/
Автор: Жорж Санд
Теги: повесть художественная литература издательство художественная литература
Год: 1974
Текст
*ЖОРЖ САНД*собрание сочинений
в девяти
томах
Под общей редакцией
И. ЛИЛЕЕВОЙ, В. РЕИЗОВА,
А. ШАДРИНА
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
Ленинградское отделение • Ленинград - 1974
*ЖОРЖ САНД*
собрание сочинений
том восьмой
*
ЧЕРТОВО БОЛОТО
Перевод с французского
А. ШАДРИНА
ОНА И ОН
Перевод с французского
А. ТЕТЕРЕВНИКОВОЙ
ИСПОВЕДЬ МОЛОДОЙ ДЕВУШКИ
Перевод с французского
Э. ЛИПЕЦКОЙ и Б. ТОМАШЕВСКОГО
СТАТЬИ
Перевод с французского
М. НАДЕЖДИНОЙ u Т. ХМЕЛЬНИЦКОЙ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
Ленинградское отделение • Ленинград • 1974
И (Фр)
С 18
GEORGE SAND
LA MARE AU DIABLE
ELLE ET LUI
LA CONFESSION D’UNE JEUNE FILLE
CRITIQUE. LITTERAIRE
Комментарии
Т. Соколовой
Оформление художника
Ю. Боярского
70304—091
С подписное
028(01)—74 © Издательство
«Художественная литература», 1974 г.
ЧЕРТОВО БОЛОТО
ОТ АВТОРА
Когда, написав «Чертово болото», я начал серию кре¬
стьянских повестей, которые собирался объединить под
общим названием «Рассказы конопельника», у меня не было
никакого продуманного плана; я ни п малейшей степени не
задавался целью совершить какой-либо переворот в лите¬
ратуре. Никто не может совершить переворот один, и есть
перевороты — и эго прежде всего относится к области искус¬
ства, — которые человечество совершает, само не понимая
как, ибо в совершении их участвуют все. Сказанное, од¬
нако, нельзя отнести к роману о нравах селян: он су¬
ществовал во все времена и во всех формах — то пышных,
то жеманных, то простодушных. Я уже говорил, и дол¬
жен сейчас это повторить: мечта о сельской жизни по
все времена была идеалом горожан и даже придворных.
Я не открыл ничего нового, поддавшись той склонности, ко¬
торая влечет человека цивилизованного к прелестям пер¬
возданной жизни. Я не собирался ни создавать новый
язык, ни изыскивать новую манеру. Хоть мне и приписы¬
вали то и другое во множестве статей, я один лучше чем
кто бы то ни было знаю, как мне следует исполнять за¬
думанное, и меня всегда поражали досужие измышления
критиков по поводу истоков того или ипого моего замысла,
в то время как в основе произведения искусства лежит обычно
самая простая мысль, самое заурядное происшествие. Что же
касается именно «Чертова болота», то обстоятельство,
7
о котором я упомянул в предисловии: поразившая меня
гравюра Гольбейна и картина действительной жизни,
которую я увидел тогда же, в пору посева, — они, а не что
другое, побудили меня написать рту скромную повесть, и
место ее — среди тех невзрачных пейзажей, какие мне до¬
водилось видеть день ото дня. Если же меня спросят, что я
хотел ею сказать, я отвечу, что хотел написать рассказ
очень трогательный и очень простой и что мне не удалось
сделать это так, как мне бы хотелось. Я отчетливо увидел,
я глубоко почувствовал красоту в самом простом, но ви¬
деть и суметь описать — это разные вещи! Самое большее,
на что в этих случаях может надеяться художник, — это
призвать тех, у кого есть глаза, обратить свой взор на то,
что поразило его самого. Так умейте же увидеть все про¬
стое, люди, увидеть небо, и поля, и деревья, и наших кре¬
стьян, и прежде всего все то хорошее и подлинное, что в них
есть: кое-что об этом вы узнаете из моей книги, намного
больше вы почерпнете из жизни.
Жорж Санд.
Ноан, 12 апреля 1851 г.
I
АВТОР — ЧИТАТЕЛЮ
Согбенный, обливаясь потом,
Весь век ты трудишься в нужде.
Что жизнь твоя? Один заботы,
И смерть — конечный твой удел.
Это старинное французское четверостишие, которое по¬
мещено под гравюрой Гольбейна, полно простодушия и ка¬
кой-то глубокой грусти. На гравюре изображен пахарь, иду¬
щий за плугом. Просторы полей уходят вдаль, где глаз
может различить захудалые лачуги; солнце опускается за
холмом. Кончается нелегкий трудовой день. Пахарь — при¬
земистый старик, одетый в лохмотья; в упряжке четыре ло¬
шади, измученные, худые; лемех впивается в бугристую, не¬
покорную землю. Во всей этой картине, дышащей изможде¬
нием и пахнущей потом, есть одно только веселое и бодрое
существо. Это фигура фантастическая — скелет с бичом
в руках; он бежит вдоль борозды рядом с испуганными ло¬
шадьми и хлещет их, пособляя тем самым старому пахарю.
8
Это смерть, призрак, которого, как некую аллегорию, Голь¬
бейн вводит в свои философские и религиозные сюжеты,
зловещие и вместе с тем гротескные, объединенные общим
названием «Видения смерти».
В этой серии гравюр, или, точнее говоря, в этой широко
задуманной композиции, где главенствующей идеей и свя¬
зующим звеном является смерть, неизменно присутствующая
на каждом листе, Гольбейн изобразил князей, прелатов, лю¬
бовников, игроков, пьяниц, монахинь, куртизанок, разбойни¬
ков, нищих, солдат, монахов, евреев, странников — словом,
все общество своего времени, да и нашего тоже. И повсюду
призрак смерти смеется над людьми, грозит им и — торже¬
ствует. Нет его только на одной гравюре. На той, что изоб¬
ражает несчастного Лазаря, лежащего на гноище у дверей
богача; оп заявляет, что не боится ее, потому, разумеется,
что ему печего терять и что сама жизнь его — сплошное
предвосхищение смерти.
Моя{ет ли утешить нас эта стоическая идея смешанного
с язычеством христианства эпохи Возрождения, и найдут
ли в ней успокоение люди верующие? Честолюбец, плут,
развратник, тиран — все эти гордые грешники, употребляю¬
щие жизнь во зло, которых смерть держит за волосы, — все
они будут, конечно, наказаны. Ну, а слепой, бродяга, ума¬
лишенный, нищий крестьянин? Неужели же мысль о том,
что смерть не является для них злом, может сколько-ни¬
будь облегчить их тяготы?
Нет! Произведения художника проникнуты безысходной
грустью, ужасающей обреченностью. Они как бы несут
в себе горькое проклятие всему человеческому роду.
Это и составляет суть той скорбной сатиры, того прав¬
дивого изображения общества, которое представало глазам
Гольбейна. Преступление и несчастье — вот что его пора¬
жало.
Ну, а мы, художники иного века, что будем изображать
мы? Неужели же воздаяние для человечества наших дней
мы будем искать в мысли о смерти? Неужели мы станем
призывать ее, для того чтобы она покарала несправедли¬
вость и облегчила страдания?
Нет, мы уже больше не думаем о смерти, а только —
о яшзпи. Мы больше уже не верим ни в небытие, ни в загроб¬
ное блаженство, купленное ценою насильственного отрече¬
ния от мирских благ; мы хотим, чтобы наша жизпь была хо¬
роша, ибо хотим, чтобы она приносила плоды. Надо, чтобы
9
Лазарь покинул слое гпоище, дабы бедняку больше не при¬
ходилось радоваться смерти богача. Надо, чтобы все были
счастливы, дабы счастье немногих не было преступно и
проклято богом. Надо, чтобы сеятель знал, что он трудится
во имя жизни, и чтобы он не радовался тому, что бок о бок
с пим шагает смерть. Надо, наконец, чтобы смерть больше
не была нн карой за благоденствие, ни утешением в печали.
Господь не предназначил ее ни в наказание за неправедную
жизнь, ни в награду. Ибо он благословил жизнь, и могила
отнюдь не должна становиться тем прибежищем, куда будет
позволено отправлять всех тех, кого нам не угодно было
сделать счастливыми.
Иные художники наших дней, оглядев внимательным
взглядом все окружающее, привыкают писать скорбь, отвра¬
тительную нищету, гноище Лазаря. Может быть, все это и
действительно входит в область искусства и философии,
только позволительно спросить: изображая бедность такой
безобразной, такой низкой, а иногда порочной и даже пре¬
ступной, достигают ли они своей цели, становится ли их
творчество таким благотворным, каким оно было задумано?
Мы не осмелимся высказать по этому поводу наше мнение.
Нам скажут, что, изображая бездну, открывшуюся под зыб¬
кой почвой, на которой зиждется материальное благополу¬
чие, они пугают стяжателя-богача, подобно тому, как во
времена «Пляски смерти» его пугали открытой могилой
и смертью, которая вот-вот схватит его своими костлявыми
руками. В наши дни ему показывают грабителя, взламываю¬
щего дверь его дома, и убийцу, который готовится напасть
на пего, пока он спит. Надо признаться, что нам не очепь-
то понятно, каким образом его собираются примирить с че¬
ловечеством, которое он презирает, как хотят пробудить
в нем сочувствие к страданиям бедняка, которого он боится,
если этого бедняка ему показывают в образе беглого каторж¬
ника и ночного бродяги. Отвратительной смерти, которую
Гольбейн и его предшественники изображали скрежещущей
зубами и играющей на скрипке, не удалось в этом облике
своем образумить развратников и утешить несчастные жерт¬
вы. Так не уподобляются ли п известной мере и наши писа¬
тели этим вот художникам средних веков и Возрождения?
Гуляки Гольбейна с каким-то неистовством наполняют
свои кубки, дабы отогнать мысль о неизбежном конце, в то
время как виночерпием у них сама смерть, которой они не
видят. Богачи-стяжатели наших дней требуют крепостей и
10
пушек, чтобы избавиться от навязчивой мысли о жакерии:
ведь на картинах они видят, как мятеж крадется во мраке
и только ждет удобной минуты, чтобы опрокинуть сущест¬
вующий строй. Средневековая церковь на страхи власть
имущих отвечала продая^ею индульгенций. Современное го¬
сударство успокаивает встревоженных богачей, заставляя их
содержать полчища жандармов и тюремщиков, строить
тюрьмы и ковать штыки.
Альбрехт Дюрер, Микеланджело, Гольбейн, Калло, Гойя
создали беспощадные сатиры на нравы своего времени
и своей страны. Все это бессмертные творения, страницы
истории, ценность которых неоспорима. И мы не хотим от¬
казать художникам в праве искать на теле общества гной¬
ники и являть их нашим взорам; только, может быть, все
же нам следует делать сейчас нечто другое, а не живопи¬
сать ужасы и не грозить ими?
В этой литературе, изображающей сокрытые злодеяния,
в литературе, которую ввели в моду воображение и талант,
нам больше нравятся образы людей добросердечных и мяг¬
ких, а вовсе не каких-нибудь мелодраматических негодяев.
Первые могут увлечь читателя и вызвать переворот в его
душе, вторые пугают его, а страх не излечивает от эгоизма,
напротив, он его только усугубляет.
Нам представляется, что миссия искусства есть миссия
сочувствия и любви, что современный роман призван заме¬
нить притчи и правоучительные рассказы далеких от нас
простодушных времен и что задача художника шире и поэ¬
тичнее: он никак не должен ограничиваться одними успо¬
коительными и благоразумными советами, направленными
на то, чтобы смягчить ужас, который внушают нам эти кар¬
тины, он должен заставить полюбить своих героев, и я не
стал бы упрекать его, если бы иногда, в случае надобности,
он даже позволил бы себе немного их приукрасить. Искус¬
ство не есть исследование существующей действительности;
Это поиски идеальной правды, и «Векфилдский священник»
был книгой более полезной и здоровой для души, нежели
«Совращенный крестьянин» или «Опасные связи».
Читатель, прости мне эти раздумья и прими их вместо
предисловия; их не будет в той маленькой повести, которую
я тебе расскажу и которая окажется такой коротенькой и
простой, что мне необходимо было заранее извиниться за
Это, сказав, что я думаю об историях, живописующих
ужасы.
И
Мысли эти, которым я дал здесь волю, были навеяны об¬
разом пахаря. А как раз историю пахаря я и собирался вам
рассказать. Сейчас вы ее услышите.
И
ПАХОТА
С глубокой грустью разглядывал я гольбейновского па¬
харя и долго потом бродил по полю, предаваясь раздумьям
о деревенской жизни и об участи хлебопашца. Какое это
безотрадное дело тратить силы свои и дни на то, чтобы вспа¬
рывать лоно этой скаредной земли, у которой нелегко бы¬
вает вырвать ее сокровища, когда к концу дня единствен¬
ной наградой за столь тяжкий труд и единственным его
смыслом оказывается кусок грубого черного хлеба. Все по¬
крывающие землю богатства, злаки ее, плоды, весь этот
откормленный скот, пасущийся на тучных пастбищах, все
Это — достояние немногих и служит лишь для того, чтобы
повергать большинство людей в изнеможение и рабство.
Человек праздный, вообще-то говоря, не любит ни по¬
лей, ни лугов, ни картин природы, ни великолепных стад
ради них самих: все это должно превращаться для него в зо¬
лотые монеты. Человек праздный приезжает в деревню не¬
надолго, только затем, чтобы подышать воздухом и попра¬
вить здоровье, а потом возвращается, чтобы растратить в
больших городах все то, что наработали на него другие.
Что же касается сельского труженика, то он слишком
обременен заботами, слишком несчастен и слишком боится
за свое будущее, чтобы наслаждаться красотами природы
и прелестью деревенской жизни. И для него ведь тоже золо¬
тистые поля, чудесные луга, тучные стада — это всего лишь
мешки со звонкой монетой: жалкой частицы этих богатств,
достающейся на его долю, ему не хватает на то, чтобы
прокормиться. И, однако, ему каждый год приходится на¬
полнять снова и снова эти проклятые мешки, чтобы удовле¬
творить требования хозяина и купить себе право прозябать
на его земле.
А меж тем природа вечно молода, вечно прекрасна и
вечно щедра. Она изливает поэзию и красоту на все суще¬
ства, на все злаки, которым дают свободно на ней расти.
Она обладает секретом счастья, похитить который никто не
смог. Счастливейшим из смертных станет тот, кто, заняв¬
12
шись физическим трудом и познав блаженную свободу отто¬
го, что все способности и силы его найдут себе применение,
насладится досугом, позволяющим жить и умом и серд¬
цем, понимать все то, что творит он сам, и любить сотво¬
ренное богом. Должно быть, именно так наслаждается ху¬
дожник, созерцая и воспроизводя красоты природы; по если
только он чуток и справедлив, то радость его бывает омра¬
чена картиной скорби людей, населяющих ртот земной рай.
Человек был бы счастлив, если бы разум, сердце и руки
его работали в согласии под взглядом провидения и если
бы существовала святая гармония между щедротами бога
и восхищением, которое проникает нам в душу. Тогда
вместо смерти, ужасной и жалкой, идущей вдоль борозды
с бичом в руке, художник — творец аллегорий — мог бы
создать лучезарного ангела, полными пригоршнями сыплю¬
щего в дымящуюся борозду благословенное зерно.
А сладостную, свободную, поэтическую, беспечную и про¬
стодушную жизнь селянина не так уже трудно представить
себе, и незачем относить ее к области чистой фантазии.
В печальных и сладостных словах Вергилия:
О, сколь бы блажен селянин был, когда б сознавал он
Счастье свое...
слышится сожаление, но, как во всяком сожалении, в них
есть и некий пророческий смысл. Настанет день, когда па¬
харь сможет одновременно быть и художником, способным
если не выражать красоту (что, впрочем, не будет тогда
иметь большого значения), то, во всяком случае, ее чув¬
ствовать. Может быть, ртот таинственный дар и сейчас уже
присущ ему как некий инстинкт и еще не осознанная
мечта.
Тем, что живут в известном достатке, оберегающем их
в наши дни от невзгод, и в ком избыток горя не пода¬
вил всякое нравственное чувство и умственное развитие,
доступны зачатки счастья; они ощущают его и больше того
начинают понимать его и ценить. К тому же, если из недр
страданий и изможденности доносятся уже голоса портов,
то как можно говорить, что физический труд исключает вы¬
сокие порывы души? Исключают их обычно труд непосиль¬
ный и глубокая нищета, но не надо думать, что когда
человек будет работать умеренно и усилия его будут воз¬
награждаться, у нас будут лишь плохие работники и плохие
порты. Тот, кому ощущение поэзии приносит благородную
13
радость, подлинный поэт, даже если За всю Жизнь он не
написал ни единого стиха.
Вот какое направление приняли мои мысли, и я не за¬
мечал, что рта вера в способности человека укреплялась во
мне внешними обстоятельствами. И шел по краю поля, ко¬
торое крестьяне распахивали, готовя к посеву. Веяло таким
же простором, какой я ощутил в гравюре Гольбейна. Та же
ширь была и во всем пейзаже; длинные полосы зелени,
местами уже покрасневшей от прикосновения осени, окай¬
мляли большой участок земли густо-коричневого цвета: от
недавних дождей в бороздах скопилась вода, и солнечные
лучи сверкали в ней, точно тоненькие серебряные нити.
День был ясный и теплый, и над землей, только что вспо¬
ротой плугом, подымался легкий пар. На краю поля старик,
широкими плечами и суровым лицом напоминающий крестья¬
нина, изображенного на гравюре Гольбейна, но одетый
отнюдь не бедно, упорно подталкивал древнего вида соху,
которую тянули два спокойных соловых быка — эти патри¬
архи лугов, рослые, тощие, с длинными пригнутыми рогами,
из тех старых работяг, которые так привыкли друг к другу,
что как бы сроднились и зовутся у нас в деревнях брать¬
ями, и которые, стоит только их разделить, отказываются
работать с новым товарищем и умирают от горя. Люди, не
знающие деревни, не хотят допустить, что бык может испы¬
тывать чувство привязанности к своему товарищу по упряж¬
ке, и считают это сущим вздором. Пусть они только войдут
в стойло и взглянут на этих несчастных животных. Остав¬
шись один, бык беспокойно бьет хвостом по тощим бокам;
с презрением и страхом дышит он па поставленную перед
пим еду; глаза его устремлены на дверь, он переминается
в своем опустевшем закутке, нюхает ярмо и цепи, которые
носил его товарищ, и все время призывает его, отчаянно
мыча. «Пропащая пара, — скажет пастух, — брат его подох,
и он теперь не будет работать. Надо бы его подкормить пе¬
ред тем как зарезать, только вот не хочет он ничего есть
и вскорости околеет с голоду».
Старый пахарь работал медленно, в молчании, без лиш¬
них движений. Послушные животные, впряженные в плуг,
были столь же медлительны, как и он. Но оттого, что рабо¬
тал он непрерывно, ничем не отвлекаясь, и размеренно тра¬
тил свои силы, которых ему поэтому хватало надолго, ста¬
рик не отставал от сына; тот правил неподалеку от него
14
упряжкой из четырех менее сильных быков и прокладывал
такую же борозду на более жесткой и каменистой земле.
Но вслед за тем внимание мое привлекло дивное зре¬
лище, достойное того, чтобы его увековечил художник. На
другом конце пашни статный молодой детина вел великолеп¬
ную упряжку: четыре пары молодых темно-рыжих, отливав¬
ших огнем животных. В их коротких и курчавых головах
было что-то от дикого быка; большие, сверкающие яростью
глаза, резкие движения, нервическая порывистость — все го¬
ворило о том, что они противятся ярму и стрекалу и что,
подчиняясь недавно навязанному им рабству, они содрога¬
ются от гнева. То были так называемые свежевпряженные
быки. Молодому крестьянину, который управлял ими, над¬
лежало вспахать угол, когда-то оставленный под пастбище,
где было много невыкорчеванных старых пней. То был тяж¬
кий труд, на который едва доставало его силы, молодости
и этих восьми едва прирученных быков.
Мальчик лет шести-семи, прекрасный как ангел, в на¬
кинутой на плечи поверх блузы шкуре ягненка, которая де¬
лала его похожим на маленького Иоанна Крестителя с кар¬
тины художника Возрождения, шел по соседней борозде
и подгонял быков длинной и легкой палкой с металлическим
жалом на конце. Гордые быки вздрагивали от ударов ма¬
ленькой руки; дышло и ярмо сотрясались от сильных толч¬
ков, и надетые на лбы их ремни скрипели. Когда лемех
плуга задевал за корень, пахарь кричал зычным голосом,
называя каждое животное по имени, скорее, правда, не
для того, чтобы подогнать их, а чтобы их успокоить, ибо
быки, раздраженные этой неожиданно появившейся на их
пути помехой, ярились, начинали рыть землю своими ши¬
рокими раздвоенными копытами и непременно метнулись
бы в сторону, унося за собою по полю плуг, если бы кре¬
стьянин не сдерживал первую четверку, в то время как маль¬
чик силился сдержать остальных. Бедняжка тоже кричал,
стараясь припугнуть своих быков, но голос его оставался
таким же кротким, как и его ангельское личико. Все вместе
было воплощением грации и силы: природа вокруг, статный
детина, быки под ярмом; и несмотря на эту могучую борьбу,
в которой земля терпела поражение, все было овеяно отра¬
дою и покоем. Когда препятствие было преодолено и
упряжка снова шествовала ровно и величественно, пахарь,
чья притворная ярость была только тратой скопившейся
силы, которой неизбежно нужен был выход, сразу обретал
15
прежнее спокойствие, присущее людям простодушным, и
бросал взгляд, полный отеческого удовлетворения, на сына,
который оборачивался и улыбался ему в ответ. Потом му¬
жественный голос молодого отца запевал торжественную и
грустную песню, которая по старинной традиции, существую¬
щей в этих местах, передается не всем пахарям без раз¬
бору, а тем, кто лучше всех умеет поддержать бодрость
в рабочей скотине. Песню эту, происхождение которой
скорее всего связано с религией и которой, очевидно, не¬
когда приписывалось таинственное влияние, и теперь еще
наделяют свойством поддерживать в быках силу, смирять
их недовольство и развеивать скуку, которую несет в себе
их нескончаемый труд. Недостаточно ведь уметь управлять
ими, проводя по земле совершенно прямую борозду, облег¬
чать им их задачу, подымая или опуская по мере надобно¬
сти лемех в землю; пахарь не пахарь, если он не умеет петь
своим быкам, а это искусство особого рода, которое тре¬
бует от человека вкуса и определенных способностей.
Песня эта — по сути дела, некий речитатив, который
произвольно прерывается и снова возобновляется. Ее непра¬
вильная форма и грешащие против правил музыки инто¬
нации не позволяют ее передать. Но тем не менее это чу¬
десная песня, и она настолько гармонирует с характером
работы, которую она сопровождает, с мерной поступыо
быка, с сельской тишиной, с простодушием поющих ее кре¬
стьян, что она не могла быть создана человеком, чуждым
труду земледельца, и что ни один певец, за исключением
искусного пахаря этих краев, не сможет ее воспроизвести.
В те месяцы, когда на поле нет другой работы и вообще
другого движения, кроме пахоты, пение это* столь нежное
и могучее, подымается, словно дыхание ветерка, на которое
оно своей тональностью в какой-то мере похоже. Заключи¬
тельная нота каждой фразы, которая держится и вибрирует
на необычной силе дыхания, па четверть тона выше и все
время фальшивит. В этом есть какая-то дикость, а вместе
с тем и несказанная прелесть, и те, что привыкли ее слы¬
шать, и представить себе не могут, как в эти часы и в этих
местах может зазвучать какая-нибудь другая песня, не
нарушив гармонии, в них царящей.
Итак, перед глазами у меня была картина совсем иная,
нежели гравюра Гольбейна, хотя между ними было немало
общего. Наместо печального старца — молодой и бодрый
мужчина; наместо упряжки отощавших и изможденных ло¬
16
шадей — двойная четверка быков, крепких и горячих; на¬
место смерти — прелестный мальчик; наместо изображения
отчаяния и мысли о разрушении — сцена, воплощающая мо¬
гущество и пронизанная мыслью о счастье.
Тогда-то вот старинное французское четверостишие:
Согбенный, обливаясь потом,
и т. д.
и вергилиевское
О fortunatos... agricolas...
одновременно пришли мне на память, и, видя эту прекрас¬
ную пару — мужчину и мальчика, которые в столь поэтиче¬
ской обстановке, исполненные такого изящества и вместе
с тем силы, были заняты трудом, проникнутым спокой¬
ствием и величием, я почувствовал глубокую жалость, к ко¬
торой примешивалось невольное сожаление. Счастлив хле¬
бопашец! Да, разумеется, я был бы счастлив на его месте,
если бы руки мои, неожиданно обретшие силу, и ставшая
могучею грудь могли так вот оплодотворять и воспевать
природу, и вместе с тем глаза мои не перестали бы видеть,
а ум — понимать гармонию красок и звуков, оттенки тонов
и нежность очертаний, словом — таинственную красоту ве¬
щей! А главное, сердце мое не перестало бы ощущать нить,
связующую его с господнею волей, управляющей всем тво¬
рением, бессмертным и совершенным.
Но, увы, крестьянин этот никогда не понимал тайну
красоты, ребенок никогда ее не поймет!.. Только да хранит
меня господь от мысли, что они не выше животных, кото¬
рыми управляют, и что у них не бывает порой неких экста¬
тических открозений, которые отгоняют от них усталость
и усыпляют их заботы. Я вижу на их благородных лицах
господнюю печать, ибо они рождены быть царями земли и
у них гораздо больше права на эту землю, чем у тех, кто
владеет ею за деньги. Они это чувствуют, и доказательство
этому то, что их нельзя безнаказанно переселять на чуж¬
бину, то, что они любят эту землю, орошенную их потом,
то, что истый крестьянин, будучи забран в солдаты, поги¬
бает от тоски вдали от родных полей. Но есть радости, ко¬
торыми я обладаю и которых нет у этого человека, это
радости духовные, которых он, конечно, достоин, ибо он
служитель необъятного храма, купол которого — столь же
необъятное небо. Ему не хватает сознания того, что он чув¬
ствует. Те, что осудили его уже в утробе матери на рабство,
2 Ж. Санд, т. 8
17
не будучи в силах отнять у него мечту, отняли у него спо¬
собность к размышлению.
Ну так что же, какой есть, несовершенный и осужденный
на вечное детство, он все же прекраснее, чем тот, в ком
знания приглушили чувства. Не ставьте себя выше его, вы,
которые почитаете себя наделенными законным и неотъем¬
лемым правом распоряжаться им, ибо ужасное заблуждение,
в котором вы пребываете, доказывает, что разум убил в
вас сердце и что вы — самые несовершенные и самые сле¬
пые из всех людей!.. Простота его души милее мне, чем вся
ваша ложная просвещенность; и если бы мне пришлось
рассказывать его жизнь, мне было бы радостно говорить
о том, что в ней трогательно и нежно, и радость моя пре¬
взошла бы все ваши усилия изобразить ту *5ездну уничиже¬
ния, которая досталась на его долю. Только не вы ли сами
толкаете его вниз высокомерием и нетерпимостью законов
вашего общества?
Я знал этого силача и этого прелестного мальчугана;
знал их историю, ибо у них была своя история, ибо она
есть у всех, и каждый мог бы заинтересовать нас романом
своей собственной жизни, если бы он ее понял... Хоть он
был всего лишь крестьянином и самым обыкновенным па¬
харем, Жермен прекрасно отдавал себе отчет , в своих обя¬
занностях и чувствах. Он рассказывал мне о них простодуш¬
но и ясно, и мне было интересно его слушать. После того
как я довольно долго наблюдал за тем, как он пашет, я за¬
дал себе вопрос, почему бы не написать его историю,
пусть даже она будет такой же простой, прямой и незатей¬
ливой, как та борозда, которую он проводит своим плугом.
На следующий год борозда эта заполнители перекроется
повою бороздой. Так вот запечатлевается и исчезает след
большей части людей на поле человечества. Стоит только
посыпать его землей — и он стерт, и вырытые нами борозды
сменяют одна другую, как могилы на кладбище. Неужели
же тот след, который оставляет после себя в мире земле¬
пашец, значит меньше следа, оставляемого человеком празд¬
ным? А меж тем у того есть имя, и оно останется, если
в силу странного или нелепого стечения обстоятельств он
чем-то запомнится людям.
Так давайте же попытаемся извлечь из забвения борозду
Жермена, искусного пахаря. Он ничего об этом не узнает
и нисколько не будет этим обеспокоен, мне же будет только
радостно этим заняться.
18
Ill
ДЕД МОРИС
— Жермен, — сказал однажды тесть, — пора тебе взять¬
ся за ум и жениться. Ведь два года уже скоро минет, как
дочь умерла и ты остался вдовцом, а старшому твоему уже
семь. Тебе того гляди тридцать стукнет, сынок, а ты
знаешь, что в наших краях считают, что кому за тридцать,
тем уже поздно жениться. У тебя трое детей, хорошие они
и до сих пор не были для нас обузой. Жена и невестка пек¬
лись о них, как только могли, да и любят они их крепко.
Маленький Пьер — тот уж, почитай, подрос, он и быков не
худо погоняет; хватает у него смекалки скотину устеречь,
да и силенки тоже лошадей на водопой водить. Об нем и
речи нет, а вот меньшие два, как мы их ни любим, — а ви¬
дит бог, мы любим их, бедняжек, — так этот год нам с ними
хлопот было не обобраться. Невестка-то моя на сносях, да
еще и малый на руках. А уж когда еще новый младенец на
свет появится, ей и вовсе недосуг будет думать о твоей
маленькой Соланж, а главное, о твоем Сильвене, тому-то
ведь нет и четырех — ни днем, ни ночью он не дает покоя.
Горячая кровь, все равно что у тебя; работник-то из него
выйдет лихой, но мальчонка бедовый! То удерет да схоро¬
нится где-нибудь за канавой, а то и быкам под ноги кинет¬
ся, старухе моей за ним не угнаться. К тому же, когда
у невестки новорожденный на руках будет, за меныпим-то
ведь не кому, как ей, год целый придется присматривать.
Видишь вот, тревожимся мы за деток твоих, никак нам
с ними не управиться. Последнее это дело, когда малыши
без присмотра; а как подумаешь, что с ними приключиться
может, чуть только недоглядишь, так голова кругом идет.
Стало быть, надо тебе новую жену искать, а мне — новую
невестку. Поразмысли-ка об этом, сынок. Который ведь раз
тебе говорю, время-то идет, годы тебя ждать не будут. Ради
детей своих и ради нас, а мы хотим, чтобы в доме все ладно
было, надо тебе жениться, и чем раньше, тем лучше.
— Ну что же, отец, — ответил зять, — коли вы во что
бы то ни стало этого хотите, ничего не поделаешь, придется
вас ублажить. Только, поймите, очень мне это в тягость, по
мне, так уж лучше прямо головой в омут. Знаешь, кого по¬
терял, да не знаешь, кого найдешь. Добрая у меня была
жена, ласковая, терпеливая — как ведь об отце с матерью
радела о муже, о детях; работящая, и в поле и дома, одним
2*
19
словом — на все руки. И когда вы за меня отдавали ее, а
я брал, не было промеж нас уговора, что я забыть ее дол¬
жен, коли горе такое приключится, что помрет.
— Ты все это от чистого сердца говоришь, Жермен, —
ответил его тесть, — я знаю, что дочь мою ты любил, что
ей с тобой хорошо жилось и что, будь это в твоей власти,
Катрин была бы жива, а ты бы лег за нее в могилу. За¬
служила она такую любовь, и как тебе не утешиться, так
и нам. Но я же не прошу тебя ее забыть. Господу угодно
было, чтобы она нас покинула, и дня не проходит, чтобы
мы не давали ей знать молитвами нашими, мыслями, сло¬
вами и делами, что мы чтим ее память и печалимся, что
нет ее с нами. Но кабы она могла подать голос с того
света и сказать, чего она хочет, она приказала бы тебе
найти мать для своих сирот. Дело только за тем, чтобы за¬
мена была достойной. Нелегко это будет, а все-таки можно.
А когда мы сыщем тебе жену, ты будешь ее любить, как
любил мою дочь, ты ведь человек порядочный и будешь ей
благодарен за то, что она нам в хозяйстве поможет и детей
твоих полюбит.
— Хорошо, отец, — сказал Жермен, — пусть будет по-
вашему, я вам никогда ни в чем не перечил.
— Это правда, сынок, ты всегда советы выслушивал,
что тебе по дружбе давали, и старшего в семье чтил, слова
его помнил. Так давай подумаем, кого тебе в жены взять.
Я ведь вовсе не хочу, чтобы ты на молодой ясенился. Не
Это тебе нужно. У молодых ветер в голове, а подымать
троих детей, особливо чужих, дело не шуточное; тут нужна
добрая душа, женщина рассудительная, мягкая и очень ра¬
ботящая. Коли ты выберешь жену моложе себя, не захочет
она взвалить на себя такое бремя. Такая решит, что ты уже
слишком стар, а дети слишком малы. Она будет жаловаться
на свою долю, а детям придется худо.
— Вот это меня и беспокоит, — сказал Жермен. — А что,
коли малышей она будет ненавидеть, мучить, бить?
— Не дай-то бог! — ответил старик. — Только женщин
добрых в наших местах все-таки больше, чем злыдней, и
надо быть дураком, чтобы не найти себе подходящей жены.
— Что верно, то верно, отец: есть у нас на селе хоро¬
шие девушки. Есть Луиза, Сильвена, Клоди, Маргарита...
Словом, возьму ту, какую вы захотите.
— Тише, тише, мой мальчик, все эти девушки либо
очень молоды, либо очень бедны... либо настоящие красотки;
20
об этом тоже надо подумать, сынок. А уж раз красотка, то
не быть ей хорошей женой.
— Так, выходит, вы хотите женить меня на дурнуш¬
ке? — спросил Жермен, начавший уже тревожиться.
— Нет, как же можно на дурнушке, у вас же еще бу¬
дут дети, а нет ничего хуже, когда дети хилые, неказистые
да хворые. Ну, а вот женщина в соку, здоровая, не то
чтобы красавица, но и не урод, — это как раз то, что
тебе нужно.
— Вижу, чтобы найти в точности такую, какую вам хо¬
чется, надо будет ее нарочно сотворить на свет: тем более
что на бедную вы не согласны, а богатую вряд ли захотят
отдать за вдовца.
— А ежели сама она вдова, Жермен? Бездетная вдова,
да еще с достатком?
— Ну, в нашем приходе я такой пока что не знаю.
— Я тоже не знаю; не в нашем, так в другом,
— У вас кто-то есть на примете, отец, скажите скорее
кто!
TV
ЖЕРМЕН, ИСКУСНЫЙ ПАХАРЬ
— Да, есть тут у меня одна на примете, — ответил дед
Морис, — дядюшки Леонара дочь, Герена вдова; живет она
в Фурше.
— Не знаю я ни вдовы такой, ни деревни, — ответил
Жермен покорно, но помрачнев.
— Зовут ее Катрин, как и твою покойную жену.
— Катрин? Да, мпе приятно будет произносить это имя:
Катрин! И вместе с тем, коли я не смогу полюбить ее так,
как мою Катрин, мне от этого имени будет еще горше, я
еще чаще буду вспоминать ту.
— Говорю тебе, ты ее полюбишь, человек она хороший,
сердце у нее доброе; давненько уж я ее не видал, а была
недурна собой; теперь-то она не такая уж и молоденькая, ей
тридцать два. Семья крепкая, все они люди славные, да и
земли у нее тысяч на восемь, а то и на десять, и она ее
продать не прочь, чтобы на эти деньги купить другую там,
куда ее возьмут, — она-то ведь тоже располагает второй раз
Замуж выйти, и я уверен, придись ты сам ей по душе, по¬
ложение твое ей подойдет.
21
— Выходит, вы все это уже уладили?
— Да, все, не хватает только вашего согласия, твоего
и ее. Вот познакомишься с ней, так сами все и решите.
Отец ее мне дальней родней приходится, и мы с ним в друж¬
бе. Ты же ведь его знаешь, дядюшку Леонара-то?
— Да, видал я, как вы с ним на ярмарках разговари¬
вали, а последний раз вы ведь и завтракали с ним вместе;
так, выходит, вот о чем вы столько с ним толковали?
— А что ты думаешь; он видел, как ты быков продаешь,
и нашел, что у тебя все здорово получается, что ты ладно
скроен, что парень ты разбитной и смышленый; а когда я
рассказал ему, кто ты такой и какого ты был поведения
все восемь лет, что ты у нас живешь и вместе с нами рабо¬
таешь: ни разу не осерчал и слова обидного не сказал, —
ему и пришло в голову женить тебя на своей дочери, что,
правду говоря, и мне по душе. Худого о ней никто не ска¬
жет, семья это честная, и дела у них идут хорошо.
— Вижу, отец, что дела их для вас главное.
— А как же, так оно и есть. А для тебя это не важно,
что ли?
— Важно, коли хотите, пусть уж будет по-вашему,
только вы знаете, не пекусь я о том, сколько прибыли до¬
сталось или не досталось на мою долю. Мало я смыслю
в наших дележах, да и голова у меня совсем не так устрое¬
на. Мое дело земля, быки, лошади, упряжки, посевы, мо¬
лотьба, корма. А вот что до баранов, виноградников, сада,
разных мелких доходов и тепличных культур, то вы знаете,
что этим занимается ваш сын, и я не очень во все это
вхоя{у. Что же до денег, то у меня на них короткая память,
по мне, так лучше все уступить, нежели затевать спор, что
твое, что мое. Я стал бы бояться, как бы не ошибиться и
пе начать требовать то, что мне не положено, и надо, чтобы
все в делах было просто и ясно, а то мне никогда с ними
пе совладать.
— Вот это-то и худо, сынок, вот почему и хочу я,
чтобы у тебя была жена с головой; умру я, она и меня за¬
менит. Ты никогда не хотел разобраться в наших счетах, а
ведь ты же можешь повздорить с моим сыном, когда меня
не станет и некому будет сказать вам обоим, что кому при¬
читается.
— Жили бы вы подольше, отец! Только нечего вам бес¬
покоиться о том, что будет после вашей смерти; никогда
я не стану ничего у вашего сына оспаривать. Жаку я дове-
22
ряю не меньше, чем вам, а коль скоро своего добра у мепя
нет и все, что может достаться на мою долю, идет от вашей
дочери и принадлежит нашим с ней детям, я могу быть спо¬
коен, да и вы тоже. Не станет ведь Жак обижать сестриных
детей, чтобы его собственным было лучше, одинаково оп
любит и тех и других.
— Твоя правда, Жермен. Жак хороший сын, хороший
брат, и человек он справедливый. Только ведь Жак моя?ет
умереть раньше тебя, раньше, чем ты успеешь поднять де¬
тей, а в семье всегда надо думать о том, чтобы не остав¬
лять малых без старшего, чтобы было кому им совет дать и
разрешить их споры. Не то непременно судейские ввяжутся,
а те всех между собой перессорят, и у внуков моих все
деньги на тяжбы уйдут. Вот почему нам никак нельзя вво¬
дить в дом нового человека, зятя ли, невестку ли, и не
думать о том, что настанет день, когда ему, как старшему
в семье, придется, может, наставлять десятка три детей,
внуков и других зятьев и невесток... Никто не знает, как
разрастется семья, а когда в улье чересчур много пчел и
им роиться надо, каждая думает, как бы побольше меда
унести. Когда я брал тебя в зятья, то хоть дочь моя была
богата, а ты беден, я ведь не попрекнул ее тем, что она
выбрала именно тебя. Я видел: работник ты хороший, и
знал, что для нас, крестьян, самое лучшее богатство — это
пара рук и такое сердце, как у тебя. А коли мужчина при¬
носит в семью руки и сердце, с него нечего больше спраши¬
вать. Ну, а женщина — дело другое, ее забота не наживать,
а сохранять то, что есть в доме. К тому же ты вот теперь
отец семейства и хочешь жену в дом взять, так надо поду¬
мать и о твоих будущих детях: они ведь не получат и самой
малой толики из наследства — все отойдет к детям от пер¬
вого брака, и, когда ты умрешь, эти останутся нищими, коли
только твоя новая жена не принесет большого приданого.
Да ведь и на пропитание тех, что еще родятся, тоже нужны
будут деньги. Все это нам на плечи ляжет, мы-то, правда,
малых прокормим и жаловаться не будем, но жить от этого
хуже станем, и детям твоим от первого брака тоже несладко
придется. Когда семья очень уж растет, а достаток за ней
не поспевает, как бы мы ни крепились, нужды все равно не
миновать. Вот чему меня яшзнь научила, Жермен, подумай
об этом и постарайся понравиться вдове Герен: и добронра¬
вие ее и денежки помогут нам сейчас и обеспечат нам ешь
койную жизнь.
23
— Решено, отец. Я постараюсь понравиться ей и сде¬
лать так, чтобы она мне тоже понравилась.
— Для этого надо увидеться с ней, к ней поехать.
— К ней в деревню? В Фурш? Это далеко отсюда, не
правда ли? А сейчас время такое, что нельзя отлучаться.
— Когда женишься по любви, то надо приготовиться
к тому, что потеряешь много времени; но когда это брак по
расчету, когда это люди без причуд и оба знают, чего хо¬
тят, все быстро можно уладить. ЗавтРа суббота, ты порань¬
ше закопчишь пахоту, вот часа в два и поедешь; к вечеру
ты будешь в Фурше; сейчас полнолуние, дороги хорошие,
а ехать не больше трех лье. Это недалеко о г Манье. К тому
же ты ведь поедешь на кобыле.
— Сейчас свежо, и, по мне бы, лучше идти пешком.
— Да, но кобыла-то хорошая, а жених, что верхом при¬
езжает, совсем иначе выглядит. Оденешься в новое платье
и свезешь дядюшке Леонару в подарок отменной дичи. При¬
едешь от меня, поговоришь с ним, проведешь воскресный
день с его дочерью, а в понедельник утром вернешься уже
с ответом, какой он там ни будет.
— Ладпо, поеду, — спокойно ответил Жермен.
Однако на душе у него было далеко не спокойно.
Жермен всегда жил скромно, как живут работящие кре¬
стьяне. Женился он двадцати лет и за всю жизнь любил
только одну-единственную женщину, а после того, как
овдовел, хоть он и был человеком бойким и веселым, он
больше ни с кем не смеялся и ни с кем не шутил. Он за¬
таил в сердце своем горе и свято его хранил; поэтому не
без страха и печали уступил он настояниям тестя; но тесть
всегда разумно управлял семьей, и Жермен, безраздельно
посвятивший себя семье, а следовательно, и тому, кто ее
возглавлял, не допускал мысли, что можно было не впять
основательным соображениям старика и тем самым посту¬
питься интересами всего дома.
И все же он был печален. Дня не проходило, чтобы он
втайне не оплакивал свою покойную жену, и хотя одино¬
чество начинало тяготить его, страх перед новым союзом
оказался в нем сильнее желания избавиться от снедавшей
его тоски. В голове у него роились смутные мысли, что лю¬
бовь могла бы принести ему утешение, только придя нега¬
данно, ибо утешает она всегда именно так. Ее не находишь,
когда ищешь; она является к нам тогда, когда мы ее не
ждем. Этот план, продиктованный холодным расчетом тестя,
24
эта неведомая ему невеста, может быть даже все то хоро¬
шее, что было сказано о ее добродетелях и уме, — все это
повергало его в раздумье. И он ушел, раздумывая, но так,
как раздумывают люди, которым не хватает собственных
мыслей, чтобы столкнуть их друг с другом: он был не в со¬
стоянии подготовить веские доводы, чтобы воспротивиться
принуждению и отстоять свои интересы, он только страдал
от глухой боли и не боролся с тем злом, которое надлежало
принять.
Меж тем дед Морис вернулся на мызу. Наступили сумер¬
ки; пока еще не совсем стемнело, Жермен принялся за¬
делывать дыры, которые бараны пробили в изгороди возле
строения. Он водворял на место ветки терновника и подпи¬
рал их комьями земли, а в это время дрозды щебетали ря¬
дом в кустах и, казалось, торопили его: им не терпелось по¬
смотреть на его работу, и они ждали, когда он уйдет.
V
ГИЛЬЕТА
Дома у себя дед Морис застал старуху соседку, которая
пришла поговорить с его женой, а заодно и взять горячих
углей, чтобы разжечь огонь. Тетка Гильета жила в совсем
бедной лачуге в расстоянии двух ружейных выстрелов от
мызы. Но это была женщина строгая к себе и обладавшая
твердой волей. Убогое жилище свое она содержала в чистоте
и порядке; тщательно положенные заплаты на ее платье
говорили о том, что, несмотря на всю нищету, она сохра¬
нила уважение к себе.
— Пришли за огнем на вечер, тетка Гильета? — спро¬
сил старик. — Может, вам еще чего надо?
— Нет, куманек, — ответила она, — покамест ничего.
Вы же знаете, я не попрошайка, не привыкла я зазря доб¬
рых людей тревожить.
— Что правда, то правда, поэтому-то друзья ваши все¬
гда готовы вам пособить.
— Собиралась я с женой вашей поговорить, узнать
у нее, решил наконец Жермен второй раз жениться или нет.
— Вы не из болтливых, — ответил старик, — вам все
можно сказать и не бояться, что пойдут пересуды. Ну так
вот, говорю и жене и вам, что Жермен все окончательно ре¬
шил: завтра он уезжает в Фурш.
25
— Ив добрый час! — отозвалась старуха, жена Мори¬
са. — Бедный! Пошли ему господь жену такую же добрую
и славную, как он сам!
— Ах, так он едет в Фурш? — проговорила Гильета. —
Вот как оно все получается! Ну уж вы меня только что
спросили, не хочу ли я чего, так вот знайте, кум Морис,
чем вы можете мне помочь.
— Говорите, говорите, мы рады что-нибудь для вас сде¬
лать.
— Хотелось бы мне, чтобы Жермен взял на себя труд
дочку мою свезти.
— Куда же это? В Фурш?
— Нет, не в Фурш, а в Ормо, она там останется до
конца года.
— Как! — вскричала жена Мориса. — Вы расстаетесь с
дочерью?
— Пора ей уже на место поступать и что-нибудь зара¬
батывать. Очень мне это тяжко, да и ей, бедной, тоже. Пе¬
ред Ивановым днем-то мы никак не могли с ней разлучить¬
ся; но вот уж и Мартынов день подходит, и ей предлагают
хорошее место — пастушкой на ферму в Ормо. Фермер та¬
мошний недавно здесь был, с ярмарки возвращался. Вот он
и приметь мою маленькую Мари, та на общинных землях
трех барашков пасла. «Ты совсем тут без дела, девочка, го¬
ворит, ведь три скотинки на одну пастушку — это все равно
что ничего. А ну как я тебя к сотне приставлю? Хочешь?
Так поехали, что ли? Пастушка у нас прихворнула, мы ее
домой отправляем, так вот, коли через неделю приедешь,
получишь пятьдесят франков — за весь конец года, до Ива¬
нова дня». Мари ехать к нему отказалась, а сама призаду¬
малась, да вечером мне все и расскажи. Увидала она, что
я тужу и невдомек мне, как нам зиму пережить — она
в этом году будет длинная и суровая, видали ведь, журавли
да дикие гуси на целый месяц раньше пролетели. Поплакали
мы обе, однако все же духу набрались и решили. Подумали,
что вместе все равно нам нельзя оставаться, ведь и одной-то
на нашем клочке земли кормиться нечем; и коль скоро Мари
уже подросла — а ей шестнадцать минуло, — надо, чтобы
она, как другие, зарабатывала на хлеб и матери помогала.
— Тетка Гильета,— сказал старик,— раз дело только
в пятидесяти франках, раз они могут решить вашу судьбу,
то незачем вам посылать дочку так далеко, я уж как-ни¬
будь вам их добуду, хотя, конечно, пятьдесят франков для
26
людей в нашем положении деньги немалые. Только что бы
там ни было, поступать надо всегда хоть и по-дружески, да
разумно. Пусть на эту зиму вы и избавитесь от нужды, на
будущее вас это не спасет, и чем больше девочка ваша бу¬
дет медлить с решением, тем труднее вам с ней будет по¬
том расстаться. Мари уже подросла и окрепла, а у вас ей
и делать-то нечего. Может и облениться совсем...
— Ну, этого-то я не боюсь, — сказала Гильета. — Ма¬
ри — девочка выносливая, такие и большое хозяйство поды¬
мут, она может и за трудное дело взяться. Ни минуты сложа
руки не просидит, а коли работы нет, так в доме столы
да стулья чистить начнет, каждый потом ровно зеркало бле¬
стит. У девочки золотые руки, и мне во сто раз милее было
бы, кабы она к вам в услужение пастушкой пошла, чем
в такую даль ее отправлять, да еще к чужим людям. Вы бы
ее с Иванова дня нанять могли, кабы мы раньше все обго¬
ворили, но теперь-то вы уже работниц набрали, и придется
все до будущего года отложить.
— Да тут и говорить не о чем, Гильета! Очень буду
рад. А покамест пусть к делу привыкает да в людях жить
приучается.
— Ну разумеется, что решено, то решено. Фермер из
Ормо нынче утром опять присылал; мы дали согласие, и ей
надо ехать. Только вот она, бедная, дороги не знает, и мне
не хотелось бы отправлять ее так далеко одну. А раз уж
Зятек ваш завтра в Фурш едет, так он может ее с собой
прихватить. Мне говорили, это совсем близко от того места,
куда она едет; самой-то мне там никогда бывать не прихо¬
дилось.
— Это совсем рядом, и зять мой проводит ее туда.
Иначе и быть не может; он посадит ее сзади на свою ко¬
былу, так она и башмаки сбережет. Да вот и он сам, ужи¬
нать пришел. Послушай, Жермен, маленькая Мари, тетки
Гильеты дочь, пастушкой в Ормо нанялась. Ты захватишь
ее с собой, не правда ли?
— Ну конечно, — ответил Жермен, который, как он ни
был озабочен, всегда был готов помочь людям.
В нашем кругу ни одна мать не решилась бы на такой
шаг: отправить шестнадцатилетнюю дочь с двадцативосьми¬
летним мужчиной, ведь Жермену было всего лишь двадцать
восемь лет, и хотя в представлении своих земляков он и
был уже стар для жениха, он все еще оставался самым кра¬
сивым мужчиной в округе. Работа не истомила его и не
27
изнурила, как то бывает с крестьянами, что десять лет про¬
трудятся в поле. У него хватило бы сил еще десять лет па¬
хать землю и не постареть, и очень уж сильны должны
были быть в девушке предрассудки касательно возраста же¬
ниха, чтобы не заметить, что у Жермена свежий цвет
лица, что глаза у него ясные и голубые, как майское небо,
губы розовые, отличные зубы, а стан изящный и гибкий,
как у молодого коня, не покидавшего еще зеленых
лугов.
Но есть деревни, удаленные от развратной сутолоки
больших городов, где чистота нравов сделалась своего рода
священной традицией, и из всех семей Белера семья деда
Мориса особенно славилась честностью своей и справедли¬
востью. Жермен ехал, чтобы найти себе жену, Мари была
почти что девочкой и слишком бедпой, чтобы он мог про¬
чить ее себе в невесты, и только человек без сердца, более
того — негодяй, мог позариться на ее невинность. Вот по¬
чему дед Морис нимало не обеспокоился, когда зять его по¬
садил эту хорошенькую девушку сзади себя на лошадь.
Гильете и в голову не приходило наказывать ему вести себя
с ней как с сестрой, она решила бы, что этим его обидит.
Мари двадцать раз расцеловала мать и своих юных подруг
и, заливаясь слезами, взобралась на лошадь. Жермен, у ко¬
торого были свои причины печалиться, тем более проникся
сочувствием к ее горю и уехал сосредоточенный и серьез¬
ный, а все соседи, прощаясь с бедной Мари, махали ей ру¬
кой, и в мыслях у них не было ничего худого.
VI
МАЛЫШ ПЬЕР
Сивка была молодая, красивая и сильная кобыла. Она
без труда несла свою двойную ношу, приложив уши и ку¬
сая удила, как и пристало гордой и норовистой лошади.
Пробегая луг, она увидала свою матку, которая звалась ста¬
рой Сивкой, в отличие от нее, Сивки молодой, и заржала,
прощаясь с ней. Старая Сивка подошла к изгороди, позвя¬
кивая своими путами, пустилась было вскачь по краю луга
вслед за дочерью, но потом, видя, что та понеслась рысью,
в свою очередь заржала и осталась стоять задумчивая, на¬
стороженная, вбирая ноздрями воздух и не выпуская изо
рта пучка травы, которую ей уже не хотелось есть.
•28
— Бедная лошадка не забывает свою родню, — сказал
Жермен, чтобы отвлечь маленькую Мари от грустных мы¬
слей. — Она напомнила мне, что я, когда уезжал, даже не
поцеловал моего малыша Пьера. Этот негодник удрал куда-
то! Вчера вечером он все добивался, чтобы я обещал взять
его с собой, и целый час проплакал у себя в кроватке. Се¬
годня утром он и так и сяк старался меня уломать. О, до
чего же это хитрая бестия! Как только этот пострел увидел,
что дело не выходит, они, видите ли, обиделись. Убежал
в поле, а там, гляди, и след простыл.
— Я видела его, — сказала маленькая Мари, делая уси¬
лие, чтобы сдержать слезы. — Он бежал с детьми Сула
возле порубок, и я еще подумала, что он, верно, давно из
дому: видно было, что он проголодался, терн да ежевику
ел. Я дала ему хлеба, что на завтрак взяла, а он сказал:
«Спасибо, милая Мари, придешь к нам, я тебя лепешкой
угощу». Очень славный у вас мальчуган, Жермен.
— Ну конечно, славный,— ответил пахарь,— я не знаю,
что готов для него сделать! Кабы только бабка его не
остановила меня, я бы не удержался и непременно его
с собой взял — так он, бедняга, плакал и так у него сер¬
дечко билось.
— Ну так почему же все-таки вы не взяли его с собой,
Жермен? Нисколько бы он вам не помешал; он ведь таким
умницей бывает, когда все делают так, как он хочет!
— Сдается, он был бы лишним там, куда я еду. Так,
во всяком случае, рассудил мой тесть, дед Морис... Что до
меня, то я, напротив, думал, что надо бы поглядеть, как
его встретят, а ведь такого славного мальчугана должны бы
хорошо принять... А вот в семье у нас говорят, что не надо
раньше времени показывать, сколько дома забот разных...
Не знаю, зачем я все это тебе говорю, маленькая Мари, ты
ведь ничего в этом не смыслишь.
— Ну как это, Жермен, я знаю, что вы едете жениться:
матушка сказала, только не велела никому говорить ни у
вас, ни там, куда я еду, и можете быть спокойны, я не
скажу никому ни слова.
— И хорошо сделаешь: ведь ничего еще не известно,
может, я совсем той женщине и не подойду.
— Надо надеяться, что подойдете, Жермен, почему бы
это вам не подойти?
— Кто знает? У меня трое детей, а это большая обуза
для женщины, коли та им не родная мать!
29
— Это верно, но ведь ваши дети совсем непохожи на
всех остальных.
— Ты так думаешь?
— Они хорошенькие, как ангелочки, и такие воспитан¬
ные, что милее и не найти нигде.
— Ну, положим, с Сильвеном не очень-то легко пола¬
дить.
— Он совсем маленький! Как же это можно, чтобы та¬
кие да не озорничали! А какой он умный!
— Это правда, что умный, да и храбрый! Ни быков, ни
коров пе боится, а дай ему волю, так он и на лошадь вместе
со старшим заберется.
— На вашем месте я бы старшего забрала с собой. Уве¬
рена, вас сразу бы полюбили за то, что у вас чудный та¬
кой мальчуган!
— Да, коли только эта женщина любит детей; а вдруг
она их не любит?
— Неужто есть такие женщины, что детей не любят?
— Мало таких, должно быть; но есть все-таки, вот
Это меня и беспокоит.
— Так, выходит, вы совсем не знаете вашей невесты?
— Не больше, чем ты, и боюсь, что, когда увижу ее,
все равно знать не буду. Человек-то я доверчивый. Скажут
мне что-нибудь хорошее, я и поверил: только не один раз
мне уже приходилось в этом раскаиваться, слова-то ведь
одно, а дела — другое.
— Говорят, это очень хорошая женщина.
— Кто это говорит? Дед Морис!
— Да, ваш тесть.
— Пусть так; но ведь он-то ее тоже не знает.
— Иу вот вы ее увидите, хорошенько к ней пригляди¬
тесь, и надо надеяться, Жермен, что не сшибетесь.
— Послушай, маленькая Мари, надо, чтобы ты зашла
ненадолго к ним в дом, прежде чем поедешь в Ормо: ты де¬
вочка толковая, всегда все с умом делаешь и все приме¬
чаешь. Так вот, коли ты заметишь что-то не очень ладное,
ты мне тихонько шепнешь.
— Ну нет, Жермен, этого я делать не стану! Мне очень
будет страшно ошибиться; и к тому же коли я невзначай
о ней что худое скажу и вы раздумаете на этой женщине
жениться, ваши тесть и теща мне этого не простят; а у меня
и без того горя хватает, пе хочу я, чтобы матушка из-за
меня еще больше печалилась.
30
В то время как они вели этот разговор, Сивка вдруг рва¬
нулась в сторону и насторожила уши, потом вернулась назад
и остановилась у куста, где вначале ее испугало что-то та¬
кое, к чему теперь она начала внимательно приглядываться.
Жермен взглянул на кустарник и увидел во рву под густыми
и совсем недавно обрубленными ветками дуба какое-то су¬
щество, похожее на ягненка.
— Верно, овечка заблудилась, — сказал он, — а то и
подохла уже, не шевелится. Может, кто ее ищет, надо по¬
смотреть!
— Никакая это не овечка, — вскричала маленькая
Мари, — это мальчишка спит... Да эт° же ваш малыш
Пьер!
— Вот это да! — отозвался Жермен, сходя с лошади. —
Гляньте-ка на этого негодяя: улегся спать так далеко от
дома, да еще во рву, где до него легко может добраться
Змея!
Он взял мальчишку на руки, тот открыл глаза, обнял
его, улыбнулся и сказал:
— Папа, ты меня возьмешь с собой!
— Э, да это все та же песенка! Что ты тут делал, не¬
годник этакий?
— Ждал, когда папа мимо проедет, — ответил маль¬
чик, — все смотрел да смотрел на дорогу, а потом и
уснул.
— А что, кабы я проехал и тебя не заметил, ты бы
всю ночь на холодной земле пролежал, и тебя бы съел
волк!
— Я же знал, что ты меня увидишь! — уверенно сказал
Пьер.
— Вот что, сынок, поцелуй-ка папу, попрощайся с ним
и беги быстро домой, не то без ужина останешься.
— Так, выходит, ты не хочешь меня с собой взять? —
закричал малыш и начал тереть ручонками глаза, показывая
тем самым, что вот-вот расплачется.
— Ты же знаешь, что дедушка с бабушкой этого не хо¬
тят, — сказал Жермен, прикрываясь волей старших, как де¬
лают обычно те, кто не привык полагаться на свою.
Но мальчишка и слышать ничего не хотел. Он залился
слезами и стал говорить, что раз отец взял с собой ма¬
ленькую Мари, он может взять и его тоже. Ему возразили,
что придется ехать дремучими лесами, где много злых зве¬
рей, которые поедают маленьких детей, что Сивка не хочет
31
везти на себе троих, что она это сама сказала, когда они
уезжали, и что там, куда они едут, для таких карапузов нет
ни ужина, ни ночлега. Однако все эти красноречивые до¬
воды были бессильны убедить малыша; он кинулся на траву
и принялся кататься по ней и кричать, что папа его разлю¬
бил и что если они его не возьмут с собой, он больше ни¬
когда не вернется домой.
Жермен был нежным отцом, сердце у него было мягкое,
как у женщины. Смерть жены, необходимость одному забо¬
титься о малышах, мысль о том, что бедным сиротам осо¬
бенно нужна отцовская любовь, сделали его таким, и те¬
перь в нем началась жестокая внутренняя борьба, усугуб¬
лявшаяся тем, что он стыдился своей слабости и старался
скрыть ее от маленькой Мари, — и от всех напрасных уси¬
лий лицо его покрылось потом, а глаза покраснели, так что
казалось, что и сам он вот-вот расплачется. В конце концов
он попытался рассердиться, но стоило ему обернуться и
взглянуть на маленькую Мари, как бы призывая ее в свиде¬
тели своей душевной твердости, как он увидел, что лицо ее
залито слезами. Тут уж мужество окончательно покинуло
его, и несмотря на то, что он все еще продолжал бранить
сына и грозить ему, у него самого на глазах показались
слезы.
— В самом деле, вы чересчур я{естоки, — сказала нако¬
нец маленькая Мари. — У меня вот никогда не хватило бы
духу противиться ребенку, что так огорчен. Знаете 4T°i
Жермен, возьмите его с собою. Кобыла ваша привыкла во¬
зить на себе двух взрослых и одного ребенка, шурин-то
ваш с женой, — а уж она-то куда тяжелее меня, — по суб¬
ботам всегда ездят на ней на рынок и сына с собой берут.
Вы посадите его на лошадь перед собой, а коли надо
будет, так я лучше пойду одна пешком, чем малыша огор¬
чать.
— Не в этом дело, — ответил Жермен, которому смер¬
тельно хотелось, чтобы ее доводы возымели над ним верх.—
Сивка — лошадь сильная и двоих еще увезти могла бы, до¬
стало бы только места на спине. Но что же мы будем делать
с мальчиком дорогой? Он озябнет, проголодается... Кто же
о нем позаботится вечером, да и завтра утром: надо ведь
его уложить спать, умыть, одеть? Не могу же я затруднять
всем этим женщину, которую вовсе не знаю. Она, разуме¬
ется, решит для начала, что обращаюсь я с ней слишком
бесцеремонно.
32
— Вот вы и увидите, Жермен, обойдется она с ним ла¬
сково или холодно, сразу и узнаете, какой она человек, по¬
верьте мне; а уж коли Пьер ей придется не по душе, я по¬
забочусь о нем сама. Я схожу к ней, одену его, а завтра
возьму с собой в поле. Весь день буду его ублажать и поста¬
раюсь, чтобы все было как надо.
— Бедная девочка, да он же тебе надоест! Подумать
только, целый-то день с ним возиться!
— Напротив, мне это будет радостно, я буду не одна
в чужих местах в первый день. Мне будет казаться, что я
все еще у себя в деревне.
Видя, что маленькая Мари встала на его сторону, маль¬
чуган ухватился за юбку девушки и так крепко держал ее,
что пришлось силой разжимать ему кулачки. Как только
он увидел, что отец уступил, он обхватил своими загоре¬
лыми ручонками руку Мари и поцеловал ее, подпрыгивая
от радости и таща ее к лошади с тем горячим нетерпе¬
нием, какое бывает у детей, когда они чего-нибудь очень
хотят.
— Тихонько, тихонько, — увещевала его Мари, взяв его
на руки, — давай-ка успокоим это маленькое сердечко, а то
оно как птичка прыгает, а коли вечером ты, милый, озяб¬
нешь, скажи мне, я тебя в свой плащ заверну. Поцелуй-ка
папу да попроси у него прощения, что так плохо себя вел.
Скажи, что никогда больше не будешь себя так вести, ни¬
когда! Слышишь?
— Да, да, коли я буду исполнять все его желания, не
правда ли? — сказал Жермен, вытирая своим платком глаза
малышу. — Ах, Мари, испортишь ты мне этого сорванца!..
Да и в самом-то деле, очень уж ты добра, девочка. И почему
же это на Иванов день, когда мы пастушек нанимали, тебя
не взяли! Ты бы и за детишками приглядела, и лучше бы уж
я тебе как следует заплатил за твои заботы, чем теперь ма¬
чеху детям искать, та-то, может, еще и решит, что осчастли¬
вила меня уже тем, что не будет их ненавидеть.
— Не надо все представлять себе в таком мрачном
свете, — ответила маленькая Мари, держа поводья, в то
время как Жермен усаживал сына на перед широкого вьюч¬
ного седла, обшитого козьей шкурой. — Коли ваша жена не
будет любить детей, вы возьмите меня к себе на будущий
год в услужение, и будьте спокойны, им будет со мной так
весело, что они ничего даже не заметят.
33
VII
В ВЕРЕСКОВОЙ РОЩЕ
— Ну хорошо, — сказал Жермен, когда они проехали
несколько шагов, — а что же подумают дома, когда Пьер
не вернется к ночи? Старики будут беспокоиться, начнут
повсюду его искать.
— А вы попросите рабочего, что дорогу чинит, пусть
он зайдет к вам домой и скажет, что мы увезли малыша
с собой.
— Верно, Мари, ты все предусмотрела! Мне и в голову
не пришло, что Жанни сейчас должен быть там.
— Он ведь совсем близко от мызы живет, ему ничего
не стоит к вам зайти.
Когда решение было принято, Жермен пустил лошадь
рысью, а маленький Пьер был так рад, что не сразу даже
вспомнил, что он в этот день не обедал; однако когда ло¬
шадь порастрясла его, у него начало подводить живот, и,
проехав не более лье, он принялся зевать, весь побледнел
и наконец признался, что умирает с голоду.
— Ну, началось, — сказал Жермен. — Я так и знал, что
стоит нам немного отъехать, и их милость завопит, что хо¬
чет есть и пить.
— Да, и пить тоже хочу, — пропищал малыш.
— Ну что ж, заедем в трактир к тетушке Ребек, в
Корлэ. «Рассвет»! Вывеска отличная, а заведение-то дрян¬
ное! И ты, Мари, тоже немножко со мной винца вы¬
пьешь.
— Нет, нет, ничего мпе не надо, — сказала девушка, —
вы зайдете туда с Пьером, а я пока лошадь покараулю.
— Как же это можно, утром ты отдала Пьеру свой
хлеб, а сама голодная осталась, пообедать с нами дома
тоже не захотела, все только плакала.
— Да не хотелось мне есть, очень уж мне было тяжко!
Честное слово, мне и сейчас-то ничего не хочется.
— Надо заставить себя, девочка, иначе ты заболеешь.
Дорога длинная, и не след нам туда голодными приезжать,
пе то придется вместо «здравствуйте» первым делом гово¬
рить «покормите нас». Я сам тебе подам пример, хоть я
и не очень голоден; но я все-таки поем, тем более что я,
как и ты, тоже не обедал. Видел, как обе вы с матерью
плачете, и сердце у меня разрывалось. Ну пойдем, я Сивку
у ворот привяжу; сходи с лошади, говорю тебе.
34
Они вошли все трое в трактир, и меньше чем через чет¬
верть часа хромая толстуха подала им вкусную яичницу,
серый хлеб и бутылку красного вина.
Крестьяне и вообще-то привыкли есть не спеша, а
у Пьера был такой отменный аппетит, что прошло, должно
быть, не меньше часа, пока Жермен смог подумать о том,
что пора ехать дальше. Маленькая Мари вначале ела,
просто чтобы не перечить Жермену; потом понемногу и
в ней стал пробуждаться аппетит, ведь в шестнадцать лет
долго без еды не протерпишь, а свежий воздух еще больше
разжигает голод. Добрые слова, которые Жермен сумел
ей сказать, чтобы утешить ее и подбодрить, также произ¬
вели свое действие; она постаралась убедить себя, что семь
месяцев быстро пролетят, и стала мечтать о том, какое эт0
будет счастье снова очутиться у себя в деревне, в родном
доме: ведь дед Морис и Жермен, оба обещали ей, что возь¬
мут ее к себе в услужение. Но в ту минуту, когда она на¬
чала шутить с малышом и забавлять его, Жермену пришла
в голову несчастная мысль показать ей из окна трактира
расстилавшуюся внизу долину, которая с этого пригорка
видна как на ладони, вся такая зеленая, сияющая и пло¬
дородная. Мари взглянула и спросила, не видать ли отсюда
дома Белера.
— Разумеется, — ответил Жермен, — и мызу, и даже
твой дом. Видишь вот серенькую точку возле большого го-
даровского тополя, пониже колокольни?
— Вижу, вижу, — сказала девушка и снова заплакала.
— Зря я об этом заговорил, — сказал Жермен, — сего¬
дня я все время делаю глупости! Мари, девочка, поедем
скорее, дни-то короткие, через час взойдет луна, и станет
совсем свежо.
Они пустились в путь, пересекли большой вересник, и
так как Жермен не стал особенно погонять Сивку, боясь,
что быстрая езда утомит девушку и ребенка, то когда они
проехали большаком и свернули в лес, солнце уже село.
Жермен знал дорогу на Манье, но он решил, что ему
удастся сократить ее, если он поедет не по Шантелубской
тропе, а спустится ниже, чтобы ехать через Пресль и Се-
пюльтюр, избрав другую тропу — ту, на которую ему ни¬
когда не случалось сворачивать раньше, когда он ездил на
ярмарку. Но тут он сбился, и прошло еще сколько-то вре¬
мени, прежде чем они въехали в мелколесье; к тому же
въехали они туда не там, где было нужно, и он даже
35
не заметил, как стал отдаляться от Фурша и взял гораздо
выше, в сторону Арданта.
Освоиться с местностью ему помешал туман, подняв¬
шийся вместе с наступлением темноты, один из тех вечерних
осенних туманов, которые от лунной белизны становятся
еще гуще и еще больше сбивают путника. От больших болот,
которых так много на лесных прогалинах, подымались гу¬
стые испарения, и узнать, что Сивка ступает по воде, можно
было только по хлюпанью ее копыт и по тем усилиям, кото¬
рые ей приходилось делать, чтобы вытащить ноги из грязи.
Когда они наконец нашли хорошую и совсем прямую
тропу и когда, проехав по ней до конца, Жермен стал огля¬
дывать местность, он обнаружил, что окончательно заблу¬
дился. Описывая дорогу, тесть упоминал о том, что по вы¬
ходе из леса будет очень крутой спуск, после чего надо бу¬
дет проехать большими лугами и два раза перейти речку
вброд. Он даже еще советовал ему очень осторожно входить
в рту речку, потому что в начале осени тут прошли большие
дожди и вода могла довольно сильно подняться. Не видя пе¬
ред собой ни спуска, ни луга, ни реки, а только одну вере¬
сковую рощу, белую и словно запорошенную снегом, Жер¬
мен остановился, стал высматривать, не выглянет ли отку¬
да-нибудь путник и не блеснет ли вдали огонек, но не нашел
ничего, что могло бы ему помочь. Тогда он вернулся назад
и углубился в лес. Туман становился все гуще, луны уже со¬
всем не было видно, дорога была ухабиста, а водомоины
глубоки. Два раза Сивка едва не упала; ноша ее была так
тяжела, что она совсем обессилела. Но если она все же мо¬
гла еще что-то видеть и не натыкалась на деревья, то седо¬
кам ее зато приходилось иметь дело с толстыми сучьями,
сплетавшимися на высоте их голов, что было крайне опасно.
При одном из таких толчков Жермен потерял шляпу, и ему
стоило большого труда ее найти. Малыш заснул и, повис¬
нув на руках отца, так мешал ему, что тот уже был не в со¬
стоянии ни удержать, ни направить лошадь.
— Нас, верно, околдовали, — сказал Жермен и остано¬
вился. — Леса рти не настолько велики, чтобы в них за¬
блудиться, коли ты не пьян, а мы вот уже битых два часа
кружим и все никак не можем из них выбраться. У Сивки
нашей одно на уме — как бы поскорее домой вернуться,
опа-то меня и сбила. Захоти мы домой ехать, можно было
бы на нее положиться. Но теперь, когда мы, может, в двух
шагах от места ночлега, надо быть сумасшедшим, надо ума
86
не иметь, чтобы назад повернуть, дорога-то ведь предлин¬
ная. Только я все-таки не знаю, что делать. Ни зги не ви¬
дать, и, боюсь, не простудился бы мальчишка, коли мы за¬
стрянем в ртом проклятом тумане, а не ровен час, лошадь
еще споткнется и упадет, так мы его и придавить можем.
— Не стоит нам упрямиться, — сказала маленькая Ма¬
ри. — Сойдем, Жермен, дайте мне Пьера, я отлично его до¬
несу, и я лучше услежу за тем, чтобы плащ не развернулся.
Вы поведете кобылу под уздцы, и мы, может, лучше все
разглядим, когда пойдем пешком.
Однако эта мера уберегла их разве что от падения с ло¬
шади, так как туман наползал и наползал и, казалось, со¬
всем прилип к влажной земле. Идти было тяжело, и вскоре
они до того выбились из сил, что, найдя наконец сухое
место под большими дубами, вынуждены были остановиться.
С маленькой Мари пот лил ручьями, но она ни на что не
жаловалась и выглядела спокойной. Занятая одним только
Пьером, она села на песок и посадила его себе на колени,
а меж тем Жермен, привязав Сивку поводьями к суку, при¬
нялся обследовать окрестности.
Но Сивка, которой все уже до крайности надоело, рва¬
нулась, распутала поводья, порвала подпругу и, вырвавшись
на свободу, несколько раз отчаянно брыкнула и скрылась
в зарослях, показав тем самым, что знает, куда идти.
— Да, — сказал Жермен, тщетно пытавшийся ее до¬
гнать, — теперь мы пешие, и найди мы даже верную
дорогу, нам это ни к чему: ведь реку-то пришлось бы
переходить вброд, а воды на дорогах столько, что не ина¬
че, как весь луг затопило. А никакого другого пути мы
не знаем. Выходит, надо ждать, пока рассеется туман, это
будет через час или два. Как только просветлеет, выйдем
на опушку леса, будем искать жилье, какое уж там по¬
падется; ну а покамест никуда нам нельзя уходить отсюда;
вон ров, озерцо, уж и не знаю, что еще; а сзади нас тоясе
неведомо что, я ведь далее не могу понять, с какой стороны
мы сюда зашли.
VIII
ПОД БОЛЬШИМИ ДУБАМИ
— Ну что же, наберемся терпения, Жермен, — сказала
маленькая Мари. — Не так уж нам плохо тут, на пригорке.
У этих больших дубов такая густая листва, что дождь нас
37
не замочит, и мы можем даже костер разжечь, старые пни-
то трухлявые и совсем сухие — сразу вспыхнут. Огонь у
вас есть, Жермен? Вы ведь только что трубку курили.
— Был, да сплыл! Огниво у меня в мешке лежало вме¬
сте с дичью, той, что я невесте вез, все было к седлу при¬
вязано; да вот проклятая кобыла все унесла, даже плащ
мой — и тот, теперь непременно его потеряет или о сучья
раздерет.
— Нет, Жермен, седло, плащ, мешок — все тут, на зем¬
ле, у ваших ног. Сивка порвала подпругу и, когда убегала,
все раскидала.
— Оно и впрямь так! — обрадовался Жермен. — И коли
мы тут малость пошарим да валежника соберем, мы и об¬
сушимся и согреемся.
— Совсем это нетрудно, — сказала маленькая Мари, —
он тут всюду под ногами хрустит, только дайте мне сначала
седло.
— На что оно тебе?
— Постель хочу малышу приготовить. Нет, не так, пере¬
верните. Ну вот, теперь он никуда не скатится, а оно еще
теплое, после лошади-то. Там вон камни, подложите-ка их
с обеих сторон.
— Не вижу я тут никаких камней! Кошачьи у тебя
глаза!
— Ничего, все на месте, Жермен! Давайте-ка сюда
вага плащ, я ему ножки в него заверну, а своим его укрою.
Глядите, ему тут, право же, не хуже, чем дома, в кроватке.
Пощупайте, какой он теплый!
— И вправду теплый! Умеешь же ты за детьми ухажи¬
вать, Мари!
— Это дело нетрудное. Поищите-ка в мешке огниво, а
я натаскаю сухостоя для костра.
— Не будет это дерево ни за что гореть, отсырело.
— Во всем-то вы сомневаетесь, Жермен! Забыли вы,
что ли, как пастухом были и на поле в проливной дождь
костры разводили?
— Да каждый мальчишка, что стада пасет, это умеет,
а я вот едва ходить научился, как быков погонять пришлось.
— Вот потому-то у вас в руках силы много, а ловкости
нет. Ну вот, костер я разложила, поглядите теперь, будет
он гореть или нет! Дайте-ка мне огня да немножко сухого
папоротника. Вот теперь раздувайте; грудь-то у вас крепкая,
вы же ведь не чахоточный.
38
— Да не знаю уж, — сказал Жермен и принялся разду¬
вать огонь не хуже, чем из кузнечного меха.
Через несколько мгновений пламя вспыхнуло, озарило
все красным светом, а вслед за тем синими языками под¬
нялось под сенью дубов, борясь с туманом и понемногу
осушая воздух футов на десять в окружности.
— Сяду-ка я около малыша, чтобы искры на него не
упали, — сказала девушка. — А вы, Жермен, подбрасывайте
дров да костер шевелите! Ручаюсь вам, никакая простуда
к нам не пристанет.
— Право же, ты девочка смышленая, — сказал Жер¬
мен, — и костер разжигать умеешь, точно колдунья, что по
ночам бродят. С тобой я приободрился; а то, знаешь, я ведь
по колено в воде шел, промок весь и вижу, ничего не оста¬
ется, как утра ждать. Вот я и приуныл.
— А когда человек приуныл, он ничего и придумать не
может, — ответила маленькая Мари.
— Ну, а ты разве никогда не унываешь?
— Нет, никогда. Чего ради мне унывать?
— Оно, конечно, не для чего, но как с этим совладать,
когда у тебя горе? Господь знает, что и ты хватила горя
немало, бедняжка: не всегда ведь ты жила счастливо!
— Это верно, нелегко нам пришлось, матушке бедной
да мне, много у нас было огорчений, только мы никогда не
падали духом.
— Я тоже никогда не падал духом, как бы ни тяжка
была работа, а вот нищета бы меня извела; я-то ведь жил
и нужды не знал! Жена мне богатая досталась, да и сам я
нынче не беден и не обеднею, пока на мызе работать буду,
а уходить я с нее не собираюсь. Но у каждого, видно, свое
горе! У меня вот тоже.
— Знаю, вы все по жене тужите, жалею я ее очень!
— Правда?
— Ах, сколько я по ней плакала, Жермен! Такая хоро¬
шая была! Ну ладно, не будем больше об этом, не то я опять
разревусь, сегодня что-то все самое горькое вспоми¬
нается.
— А ведь она действительно очень тебя любила, малень¬
кая Мари! Очень она вас обеих с матерью уважала. Что
с тобой? Ты плачешь? Послушай, Мари, не приведи бог,
я еще плакать начну.
— А вы уя«е плачете, Жермен! Вы сами плачете! Да
разве это так уж стыдно, когда муж плачет по жене? Не
39
стесняйтесь, прошу вас! Мне ведь это, как и вам, что нож
острый!
— У тебя доброе сердце, Мари, и мне хорошо, когда я
плачу с тобой вместе. Ноги-то к огню протяни; юбка у тебя
совсем мокрая, бедняжка! Погоди, давай-ка поменяемся ме¬
стами: я побуду с малышом, а ты пока погрейся получше.
— Мне тепло, — сказала Мари, — а коли вы хотите
сесть, то подложите под себя край плаща, право же, мне хо¬
рошо так.
— Здесь и в самом деле неплохо, — сказал Жермен, под¬
саживаясь совсем близко к ней. — Только я вот малость
проголодался. Сейчас девять часов вечера, а по этим мерз¬
ким дорогам так было тяжело идти, что я совсем вымотался.
А разве ты не проголодалась, Мари?
— Я? Нисколько. Я ведь не привыкла, как вы, четыре
раза в день есть, и мне так часто приходилось ложиться без
ужина, что одним разом больше ничего для меня не состав¬
ляет.
— Так ты, оказывается, удобная жена, на тебя много
тратиться не придется, — улыбнувшись, сказал Жермен.
— Никакая я не жена, — простодушно ответила Мари,
не замечая, какое направление принимают мысли Жерме¬
на.— Видно, вам пригрезилось что?
— Да, наверно, пригрезилось, — ответил Жермен, — это
все от голода!
— И охочи же вы до еды! — вскричала она, сама не¬
множко развеселившись. — Ну да ладно, раз уж вы никак
не можете пять-шесть часов голодный пробыть, так что, у
вас в мешке дичи, что ли, нет или огня нет, чтобы ее под-
я«арить?
— Неплохая мысль, черт возьми! А как же подарок бу¬
дущему тестю?
— Так у вас же шесть куропаток да заяц в придачу!
Сами досыта наедитесь, да еще и останется!
— Да, но как же здесь жарить — ни вертела, ни жаров¬
ни, все в уголь обратится!
— Вовсе нет, — сказала маленькая Мари, — берусь вам
испечь птицу в золе, и так, что нисколько она дымом не
будет пахнуть. Вы что, никогда разве жаворонков не ло¬
вили в поле и не жарили их между камнями? Ах, верно,
совсем забыла, вы же пастухом не работали! Давайте-ка
ощиплите эту куропатку! Да не рвите так сильно, вы так
всю кожу ей раздерете!
40
— Ты могла бы ощипать другую, чтобы показать мне,
как это надо делать.
— Так вы, значит, хотите съесть две? Ну и обжора...
Ну вот я их и ощипала, сейчас буду поджаривать.
— Из тебя бы вышла отличная маркитантка, маленькая
Мари, но, к сожалению, у тебя нет походной кухни, и мне
придется пить воду прямо из болота.
— А вы бы не прочь винца выпить, не правда ли? Мо¬
жет, вы и от кофейку бы не отказались? Будто вы на яр¬
марке, под навесом! Позовите же трактирщика: подайте на¬
стойки искусному пахарю из Бел ера!
— Ах, злючка, ты еще потешаешься надо мной? Ты же
ведь все равно не стала бы пить вино, хоть бы оно
и нашлось?
— Я? Я вот сегодня вечером с вами у тетушки Ребек
выпила, второй раз за всю жизнь; но если вы будете себя
хорошо вести, могу вам дать бутылку, почти полную, да
еще какого вина!
— Как же это, Мари! Ты что, в самом деле кол¬
дунья?
— А не вы ли сами разве такую глупость сотворили, у
тетушки Ребек две бутылки вина спросили? Одну вы с ва¬
шим малышом выпили, а из той, что вы мне поставили, я
разве что несколько капель глотнула, а заплатили-то вы за
обе и глазом не моргнули.
— Ну и что же?
— А вот что: ту, что не допили мы, я спрятала в кор¬
зину — подумала, может, дорогой вам или малышу пить
захочется; вот она.
— Ты самая предусмотрительная девушка из всех, ка¬
ких я на своем веку видел. Подумать только, когда мы вы¬
ходили из трактира, она, бедная, плакала! И это не поме¬
шало ей подумать о других больше, чем о себе. Маленькая
Мари, не дурак будет тот, кто на тебе женится.
— Думать надо, дурака-то я бы не полюбила. Ешьте же
ваших куропаток, они совсем готовы, а уж наместо хлеба,
ннчего не поделашь, будут каштаны.
— Где же это, черт возьми, ты еще и каштанов достала?
— Нашли чему удивляться! Всю дорогу я их рвала и
набрала полные карманы.
— И они уже печеные?
— Хороша бы я была, коли сразу бы их в огонь не
положила? В поле всегда так делают.
41
— Ну ладно, маленькая Мари, теперь мы с тобой по¬
ужинаем вместе! Хочу выпить за твое здоровье и пожелать
тебе хорошего мужа... Такого, какого тебе самой захочется.
А ну-ка скажи, какого?
— Не знаю уж, что и сказать, Жермен, я ведь совсем
об этом не думала.
— Как, совсем пе думала? Никогда? — удивился Жер¬
мен, начавший уже есть с присущим пахарю аппетитом,
но отрезая, однако, кусочки получше для своей спутницы,
которая продолжала упрямо от всего отказываться, доволь¬
ствуясь только несколькими каштанами.
— Скажи мне, маленькая Мари, — спросил он, видя,
что она и не собирается ему отвечать, — выходит, ты ни¬
когда еще не думала о том, чтобы выйти замуж? А ведь
время-то уж подошло!
— Может, оно и так, — ответила она, — но я слишком
бедна. Надо накопить не меньше сотни экю па приданое,
а для этого я должна проработать лет пять-гаесть.
— Бедная девочка! Хотел бы я, чтобы дед Морис дал
мне сотню экю, я бы сделал тебе подарок.
— Большое вам спасибо, Жермен. Только что бы про
меня тогда стали говорить?
— А что бы кто мог сказать? Все знают, что я уже
в годах и не могу на теб^ жениться. Поэтому никто не по¬
думает, что я... что ты...
— Послушайте, Жермен, мальчик-то проснулся, — ска-*
зала маленькая Мари.
IX
ВЕЧЕРНЯЯ МОЛИТВА
Пьер привстал и задумчиво стал оглядывать все вокруг.
— Ничего, это он всегда так, когда слышит, что люди
едят! — сказал Жермен. — Вообще-то его из пушки не раз¬
будишь; но стоит ему услыхать, что кто-то ясует, он тут
же открывает глаза.
— В его годы вы, верно, тоже были таким, — сказала
маленькая Мари, лукаво улыбаясь. — Ну что, милый мой,
ты ищешь полог своей кроватки? Сегодня он из листьев,
детка моя; но отец твой как-никак ужинает. Хочешь с ним
поесть? Я ведь твою долю не трогала. Все ждала, когда ты
ее спросишь!
42
■— Мари, изволь есть! — вскричал Жермен. — Не то я
больше ни к чему не притронусь. Обжора я, мне бы только
брюхо набить, а ты вот последнее отдаешь. Не дело это,
меня совесть зазрит. Мне вот теперь и кусок в горло не ле¬
зет; не хочу я, чтобы и сын мой ужинал, коли ты не ста¬
нешь ужинать с нами.
— Оставьте нас в покое, — ответила маленькая Мари, —1
аппетит наш вовсе и не думает вам подчиняться. Я вот
свой сегодня на замок заперла, а ключа-то у вас и нет,
а у вашего Пьера на лице написано, как он изголодался,
точно волчонок какой. Взгляните только, как он за дело
взялся! О, из этого парня толк выйдет!
В самом деле, мальчуган скоро доказал, что он сын
своего отца; не успел он еще окончательно проснуться и
толком не понимая, ни где он, ни как сюда попал, оп при¬
нялся уплетать за обе щеки. Потом голод немного улегся,
и он пришел в возбужденное состояние, как то бывает
с детьми, когда нарушаются их привычки, и вдруг обнару¬
жил больше ума, любопытства и рассудительности, чем
в обычных условиях. Ему объяснили, где он находится, и
когда он узнал, что вокруг лес, он немножко испугался.
— А злые звери в этом лесу есть? — спросил он отца.:
— Нет, — ответил Жермен, — никаких зверей здесь нет.
Тебе нечего бояться.
— Выходит, ты мне все наврал, когда сказал, что коли
я поеду с тобой в густой лес, там меня утащат волки?
— Видите, как мы умеем рассуждать? — сказал Жер¬
мен, пе зная, что и ответить.
— Он прав, — сказала маленькая Мари, — вы же ему
Это сами сказали; у него хорошая память, он все помнит.;
Ну так знай, милый Пьер, что отец твой никогда не лжет.:
Мы проезжали большим лесом в то время, как ты спал,
а теперь мы в маленьком лесу, и никаких злых зверей тут
пет.
— А что, маленький лес далеко от большого?
— Довольно далеко; к тому же волки не выходят из
большого леса. И знай, кабы какие-нибудь волки и забрели
сюда, твой отец их бы тут же убил.
— И ты тоже, маленькая Мари?
— И мы тоже, ты бы ведь нам помог, Пьер, не правда
ли? Ты не боишься? Ты бы им показал!
— Да, да, — сказал мальчуган гордо и набираясь храб*
рости, — мы бы их убили!
43
— Ты лучше всех умеешь с детьми говорить и вразу¬
мить их можешь! Оно и неудивительно: давно ли еще ты
сама была ребёнком, ты помнишь все, чему тебя мать
учила. По мне, так чем человек моложе, тем он лучше пони¬
мает детей. Я очень боюсь, что женщине, которой уже за
тридцать и которая до сих пор не знает, что такое быть
матерью, трудно будет научиться болтать с малышами и их
уговаривать.
— Но почему бы и нет, Жермен? Невдомек мне, чего
Это вы такого дурного мнения об этой женщине. Ну, да оно
еще переменится!
— К черту ее!—сказал Жермен. — Я хотел бы, чтобы
все переменилось так, чтобы я не должен был больше о ней
думать. На что мне нужна жена, которой я совсем не знаю?
— Папа, — сказал малыш, — что же это ты сегодня все
говоришь о своей жене, она же ведь умерла?..
— Подумать только, ты, значит, не забыл свою бедную
маму?
— Нет, я же видел, как ее положили в красивый такой
белый деревянный ящик, а бабушка подвела меня и велела
с ней попрощаться!.. А она была совсем белая и холодная,
и каждый вечер тетя заставляет меня молиться боженьке,
чтобы он ее согрел у себя на небе. Как по-твоему, она сей¬
час там?
— Надеюсь, что да, милый. Только надо все время о ней
молиться, мама твоя тогда увидит, что ты ее любишь.
— Сейчас я прочту молитву, — ответил мальчик, — се¬
годня я совсем про нее позабыл. Только я не могу ее один
читать; всегда что-нибудь да спутаешь. Пусть маленькая
Мари мне поможет.
— Хорошо, милый, сейчас я тебе помогу, — сказала де¬
вушка. — Иди-ка ты сюда и стань на колени.
Мальчик стал на колени на подол юбки, который ему
подстелила Мари, сложил ручонки и принялся читать мо¬
литву, сперва очень решительно, потому что твердо знал
наизусть начало, а потом — медленнее и неувереннее и
наконец принялся слово в слово повторять то, что ему шеп¬
тала маленькая Мари, пока не дошел до места, которое
всякий раз бывало для него камнем преткновения; стоило
ему дойти до него, как он непременно засыпал. И теперь
напряжение внимания и монотонность, с которой он бормо¬
тал слова молитвы, произвели свое обычное действие; с боль¬
шим усилием произнес он последние слоги, и то заставив
44
перед этим три раза их повторить; голова его отяжелела и
склонилась на плечо Мари, руки разъединились и, ослабев,
упали на колени. При свете костра Жермен посмотрел на
своего ангелочка, заснувшего на груди у девушки, которая,
обняв его и согревая своим чистым дыханием его белоку¬
рые волосы, погрузилась в благоговейное раздумье и мыс¬
ленно молилась о спасении души покойной Катрин.
Жермена это умилило; ему хотелось высказать малень¬
кой Мари, как глубоко он ее уваягает и как благодарен ей
за все, но он так и не смог найти подходящих слов. Он на¬
клонился над ней, чтобы поцеловать мальчика, которого она
по-прежнему прижимала к груди, и ему трудно было ото¬
рвать губы от личика Пьера.
— Слишком вы его крепко целуете, — сказала Мари,
слегка отстраняя голову Жермена, — так вы его разбудите.
Дайте-ка я его уложу, он уже снова видит райские
сны.
Мальчик дал себя уложить, но, раскинувшись на козли¬
ной шкуре, он вдруг спросил, едет он все еще на Сивке или
нет. Потом, открыв свои большие голубые глаза и устремив
их на минуту на ветки, он, казалось, не то грезил наяву,
не то просто не мог отделаться от мысли, которая овладела
им еще днем, а теперь, перед тем как ему уснуть, определи¬
лась особенно четко.
— Папа, — сказал он, — уж коли ты надумал мне новую
маму подарить, то я хочу в мамы маленькую Мари.
И, не дожидаясь ответа, он закрыл глаза и заснул.
X
НЕВЗИРАЯ НА ХОЛОД
Маленькая Мари не придала большого значения стран¬
ным словам мальчика и сочла их просто доказательством
того, что он к ней успел привязаться. Она заботливо уку¬
тала его, подкинула в огонь валежника и, так как туман,
застлавший соседнее болото, нисколько не рассеивался, по¬
советовала Жермену прилечь у костра и соснуть.
— Вижу, что вас уже клонит ко сну, — сказала она, —
вы как воды в рот набрали и на огонь глядите точь-в-точь
как только что глядел Пьер. Ложитесь-ка и спите, а я буду
вас обоих стеречь.
45
— Нет, это ты спи, — ответил Жермен, — а стеречь буду
я, ни малейшего желания у мепя нет спать, у меня сейчас
полсотни мыслей в голове бродит.
— Полсотни — это много, — сказала девушка с легкой
насмешкой, — немало есть людей, которые рады были бы и
одной!
— Ну ладно, пусть на полсотни меня не хватит, но одна-
то задумка по крайней мере есть, и вот уже час, как она
ко мне прицепилась и никуда от нее не деться.
— А я вот вам скажу, какая, да и те, что перед ней
были, тоже.
— Ну так скажи, Мари, коли ты угадала, скажи мне
сама, мне приятно будет Есе от тебя услышать.
— Час тому назад, — сказала она, — вам хотелось есть...
А сейчас вам хочется спать.
— Мари, я, правда, всего-навсего погонщик быков, но
ты уже вообразила, что я и сам бык. Злючка ты, вижу, что
не хочешь ты со мной говорить. Спи уж, это лучше, чем
осуждать того, у кого невесело на душе.
— Хочется вам поговорить, так давайте поговорим, —
сказала маленькая Мари и прилегла возле Пьера, положив
голову па седло. — Вы настроены себя терзать, Жермен, а
мужчине надо быть твердым. Чего бы я только не на¬
говорила, если бы не противилась своему горю как
только могу!
— Да, конечно, это-то и не дает мне покоя! Бедная
девочка! Ты будешь жить вдали от родного дома, в этих
мерзких местах, где только вересник да болота, где ты еще,
чего доброго, подхватишь осеннюю лихорадку, где трудно
вырастить овец, — а это всегда огорчение для пастушки, ей
ведь хочется, чтобы дело-то ладилось; вдобавок ты будешь
окружена чужими людьми, те, может, будут плохо с тобой
обращаться, не поймут, какая ты хорошая. Знаешь, меня
все это так мучит, что и сказать не могу, и мне хочется
отвезти тебя к твоей матери вместо того, чтобы ехать
в Фурш.
— В ваших словах много доброты, но ведь надо же
быть и рассудительным, Жермен; не надо так бояться за
своих друзей. Наместо того, чтобы говорить о том дурном,
что меня ждет, вы бы лучше сказали мне что-нибудь хоро¬
шее, как тогда, когда мы закусывали у тетушки Ребек.
— Ничего не поделать! Тогда я думал так, а сейчас
иначе. Лучше тебе выйти замуж.
46
■— Этому не бывать, Жермен, я вам уже сказала, а раз
не бывать, то я об этом и не вспоминаю.
— Ну, а представь себе, вдруг бы это и удалось? Вот
рассказала бы ты мне, какого мужа ты себе хочешь, а я
бы, глядишь, и нашел.
— Вообразить не значит еще найти. А я и не воображаю
ничего, потому как все это без толку.
— Тебе, может, хотелось бы мужа богатого?
— Ну, конечно, нет, сама-то я бедна, как Иов.
— Но ведь окажись это человек с достатком, ты, верно,
ничего бы не имела против. Плохо разве жить в хорошем
доме, вкусно есть, нарядно одеваться и быть среди
славных людей, таких, что позволили бы тебе матери
помогать?
— Ну да, конечно, помогать матушке — это для меня
главное.
— А кабы такой случай представился, ты бы согласи¬
лась, будь этот человек хоть и не очень молодой, не стала
бы привередничать?
— Ну нет уж, увольте, Жермен. На такого я не согла¬
шусь. Старика-то мне никак не полюбить!
— Старика-то ладно, к примеру взять человека моих
лет?
— Ваши годы мне не подходят, Жермен; вы ведь на¬
много меня старше. Бастьен — тот другое дело, хоть Ба-
стьен и не такой красавец, как вы.
— Так тебе больше нравится Бастьен-свинопас? — ска¬
зал Жермен недовольным голосом. — Да у него ведь глаза
все равно что у свиней, которых он стереяеет.
— Простила бы я ему его глаза за его восемнадцать
лет.
Жермен почувствовал страшную ревность.
— Вот оно что, я вижу, ты неравнодушна к Басть-
ену, — сказал он. — Что там ни говори, все это какая-то
чепуха!
— Да, это в самом деле была бы чепуха, — сказала ма¬
ленькая Мари, покатываясь со смеху, — вот уж нескладный
был бы муж. Только скажи что при нем, он чему угодно
поверит. Я вот тут как-то в садике у господина кюре поми¬
дорину подобрала, а Бастьену говорю: какое, мол, яблоко
красное, он возьми да и кусни сразу, будто век яблок не
видал. Посмотрели бы вы, какую он рожу состроил! Гос¬
поди, какой он тогда был дурной!
47
— Выходит, ты его не любишь, раз ты так над ним
издеваешься?
— Ну, положим, это еще ничего не значит. Только я все
равно его не люблю: очень он грубо со своей сестренкой
обращается, да и грязнуля такой.
— Так, так! А другой никто тебе не приглянулся?
— А вам-то что, Жермен?
— Ровно ничего, так, к слову пришлось. Вижу, девочка,
что у тебя уже есть кое-кто на примете.
— Нет, Жермен, ошибаетесь, никого у меня нет; при¬
дет время, может, и будет; только раз уж я решила, что
Замуж выйду тогда лишь, когда деньжат немного подна¬
коплю, то, значит, мне суждено выйти поздно и за старого.
— Так выходи за старого сейчас.
— Ну нет, тогда я сама уже не буду молодой, мне это
будет все равно, а теперь нет.
— Вижу, Мари, что я тебе не нравлюсь, — сказал Жер¬
мен раздраженно и уже не соображая, что говорит.
Маленькая Мари ничего не ответила. Жермен накло¬
нился к ней; девушка спала, она свалилась словно подкошен¬
ная, сраженная сном, как то бывает с маленькими детьми,
которые засыпают, все еще продолжая что-то лепетать.
Жермен рад был, что она не расслышала последних
слов; он понял, что сказал глупость, и теперь повернулся
к ней спиной, чтобы немного отвлечься и подумать о чем-
нибудь другом.
Но все было напрасно, уснуть ему не удалось, не удалось
и направить свои мысли на другое. Он встал и раз два¬
дцать обошел вокруг костра, отходил в сторону, возвра¬
щался. Наконец, чувствуя себя так, как будто наглотался
пороха, он прислонился к дереву, под которым спали оба
ребенка, и загляделся на них.
«Не знаю, как это я раньше не замечал, что малень¬
кая Мари самая хорошенькая девушка в округе!.. — по¬
думал он. — Она бледненькая, но личико у нее свежее, как
лесная роза! Какие прелестные губки, какой славный но¬
сик!.. Она не велика для своих лет, но она вся такая строй¬
ная и легкая, как перепелочка!.. Не знаю, почему это у нас
все хотят, чтобы женщины непременно были высокие, тол¬
стые, румяные... Жена — та была худенькая и бледная, и
нравилась она мне больше всех... А эта на вид очень хруп¬
кая, но совсем не слабая, и такая хорошенькая, что беленькая
козочка!.. А взгляд-то у нее какой открытый и нежный; по
48
глазам можно узнать, что у нее доброе сердце, даже когда
они закрыты и она спит!.. А уж насчет ума, так тут она и
мою милую Катрин перешибет, что правда, то правда, и
с ней не соскучишься... Веселая, умная, работящая, ласко¬
вая— и презабавная. Лучше и желать нечего...»
«Но какое мне до всего этого дело? — спрашивал себя
Жермен, стараясь взглянуть на все с другой стороны.—■
Тесть мой и слышать об этом не захочет, и вся семья ре¬
шит, что я сошел с ума!.. Да и ей-то, бедной, я ни к чему!..
Слишком стар, говорит... Ее нисколько не соблазняет бо¬
гатство, она готова жить в нищете, делать всю черную ра¬
боту, одеваться в тряпье и голодать два-три месяца в году,
лишь бы потом для нее настал счастливый день и она на¬
шла себе мужа по вкусу... Что же, она права! Я бы так же
поступил на ее месте... И сейчас вот, вместо того чтобы свя¬
зывать себя браком, который мне вовсе не мил, я бы вы¬
брал себе девушку по сердцу...»
Чем больше Жермен старался привести в порядок свои
мысли, тем меньше ему это удавалось. Он уходил шагов на
двадцать в сторону, скрывался в тумане, а потом вдруг не¬
ожиданно оказывался на коленях возле спящих детей. Раз
он далее хотел поцеловать малыша, который обнимал одной
рукою Мари, и так счастливо обознался, что девушка, по¬
чувствовав, как огненное дыхание пробегает у нее по
губам, проснулась и испуганно на него посмотрела, не по¬
нимая, что же с ним такое происходит.
— Я и не заметил вас, детки, — сказал Жермен, тут же
отпрянув назад. — Чуть не свалился на вас, мог бы вас
ушибить.
Маленькая Мари простодушно поверила и снова заснула.
Жермен перешел на другую сторону костра и дал себе клят¬
венное обещание, что ни шагу не сделает до тех пор, пока
девушка не проснется. Он сдержал свою клятву, но ему
Это стоило страшных усилий. Ему показалось, что он схо¬
дит с ума.
Наконец около полуночи туман рассеялся, и сквозь лист¬
ву Жермен увидел сверкавшие звезды. Луна тоже вырвалась
из-под пены облаков и начала рассыпать алмазы на сырой
мох. Стволы дубов оставались погруженными в величествен¬
ную темноту, а чуть подальше, точно призраки в белых са¬
ванах, выстроились березы. Пламя костра отражалось в во¬
дах болота, и начинавшие уже привыкать к огшо лягушки
3 Ж. Санд, т. 8
49
отважились подать голос: высокие ноты робко огласили
воздух; угловатые ветви старых деревьев, облепленные бе¬
лыми лишаями, тянулись вширь и сплетались над головами
наших путников, как огромные костлявые руки; это было
красивое место, но такое пустынное и мрачное, что Жермен,
уставший от этого гнета, принялся распевать песни и бро¬
сать в воду камешки, стараясь заглушить этим свою безыс¬
ходную тоску. Ему хотелось разбудить маленькую Мари;
когда же он увидел, что она проснулась и силится узнать,
который теперь час, он предложил тронуться в путь.
— Часа через два, — сказал он, — когда начнет све¬
тать, станет так холодно, что нам тут все равно не высидеть,
даже и с костром... Сейчас уже не такая темь, можно идти,
и мы отыщем либо какой-нибудь дом, куда нас пустят,
либо овин, где мы сможем укрыться от холода.
Мари отрешилась от собственной воли; как ее ни кло-*
кило ко сну, она приготовилась следовать за Жерменом.;
Тот взял сына на руки, не будя его, и предложил Мари
укрыться вместе с ним под его плащом, так как девушке не
хотелось раскутывать малыша, которого она завернула
в свой.
Ощутив прикосновение ее тела, Жермен, который не*
много уже было отвлекся и развеселился, снова стал те*
рять голову. Два или три раза он вдруг бросал ее и шел
один. Потом, видя, что ей трудно поспевать за ним, он оста¬
навливался и ждал, а потом так стремительно притягивал ее
к себе и так плотно прижимал, что девушка поражалась и
далее сердилась, но не говорила ни слова.
Так как ни тот, ни другая не могли определить, с какой
стороны они пришли, они не знали также, в каком направле¬
нии они идут теперь. Поэтому получилось так, что они обо¬
шли еще раз весь лес, снова очутились перед вересковой
рощей, вернулись на прежнее место и после долгих блуж¬
даний увидели за деревьями свет.
— Ну вот и дом! —вскричал Жермен. — И, видать, люди
уже проснулись, огонь горит. Стало быть, уже утро!
Но он ошибся: это был всего-навсего костер, тот самый,
который они засыпали, уходя, и который разгорелся от
Еетра...
Пробродив добрых два часа, оеи вернулись на прежнее
место.
50
XI
ПОД ОТКРЫТЫМ НЕБОМ
— Хватит, к черту все! — вскричал Жермен, топнув но¬
гой. — Дело ясное, нас околдовали, и выберемся мы отсюда,
только когда совсем рассветет. Тут, видно, нечистая сила
водится.
— Ну полноте, не будем сердиться, — успокаивала его
Мари, — давайте лучше подумаем, что нам делать. Разведем
костер побольше; Пьер у нас хорошо укутан и не просту¬
дится, и оттого, что мы проведем ночь под открытым небом,
с нами ничего не случится. Куда вы дели седло, Жермен?
В самый терновник упрятали? Нечего сказать, умно! Очень
будет удобно оттуда его доставать!
— Подержи пока малыша, а я вытащу его постель из
кустов; я не хочу, чтобы ты руки себе исколола...
— Все уже готово, вот постель, а колючки не такие
уж страшные, это ведь не иголки, — даже не поморщив¬
шись, сказала девушка.
О па снова стала укладывать Пьера, который на этот раз
так крепко уснул, что вообще не заметил совершенного ими
перехода. Жермен подбросил в костер большую охапку хво¬
роста, и отблески пламени озарили весь лес вокруг. Но силы
маленькой Мари совсем иссякли, и хоть она и ни на что не
жаловалась, она еле стояла на ногах. Девушка побледнела
и вся дрожала от холода и изнеможения, зубы у нее сту¬
чали. Жермен обнял ее, чтобы немного согреть; беспокойство
за нее, сочувствие и порывы неодолимой нежности, исхо¬
дившей из сердца, взяли верх над грубой чувственностью.:
Как по мановению волшебного жезла, язык его развязался;
от смущения не осталось и следа.
— Мари, — сказал он, — ты мне нравишься, и меня
очень печалит, что я не нравлюсь тебе. Знай, что захоти ты
только пойти за меня, никакой тесть, пикакие родные, ни¬
какие соседи, ничьи советы не могут мне помешать на тебе
жениться. Детям моим ты принесла бы счастье, научила
бы их чтить память матери, совесть моя была бы спокойна,
а сердце радовалось. Мне всегда было приятно глядеть на
тебя, а теперь вот я так тебя люблю, что стоит тебе только
попросить, чтобы я всю мою жизнь исполнял бесчисленные
твои желания, и я в этом тут же поклянусь. Видишь, какая
Это любовь, так постарайся же забыть разницу между нами
в летах. Ошибаются те, кто думает, что в тридцать мужчина
3
51
уже стар. К тому же мне всего двадцать восемь! Молодень¬
кая девушка боится, что ее будут осуждать за то, что она
выйдет замуя* за человека на десять — двенадцать лет ее
старше, потому только, что в наших краях это не принято.
Но я слыхал, что в других местах на это не обращают ника¬
кого внимания; что, напротив, считают правильным, чтобы
у девушки была надежная опора, рассудительный, знающий
жизнь мужчина, а не какой-нибудь молодой вертопрах, ко¬
торый легко может сбиться с пути и из славного малого,
каким его все считали, превратиться в шатуна и гуляку.
К тому же настоящий возраст определяется отнюдь не чис¬
лом лет. Все зависит от того, сколько у человека сил и креп¬
кое ли здоровье. Когда он изможден работой и нуждой или
же распутством, он может состариться и в двадцать пять.
А я вот... Но ты не слушаешь, что я говорю, Мари.
— Нет, слушаю, Жермен, я все хорошо понимаю, толь¬
ко я думаю о том, что мне матушка всегда говорила, что
когда женщине шестьдесят лет, а муя(чине семьдесят или
семьдесят пять и он уже пе мо?кет работать, чтобы ее со¬
держать, то жену его надо шталеть. Муж начинает хво¬
рать, и надо, чтобы она ухаживала за ним, будучи уже
в таких годах, когда ее самое надо беречь и ей нужен от¬
дых. Все это и приводит к тому, что умирать приходится
в нищете.
— Родители правы, когда так говорят, я это признаю,
Мари, — сказал Жермен, — но ведь они готовы поступиться
молодостью, лучшей порою жизни, лишь бы предвидеть,
что будет с человеком в том возрасте, когда оп уже ни на
что не годен и когда ему, в сущности, все равно, как уми¬
рать. Что до меня, то мне пе грозит опасность умереть с го¬
лоду на старости лет. У меня будут кое-какие сбережения,
живу я с родителями жены, работаю много и ничего на себя
не трачу. И потом, знаешь, я так тебя буду любить, что
моя любовь не даст мне состариться. Гоиорят, что когда
человек счастлив, он не стареет, а я чувствую себя сейчас
моложе Бастьена, оттого что люблю тебя; он-то ведь тебя
не любит, он слишком для этого глуп, слишком еще маль¬
чишка, чтобы понять, до чего ты хороша собой и добра и
как надо добиваться твоей любви. Послушай, Мари, не от¬
талкивай меня, я недь не лиходей какой: Катрин была со
мной счастлива; когда она умирала, она перед господом по¬
клялась, что за всю жизнь видела от меня только одно
хорошее; она-то мне и велела второй раз жениться. Можно
52
подумать, что это ДУХ ее говорил сегодня с ее сыном, когда
он засыпал. Ты разве не слышала, что он сказал? И как его
губки дрожали, а глазенки видели в воздухе что-то такое,
чего нам было не разглядеть! Конечно же, он видел свою
мать, и это она заставила его сказать, что хочет, чтобы
ты ее заменила.
— Жермен, — ответила Мари, пораженная всем только
что слышанным и глубоко задумавшись, — вы честный че¬
ловек, и все, что вы говорите, правда. Я уверена, что
было бы хорошо мне вас полюбить, кабы только родные
ваши не очень па мепя осерчали. Но только что же мне де¬
лать? Сердце мое не с вами. Вы мне нравитесь, но хоть годы
ваши вас и не безобразят, они меня пугают. Мне все сда¬
ется, что вы не то дядя мне, не то крестный отец, что я
должна почитать вас и что наступят минуты, когда вы бу¬
дете обходиться со мной не как с я*еной и с равной, а как
с маленькой девочкой. Да и подружки мои станут надо мной
смеяться, и хоть и глупо обращать на это внимание, в день
свадьбы мне все-таки было бы стыдно и немножко гру¬
стно.
— Все это детский лепет, ты рассуждаешь совсем как
ребенок, Мари!
— Ну и что же, я и есть ребенок, — сказала она, — по¬
тому-то я и боюсь слишком рассудительного человека. Вы
же сами видите, что я чересчур молода для вас, вы и сей¬
час уя«е начинаете корить меня тем, что я не способна ни¬
чего рассудить! Не могу же я быть умнее, чем в мои годы
бывают.
— Боя;е мой, до чего же я несчастен, что так неловок и
так плохо умею высказать все, что думаю! — воскликнул
Жермен. — Вы меня не любите, Мари, в этом все дело; вы
находите, что я чересчур простодушен и неуклюж. Если бы
вы хоть капельку меня любили, вы бы не выпячивали так
все мои недостатки. Но вы меня не любите, вот и все!
— Ну что нее, не моя это вина, — ответила девушка,
немпого задетая тем, что он больше уже не называет ее на
ты, — я стараюсь не пропустить ни одного вашего слова, но
чем больше я вас слушаю, тем труднее мне представить нас
с вами мужем и женой.
Жермен ничего не ответил. Он обхватил обеими ру¬
ками голову, и маленькая Мари пикак не могла понять, пла¬
чет он, сердится на нее или же просто дремлет. Она не¬
сколько встревожилась, видя, что он так помрачнел, и не
53
в силах догадаться, какие мысли одолевают его сейчас; но
она не решилась больше ничего сказать; все услышанное
так ее изумило, что уснуть она уже не могла, и она стала
с нетерпением дожидаться рассвета, продолжая подкидывать
валежник в костер и следить за ребенком, о котором Жер¬
мен, казалось, больше не вспоминал. Меж тем Жермен не
спал; он перестал уже думать о своей судьбе и не помыш¬
лял ни о том, как вернуть потерянную бодрость, ни о том,
чем прельстить любимую девушку. Он страдал; на сердце
его горою легла тоска. Он рад был бы умереть. Казалось,
что все вокруг ополчилось против него одного и стоит ему
только заплакать, как он уже ничем не сдержит лавины
слез. К его страданию примешивалось еще и недовольство
собой, и он задыхался: возбуждать к себе жалость он не
хотел и никогда бы себе этого не позволил.
Когда пробудившиеся птицы возвестили наступление
утра, Жермен подпял голову и встал. Он увидел, что ма¬
ленькая Мари тоже не сомкнула глаз, но не в силах был
произнести ни слова участия. Он окончательно пал духом.
Он снова спрятал седло в кусты, взвалил мешок на плечо и,
взяв за руку сына, сказал:
— А теперь, Мари, попробуем все же дойти до места.
Проводить тебя в Ормо?
— Мы выйдем вместе из леса, — ответила девушка, —
и когда мы будем знать, где мы, каждый из нас пойдет
своей дорогой.
Жермен ничего не ответил. Он был уязвлен тем, что
девушка пе попросила ее проводить, и не заметил, что сам
предложил ей это таким тоном, который мог вызвать с ее
стороны лишь отказ.
Пройдя шагов двести, они встретили дровосека; тот вы¬
вел их на верную дорогу и сказал, что после того, как они
пересекут большой луг, им надо будет взять одному — пря¬
мо, другой — влево, и оба доберутся до своих деревень,
которые, кстати сказать, находились так близко одаа от
другой, что домики Фурша ясно были видпы с фермы Ормо,
и наоборот.
Когда они поблагодарили дровосека и ушли вперед, он
вдруг окликнул их и спросил, не у них ли это сбежала ло¬
шадь.
— Хорошая серая кобыла ко мне на двор забрела, —-
сказал он, — верно, волк за ней гнался, вот она и укрыться
хотела. Всю-то ночь собаки мои тявкали, а как рассвело,
54
вижу — под навесом лошадь чужая. И сейчас еще там
стоит. Коли ваша, так берите ее.
Жермен сразу же назвал все приметы Сивки и, убе¬
дившись, что это действительно была она, отправился за
седлом. Маленькая Мари предложила отвести мальчика
в Ормо; потом он сможет зайти за ним из Фурша.
— Перемазался он немножко за ночь, — сказала она. —■
Вычищу-ка я сейчас его платье, умою ему мордочку, при¬
чешу, одену, будет он у нас красавчиком, и вы сможете
представить его своей новой семье.
— А кто тебе сказал, что я собираюсь идти в Фурш? —
возмутился Жермен.—Может, я вовсе и не пойду туда!
— Пойдете, Жермен, надо вам туда идти, — ответила
девушка.
— Тебе очень хочется, чтобы я поскорее женился на
другой, чтобы знать, что я не стану тебе надоедать?
— Ладно, Жермен, не думайте больше об этом: мысль
Эта явилась к вам ночью, оттого что худо все так приклю¬
чилось, и сбила вас. А теперь надо вам за ум взяться; обе¬
щаю вам, что забуду все, что вы сказали, и никогда никому
об этом не скажу.
— Да говори сколько хочешь. У меня нет привычки
отрекаться от своих слов. То, что я тебе сказал, — сущая
правда, я был с тобой честен, и пи перед кем мне краснеть
не придется.
— Да, а вот кабы невеста ваша узнала, что вы
приехали к ней, а только что думали о другой, она была
бы недовольна. Поэтому выбирайте хорошенько слова, кото¬
рые сейчас скажете; не смотрите так вот на меня перед
всеми, с каким-то особенным выражением. Вспомните тестя
своего, он ведь рассчитывает, что вы покоритесь его воле,
и очень бы рассердился на меня, кабы я помешала вам ее
исполнить. До свидания, Жермен; я увожу малыша, чтобы
заставить вас пойти в Фурш. Он у меня заложником оста¬
ется.
— Ты что же, хочешь идти с ней? — спросил Жермен
сына, видя, что тот схватил маленькую Мари за руки и
никак ее не отпускает.
— Да, папа, — ответил мальчик, который слушал и по-
своему понял все, что открыто говорилось при нем. —
Я ухожу с моей милой Мари, а ты придешь за мной, когда
кончишь жениться; только я хочу, чтобы Мари осталась
моей мамой.
— Видишь, он этого хочет! — воскликнул Жермен. —>
Послушай, малыш, — добавил он, — я сам хочу, чтобы она
стала твоей мамой и чтобы она всегда была с тобой, а сна
пот пе хочет. Ты уж постарайся, чтобы она согласилась.
— Не беспокойся, папа, я ее уговорю: маленькая Мари
всегда делает то, что я хочу.
Малыш ушел вместе с Мари. Жермен остался один. Он
был в полном унынии и окончательно растерялся.
XII
СЕЛЬСКАЯ ЛЬВИЦА
Одпако когда он привел в порядок свою одежду, взнуз¬
дал Сивку, сел на нее верхом и ему показали дорогу, ве-
ЛУШУЮ в Фурш, он подумал, что отступления уже быть не
может и что все треволнения этой ночи надо забыть, как
дурной сон.
Дядюшка Леонар сидел у порога своего белого дома на
красивой темно-зеленой деревянной скамейке. Шесть ка¬
менных ступенек перед дверью означали, что под домом
есть погреб. Ограда, которой были обнесены сад и коно¬
пляник, была оштукатурена известью с песком. Эт0 был
добротный дом, и можно было с уверенностью сказать, что
хозяин его — человек зажиточный.
Будущий тесть поднялся навстречу гостю и минут пять
расспрашивал его обо всей семье, после чего произнес
слона, которые обычно говорятся для того, чтобы учтиво
выведать у встреченного вами путника о том, куда он едет.
— Так, выходит, вы погулять приехали?
— Я приехал повидать вас, — ответил Жермен, — и по¬
дарочек вам привез — тут вот дичи малость, тесть просил
вам передать и велел сказать, что вы знаете, для чего
я ириехал.
— Так, так, — рассмеялся дядюшка Леонар, похлопывая
себя по толстому животу, — все знаю, все попял.
И, лукаво подмигнув, заметил:
■— Не один вы сюда с этим явились, дорогой мой. Тут
у нас уже трое таких, как вы. Назад я никого не ворочаю,
а вот выбрать из всех одного дело нелегкое, женихи-то все
хорошие. Только как-никак дед Морис-то мне друг, да и
земли у вас что надо, вот почему мне бы больше хотелось,
чтобы это были вы. Но дочь моя женщина самостоятельная
56
и сама всем распорядится. Как захочет, так и сделает. Захо-
дит$ же, знакомьтесь, желаю вам вытянуть счастливый номер!
— Извините меня, — сказал Жермен, крайне удивленный
тем, что оказался четвертым там, где рассчитывал быть
единственным. — Не знал я, что у вашей дочери уже есть
женихи, я вовсе не собираюсь оспаривать ее у других.
— Так вы думали, что стоит вам замешкать, и дочь
моя не при чем останется, — сказал дядюшка Леонар, не
теряя хорошего расположения духа, — вы жестоко ошиб¬
лись. У моей Катрин есть чем завлечь женихов, и ежели
ей и трудновато, то оттого лишь, что выбор большой. Захо_
дите же, говорю вам, и не падайте духом. Баба такая, что
стоит из-за нее и поспорить.
И, продолжая шутить, он грубоватым движением втолк¬
нул Жермена в дом.
— Эй, Катрин, — вскричал он, входя, — вот тебе еще
один!
Этот веселый, но развязный тон, которым он представлял
его вдове на глазах у других воздыхателей, окончательно
смутил и разозлил Жермена. Ему стало не по себе, и он
простоял несколько мгновений, не решаясь поднять глаза
на красавицу и на ее свиту.
Вдова Герен была хорошо сложена и выглядела довольно
молодо. Но в выражении ее лица и в том, как она была
одета, что-то сразу же не понравилось Жермену. У нее
был какой-то вызывающий, самодовольный вид, а ее кор¬
нет, отделанный тройным рядом кружев, шелковый перед¬
ник и косынка из черных блонд плохо вязались в нем
с представлением о женщине серьезной и о степенной
вдове. Это стремление ее быть изысканно одетой вместе
с развязностью манер делало ее в его глазах старой и не¬
красивой, в то время как в действительности она была от¬
нюдь не стара и даже довольно хороша собой. Он подумал,
что и красивый наряд ее и вся живость были бы под стать
молодости и тонкой натуре маленькой Мари, что обращение
Этой вдовы тяжеловато и чересчур вольно и что она не
умеет носить свои красивые уборы.
Все три соискателя сидели за столом, накрытым с самого
утра, перед винами и мясными блюдами, — день это был
воскресный, и дядюшке Леонару непременно хотелось вы¬
ставить напоказ все свои богатства; вдова же, в свою оче¬
редь, была не прочь блеснуть перед я{енихами великолепной
посудой и сервировкой стола, которая действительно была
57
не хуже, чем у какой-нибудь состоятельной горожанки.
Как ни был Жермен доверчив и простодушен, он, однако,
оказался достаточно проницательным, чтобы все разглядеть,
и в первый раз в жизни, выпивая, старался держаться на¬
стороже. Дядюшка Леонар заставил его сесть за стол вме¬
сте со своими соперниками, а сам уселся напротив и норо¬
вил выказать ему особое расположение и всячески его
ублажить. Несмотря на урон, понесенный за время пути,
дичи, привезенной из Белера, оказалось немало, и щедрый
дар деда Мориса возымел свое действие. Вдова давала по¬
нять, что она довольна, а соискатели презрительно косились
на привезенных гостем птиц. В этой компании Жермену
было не по себе, и есть ему не хотелось. Дядюшка Леонар
принялся над ним подшучивать.
■— Что-то вы мрачны очень, — сказал он, — вижу, вам
никак с бокалом не справиться. Нельзя, чтобы любовь аппе¬
тит отбивала, патощак-то ведь кавалеру и слов приятных не
сыскать, то ли дело, когда он малость винцом поразогреется.
Жермену казалось обидным, что его уже считают влюб¬
ленным, и жеманство вдовы, которая опустила глаза и улыб¬
нулась как женщина, вполне уверенная в своей победе,
вызвало в нем желание рассеять создавшуюся иллюзию и
показать, что она нисколько его не пленила; но боясь про¬
слыть невеждой, он набрался терпения и даже улыбнулся
ей сам.
Все три кавалера, увивавшиеся вокруг вдовы, показа¬
лись ему совершеннейшими мужланами. Как видно, все
они прельстили ее своим богатством. Одному было уже
больше сорока, и он был почти такой же толстый, как дя¬
дюшка Леонар; второй был кривой и пил без меры; третий
был молод и довольно красив, но ему хотелось выказать
свой ум, а меж тем речи его были так плоски, что попросту
становилось его жаль. Однако вдова при этом хохотала так,
как будто все эти глупости ей нравились, и этим доказы¬
вала, что вкуса у нее нет никакого. Жермен подумал было
сначала, что молодой человек этот ей приглянулся, но вскоре
заметил, что и его самого старательно поощряют и хотят вьь
звать па разговор. От этого он только стал еще холоднее и серь¬
езнее и постарался, чтобы присутствующие это почувствовали.
Настал час мессы, и все встали из-за стола, чтобы пойти
в церковь. Нужно было идти до деревни Мер, находившейся
в расстоянии полулье. Жермен уже до такой степени устал,
что его одолевало желание сначала выспаться, однако не
58
в его привычках было пропускать мессу, и он отправился
вместе с другими в церковь.
Ка дорогах было много народу; вдова шествовала с гор¬
дым видом в сопровождении своих трех кавалеров, под руку
то с одним, то с другим, важничая и задирая нос. Ей бы
очень хотелось, чтобы все видели и четвертого, но Жермену
казалось настолько смешным волочиться за юбкой на глазах
у всего народа, что он предпочел держаться на почтитель¬
ном расстоянии и шел, разговаривая с дядюшкой Леонаром;
ему удалось так отвлечь его и занять, что никто бы не по¬
думал, что оба они имеют отношение к идущей впереди
веселой компании.
XIII
ХОЗЯИН
Дойдя до деревни, вдова остановилась и стала их до¬
жидаться. Ей непременно хотелось войти в церковь, ведя
За собой всех, в том числе и Жермена. Но тот отказал ей
в ртом удовольствии: он пропустил дядюшку Леонара впе¬
ред, а сам в это время занялся разговором кое с кем из
знакомых крестьян и вошел в церковь через другую дверь.
Вдова была этим задета.
Выйдя из церкви, она с торжественным видом напра¬
вилась к. лужайке, где начались танцы, и стала танцевать
со всеми тремя соискателями поочередно. Жермен присматри¬
вался к ней; он убедился, что танцует она хорошо, но тут
же увидел, что в манерах ее есть что-то деланное.
— Что же это вы не приглашаете мою дочь на тап-
цы? — спросил Леонар, хлопая его по плечу, — Что-то уж
очень вы робкий!
— Я не танцую с тех пор, как похоронил жену, — от¬
ветил Жермен.
— Ну что ж, коли теперь еы другую собрались взять,
с трауром уж покончено — ив одежде и в сердце.
— Ну, это еще как сказать, дядюшка Леонар; к тому же
стар я, танцы уже не доставляют мне удовольствия.
— Послушайте, — сказал Леонар, уводя его в сторону, —
стоило вам войти ко мне в дом и увидеть, что вы не един¬
ственный, кто добивается руки моей дочери, и вот вы уже
недовольны; вы, верно, человек очень гордый; только рас¬
судите сами, дорогой, это же не умно. Дочь моя привыкла,
чтобы за ней ухаживали, особенно эти два года, когда она,
59
перестала носить траур. В самом деле, не ей же с вами
первой заигрывать.
— Так ваша дочь уже два года как ищет себе жениха и
никого еще не выбрала? — спросил Жермен.
— Она не торопится, и она права. Хоть она и бойка на
вид и вы можете решить, что она особенно не задумывается
над жизнью, будьте спокойны, это женщина очень умная и
отлично знает, что делает.
— По мне, так нет, — простодушно сказал Жермен, —
за ней волочатся трое мужчин, и если бы она знала, что
делает, то по меньшей мере двоих из них она сочла бы
лишними и попросила бы больше не приходить к ней.
— Ко почему? Ничего-то вы не понимаете, Жермен.
Она не хочет выходить ни за старика, ни за кривого, ни
За молодого, я в этом вполне уверен; только ежели она их
прогонит, то люди могут подумать, что она решила остаться
вдовой, и тогда больше никто не станет за ней ухаживать.
— Ах, вот оно что, выходит, они у вас вроде вывески!
— Вот именно, а что, скажите, в этом плохого, ежели
им это нравится?
— У каждого свой вкус, — сказал Жермен.
— Вижу, что вам это совсем не по вкусу. Только по¬
слушайте, можно ведь договориться; предположим, что вы¬
берут вас, можно ведь будет освободить вам место.
— Да, предположим! А до тех пор, пока мы это не
узнаем, сколько времени надо будет держать нос по ветру?
— Ну, это, уж верно, будет зависеть от вас, как вы
сумеете уговорить ее и убедить. Пока что дочь моя отлично
понимает, что лучшее время в ее жизни то, когда за ней
будут ухаживать, и она не торопится сделаться служанкой
одного мужчины, коль скоро может распоряжаться несколь¬
кими. Вот почему, пока ей по вкусу эта игра, она вольна
себя тешить ею, но случись, что вы понравитесь ей больше,
чем все ухаживания остальных, игре придет конец. Не надо
только теряться. Приезжайте к нам каждое воскресенье,
приглашайте ее танцевать, дайте понять, что вы вместе
с остальными домогаетесь ее руки, и ежели вас сочтут бо¬
лее обходительным и более воспитанным, нежели другие,
в один прекрасный день вам это, разумеется, скажут.
— Извините, дядюшка Леонар, дочь ваша может по¬
ступать, как ей заблагорассудится, и не мне ее осуждать.
На ее месте я поступил бы иначе, я не стал бы лукавить
и не заставлял бы людей тратить попусту время: они, без
60
сомнения, нашли бы, как его лучше употребить, вместо того
чтобы увиваться за женщиной, которая потешается над
ними. Но в конце концов, коль скоро для нее это развлече¬
ние и ей это нравится, то какое мне до этого дело! Надо
только сказать вам одну вещь, а мне это не очень легко сде¬
лать после нашего разговора, вы ведь с самого начала не¬
верно истолковали мои намерения и даже не дали мне время
ответить: получилось, что вы верите в то, чего на самом деле
нет. Так знайте, что явился я сюда вовсе не для того, чтобы по¬
просить вас выдать за меня дочь, а для того, чтобы купить
у вас пару быков, тех, что вы собрались вести на ярмарку
на будущей неделе; тестю моему как раз такие нужны.
— Понимаю, Жермен, — ответил Леонар совершенно
спокойно, — вы передумали, как только увидели мою дочь
и ее кавалеров. Что ж, как вам угодно. Натуры у людей
разные, и вы вправе уехать, тем более что и разговора об
Этом пе заводили. Коли вы серьезно решили купить мои*
быков, пойдите на пастбище, там вы их и посмотрите. Мы
все обговорим, а уж, купите вы их или нет, вы все равно
перед тем, как ехать домой, пообедаете с нами.
— Я не хочу причинять вам беспокойство, — ответил
Жермен, — у вас, может быть, есть дела, а мне что-то
скучно глядеть на эти таяцы и ничего не делать. Пойду-ка
я погляжу быков, а потом ещё зайду к вам.
Жермен незаметно ушел и направился па луга, которые
издали показал ему Леонар и где действительно паслись
быки. Тестю его и в самом деле были нужны быки, и Жер¬
мен подумал, что если ему удастся купить хорошую пару по
сходной цене, дед Морис скорее простит его за то, что он
самовольно отступил от поставленной цели.
Он пошел быстрыми шагами и вскоре оказался непода¬
леку от Ормо. Тут ему захотелось пойти поцеловать сына и
даже увидеть маленькую Мари, хоть он и потерял всякую
надежду, что она составит его счастье, и окончательно про¬
гнал эту мысль. Все, что он только что видел и слышал,—
пустая кокетка, ее отец, хитрый и в то же время тупой,
который поощрял тщеславие дочери и ее непозволитель¬
ные повадки, городская роскошь, которая, как ему по¬
казалось, развращает деревенские нравы,— время, потерян¬
ное за праздною, пустою болтовней, обстановка, совсем не¬
похожая на то, что он видел у себя дома, и прежде всего
то чувство глубокой отчужденности, которое охватывает
крестьянина, когда ему приходится поступаться своими при¬
61
вычками, скука и смущение, которые он испытывал уже
в течение нескольких часов, — все это возбудило в Жермене
желание вновь очутиться в обществе сына и своей малень¬
кой соседки. Даже если бы он и не был влюблен в нее, ему
все равно хотелось бы быть с нею, чтобы отвлечься от ви¬
денного и вернуть себе душевный покой.
Только напрасно вглядывался он в окрестные луга, он
нигде не видел ни маленькой Мари, ни Пьера, а ведь это
были часы, когда пастухи обычно пасут стада. На невспа¬
ханном поле паслось большое стадо; он спросил у мальчиш¬
ки пастуха, откуда эти бараны, не с фермы ли, что в Ормо.
— Да, оттуда, — ответил мальчик.
— Это ты их, что ли, пасешь? Неужто у вас при мызе
пастухами мальчишки?
— Да нет, я только сегодня пасу, пастушка-то наша
ушла, заболела.
— Но у вас же теперь новая есть, та, что сегодня на-<
нялась?
— Есть, да только та тоже ушла.
1— Как так ушла? Разве с ней не было мальчугана?
— Да, был мальчонка, все плакал. Оба они часа два
побыли и ушли.
— Ушли? Куда же?
— Да вроде бы туда же, откуда пришли. Я не спра¬
шивал.
— Но почему же это они ушли? — спросил Жермен, все
больше тревожась.
— А я почем знаю.
— Выходит, не столковались насчет жалованья? Но
ведь у них же раньше уговор был.
— Ничего вам не могу сказать. Видел, как ушли, вот
и все.
Жермен направился на ферму и стал расспрашивать
работников. Никто не мог ничего толком сказать, ясно было
одно: после разговора с хозяином девушка ушла, ничего
не сказав, и увела с собой ребенка, который плакал.
— Обидели моего сына!—вскричал Жермен; глаза его
загорелись.
— Так это ваш сын? Как же он с этой девчонкой ока¬
зался? Откуда вы, и звать-то вас как?
Видя, что, по обычаю этих мест, на вопрос отвечают
другими вопросами, Жермен в нетерпении топнул ногой
и попросил позвать хозяина.
G2
Хозяина на ферме не оказалось. У него не было при¬
вычки проводить там весь день. Говорили, что он сел на
лошадь и уехал, должно быть — ка какую-то другую ферму,
но на какую, никто не знал.
— Послушайте, — сказал Жермен, охваченный уже
настоящей тревогой, — может быть, вы все-таки знаете, по¬
чему рта девушка ушла?
Работник странно как-то переглянулся с женой; потом,
улыбаясь, ответил, что знать ничего не знает, что их это
не касается. Единственно, что Жермен мог понять,— это
что девушка вместе с малышом пошли по направлению
к Фуршу. Он кинулся туда; вдоза и ее поклонники еще не
успели вернуться, равно как и дядюшка Леонар. Служанка
сказала ему, что его спрашивала какая-то молодая девушка
с ребенком, но что, не зная, кто они такие, она не впустила
их в дом и посоветовала им идти в Мер.
— Почему же вы их не пустили? — спросил рассержен¬
ный Жермен. — Выходит, народ здесь такой подозритель¬
ный, что двери ближнему не откроет!
— А как же, ответила служанка, — в богатых домах,
как вот у нас, приходится смотреть в оба. Когда хозяев нет,
я за все отвечаю, не могу же я первым встречным дверь
открывать.
— Худой обычай!—вскричал Жермен.—И лучше уж
жить в бедности, чем так вот — в вечном страхе. Прощай,
девка! Век бы мне не видать вашей паскудной деревни!
Он стал осведомляться в соседних домах. Там видели
пастушку с ребенком. Так как малыш ушел из Белера не¬
ожиданно, не был одет для дороги и оказался поэтому в ра¬
зорванной блузе и накинутой на плечи овечьей шкуре, а
сама Мари, по вполне понятной причине, и всегда-то была
одета очень бедно, их приняли за нищих. Им дали кусок
хлеба, девушка взяла его для малыша, который был голоден,
после чего очень быстро ушла с ним и скрылась в лесу.
Жермен задумался, а потом спросил, пе был ли в Фурше
фермер из Ормо.
— Да, был, — ответили ему, — не успела девочка уйти,
как он проскакал верхом.
— Погнался за ней?
<— Ах, так вы его знаете? — смеясь, сказал местный
кабатчик, к которому он обратился. —. Ну, понятное дело,
рто же бабник известный, ни одной девке проходу не даст.
Только рту он, поди, не догнал; хотя, впрочем, кабы увидал...
63
— Ладно, спасибо!
И Жермен со всех ног кинулся в конюшню Леона ра.
Он набросил на Сивку седло, вскочил на нее и галопом по¬
несся в сторону Шантелубского леса.
Сердце его стучало от тревоги и гнева, на лбу проступил
холодный пот. Бока Сивки были в крови, но, впрочем, ее
можно было и не погонять: почуяв, что путь лежит к дому,
она припустила во всю прыть.
XIV
СТАРУХА
Очень скоро Жермен снопа очутился в том самом месте
у края болота, где он накануне провел ночь. Костер еще
дымился, какая-то старуха подбирала остатки валежника,
который ночью натаскала сюда маленькая Мари. Жермен
остановился, чтобы порасспросить ее. Она была глуха и пе
расслышала его вопросов.
— Да, сынок, — сказала она, — это и есть Чертово бо¬
лото. Проклятое это место. Прежде чем подойти, надо бро¬
сить левой рукой три камушка, а правой себя крестным
знамением осенить: чертей прогонишь. Не то, только начни
его обходить, беспременно беда приключится.
— Да я вовсе не об этом спрашиваю, — сказал Жермеп
и, подойдя к ней, что есть силы закричал: — Не видала ты
тут в лесу девушку с ребенком?
— Да, утонул тут один малютка!
Жермен весь задрожал, но, но счастью, старуха тут же
прибавила:
— Давненько это было; тогда еще на этом месте крест
большой поставили, да вот только ночью как-то гроза силь¬
ная приключилась, и злые духи в воду его сбросили. Кусок
и теперь еще торчит. А случись кому тут ночью застрять,
так уж это как пить дать — до свету отсюда не выберешься.
Будешь ходить, ходить, хоть две сотни лье пройди, все равно
на то же самое место выйдешь.
Слова ее поразили воображение Жермепа, он ничего не
мог с собой поделать: мысль о том, что они подтвердятся и
непременно случится несчастье, так ошеломила его, что он
весь похолодел. Отчаявшись что-нибудь узнать от старухи,
он вскочил на лошадь и снова стал ездить по лесу, громко
кричать и звать Пьера, свистеть, щелкать кнутом и ломать
04
ветки, чтобы хруст их и стук копыт слышен был далеко,
прислушиваться, не ответит ли ему какой голос. Но до него
доносился только звон колокольчиков — это где-то в кустах
разбрелись коровы — и громкое хрюканье свиней, которые
дрались из-за желудей.
Наконец Жермен услыхал позади себя топот копыт, ста¬
новившийся все ближе и ближе. Темноволосый здоровен¬
ный мужчина средних лет, одетый почти как горожанин,
крикнул ему, чтобы он остановился.
Жермен никогда не видел фермера из Ормо, но охва¬
тившая его ярость подсказала нашему крестьянину, что
Это именно он. Жермен обернулся и, смерив его взглядом
с головы до йог, решил его выслушать.
— Скажите, не проходила тут девушка лет пятна¬
дцати — шестнадцати с маленьким мальчиком? — спросил
фермер, напустив па себя равнодушие, хотя видно было,
что он взволнован.
— А зачем она вам? — в свою очередь, спросил Жермен,
пе скрывая охватившего его гнева.
— Я мог бы сказать, что вас это не касается, приятель!
Но так как мпе пе для чего это скрывать, то я вам скажу,
что это пастушка, и я нанял ее на год, совсем ее не зная...
Когда она приехала, я увидел, что ей еще рано па ферме
работать, да и здоровьем она слаба. Я поблагодарил ее, но
мне хотелось рассчитаться с ней за все издержки, а она
поди да и рассердись и, пока я стоял к ней спиной, убе¬
жала... Так торопилась, что забыла даже вещи свои и коше¬
лек; в нем, верно, ничего почти нет, разве что каких-ни¬
будь несколько су!.. Но уж раз мне все равно этой дорогой
ехать, я думал, что, может, встречу ее и верну ей то, что
она второпях забыла и что я ей должен.
Жермен был человеком благородным и, услыхав эту
историю, хоть и не очень правдоподобную, но так или иначе
возможную, призадумался. Он пристально посмотрел на
фермера, который выдержал этот взгляд то ли с бесстыдст¬
вом, то ли с простодушием.
«Я должен во всем этом разобраться», — подумал Жер¬
мен.
— Эта девушка из пашей деревни, — сказал оп, сдер¬
живая охватившее его негодование, — и я ее знаю: она,
должно быть, где-то неподалеку... Давайте поедем вместе, и
мы, конечно, ее найдем.
05
Вы правы, — ответил фермер. — Поедем... ио только,
если мы доедем до конца этой дороги и ее здесь не окажет¬
ся, дальше я пе ездок... Мне надо держать путь в Ардант.
«Как бы не так, — подумал Жермен, — теперь-то я от
тебя не отстану, даже если целые сутки придется нам во¬
круг Чертова болота кружиться!»—Постойте-ка!—вскри¬
чал он вдруг, вглядываясь в кусты дрока, которые странным
образом шевелились. — Ну-ну, так это ты, Пьер, мой малыш?
Услыхав голос отца, Пьер выпрыгнул из-за кустов, как
козленок, но когда он увидел, что рядом с отцом фермер,
он словно оробел и не решался подойти ближе.
— Иди сюда, Пьер, это я! — вскричал Жермен, соско¬
чив с лошади и бросаясь к сыну, чтобы обнять его. — А где
же маленькая Мари?
i— Вон там сна, прячется, боится этого злого черного
дядю, я тоже боюсь.
— Успокойся, я с тобой... Мари! Мари! Это я!
Мари вылезла из кустов и, едва завидев Жермена, вслед
за которым шел фермер, стремительно кинулась к нему и
прильнула, как будто к отцу.
— Жермен, дорогой,— вскричала она,— вы моя защита,
с вами я ничего не боюсь!
Жермен вздрогнул. Он взглянул на Мари: девушка была
бледна, платье ее порвалось о шипы, пока она бежала,
чтобы укрыться в чаще, как затравленная охотниками лань.
Но на лице ее не было следов ни отчаяния, ни стыда.
— Хозяин твой хочет с тобой поговорить, — сказал он,
продолжая вглядываться в ее лицо.
— Хозяин? — воскликнула она гордо. — Никакой он мне
не хозяин и никогда им не будет!.. Это вы, Жермен, мой
хозяин. Я хочу, чтобы вы увезли меня с собой... Я даром
вам буду служить!
Фермер подошел ближе.
— Эй, девочка, — с притворным нетерпением вскричал
он, — ты тут у нас вещи свои забыла, вот я и хочу отдать
тебе.
— Нет уж, сударь, — ответила маленькая Мари, — ни¬
чего я у вас не забыла и ничего от вас не прошу...
— Да ты выслушай меня, мне надо тебе кое-что ска¬
зать!..—продолжал фермер. — Давай отойдем в сторонку!..
Да ты не бойся... два слова только...
— Можете сказать при всех, нет у меня с вами никаких
секретов.
66
— Да ты деньги свои хоть возьми.
— Какие деньги? Вы, слава богу, мне ничего пе долж¬
ны!
— Ну вот, я так и думал, — вполголоса сказал Жер¬
мен, — впрочем, это все равно; выслушай его, Мари... Мне
хочется знать, что он будет говорить: ты мне потом все
расскажешь, а зачем, это уж мое дело, подойди к его ло¬
шади... Я глаз с тебя не спущу.
Мари подошла к фермеру, который нагнулся к ней
с седла и тихо сказал:
— Вот тебе, девочка, золотой, только ты молчи обо
всем, слышишь? Я скажу, что ты оказалась слабосильной
и тебе трудно было справляться с работой у меня на фер¬
ме... И чтобы больше об этом разговору не было... На днях
я буду у вас и если узнаю, что ты никому ничего не сказала,
ты еще кое-что получишь... К тому же если ты образу¬
мишься, то стоит только тебе слово сказать, и я возьму
тебя обратно к себе, а не то вечерком потолкуем с тобой
где-нибудь на лужочке. Какой мне тебе подарочек при¬
везти?
— Вот, сударь, вам от меня подарок! —громко ответила
маленькая Мари, с силой швырнув ему прямо в лицо золо¬
той луидор.— Премного вам благодарна и прошу вас, дайте
мне знать, когда приедете к нам: все наши парни выйдут
вас встретить, у нас в округе очень уж любят богатеев, что
увиваются за бедными девушками! Вот увидите, вас будут
ждать.
— Ты врунья, и язык у тебя без костей! — вскричал
разгневанный фермер, замахиваясь на нее палкой. — Ты хо¬
чешь, чтобы люди поверили тому, чего не было, только
знай, денег ты у меня больше не вытянешь: видали мы
таких, как ты!
Мари в испуге метнулась от него прочь, а в это время
подбежал Жермен, схватил лошадь фермера за узду и с си¬
лой тряхнул седока.
■— Ах, вот оно что! — вскричал он. — Видно, куда он
клонит... А ну-жа слезай с лошади! Да пояшвее! Поговорим
с тобой один на один.
Фермеру совсем не хотелось ввязываться в историю:
пришпорив лошадь, чтобы умчаться прочь, он попытался уда¬
рить палкой Жермена по рукам и вырвать у него узду, но
тот успел увернуться и, схватив противника за ногу, стащил
его с седла и свалил прямо в заросли папоротника. Несмотря
67
па то что фермеру удалось подняться и защищался он от¬
чаянно, Жермен в конце концов подмял его под себя.
— Трус ты! — вскричал Жермен. — Стоило мне только
захотеть, и я бы тебя всего искрошил! Да не в моей на¬
туре причинять людям зло, и к тому Hte тебя все равно
ничем не усовестишь... Только ни за что я не отпущу тебя,
пока ты у этой девочки на коленях прощения не попросишь.;
Фермеру, уже не раз попадавшему в такие передряги,
хотелось все обратить в шутку. Он стал уверять, что просту¬
пок его не так уж велик, ибо виноват он лишь в сказанных
им словах, и что оп готов попросить прощения, при усло¬
вии, что ему позволят поцеловать девочку, разопьют с ним
в ближайшем кабачке пинту вина и расстанутся добрыми
друзьями.
— Жалко мне тебя, — вскричал Жермен, тыча его лицом
в землю, — и не терпится мне поскорее уехать, чтобы мерз^
кой твоей рожи не видеть. Ладно, стыдись, коли умеешь,
а когда в наши края попадешь, то постарайся дорогой бес¬
честья 1 ехать.
Он поднял его палку, сломал ее об колено, чтобы пока¬
зать свою силу, а куски бросил с презрением в сторону.
Лотом взял за руки сына и маленькую Мари и ушел, дрожа
от негодования и гнева.
XV
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Четверть часа спустя они проехали вересковую рощу.
Ехали они по большой дороге, и Сивка ржала всякий раз,
как ей случалось увидеть что-то знакомое. Мальчик на свой
лад рассказывал отцу о том, что произошло.
— Когда мы приехали, — сказал он, — этот дядя пришел
поговорить с моей Мари в овчарню, мы-то пошли туда
посмотреть красивых барашков. Я залез в ясли и там играл,
и он меня не видел. Дядя сказал моей Мари «здравствуй»
и поцеловал ее.
— Ты дала ему себя поцеловать, Мари? — спросил Жер¬
мен, весь дрожа от гнева.
1 Это дорога, которая отходит от главной улицы деревни и
идет с ней рядом. Считается, что ее обычно выбирают люди, кото¬
рые хотят проехать незамеченными: они боятся, что им будут
мстить за нанесенную ими обиду. (Прим. автора.)
68
— Я думала, это он из вежливости; может, в этих ме¬
стах так принято здороваться с приезжающими, как у вас
вот бабушка целует всегда девушек, что поступают к ней
в услужение, чтобы те знали, что она принимает их и будет
им как мать родная.
— А потом, — продолжал Пьер, гордясь тем, что может
рассказать о происшествии, — этот дядя тебе плохое слово
сказал — ты мне не позволила повторять его и даже вспо¬
минать не велела: забыл какое. Только если папа непре¬
менно хочет, чтобы я вспомнил...
— Нет, милый Пьер, не хочу я его слышать, и не надо
тебе ничего вспоминать.
— Ну раз так, то я опять забуду, — ответил мальчик. —
А там дядя этот, видать, рассердился, потому Мари сказала,
что уходит. Обещал ей все, что она захочет, сто франков!
А моя Мари тоже рассердилась. Он тогда подошел к ней и
будто ударить ее хотел. Я испугался, кинулся к Мари и
закричал. Тогда этот дядя как завопит: «Это еще что такое?
Откуда этот мальчишка взялся? Гони-ка его вон отсюда!»
И палкой замахнулся. А Мари не дала ему ударить меня и
сказала: «Мы с вами потом поговорим, сударь; сейчас мне
надо отвести мальчика в Фурш, я еще вернусь». А только он
из овчарни вышел, Мари и говорит: «Убежим отсюда, Пьер,
убежим поскорее, дядя злой, он нам худо сделает». Мы
и вышли потихоньку задами, а там — на лужок, да и в Фурш
за тобой. А тебя там пе было, и в дом нас не пустили.
А дядя этот сел верхом на вороного коня да за нами, а мы —
наутек, прямо в лес, чтобы он не нашел нас. А он и туда,
и вот как услышим мы, что он едет, так и прячемся. А как
он мимо проедет, так мы ну бежать со всех ног, только
бы скорей до дому добраться; тут ты нас и нашел; вот
как оно все было. Верно ведь, Мари, я ничего не
забыл?
— Нет, милый Пьер, это так и было. Теперь, Жермен,
вы будете у меня свидетелем и всем скажете, что нельзя мне
было там оставаться и вовсе не потому я вернулась, что
струсила и работать не захотела.
— Ну, а ты, Мари, подумай, стар или нет мужчина
в двадцать восемь лет, когда женщину надо защитить и
наглеца проучить? Хотел бы я посмотреть, как Бастьен или
еще какой смазливый паренек лет на десять меня помоложе
выстоял бы против этого дяди, как Пьер его зовет. Как оно,
по-твоему?
69
— Большую вы мне услугу оказали, Жермен, и я всю
жизнь благодарить вас буду.
— И это все?
— Капа, — сказал мальчик, — забыл я сказать малень¬
кой Мари то, что обещал, все некогда было. Вот уж как
домой вернемся, так и скажу ей, да и бабушке тоже.
Обещание это заставило Жермена призадуматься. Те¬
перь надо было объясниться с тестем и тещей и, рассказав
им, почему ему не понравилась вдова Герен, умолчать о том,
какие другие мысли сделали его столь прозорливым и су¬
ровым. Когда человек счастлив и горд, ему всегда хватит
решимости рассказать об этом другим, но когда с одной
стороны тебя гонят, а с другой — бранят, положение твое
не из приятных.
По счастью, когда они вернулись на мызу, малыш спал,
и отец осторожно положил его в кроватку, так что он даже
не проснулся. Потом Жермен постарался елико возможно
подробно отчитаться перед тестем. Сидя на трехногой та¬
буретке у входа в дом, тот внимательно его выслушал, и
хоть и был недоволен результатами его поездки, но когда
Жермеи упомянул ему о повадках кокетки вдовы и спросил,
может ли он позволить себе ездить и Фурш по воскресеньям
пятьдесят два раза в год, для того чтобы ухаживать за ней,
а в конце концов, может быть, получить отказ, дед Морис
кивком головы дал понять, что соглашается с ним.
— Ты прав, Жермен, — сказал он, — не дело это.
А потом, когда Жермен рассказал о том, как ему при¬
шлось поскорее увозить домой маленькую Мари, чтобы из¬
бавить ее от оскорблений, a может быть, и от насилия со
стороны ее недостойного хозяина, старик снова кивнул
головой и сказал:
— Ты не ошибся, Жермен, как надо поступил.
Когда Жермен окончил свой рассказ и изложил все свои
доводы, старики переглянулись и глубоко вздохнули, и в
Этом вздохе их можно было прочесть смирение и покор¬
ность.
Потом глава семьи поднялся.
— На все воля господня, — сказал он, — любовь по за¬
казу не приходит!
— Пойдем ужинать, Жермен, — сказала теща, — оно,
конечно, жаль, что дело разладилось, но, видно, господь не
захотел. Поглядим, может, еще что найдется*
70
— Да, добавил старик, — верно жена говорит, по¬
глядим еще.
Больше об этом в доме не было сказано ни слова. На¬
утро маленький Пьер поднялся чуть свет, но в этот день не
было никаких из ряда вон выходящих событий, как в пре¬
дыдущие, ничто не могло возбудить его интереса, и он снова
впал в привычное крестьянским детям его возраста равно¬
душие, позабыв обо всем, что ему приходило в голову; он
стал, как ни в чем не бывало, играть со своими братьями и
важно изображать собою мужчину, ухаживая за волами и
лошадьми.
Жермен тоже старался все позабыть, погрузившись в ра¬
боту, но он сделался таким грустным и рассеянным, что все
Это заметили. Он не только ни о чем больше не говорил
с маленькой Мари, но даже не смотрел на нее; и вместе
с тем его можно было бы разбудить среди ночи, и он в точ¬
ности сказал бы, где она, на каком лугу и какой дорогой
ушла. Он не решался попросить стариков взять ее на зиму
к себе в услужение, а меж тем знал, что девушке будет
жить нелегко. Однако маленькой Мари все же не пришлось
испытывать нужду, и тетке Гильете было невдомек, почему
их запас дров нисколько не уменьшается и почему сарай,
оставшийся вечером совсем пустым, к утру наполняется сам
собою. То же самое происходило и с зерном и с картошкой.
Кто-то залезал через слуховое окно в амбар и высыпал на
пол мешок, никого не разбудив и не оставив после себя
никаких следов. Старуху это одновременно и беспокоило
и радовало; она наказала дочери никому об этом не гово¬
рить, боясь, что если соседи узнают об этом чуде, ее со¬
чтут колдуньей. В глубине души она, правда, была уверена,
что тут замешан дьявол, но особенно не спешила ссориться
с ним и призывать к себе местного кюре, чтобы освятить
амбар и изгнать нечистую силу; она считала, что успеет
еще это сделать, когда сатана явится к ней собственной
персоной и в уплату за все свои благодеяния потребует
ее душу.
Маленькая Мари лучше, чем мать, понимала истинное
положение вещей, но не решалась говорить об этом с Жер¬
меном, боясь, что тот снова вернется к мысли о женитьбе
на ней, и притворялась, что ничего не замечает.
71
XVI
БАБКА МОРИС
Как-то раз, оставшись вдвоем с Жерменом в саду, теща
ласково сказала ему:
— Бедный мой зятек, ты что-то сам не свой. Не ешь
ничего, не посмеешься, да и вообще слова от тебя не услы¬
шишь. Ужели кто у нас в доме, или сами мы, мог обидеть
тебя, так что об этом знать не знаем и ведать не ведаем?
— Нет, мать, — ответил Жермен, — вы всегда для меня
что родная были, и я был бы неблагодарным, если бы стал
жаловаться на вас, или на вашего мужа, или на кого дру¬
гого в доме.
— Ну, коли так, сынок, видно, ты снова по жене покой¬
ной горюешь. Тоска-то с годами не прошла и, знать, еще
пуще тебя одолевает. Ну, выходит, верно тесть твой говорит:
надо умного совета послушать и жениться.
— Да, мать, мне бы тоже этого хотелось, только вот
все те, кого вы мне прочили в жены, не по душе мне. Когда
я их вижу, то вместо того, чтобы позабыть мою Катрин,
еще больше о ней думаю.
— Стало быть, не угадали мы, Жермен. Ты должен нам
помочь и сказать все, как оно есть. Непременно где-нибудь
есть невеста как раз для тебя, господь ведь каждому чело¬
веку, которого он создал, уготовил счастье в другом. Ну
так вот, коли ты знаешь такую, бери ее себе в жены, и все;
красавица она или дурнушка, молодая или старая, богатая
или бедная, оба мы, старик мой и я, решили, что дадим тебе
наше согласие: сил у нас больше нет видеть, как ты убива¬
ешься, и не Яхить нам спокойно, коли тебе покоя не будет.
— Вы добры, мать, как сам господь бог, да и отец тоже, —
сказал Жермен, — только сочувствие ваше мне помочь не
может: та, кого я прочил себе в жены, не хочет за меня идти.
— Верно, молода еще очень? Без головы надо быть
мужчине твоих лет за молоденькой волочиться.
— Ну так вот, мать, я и впрямь голову потерял, моло¬
денькая мне приглянулась, и сейчас я себя за рто казню.
Стараюсь об ртом не думать, только работаю я или отдох¬
нуть сяду, богу молюсь или в постели лежу, с детьми я или
с вами, думки-то всё об одном.
— Выходит, тебя околдовали, Жермен? Одно только
средство есть: добиться, чтобы девушка эта изменила свое
решение и выслушала тебя. Погляжу-ка я, можно тут делу
72
помочь или нет. Ты мне скажи, где эта девушка и кто она
такая.
— Вот то-то оно и есть, мать, что я и назвать вам ее
пе смею, — сказал Жермен, — смеяться будете.
— Не буду я над тобой смеяться, Жермен, и без того
тебе худо, и не хочу я, чтобы еще горше было. Скажи, это
не Фаншета?
— Нет, мать.
— Тогда Розета?
— Нет.
— Ну так скажи, а то этому конца не будет, придется
мне всех наших девок перебирать.
Жермен опустил голову и не мог решиться ответить.
— Вот что, — сказала бабка Морис, — на сегодня хва¬
тит; может, завтра у тебя язык развяжется или невестка
твоя сумеет лучше тебя расспросить.
И, взвалив ка плечи корзину с бельем, она пошла раз¬
вешивать его на кустах.
Жермен поступил так, как поступают дети, когда их
оставляют в покое: он принял решение. Он пошел вслед за
тещей и, весь дрожа, произнес имя Мари, дочери Гильеты.
Велико же было изумление старухи: что угодно могла
она предположить, только не это. Ко ока оказалась доста¬
точно деликатной, чтобы сдержать свое изумление, и не
стала высказывать вслух все, что думала по этому поводу.
Видя, однако, что молчание ее удручает Жермена, она про¬
тянула ему корзину с бельем.
— Неужто это причина, чтобы старухе не помочь? —
спросила она. — Поди-ка, отнеси белье, а потом приходи,
потолкуем. А ты хорошо все обдумал, Жермен? Ты твердо
решил?
— Не в этом ведь дело, мать: уж я бы, конечно, твердо
решил, знать бы только, что все не зря; ну а раз меня и слу¬
шать не захотят, то я решил другое — излечиться от этого
недуга, коли только смогу.
— А как не сможешь?
— Всему свой предел, мать: когда на лошадь навьючат
сверх меры, она падает, а когда быку нечего есть, он поды¬
хает.
— Ты хочешь сказать, что помрешь, коли тебе оконча¬
тельно откажут? Боже упаси, Жермен! Не мило мне от тебя
Это слышать, ведь у таких, как ты, слово с делом не расхо¬
дится. Ты человек крепкий, а для такого всякая слабина
73
погибель. Не падай духом. Может ли это быть: девушка
в нищете живет, ты хочешь ей такую честь сделать,
а она возьми да откажи?
— А ведь так оно и есть, она мне отказала.
— А по какой причине?
‘— Говорит, что видела от вас всю жизнь одно только
хорошее, что ее семья очень многим обязана вашей и что
она не хочет доставлять вам огорчение тем, что я ради
нее откажусь от богатой невесты.
— Это только доказывает, что она девушка добрая и
честная. Но такими словами ей не вылечить тебя, Жермен,
она же, надо думать, говорит, что любит тебя и что выйдет
за тебя замуж, коли мы с отцом не будем противиться?
— То-то что нет: говорит, что сердце у нее ко мне не
лежит.
— Коли она говорит не то, что думает, только чтобы
тебе легче было себя отвадить от нее, то эта девочка стоит
того, чтобы мы ее полюбили, и не беда, что лет ей мало,
коли умница она такая.
— Правда! — вскричал Жермен, пораженный блеснув¬
шей вдруг надеждой, которую он еще не мог как следует
осмыслить.— И впрямь, это было бы с ее стороны и очень
умно и очень честно! Но раз она так благоразумна, то
все я;е, вероятно, потому, что я ей не нравлюсь.
— Жермен,— сказала бабка Морис,— ты должен мне
обещать быть всю эту неделю спокойным, не терзаться, есть,
спать и быть веселым, как раньше. А я поговорю с моим
стариком, и коли он согласится, ты узнаешь, любит тебя
твоя ненаглядная или нет.
Жермен обещал, и за всю неделю тесть его не сказал
ему ни слова и как будто даже вообще ничего не подозре¬
вал. Как Жермен ни старался быть спокойным, оп стано¬
вился все бледнее и тревожился все больше.
XVII
МАЛЕНЬКАЯ МАРИ
Наконец в воскресенье, когда они выходили из церкви,
теща спросила его, добился ли он какого-нибудь ответа от
любимой девушки после их разговора в саду.
— Ничего не добился,— ответил он,— я с ней и не
говорил.
74
Как же так, хочешь ее уговорить, а сам молчишь?
— Говорил я с ней всего только раз,— ответил Жер¬
мен. — Это было тогда, когда мы вместе ехали в Фурш.
С тех пор я с ней и словом не обмолвился. Я так мучился,
когда она мне отказала, что лучше уж что угодно, только
бы не услыхать от нее еще раз, что она меня не любит.
— Вот что, сынок, теперь тебе самсе время с ней еще
поговорить, тесть твой дает свое согласие. Решайся! Говорю
тебе это и, мало того, хочу этого; нельзя же тебе так и
оставаться в сомнении.
Жермен послушался. Он явился в дом к тетке Гиль-
ете, понурив голову и с з^друченным видом. Маленькая
Мари была одна: она сидела у огня, глубоко о чем-то за¬
думавшись, и даже не услышала, как вошел Жермен. Уви¬
дав его перед собой, она вскочила и густо покраснела.
■— Маленькая Мари,— сказал он, садясь возле нее,—>
я пришел надоедать тебе и тебя огорчать, я рто знаю,
только наши (оп, по обыкновению, называл так главу
семьи и его жену) хотят, чтобы я поговорил с тобой и
предложил тебе выйти за меня замуж. Знаю, что ты не
Захочешь, и к этому готов.
— Жермен, — сказала маленькая Мари, — а вы в са¬
мом деле меня любите?
— Знаю, что ты сердишься, но, право же, я не вино¬
ват; если бы ты изменила свое решение, это была бы та¬
кая для меня радость... Только не заслужил я такого. Ну
посмотри же па меня, Мари, я очень страшный?
— Нет, Жермен, — сказала она и улыбнулась, — вы
красивее меня.
— Не смейся надо мной, будь ко мне снисходительна;
все волосы и все зубы у меня целы. По глазам моим ты
увидишь, что я люблю тебя. Посмотри же мне прямо в гла¬
за, в них все написано, и нет такой девушки, чтобы не
могла понять их язык.
Мари взгляпула Жермену в глаза весело и простодушно,
по потом вдруг отвернулась и вся задрожала.
— О господи, я тебя напугал! — воскликнул Жер¬
мен.— Ты глядишь на меня так, будто перед тобой фер¬
мер из Ормо. Не бойся, прошу тебя, мне это очень горько.
Я не скажу тебе никакого худого слова, я даже не поце¬
лую тебя без твоего согласия, а захочешь, чтобы я ушел, так
покажи мне только на дверь. Так что же, мне уйти сейчас,
чтобы ты перестала дрожать?
75
Мари протянула ему руку, но даже не повернула го¬
ловы и ничего не сказала.
— Понимаю, — продолжал Жермен, — ты меня жале¬
ешь, ты ведь добрая; ты огорчена тем, что из-за тебя я
несчастен; но ты же не можешь меня любить?
— Зачем вы мне все это говорите, Жермен? — отве¬
тила наконец маленькая Мари. — Вам хочется, чтобы я
плакала?
— Бедная девочка, сердце у тебя доброе, я это знаю;
только ты меня не любишь, и ты прячешь от меня лицо —
боишься, как бы я не увидел на нем неудовольствие и от¬
вращение. А я! Я не смею дая{е пожать тебе руку! В лесу,
когда сын мой спал и ты .тоже спала, я едва удержался,
чтобы тихонько тебя не поцеловать. Но я бы скорее умер
со стыда, чем стал бы просить тебя об этом, и в ту ночь
я мучался так, будто меня на медленном огне жгли. С тех
пор я все ночи напролет о тебе мечтаю. Ах, как я целовал
тебя, Мари! А ты в это время спала и не видела снов.
А знаешь, о чем я думаю сейчас? Если бы ты обернулась
и посмотрела па меня такими глазами, какими я смотрю
на тебя, и если бы лицо твое потянулось ко мне, я бы,
верно, умер от счастья. А ты? Ты, поди, думаешь, что
приключись такое с тобой, ты умерла бы от гнева и от
стыда!
Жермен говорил как во сне, не слыша звука своего го¬
лоса. Маленькая Мари все еще дрожала, но так как сам он
дрожал еще сильнее, он уже ничего не замечал. Вдруг она
обернулась; лицо ее было в слезах, и она смотрела на него
с упреком. Наш бедный Жермен подумал, что это послед¬
ний удар; он встал и собрался было уже уйти, но тут де¬
вушка вдруг обняла его и уткнулась головой ему в грудь.
— Ах, Жермен,— прошептала она, рыдая,— вы, зна¬
чит, не догадались, что я вас люблю?
Жермен, наверно, сошел бы с ума, если бы мальчуган,
искавший его по всей деревпе, не влетел теперь в лачугу
Гильеты верхом на палке, вместе с сестренкой, сидевшей
сзади и погонявшей свою воображаемую лошадку ивовым
прутом. Это неожиданное вторжение заставило его оч¬
нуться. Он взял малыша на руки, поднял его и протянул
своей невесте.
— Погляди, — сказал он, — своей любовью ты прино¬
сишь счастье не только мне одному!
7G
XVIII
ДЕРЕВЕНСКАЯ СВАДЬБА
ТТа ртом кончается история сватовства Жермена, кото¬
рую наш искусный пахарь рассказал мне сам. Прости ме¬
ня, читатель, за то, что я не сумел ее лучше перевести, ибо
поистине приходится переводить со старинного и просто¬
душного языка, употребляемого крестьянами тех мест, ко¬
торые я пою (как любили говорить в старину). Люди эти
говорят для нас уже слишком по-французски; со времен
Рабле и Монтеня развитие нашего языка привело к тому,
что мы потеряли много его былых богатств. Таковы по¬
следствия всякого прогресса, и с этим приходится мирить¬
ся. Но как приятно бывает слышать все эти живописные
обороты, которые еще в ходу на издревле обжитых зем¬
лях центральной Франции; тем более что забавная витие¬
ватость речи хорошо передает спокойный и слегка на¬
смешливый характер наших крестьян. Правда, кое-какие
драгоценные остатки этих патриархальных выражений со¬
хранились еще в Турени. Но Турень очень цивилизовалась
г» эпоху Возрождения и в последующие столетия. Там вы¬
росли замки, пролегли дороги, край заполонился приезжими,
и все пришло в движение. Берри остался таким, каким
был, и мне думается, что после Бретани и некоторых про¬
винций на крайнем юге Франции это область, лучше всего
сохранившая свою старину. Некоторые из беррийских обы¬
чаев настолько удивительны и любопытны, что я надеюсь
еще немного поразвлечь тебя, дорогой читатель, если ты
позволишь мне описать во всех подробностях деревенскую
свадьбу — свадьбу Жермена, на которой я имел удовольст¬
вие присутствовать несколько лет назад.
Ибо, к сожалению, все на свете проходит. Только на
моей памяти в образе мыслей и в обычаях моей деревни
произошло больше перемен, чем за целые столетия, пред¬
шествовавшие революции. Исчезла уже добрая половина
тех кельтских, языческих или средневековых обычаев, ко¬
торые были еще в полной силе в пору моего детства. Прой¬
дут еще, может быть, год или два, и железные дороги про¬
тянутся по нашим глубоким долинам, с быстротою молнии
унося наши старинные традиции и чудесные легенды.
Это было зимою, приближалась масленица — время, ко¬
торое в наших краях считается самым подходящим и удоб¬
ным для того, чтобы справлять свадьбу. Летом людям не¬
77
когда, работа на ферме такова, что ее нельзя прерывать
даже на три дня, не говоря уже о нескольких днях, потреб¬
ных на то, чтобы прийти в себя после хмеля, от которого
мутится в голове и наливаются тяжестью ноги.
Я сидел под большим колпаком старинного кухонного
очага, когда выстрелы из пистолета, лай собак и пронзи¬
тельные звуки волынки известили меня о приближении же-
ниха и невесты. Вскоре дед и бабка Морисы, Жермен и ма¬
ленькая Мари в сопровождении Жака и его жены, самых
близких родных и крестных отцов и матерей жениха и не¬
весты торжественно вошли во двор.
Маленькая Мари, не успевшая еще получить свадебных
подарков, была в лучшем из своих скромных нарядов:
в темном платье грубого сукна, в белом платке с большими
яркими разводами, в передничке из инкарната — красного
ситца, очень принятого в те времена, но который в наши
дни пикто не станет носить, в повязке из белоснежной ки¬
сеи той особой, по счастью сохранившейся формы, кото¬
рая напоминает уборы Анны Болейн и Агнесы Сорель.
На лице ее были написаны молодость и счастье, и к этому
не примешивалось ни малейшей гордости, хоть ей, разу¬
меется, и было чем гордиться. Жермен был с ней почти¬
телен и нежен, как юный Иаков, повстречавший Рахиль
у колодезя Лавана. Любая другая девушка па ее месте
заважничала бы и смотрела бы на всех с торжествующим
видом, ибо во всех слоях общества кое-что да значит, ко¬
гда на тебе женятся ради одних только прекрасных глаз.
Но глаза молодой девушки, влажные от слез, светились лю¬
бовью; видно было, что чувство захватило ее целиком и что
ей некогда обращать внимание на то, что будут говорить
о ней люди. Ее прелестная решимость не покинула ее и на
Этот раз, но вместе с тем она была само простосердечие,
сама доброта. Она была далека от того, чтобы кичиться
своим успехом, к ощущению собственной силы не приме¬
шивалось и тени себялюбия.
Когда юные подруги спрашивали, хорошо ли у нее па
душе, Мари решительно отвечала им:
— Ну, конечно же! Нечего мне бога гневить!
И сколько я ни видел в жизни невест, такой очарова¬
тельной не припомню.
Слово взял дед Морис; следуя обычаю, он кланялся го¬
стям и приглашал их в дом. Прежде всего он привязал
к колпаку над очагом украшенную лентами ветку лавра,
78
которая должна была изображать собою как бы объявле¬
ние о свадьбе. Вслед за тем он роздал всем приглашенным
крестики, сшитые из двух пересекающихся ленточек, розо¬
вой и голубой, цветов невесты и жениха. Гости обоего пола
должны были хранить эти эмблемы, чтобы в день свадьбы
украсить ими одни — свой корнет, другие — петлицу. Это
было своего рода пригласительное письмо, билет, дающий
право на вход.
После этого дед Морис произнес слова приветствия. Хо¬
зяин дома и вся компания, то есть все его дети, родст¬
венники, друзья и слуги, приглашались на благословение —
иа праздник, на игры, на танцы и на все, что за этим по¬
следует. Он не преминул сказать:
— Позвольте оказать вам честь и пригласить вас на
Этот праздник.
Хоть это выражение на первый взгляд и противоре¬
чиво, оно очень правильно выражает мысль, что мы оказы¬
ваем честь тем, кого считаем достойным ее.
Несмотря на то что приглашение это со всем радушием
приносится в каждый дом и по всей округе зазывают го¬
стей, вежливость, в высокой степени развитая среди кре¬
стьян, требует, чтобы воспользовались им в каждой семье
не более чем двое: глава семьи и один из детей.
После того как эти пригласительные письма были разо¬
сланы, жених с невестой и их родные отправились все вме¬
сте обедать на мызу.
Маленькая Мари пасла потом иа общинной земле своих
трех барашков, а Жермен пахал землю, как будто ничего
не случилось.
Накануне дня свадьбы, около двух часов пополудни,
явились музыканты, а именно волынщик и рылейщик, с во¬
лынкою и рылями, украшенными развевающимися в воз¬
духе лентами; они играли приличествующий случаю марш
в ритме, пожалуй, чересчур медленном для человека не¬
привычного, но который был очень под стать глинистой
почве этих мест и ухабистым, трудным дорогам. Парни и
мальчишки выстрелами из пистолетов возвестили начало
свадьбы. Понемногу собрались гости и, чтобы слегка раз¬
мяться, принялись танцевать на лужайке перед домом.
Как только стало темнеть, начались загадочные приготов¬
ления: все разделились на две партии, а когда сдела¬
лось совсем темно, приступили к церемонии раздачи по¬
дарков,
79
Все это происходило в доме невесты, в лачуге Гильеты.
Тетка Гильета взяла с собой дочь, двенадцать молодых и
красивых пастушек, подруг и родственниц маленькой Ма¬
ри, двух-трех почтенных матрон-соседок, женщин острых
на язык, находчивых и строго блюдущих старинные обы¬
чаи. После этого она выбрала двенадцать здоровых пар¬
ней, своих родичей и друзей, и, наконец, позвала старого
конопельника, весельчака и отменного краснобая.
Та роль, которую в Бретани играет базвалан, — а там
Это обычно деревенский портной, — в наших деревнях от¬
водится трепальщику конопли или чесальщику шерсти (обе
Э'ги профессии нередко объединяются в одном лице). Он
участвует во всех церемониях, как веселых, так и печаль¬
ных, потому что это человек очень сведущий и к тому же
говорун, и в таких случаях ему всегда поручается дер¬
жать речь, дабы достойным образом исполнить некие фор¬
мальности, существующие с незапамятных времен. Про¬
фессии, связанные с кочевой жизнью, которые приводят че¬
ловека в чужие семьи, не давая ему возможности уделять
много времени своей собственной, всегда способствуют тому,
что он стаповится болтуном, шутником, рассказчиком и
певцом.
Трепальщик конопли прежде всего скептик. Он и еще
одно деревенское должностное лицо, могильщик, о кото¬
ром сейчас пойдет речь, — это вольнодумцы своей округи.
Им столько раз приходилось говорить о привидениях, и
они так хорошо знают все повадки злых духов, что сами
их уже не боятся. Все они — могильщики, трепальщики ко¬
нопли и призраки — трудятся по ночам. По ночам же ко-
нопельник рассказывает свои жалостные истории. Да поз¬
волят мне сделать тут небольшое отступление.
Когда конопля бывает должным образом подготовлена,
то есть достаточно вымочена в проточной воде и подсу¬
шена на берегу, ее заносят во двор дома; там ее распола¬
гают стоймя маленькими снопами, которые стеблями сво¬
ими, расходящимися книзу, и верхушками, связанными
в пучки, в темноте сами по себе напоминают уже длинную
вереницу маленьких белых призраков на тоненьких нож¬
ках, бесшумно скользящих вдоль стен.
Трепать коноплю начинают в конце сентября, когда
ночи еще теплые, при бледном свете луны. Днем коноплю
нагревают в печи; вынимают ее только вечером, чтобы тре¬
пать, пока она еще не остыла. Для этого пользуются осо¬
80
бого рода станком, над которым укреплено деревянное тре¬
пало: ударяя по пазам станка, оно хлещет коноплю, не
разрубая, однако, стеблей. Тогда-то и слышится в деревне
среди ночи этот сухой и отрывистый стук трех стремитель¬
но следующих один за другим ударов. Вслед за тем на¬
ступает тишина; это чья-то рука передвигает пучок ко¬
нопли, чтобы снова хлестать ее стебли, но уже по другому
месту. Снова и снова раздаются знакомые три удара: те¬
перь за трепало берется другая рука, и так продолжается
до тех пор, пока луна не начнет бледнеть и не забрезжит
рассвет. Так как работа эта длится всего несколько дней
в году, собаки никак не могут привыкнуть к ней, и во все
стороны разносится их жалобный вой.
В эту пору по деревне слышны необычные и таинст¬
венные звуки. Улетающие журавли парят на такой вы¬
соте, на которой и днем их нелегко разглядеть. Ночью же
их можно только услышать. Их полный отчаяния хриплый
крик где-то в заоблачной выси кажется призывом и про¬
щальным приветом страждущих душ, которые тщетно ста¬
раются отыскать путь к небесам, куда неодолимый рок пе
дает им подняться, заставляя все время парить вокруг че¬
ловеческого жилья: у этих птиц-кочевников, в то время
как они следуют своей воздушной стезей, случаются стран¬
ные заминки, и они бывают охвачены какой-то непонятной
тревогой. Порою они сбиваются с пути — это бывает, когда
своенравные ветры на большой высоте вступают в борьбу
или меняют вдруг направление. Когда днем на небе появ¬
ляются вдруг эти заблудившиеся птицы, видишь, как вожак
их устремляется куда-то наугад, потом круто поворачивает
и, возвратившись назад, летит теперь в хвосте растянув¬
шейся треугольником фаланги, после чего все его сотова¬
рищи искусно меняются местами и, перестроив свои ряды,
снова следуют за ним в полном порядке. Нередко же после
напрасных усилий измученный вожак отказывается вести
караван; тогда его сменяет другой, который, в свою оче¬
редь, пытается найти выход из трудного положения, однако
сплошь и рядом бывает вынужден уступить место треть¬
ему, которому удается наконец попасть в попутную струю
воздуха и торжествующе возглавить полет. Но скольких
все это стоит криков, скольких упреков, возмущений, ка¬
кими дикими проклятиями на непонятном языке разража¬
ются эти крылатые странники, сколько тревожных вопро¬
сов задают они друг другу!
4 Ж. Санд, т. 8
81
В ночной тишине звучно отдаются эти зловещие крики
и порою довольно долго кружатся над домами; и так как
небо окутано тьмой, то помимо воли вас охватывают ка¬
кая-то смутная жалость и тоска, которые длятся до тех пор,
пока скорбная станица не исчезнет в необъятном про¬
сторе.
Есть еще и другие звуки, возникающие именно в это
время года и доносящиеся по большей части из фрукто¬
вых садов. Еще не начали собирать плоды, воздух весь
в бесчисленных шорохах и шуршаниях, и ночные деревья
словно оживают и движутся впотьмах. То вдруг заскрипит
согнувшаяся под нестерпимой тяжестью ветка, то сорвется
яблоко и глухо ударится о сырую землю где-то у самых
ваших ног. И вот вы слышите, как кто-то стремительно убе¬
гает, шелестит ветвями, шуршит травой; это дворовый пес,
любознательный бродяга, всегда настороженный, дерзкий
и вместе с тем трусливый, тот, что суется всюду, никогда
не смыкает глаз, вечно что-то ищет, следит за вами, спря¬
тавшись в кустах, и бежит при звуке упавшего яблока, ду¬
мая, что вы бросили в него камень.
Вот в такие ночи под серым, затянутым облаками небом
конопельник и рассказывает свои необычайные приключе¬
ния. Он говорит о блуждающих огнях, о белых зайцах,
о страждущих душах, о колдунах, превращенных в волков,
о шабаше ведьм на перекрестке дорог и о совах, прори¬
цающих в кладбищенской тишине. Помню, как, слушая его,
я проводил эти первые темные часы среди движущихся
трепал; их нещадные удары прерывали рассказ конопель-
ника на самом страшном месте, и нас, детей, охватывал
леденящий страх. Нередко бывало, что рассказчик продол¬
жал говорить и вместе с тем хлестал коноплю; каких-то
слов нельзя было разобрать: разумеется, то были ужасные
слова — мы никак не решались просить его произнести их
еще раз. Но от зиявшей на их месте пустоты становился
еще таинственней и без того уже мрачный и страшный рас¬
сказ. Напрасно служанки напоминали нам, что слишком
поздно, что нельзя оставаться так долго на воздухе и давно
уже пора спать: самим-то им до смерти хотелось слу¬
шать и слушать. А как страшно было возвращаться потом
домой в деревню! Каким глубоким казался нам церковный
портал, какой густой и темной — тень вековых деревьев!
Ну, а кладбища-то мы и вовсе не видели: проходя мимо,
мы закрывали глаза.
82
Однако конопельник, как и причетник, не только наво¬
дит на людей страх; ему доставляет удовольствие разве¬
селить вас, он большой насмешник и может расчувство¬
ваться, когда начинает воспевать прелести любви и брач¬
ной жизни; он собирает и хранит в памяти самые старинные
песни и передает их потомству. Ему-то и поручается иг¬
рать на свадьбах совсем особую роль, и мы увидим какую,
когда будут подноситься подарки маленькой Мари.
XIX
СВАДЕБНЫЕ ПОДАРКИ
После того как те, о ком шла речь, собрались в доме,
все окна и двери очень тщательно заперли; забили даже
слуховое окно на чердаке. Двери загородили досками, коз¬
лами, чурбанами и столами, как будто на дом готовилось
нападение. В этой укрепленной твердыне воцарилась со¬
путствующая ожиданию торжественная тишина, пока вдруг
вдалеке не послышались песни, смех и деревенская музыка.
То была ватага жениха; во главе шел Жермен, а с ним
самые бойкие его приятели, могильщик, родные, друзья и
слуги, из которых и составилась веселая и надежная свита.
Однако подойдя ближе к дому, все замедлили шаг,
пошептались между собой и притихли. ЗапеРтые в доме
девушки оставили в окнах щелки, сквозь которые им было
видно вновь прибывших и можно было следить за тем, ка¬
кой они приняли боевой порядок. Моросил холодный дождь,
и от этого борьба становилась еще напряженнее: в доме
в очаге полыхал яркий огонь. Мари охотно бы сократила
пудную медлительность этой традиционной осады; ей было
неприятно видеть, как томится ее суженый, но на этот раз
она была бессильна что-либо изменить, больше того — ей
самой приходилось делать вид, что она разделяет своенрав¬
ную жестокость своих подруг.
Когда оба лагеря расположились по своим местам*
с улицы донесся ружейный залп, повергший в большое
ролнение всех окрестных собак. Те, что были заперты
в доме, бросились с лаем к дверям, решив, что на их хозяев
в самом деле напали враги, а маленькие дети, которых ма¬
тери тщетно старались успокоить, тряслись от страха и ре¬
вели. Все это было так искусно разыграно, что человек не¬
посвященный легко мог вообразить, что обитателям дома
4*
83
приходится защищаться от шайки кровожадных разбой¬
ников.
Тут могильщик, он же певец и ходатай жениха, стал
перед дверью и жалобным голосом завел с конопельником,
который приник к слуховому окну прямо над этой дверью,
следующий разговор:
Могильщик
Будьте милостивы, добрые люди, дорогие мои земляки,
бога ради, откройте мне дверь.
Конопельник
Кто вы такой, и как вы смеете называть нас вашими
земляками? Мы знать вас не знаем.
Могильщик
Мы люди честные, и мы в большой беде. Не бойтесь
нас, друзья! Приютите нас, бедных! На дворе гололедь, хо¬
лодина, ноги у нас совсем закоченели, а мы столько про¬
шли, что деревянные башмаки наши покололись.
Конопельник
Коли башмаки ваши покололись, пошарьте вокруг, най¬
дите лозпяк, из него можно скобы сделать 1.
Могильщик
Скобы из лозняка! Да неужто они выдержат! Потешае¬
тесь вы над нами, добрые люди. Лучше бы уж вы нам от¬
крыли. Видим мы, у вас-то в доме огонь полыхает; вы, уж
верно, и на вертел кое-что насадили, так что и брюхо убла¬
жить и душу отвести молено. Пустите же бедных палом¬
ников, помрут они у ваших дверей, коли не сжалитесь вы
над ними.
Конопельник
Ах, вот оно что! Так вы, оказывается, паломники?
В первый раз слышим. А из каких святых мест вы идете,
скажите на милость?
Могильщик
Скажем, когда вы нам дверь откроете. Мы из таких
далеких краев идем, что вы нам и не поверите.
1 Для починки сабо применяют изогнутые дугой металличе¬
ские полоски. (Прим. автора.)
Кон о,п ельник
Открыть вам дверь? Как бы не так! Неужто мы можем
на вас положиться? А ну-ка скажите: вы не от святого.
Сильвена Пулинийского путь держите?.
Могильщик
Мы в самом деле были у святого Сильвепа Пулинийч
ского, но были еще и много дальше.
Конопельник
А у святой Соланж вы были?
Могильщик
Ну конечно же, мы были у святой Соланж; но были п
еще дальше.
Конопельник
Все это враки; вы не были даже у святой Соланлс.
Могильщик
Мы были дальше, сейчас вот мы возвращаемся от свя¬
того Иакова Компостельского.
Конопельник
Что за сказки вы нам рассказываете! Мы и знать не
зпаем такого прихода. По всему видно, что вы злодеи, раз¬
бойники, прощелыги, да еще и брехуны. Ступайте-ка по¬
дальше чепуху молоть; не проведете вы нас, и вам сюда
не войти.
Могильщик
Сжальтесь над нами, милый человек! Никакие мы иэ
паломники, вы это угадали; но мы несчастные браконьеры,
и нас преследуют егеря. Жапдармы, и те устроили за нами
погоню, и коли вы не спрячете нас у себя на сеновале,
нас схватят и посадят в тюрьму.
Конопельник
А кто вам поверит! Может, вы опять врете? Один раз.
вы нас уже обманули.
85
Могильщик
Откройте только дверь, мы вам отличную дичь пока¬
жем — ту, что мы настреляли.
Конопельник
Покажите сразу, мы вам не верим.
Могильщик
Ну так откройте дверь или окно, и мы вам просунем
птицу.
Конопельник
Как бы не так, пе такие мы дураки! Я вот все сквозь
щелку гляжу, только не видать что-то ни охотников, ни
дичи.
Тут молодой пастух, приземистый парень поистине гер¬
кулесовой силы, державшийся совершенно незаметно, от¬
делился от своих товарищей и поднял к слуховому окну
ощипанного гуся, насаженного на толстый вертел, разукра-
шенпый пучками соломы и лентами.
— Вот те на! — вскричал конопельник, осторожно вы¬
сунув из окна руку, чтобы пощупать дичь.— Ие перепелка
и не куропатка; не заяц и не кролик; сдается, гусь или
индейка. Охотники вы, я вижу, удалые! За дичыо-то этой
вам небось долго гоняться не пришлось. Ступайте-ка своей
дорогой, шалопаи! Знаем мы все ваши плутни, ступайте
домой и готовьте там себе ужин. Нашего вам не видать.
Могильщик
О, горе нам! Господи боже мой! Куда же мы теперь
пойдем жарить нашу дичь? Ее ведь совсем мало, а нас
столько народу; да и негде нам голову приклонить. Час
поздний, все двери на замке, люди спать улеглись; у вас
у одних только в доме пир горой, и, верно, у вас не сердце,
а камень, коли вы заставляете нас мерзнуть на улице. Еще
раз просим, откройте нам, добрые люди, тратиться вам на
нас не придется. Видите, мы принесли кое-что на жаркое;
надо только, чтобы вы потеснились маленько и нас к очагу
пустили, нам бы только птицу зажарить.
86
Конопельник
Вы что, решили, что у нас очень уж много места и
дрова нам даром достаются?
Могильщик
Есть у нас пучок соломы на растопку, нам его и хва¬
тит; позвольте только у вас над очагом вертел подержать.
Конопельник
Этому не бывать; вы прощелыги, и нам вас ни капельки
не жаль. Да никак вы еще и напились! Ничего-то вам не надо,
только бы украсть у нас огонь да наших девушек увести.
Могильщик
Ну, коли вы не хотите пустить нас добром, мы силой
двери отворим!
Конопельник
Что же, попробуйте, коли хотите. Заперлись мы крепко,
и бояться нам нечего. А раз вы такие наглецы, то отве¬
чать мы вам больше не будем.
Сказав это, конопельник с шумом захлопнул ставень
слухового окна и по приставной лестнице спустился в ниж¬
нее помещение. Потом он взял невесту за руку, молодые
парни и девушки присоединились к ним, и все стали тан¬
цевать и весело кричать, а в это время пожилые женщины
запели пронзительными голосами, и послышались взрывы
громкого хохота в знак высокомерного презрения к тем,
кто собирается взять дом приступом.
Осаждающие были в таком же неистовстве: они стреляли
из пистолетов в двери, на что собаки отвечали громким
лаем, изо всех сил стучали в стены, сотрясали ставни, ис¬
пускали дикие крики; словом, поднялся такой шум, что
нельзя было ничего расслышать, а за облаком пыли и дыма
нельзя было ничего разглядеть.
Меж тем все это еще не было настоящим нападением:
пе настало еще время применить силу. Если бы кому-либо
из нападающих удалось случайно обнаружить оставленный
без охраны ход, какую-нибудь лазейку, можно еще было
бы предпринять попытку неожиданно вторгнуться в дом> и
87
тогда, успей опи поставить вертел с дичью на огонь и
тем самым окончательно захватить очаг, все представле¬
ние окончилось бы и победа осталась бы за женихом.
Однако дверей в доме было не так уж много, все их
удалось хорошо заложить, и никто не дерзнул применить
насилие до наступления назначенного часа.
Когда все устали уже прыгать и кричать, конопельник
стал подумывать о том, чтобы сдать позиции. Он снова
влез наверх к слуховому окну, осторожно открыл его и
приветствовал упавших духом противников раскатами смеха.
— Эй, молодчики, — воскликнул он, — что-то вы носы
повесили! Вы думали, нет ничего легче, чем в дом к нам
забраться, а вот видите, какая у нас крепкая защита. Но
мы готовы пожалеть вас, надо только смириться и принять
паши условия.
Могильщик
Говорите ate, добрые люди! Скажите, что мы доля:ны
сделать, чтобы вы пустили нас к очагу.
Конопельник
Надо спеть, друзья, только найти такую песенку, какую
бы мы не знали, и чтобы мы не могли на нее ответить дру¬
гой, получше.
— За этим дело не станет! — ответил могильщик и
зычным голосом запел:
Полгода па свете тянулась весна,
Я долго по травке гулял молодой, —
ответил конопельник слегка охрипшим, но грозным голо¬
сом. — Вы что, смеетесь над нами, старье такое петь при¬
нялись? Да мы вам на первом же слове рты позатыкаем!
Жила-была принцесса...
Хотелось замуж ей, —
отвечал конопельник. — Давайте, давайте другую! Эта нам
уже оскомнну набила.
Могильщик
А эту вот не хотите?
...Из Нанта возвращаясь...
88
Конопельник
Устал я, силы нет... Устал я, силы нет.
Ну, эту еще бабки наши распевали. Давайте-ка что-нибудь
посвежее!
Могильщик
Когда мальчишкой несмышленым,
Конопельник
Гулял в лесу я во зеленом!..
Внуки наши, и те бы не задумались, что вам ответить!
Как! И это все, что вы знаете?
Могильщик
Э, да мы вам столько еще споем, что вы сядете в лужу.
Так они препинались не меньше часу. Оба противника
слыли лучшими знатоками песен в деревне, и репер¬
туар их был поистине неисчерпаем, поэтому состязание это
могло продолжаться до утра, тем более что конопельник
хитрил: он позволял могильщику пропеть иные жалобные
песни в десять, двадцать и тридцать куплетов, а сам все
время молчал, как бы признавая себя побежденным. Тут-то
в лагере жениха начиналось торжество: люди пели во весь
голос, хором, и можно было подумать, что на этот раз про¬
тивники потерпели поражение; но на середине последнего
куплета раздавался вдруг грубый, хриплый голос конопель-
ника, и он выкрикивал концовку песни. После этого он
кричал:
— Напрасно вы на нее столько труда положили, дети
мои! Знаем мы ее как свои пять пальцев!
Раз или два, однако, конопельник морщился, хмурил
брови и с какой-то досадой поворачивался к внимательно
слушавшим песни пожилым женщинам. Могильщик пел
что-то до того старое, что соперник его уже давным-давно
позабыл, а может быть, и вообще-то никогда не знал; но
в ту же минуту рачительные кумушки подсказывали ему
недостающий куплет, напевая его своими гнусавыми, но
пронзительными, как у чаек, голосами, и могильщик, вы¬
нужденный сдаться, переходил к следующим испытаниям.
Было бы слишком долго дожидаться конца, чтобы ре¬
шить, какая из двух сторон одержала победу. ЗаЩитники
89
дома объявили, что готовы уступить, при условии, что не¬
весте будет поднесен достойный подарок.
После этого зазвучали свадебные песни, торжественные
как церковные песнопения.
Мужчины, осаждавшие дом, пели первыми басами
в унисон:
Отвори нам дверь, отвори,
Смилуйся над нами, Мари,
Ты нас в дом впусти — подарки отдать,
Не томи ты нас — мочи нет страдать.
На это женщины, находившиеся в доме, отвечали жа¬
лобным фальцетом:
Горюет батюшка мой, матушка рыдает,
А мне самой тоска разъела очи.
Как же пущу я в дом вас середь ночи!
Мужчины повторили первый куплет до третьего стиха,
который они изменили следующим образом:
Ты дозволь тебе пестрый плат отдать.
Женщины же от имени невесты ответили, как и в пер¬
вый раз*
По меньшей мере в двадцати куплетах мужчины пере¬
числили все принесенные ими свадебные подарки, причем
в предпоследнем стихе всякий раз упоминался какой-ни¬
будь новый предмет: передник, цветные ленты, суконное
платье, кружева, золотой крестик и даже сотня булавок, —
«се нашло себе место в скромной корзине подарков, подноси¬
мых невесте. Отказ, которым отвечали деревенские мат¬
роны, был бесповоротен. Но кончилось тем, что парни за¬
говорили о красавце женихе, и тогда женщины ответили,
обращаясь к невесте и подпевая мужчинам:
Отвори им дверь, отвори,
Смилуйся над ними, Мари,
С ними милый твой, а не лих, не тать,
Открывай, не то счастья не видать.
XX
ОБРУЧЕНИЕ
Конопельник тут же вытащил деревянный засов, кото¬
рым дверь запиралась изнутри; в то время других запоров
в наших деревенских домах почти не было. Жених со своей
SO
свитой ворвался в дом невесты, но не без боя: парни, за¬
севшие в доме, а вместе с ними и старик конопелышк и
старухи, считали делом чести защищать домашний очаг.
Парень с вертелом в руке при поддержке своих товарищей
должен был изловчиться и водрузить птицу над огнем. Зт0
было настоящее сражение, хотя обе стороны старались друг
друга не колотить и к борьбе этой не примешивалось пи
малейшей злобы. Ио сделалась страшная давка и толкотня,
а в этом состязании мускулов самолюбие играло такую
большую роль, что последствия бывали подчас серьезнее,
чем можно было ожидать среди всеобщего смеха и пения.
Несчастного старика конопельника, который отбивался как
лев, толпа едва не задавила и притиснула к стене так, что
ему было совершенно нечем дышать. Кое-кого из удальцов
повалили и невольно потоптали; на пол с чьих-то рук, по¬
царапанных вертелом, капала кровь. Игры эти последнее
время стали настолько опасными, и было столько несчаст¬
ных случаев, что наши крестьяне приняли решение впредь
обходиться на свадьбах без этой схватки. Последний раз
мы видели ее на свадьбе Франсуазы Мейан, да и то борьба
там была притворной.
Она была еще довольно ожесточенной на свадьбе Жер¬
мена. Считалось делом чести для одной стороны завла¬
деть очагом Гильеты, для другой — его защитить. Мощные
кулаки, вырывавшие друг у друга огромный вертел, пере¬
крутили его так, что он стал похож на винт. Выстрелом из
пистолета подожгли небольшой запас конопли в куделях,
подвешенной в решете под потолком. Происшествие это не¬
много отвлекло людей, и в то время как одни кинулись
тушить начинавшийся пожар, могильщик, успевший неза¬
метно влезть на чердак, спустился по трубе и схватил
вертел; произошло это как раз в ту минуту, когда защи¬
щавший очаг пастух поднял его высоко над головой, чтобы
никто не мог до него дотянуться. Перед началом приступа
пожилые женщины предусмотрительно позаботились о том,
чтобы потушить в очаге огонь, дабы в разгаре драки кто-
нибудь не свалился туда и не обжегся. Таким образом, шут¬
ник могильщик вместе с пастухом без труда овладел тро¬
феем и кинул его поперек тагана. Все было кончено! Боль¬
ше никто уже не смел к нему прикоснуться. Он спрыгнул
на середину комнаты и подя^ег оставшуюся вокруг вертела
солому, делая вид, что поджаривает гуся, которого пе было:
только какие-то куски валялись тут и там на полу.
91
Уж и смеху же потом было, да и бахвальства тоже!
Каждый показывал, каких ему надавали тумаков, а так как
наносила их сплошь и рядом дружеская рука, то никто не
жаловался и не обижался. Конопельник, которого едва не
превратили в лепешку, потирая поясницу, говорил, что все
Это, конечно, пустяки, но что он считает незаконными дей¬
ствия кума своего, могильщика, перехитрившего их, и что
если бы самого его не затолкали до полусмерти, не так
было бы легко отвоевать очаг. Сельские матроны тем вре¬
менем подметали пол и наводили порядок в доме. На стол
поставили кувшины с молодым вином. После того как все
выпили и успели немного отдышаться, жениха вывели на
середину комнаты, дали ему в руку палочку и стали под¬
вергать новому испытанию.
В то время пока шла борьба, мать, крестная мать и
тетки спрятали невесту вместе с тремя ее подругами, по¬
садив всех четырех девушек на скамейку в дальнем углу
комнаты и накрыв их большой белой простыней. Все три
подруги невесты были такого же роста, как она, а корнеты
их были одинаковой высоты; таким образом, когда они
были с головы до ног закутаны в простыню, невозможно
было их отличить одну от другой.
Жених должен был только слегка коснуться одной из
них концом своей палочки, чтобы указать, которую из че¬
тырех он считает своей женой. Ему дано было время вы¬
бирать, но только глазами, и кумушки, сидевшие по бокам,
строго следили за тем, чтобы не допустить никакого плу¬
товства. Стоило жениху обознаться — и ему пришлось бы
весь вечер танцевать не с невестой, а только с той, на
которую по ошибке пал его выбор.
Очутившись перед этими четырьмя призраками, завер¬
нутыми в один общий саван, Жермен очень боялся оши¬
биться; это ведь случалось со многими, ибо всякий раз не¬
весту очень старательно маскировали. Сердце его стучало.
Маленькая Мари старалась дышать глубже и слегка
шевелить простыню, по ее хитрые подруги не отставали
от нее, тыкали в простыню пальцами, и у каждой из трех
были свои таинственные знаки. Квадратные корнеты так
ровно натягивали конец простыни, что совершенно не оста¬
валось складок, по которым можно было бы определить
форму лба.
После десятимипутного раздумья Жермен закрыл гла¬
за, мысленно обратился за помощью к богу и направил
92
свою палочку наугад. Он коснулся ею лба маленькой Мари,
которая откинула простыню и радостно вскрикнула. Тут
ему было позволено ее поцеловать; подняв невесту своими
сильными руками, он вынес ее на середину комнаты
и открыл с нею бал, продолжавшийся до двух часов
ночи.
Потом все разошлись, чтобы снова собраться в восемь
часов утра. Так как было много молодежи, приехавшей из
соседних деревень, а постелей не хватало, каждая из ме¬
стных девушек уложила с собой в кровать двух или трех
подруг, парни же улеглись вповалку на сеновале. Разу¬
меется, им было не до сна, они всячески дразнили друг
друга, рассказывали разные забавные истории, шутили.
Когда справляют свадьбу, три ночи непременно проходят
без сна, и об этом никто никогда не жалеет.
В назначенный для отъезда час, после того как все
поели молочного супа, изрядно приправленного перцем для
возбуждения аппетита, ибо свадебный обед обещал быть
обильным, все собрались на дворе мызы. Так как наша цер¬
ковь была закрыта, за благословением надо было ехать
в другую, в расстоянии полулье от нас. Было свежо, стоял
чудесный день, но на дорогах была непролазная грязь, и
поэтому все мужчины поехали верхом, причем каждый по¬
садил с собой одну из женщин, кто молодую, кто пожи¬
лую. Жермен поехал на Сивке, вычищенной, заново подко¬
ванной и украшенной лентами; она била копытом землю,
из ноздрей ее валил пар. Он отправился за невестой вместе
с шурином своим Жаком, который ехал верхом на старой
Сивке и вез старую Гильету. С торясестсующим видом Жер¬
мен привез на ферму свою молодую жену.
Потом веселая кавалькада пустилась в путь. Вслед за
ней бежали мальчишки и стреляли из пистолетов, от чего
лошади вздрагивали. Бабка Морис ехала в маленькой по¬
возке вместе с тремя детьми Жермена и музыкантами. Они
открывали шествие под звуки музыки. Малыш Пьер был
так прелестен, что сердце его старой бабушки наполнялось
гордостью. Но этот непоседа недолго с ней побыл. Когда
перед началом трудного участка пути лошади па минуту
остановились, он соскочил с повозки и, подбежав к отцу,
стал упрашивать, чтобы тот посадил его впереди себя на
Сивку.
— Ну уж нет,— возразил Жермен,— засмеют нас тогда
совсем! Не надо этого делать!
93
'— А мне так никакого дела нет до того, что люди го¬
ворить будут, — сказала маленькая Мари. — Возьмите его
к себе, Жермен, пожалуйста: я буду еще больше гордиться
км, чем моим свадебным нарядом.
Жермен согласился, и Сивка торжественно помчала га¬
лопом всех троих.
И действительно, жителям Сен-Шартье, хоть они и были
большими насмешниками и задирами в отношении к своим
ближайшим соседям, и в голову не приходило смеяться,
глядя на красавца жениха, премилую невесту и ребенка,
от которого не отказалась бы и королева. Пьер был одет
в васильково-серый суконный костюмчик и красный жилет,
такой изящный и маленький, что его едва можно было
разглядеть. Деревенский портной ухитрился, однако, так
сильно стянуть его в плечах, что мальчику никак было не сло¬
жить ручонки. Но до чего же он был горд! На голове у него
была круглая шляпа, украшенная черным с золотом шну¬
ром и павлиньим пером, дерзко торчавшим из пучка перьев
цесарки. Букет цветов, больше чем его голова, прикры¬
вал ему плечо, а развевавшиеся ленты спускались до
самых ног. Конопельник, который был также местным бра¬
добреем и парикмахером, подстриг ему волосы в круяюк:
надев ему на голову миску, он снял все, что оставалось по
краям, и способ этот оказался очень надежным. Разумеется,
бедный мальчик выглядел менее поэтично, чем тогда, когда
развевавшиеся по ветру длинные кудри и овечья шкура на
плечах делали его похожим на Иоанна Крестителя, однако
самому Пьеру это не приходило в голову, а все вокруг вос¬
хищались им, говоря, что это настоящий маленький муя;чи-
на. Красота его затмевала все, да и как могла не затмить
все ни с чем не сравнимая детская красота?
На его маленькую сестренку Соланж в первый раз
в жизни вместо простого ситцевого чепчика, который носят
девочки до двух или трех лет, надели настоящий корнет.
Да еще какой корнет! Он был и выше и шире ее самой.
И как же она радовалась тому, что стала такой красивой!
Она боялась далее повернуть голову и старалась все время
дерясаться прямо, втайне надеясь, что ее, может быть, при¬
мут за новобрачную.
Крошка Сильвен, тот был еще в платьице; уснув на коле¬
нях у бабушки, он и знать не знал, что справляют свадьбу.
Жермен с любовью поглядывал на детей, а когда оди
подъехали к мэрии, сказал невесте:
94
— З^ешь, Мари, немножко полегче у меня па душе,
чем тогда, когда я привез тебя домой из Шантелубского
леса и думал, что ты уже никогда меня не полюбишь; я
взял тебя на руки, чтобы так же вот, как сейчас, поставить
на землю; но я был уверен, что никогда нам больше пе си¬
деть вместе на нашей славной Сивке и ке держать на коле¬
нях этого мальчугана. Знаешь1 я так тебя люблю, так
люблю этих малышей, так счастлив, что ты меня любишь,
что ты любить их и что мои старики тебя полюбили, и сам
я так люблю сейчас твою мать, и моих друзей, и всех на
свете, что мне мало одного сердца и хорошо, кабы
у меня было их еще два или три. Правда ведь, разве может
одно вместить столько любви, столько радости! Просто все
нутро распирает!
У дверей мэрии и церкви стояли толпы народа: всем хо¬
телось взглянуть на хорошенькую Мари. А почему бы нам
не описать, как спа была одета? Наряд ее был так ей к
лицу! Ее светлый кисейный корнет был весь вышит, и рожки
его — украшены кружевами. В те времена крестьянки
привыкли тщательно укрывать голову, чтобы не видно было
ни одного волоска; и хоть женщинам и приходится прятать
так свои порой великолепные волосы, закручивая их белой
тесьмой, чтобы лучше держался убор, — все равно им и те¬
перь еще было бы стыдно и неприлично показаться мужчи¬
нам с непокрытою головой. Однако теперь они уже ре¬
шаются оставлять на лбу тоненькую прядь, которая очень
их украшает. Но мне жаль классических уборов моего вре¬
мени: в этих белых кружевах, сквозь которые просвечивала
кожа, было что-то от древнего целомудрия, на мой взгляд,
более торжественного, чем наше, а когда к тому же девуш¬
ка была хороша собой, то красота эта преисполнялась ка¬
кого-то неизъяснимого очарования и простодушного величия.
Маленькая Мари носила еще эту прическу, и лицо ее
было таким белым и чистым, что белизна убора была не
в силах его затмить. Хоть девушка всю ночь не смыкала
глаз, утренний воздух, а больше всего ощущение счастья,
охватившее душу, прозрачную как само небо над ней, и тот
тайный пламень, которому не дает прорваться девический
стыд, покрывали щеки ее нежным румянцем, напоминавшим
цвет персика при первых лучах апрельского солнца.
Сквозь ее белую, скромно завязанную на груди косы¬
ночку, просвечивали только нежные очертания округлой,
как у голубки, шеи; простое платье тонкого темно-зелепого
95
сукна плотно облегало ее изящную маленькую фигурку;
хоть Мари и теперь уже была хорошо сложена^
ей предстояло и вырасти и развиться — ведь ей не было
еще и семнадцати лет. На девушке был темно-фиолетовый
шелковый передничек с нагрудником, который наши кресть¬
янки совершенно напрасно перестали теперь носить и кото¬
рый так изящно и благородно облегал грудь. Теперь в осан¬
ке их бывает больше гордости, когда они развевают по
ветру свои косынки, но в наряде их уже ничего не осталось
от той очаровательной старинной стыдливости, которая де¬
лала их похожими на девственниц Гольбейна. В них теперь
больше кокетства, больше грации. В прежние же времена
в облике девушки ценилась особая строгость, от которой те
улыбки, которыми она изредка дарила, становились и выра¬
зительнее и одухотвореннее.
Когда начали подносить подарки, Жермен, по обычаю,
вложил в руку невесте трезен, иначе говоря — тринадцать
серебряных монет. Он надел ей на палец серебряное кольцо,
форма .которого оставалась неизменной в течение многих
веков и которое, однако, впоследствии было заменено золо¬
тым обручальным кольцом. Когда они выходили из церкви,
Мари тихо спросила:
— Это как раз то кольцо, которое я хотела? О котором
я просила тебя, Жермен?
— Да, — ответил он, — то, что было на пальце у моей
'Катрин, когда она умерла. Это то самое кольцо, которое
я надел ей на руку так же, как сейчас тебе.
— Спасибо, Жермен, — сказала маленькая Мари спо¬
койно и проникновенно. — Я с ним и умру, и если я умру
раньше тебя, прибереги его к свадьбе маленькой Соланж.
XXI
КОЧАН КАПУСТЫ
Все опять сели на лошадей и очень быстро вернулись
в Белер. Угощение было отменное, и гости просидели за
столом до полуночи, прерывая трапезу только для того, что¬
бы потанцевать и попеть. Старики же не вставали из-за
стола целых четырнадцать часов. Могильщик занялся стряп¬
ней и оказался отличным поваром. Он славился этим своим
умением и отходил от плиты только для того, чтобы при¬
нять участие в пении и танцах. Однако наш бедный Бонтан
страдал падучей! Кто бы подумал! Он был свеж, силен и
весел, как юноша. Как-то раз перед вечером мы нашли его
в канаве: скрюченный своим недугом, он лежал неподвижпо,
как мертвец. Мы привезли его к себе на тачке и всю ночь
от него не отходили. Через три дня он уже пировал, зали¬
вался песнями как дрозд, прыгал как козленок и весь
трясся, как то было в обычае в старину. Иногда не успевал
он вернуться со свадьбы, как ему приходилось уже идти рыть
могилу и заколачивать гроб. Он благочестиво все исполнял,
но хотя обязанность эта как будто и не портила ему хоро¬
шего настроения, в глубине души у него, должно быть, оста¬
валось все же какое-то тяжелое чувство, и не от этого ли
следующий припадок наступал у него скорее, чем обычно.
Жена его была разбита параличом и двадцать лет не вста¬
вала с кресла. Матери его сто сорок лет, и она жива еще
и сейчас. А сам он, бедняга, такой славный, такой веселый,
такой забавный, погиб в прошлом году: упал с чердака на
мостовую. Несомненно, с ним в этот час приключился при¬
падок мучившего его недуга, и он, по обыкновению, ушел
и спрятался в сене, чтобы не пугать и не огорчать домаш¬
них. Так вот трагически закончилась его жизнь, необыкно¬
венная, как и он сам, в которой смешалось зловещее и
шальное, страшное и веселое, и среди всего этого сердце его
оставалось добрым, а обращение — приятным.
Но мы подходим к третьему дню свадьбы, самому любо¬
пытному, к тому, который сохранился в полном виде и
в наши дни. Мы не станем говорить о гренке, который кла¬
дут ка брачную постель; это довольно глупый обычай, ко¬
торый оскорбляет стыдливость новобрачной и может отва¬
дить от стыдливости присутствующих при этом молодых де¬
вушек. К тому же, по-видимому, обычай этот распространен
во всех провинциях, и наша в этом отношении ничем не
отличается от других.
Точно так же, как церемония вручения подарков явля¬
ется символом овладения сердцем и домом новобрачной,
церемония, связанная с кочаном капусты, символизирует
плодовитость брака. Сразу же после завтрака на второй
день свадьбы начинается это странное действо галльского
происхождения, которое, однако, проникшись духом раннего
христианства, превратилось понемногу в своего рода ми¬
стерию или шутливое средневековое моралите.
Два парня — самые веселые и сообразительные из всей
компании — во время завтрака исчезают, переодеваются и
97
наконец возвращаются, сопутстсуемые музыкой, собаками,
мальчишками и стрельбой из пистолетов. Они изображают
нищих, мужа и жену, одетых в жалкие лохмотья. Особенно
грязен муж — его довело до этого распутство; жена же про¬
сто несчастна и унижена порочным поведением своего су¬
пруга.
Они называют себя «садовником» и «садовницей» и го¬
ворят, что их приставили охранять священный кочан ка¬
пусты. Но у мужа есть еще и другие прозвания, причем все
имеют определенный смысл. Его запросто величают «солом-
ником» — потому что на голове у него парик из соломы или
из конопли, и для того чтобы прикрыть свою наготу, про¬
свечивающую из-под лохмотьев, тело его местами облеплено
соломой, которой обвязаны и его ноги. Обычно у него бы¬
вает еще большой живот или горб, сделанные также из со¬
ломы или из сена, которые он запихивает себе под блузу.
Называют его еще и «тряпичником» — потому что он об¬
вешан тряпьем; наконец — «язычником», что еще важнее:
считается, что цинизм его и распутство делают его антипо¬
дом всех христианских добродетелей.
Он приходит с лицом, вымазанным сажей и винными
осадками, иногда в какой-нибудь забавной маске. К поясу
его подвешена на веревочке выщербленная, дрянная гли¬
няная чашка или старый башмак, и он протягивает то или
другое, чтобы ему налили вина. Никто ему не отказывает,
и он делает вид, что пьет, а потом выплескивает вино на
пол, как бы совершая жертвенное возлияние. Он то и дело
падает, катается по грязи, изображает собой пьяницу, поте¬
рявшего всякий стыд. Его несчастная жена бежит за ним,
поднимает его, призывает на помощь, рвет на себе волосы
из конопли, которые взъерошенными клоками выбиваются
из-под ее безобразного корнета, плачет, жалуется на бес¬
стыдство мужа и громко его клянет.
— Несчастный, — восклицает она, — вот до чего ты до¬
шел! Уж и пряду я, и работаю на тебя, и все дыры твои
штопаю, а ты вечно все на себе рвешь и из грязи не выла¬
зишь. Деньги мои ты пропил! Подумать только, шестеро де¬
тей у нас, и вповалку все на соломе спят, и живем мы
в хлеву вместе со свиньями! И вот приходится по миру хо¬
дить, а ты всем еще так пакостен, так мерзок, что скоро
нам будут швырять хлеб, как голодным псам. О, горе мне!
Люди добрые, пожалейте нас, пожалейте меня! Не заслу¬
жила я такой участи, нет на свете женщины, у которой муж
98
был бы такой грязной скотиной. Помогите мне поднять его,
не то его раздавят, как старый черепок, а я вдовой оста¬
нусь, и тогда мне уж никак будет от горя не оправиться,
сколько бы ни говорили, что рто для меня не горе, а ве¬
ликое счастье.
Такова роль садовницы, так во время всего представле¬
ния она непрерывно жалуется на мужа. А представление
рто — настоящая комедия, свободная импровизация, и ра¬
зыгрывается опа на свежем воздухе, на дорогах, полях,
вбирая в себя всякие случайные происшествия, и в ней при¬
нимают участие все — родные жениха и невесты, гости обе¬
их сторон и даже прохожие — в продолжение трех или че¬
тырех часов, как мы это и увидим. Сюжет остается неиз¬
менным, но по той же самой канве все время вышивают и
вышивают: тут-то и проявляется удивительная мимика, бес¬
конечное разнообразие шуток, находчивость наших кре¬
стьян и даже присущее им всегда красноречие.
Роль садовницы поручается обычно какому-нибудь строй¬
ному парню, еще безусому и со свежим румянцем на ще¬
ках: он умеет придать своей игре большое правдоподобие
и изображает шуточное отчаяние настолько естественно,
что одновременно и веселит и печалит зрителей, которые
все воспринимают как истинное происшествие. Такие ху¬
дощавые и безбородые мужчины встречаются в наших де¬
ревнях нередко, и, удивительное дело, иногда это дюжие
силачи.
После того как все убедились в том, сколь несчастна
доля жены, молодые люди из числа приглашенных уговари¬
вают ее бросить своего пьянчужку мужа и развлечься
с ними. Оки подают ей руку и увлекают ее за собой. Поне¬
многу она поддается на их уговоры, приходит в веселое на¬
строение и начинает убегать то с одним, то с другим, при¬
нимая бесстыдные позы; в этом заключена мораль: распут¬
ство мужа толкает на распутство и жену.
Тут язычник протрезвляется; он ищет глазами свою по¬
другу, хватает веревку и палку и гонится за ней. Бегать ему
приходится долго; от него прячутся; жену его передают
от одного к другому, пытаются завлечь ее и обмануть рев¬
нивца. Друзья стараются его напоить. Наконец он ловит
свою неверную жену и хочет ее поколотить. В этой пародии
на несчастья супружеской жизни особенно правдоподобно
и лучше всего схвачено то, что ревнивец никогда не напа¬
дает на тех, кто уводит его жену. Он бывает с ними очень
99
вежлив и осмотрителен: гнев свой он обрушивает только на
беглянку, ибо той не положено ему противиться.
Но как только он замахивается палкой и старается
привязать преступницу веревкой^ вступаются сразу все муж¬
чины и бросаются между супругами. «Не бей ее! Не смей
бить жену!» — вот слова, которые без конца повторяются
при подобных сценах. У мужа отнимают его оружие, его
заставляют простить жену, поцеловать ее, и вскоре он де¬
лает вид, что любит ее так, как никогда не любил. Супруги
уходят, взявшись за руки, и оба поют и танцуют до тех пор,
пока новый приступ опьянения не валит мужа еще раз на
землю: тогда снова начинаются жалобы жены, ее уныние,
ее притворное распутство, ревность мужа, всезавершающее
вмешательство соседей и примирение. Во всем этом за¬
ключено какое-то простодушное, даже можно сказать гру¬
бое нравоучение, в котором чувствуется нечто средневеко¬
вое и которое неизменно производит впечатление если не
на самих новобрачных — в наши дни либо безмерно влюб¬
ленных друг в друга, либо слишком рассудительных для того,
чтобы им это могло понадобиться, — то, во всяком случае,
на детей и на сельскую молодежь. Язычник до такой степени
страшен и отвратителен молодым девушкам, когда он бегает
за ними и притворяется, что хочет их поцеловать, что те
разбегаются, охваченные волнением, в котором нет и тени
притворства. Вымазанное в грязи лицо мужа и его большая
палка (которая, однако, совершенно безобидна) вызывают
крики испуганных детей. Это сцена из комедии нравов в ее
зачаточном состоянии, таком, которое, однако, больше всего
действует на зрителя.
Когда этот фарс сыгран, начинают готовиться к поискам
кочана капусты. Появляются носилки, на которые сажают
язычника; в руках у него лопата, веревка и большая кор¬
зина. Четверо здоровенных мужчин берут эти носилки на
плечи. Жена следует за ними пешком, старики идут за ней
с задумчивым и серьезным видом; затем под мерные звуки
музыки попарно двиясется все свадебное шествие. Снова раз¬
даются выстрелы из пистолетов, собаки неистово воют при
виде мерзопакостного язычника, которого теперь несут с та¬
ким почетом. Дети, продоля^ая потешаться над ним, кадят
ему, подвесив на веревке деревянные башмаки.
Но что же заставляет устраивать овации такому него¬
дяю? Все идут завоевывать священный кочан капусты, эм¬
блему плодовитости в браке, а этот горький пьяница — един¬
100
ственный, кому позволено коснуться заветной святыни. Не¬
сомненно за этим скрывается некое таинство дохристианских*
времен, напоминающее собою праздник сатурналий или
древние вакханалии. Может статься, что этот язычник, ко¬
торый в то же время является и садовником, не кто иной,
как сам Приап, бог садов и распутства, божество, которое,
весьма возможно, было вначале целомудренно и серьезно,
как само таинство зачатия, но которое в последующие века
было незаметно принижено заблуждением умов и распущен¬
ностью нравов.
Как бы там ни было, триумфальное шествие прибывает
к дому новобрачной и устремляется на огород. Там выби¬
рают самый лучший кочан капусты, что, оказывается, не так
просто сделать; старики совещаются между собой и ведут
продолжительные споры, в которых каждый отстаивает пре¬
имущество выбранного им кочана. Начинают голосовать, и,
когда выбор уже сделан, садовник обвязывает своей верев¬
кой кочан вокруг кочерыжки и отходит в самый дальний
угол сада. Садовница следит за тем, чтобы священный ко¬
чан не был попорчен, когда его будут вырывать из земли.
Свадебные забавники, конопельник, могильщик, плотник и
сапожник, — словом, все те, кому не приходится обрабаты¬
вать землю, чья жизнь проходит в чужих домах и кто по¬
этому почитается людьми более умными и острыми на язык,
чем рядовые крестьяне,— окружают кочан капусты. Один вы¬
рывает лопатою ров, такой глубокий, как будто собирается
валить дуб. Другой надевает на нос деревянную или картоп-
ную защипку, которая должна изображать очки. Он испол¬
няет роль инженера: он то подходит близко, то снова отхо¬
дит, составляет план, рассматривает рабочих, вычерчивает
линии, придирается к мелочам, кричит, что подчиненные его
все испортят, произвольно заставляет прекращать работу и
начинать ее снова и руководит всей процедурой невероятно
долго и на редкость нелепо. Не есть ли все это некое добав¬
ление к древнему распорядку церемонии, придуманное,
чтобы поднять на смех всех теоретиков вообще, к которым
средний крестьянин относится с величайшим презрением,
или же прямое следствие ненависти к землемерам, которые
составляют описи земель и распределяют налоги, или — к
служащим ведомства путей сообщения, которые превра¬
щают общинные земли в дороги и отменяют старинные зло¬
употребления, столь милые сердцу каждого крестьянина?
Словом, этот комедийный персонаж, прозванный, кстати го¬
101
воря, землемером, делает все возможное, чтобы стать не¬
выносимым для тех, кто работает киркой и лопатой.
Наконец, после того как добрых четверть часа проходит
в борьбе с разными помехами и всяческих кривляниях, во
время которых стараются не поломать кочерыжки и переса¬
дить кочан неповрежденным, меж тем как полные лопаты
земли сыплются в лицо участникам празднества (тем хуже
для тех, кто не успевает посторониться, будь он даже епи¬
скоп или князь, ему все равно надлежит получить крещение
землею), язычник тянет за веревку, язычница подставляет
передник, и кочан величественно падает в него под тор¬
жествующие крики зрителей. Тогда приносят корзину, и
языческая чета с множеством предосторожностей водружает
в нее кочан. Его обкладывают свежей землей, укрепляют
палочками и подвязывают, как то делают городские цветоч¬
ницы, когда пересаживают в горшки свои великолепные ка¬
мелии; на концы палочек насаживают румяные яблоки, при¬
калывают веточки тимьяна, шалфея и лавра; все рто пере¬
плетается лентами и тесемками. Потом этот трофей снова
кладут на носилки, где сидит язычник, который должен под¬
держивать его в равновесии и следить, чтобы он не упал,
и наконец все чинным шагом друг за другом выходят кз
сада.
Но там, когда надо пройти через калитку, и потом, ко¬
гда все входят во двор дома новобрачного, на пути неожи¬
данно появляется воображаемое препятствие. Носильщики
спотыкаются, громко орут, отступают, потом идут еще не¬
много вперед и, словно отброшенные некой неодолимой си¬
лой, делают вид, что изнемогают и падают под тяжестью
своей ноши. В это время все остальные кричат, подгоняют,
а потом останавливают всю эту человеческую упряжку.
— Легонько, легонько, малый! Так, так, смелее! Осто¬
рожно! Не спешите! Нагнитесь! Голову берегите! Потесни¬
тесь, проход очень узкий! Чуточку налево; теперь направо!
Ну, ну, держитесь! Ага, готово!
Так вот в годы обильного урожая запряженная бы¬
ками повозка, нагруженная сверх меры сеном или собран¬
ным хлебом, оказывается чересчур широкой или высокой
и никак не проходит под притолоку риги. Именно так орут на
ядреных быков, чтобы остановить их или прогнать вперед;
именно так, ловко и с большой силой, проталкивают эту
гору богатств, нисколько не потревожив ее, под сельскую
триумфальную арку. Особенные предосторожности прини¬
102
маются, когда проходит последний воз, так называемый сно-
повик, ибо с его появлением в деревне начинается празд¬
ник; последний сноп, или сложил, сжатый с последней бо¬
розды, кладется на самую верхушку воза, и его украшают
лентами и цветами, равно как и лбы волов и бодец погон¬
щика. Так же вот торжественное и трудное вступление
в дом кочана является эмблемой процветания и плодовито¬
сти.
Когда кочан находится уже во дворе у новобрачного, его
заносят на самое высокое место дома или овина. Если где-
нибудь труба, конек или голубятня поднимаются над всем
остальным, то надо во что бы то ни стало затащить туда этУ
ношу. Язычник неотступно следит за шествием до самого
места назначения и поливает кочан из большого кувшина
г.ином, а в это время в ознаменование торжественного
события раздается залп из пистолетов, язычница же начи¬
нает радостно корчиться и извиваться.
После этого вся церемония немедленно начинается с на¬
чала. Вырывают еще один кочан, на этот раз из сада ново¬
брачного, и с теми же ухищрениями поднимают на крышу
дома, который невеста покинула, чтобы следовать за ним.
Трофеи эти остаются там, покуда Еетер и дождь не поло¬
мают корзины и не унесут кочаны. Ко они держатся все же
достаточно долго, чтобы могло оправдаться пожелание, ко¬
торое высказывают, кланяясь ему, сельские матроны и ста¬
рики. «Милый кочан, — говорят они, — живи и цвети для
того, чтобы у нашей молодой до конца года родился хоро¬
шенький ребеночек; ведь если ты засохнешь очень уж скоро,
рто будет означать, что брак оказался бесплодным и ты
останешься торчать наверху как дурное предзнаменование».
Когда все это завершено, день уже близится к концу.
Остается только проводить крестных отцов и матерей но¬
вобрачных. Если они живут далеко, их провожают с музы¬
кой до самой границы прихода. Там, по дороге, еще продол¬
жают плясать и, прощаясь с ними, целуются. Язычник и
его жена к этому времени уже успели вымыться и привести
себя в порядок, если только их не сломила усталость и
они не улеглись спать.
На третий день свадьбы Жермена в полночь на мызе
в Белере продолжали еще танцевать, петь и есть. Старики
сидели за столом, как пригвожденные, не в силах подняться
со своих мест, и можно понять почему. Только на рассвете
ноги их обрели прежнюю силу, а головы прояснились, Ко¬
103
гда они побрели к себе домой, спотыкаясь и храня молча¬
ние, Жермен, гордый и бодрый, вышел, чтобы запрячь быков,
оставив свою юную подругу спать до восхода солнца. Пе¬
ние жаворонка, взлетевшего к небесам, было для него го¬
лосом его собственного сердца, возносящего благодарную
хвалу провидению. Иней, блестевший на голых ветвях ку¬
старника, казался ему белыми апрельскими цветами, распу¬
скающимися раньше, чем появляются листья. Вся природа
встречала его радостно и спокойно. Малыш Пьер накануне
столько смеялся и прыгал, что наутро не пришел помогать
ему выводить быков, но Жермену было приятно в этот день
побыть одному. Он опустился на колени на борозду, кото¬
рую должен был перепахать, и прочел утреннюю молитву
так проникновенно, что слезы покатились по его щекам,
еще влажным от пота.
Издалека доносилось пение; это молодые парни из со¬
седних деревень возвращались домой. Слегка охрипшими
голосами тянули они веселые песни, звучавшие накануне.
ОНА И ОН
Мадемуазель Терезе Жак
Дорогая Тереза, — вы ведь позволили мне не называть
вас «мадемуазель», — сообщаю вам новость, важную для
всего «артистического круга», по выражению Бернара, на¬
шего друга. Смотрите-ка! Получилось складно, но вот в том,
что я вам сейчас расскажу, уже не будет ни складу, пи ладу.
Представьте себе, что вчера, когда, наскучив вам своим
визитом, я вернулся домой, я застал у себя какого-то анг¬
лийского милорда... Впрочем, может быть, и пе милорда,
но, во всяком случае, англичанина, который обращается ко
мне на своем тарабарском наречии:
— Вы есть художник?
— Yes, милорд.
— Вы пишете лицо?
— Yes, милорд.
— И руки?
— Yes, милорд; и ноги также.
— Вот это хорошо!
— Очень хорошо!
— О, я уверен! Вы хотите сделать мой портрет?
— Ваш портрет?
— А почему нет?
Эти слова «А почему пет?» были произнесены так до¬
бродушно, что я перестал считать его идиотом, тем более
что этот сын Альбиона — великолепный мужчина. Голова
Антиноя на плечах... на плечах англичанина; греческая
107
скульптура эпохи расцвета; слегка необычно только то, что
она одета в современный костюм, а галстук на ней — обра¬
зец последней британской моды.
— Право же, — сказал я, — вы, несомненно, прекрасная
модель, и я с удовольствием написал бы с вас этюд, просто
так, для себя, по портрет ваш я написать не могу.
— А почему?
— Потому что я не портретист.
— О!.. Разве во Франции нужно покупать патент на
тот или иной жанр в искусстве?
— Нет, но публика не позволяет нам работать в разных
жанрах. Она хочет знать, какого мнения ей держаться на
наш счет, в особенности если мы молоды; вот я, например,
тот самый, с кем вы сейчас разговариваете,— я еще очень
молод, и если бы я имел несчастье написать с вас удачный
портрет, то на следующей выставке мне было бы очень
трудно добиться успеха в каком-либо ином жанре: решили
бы, что у меня нет к этому способностей и что я слишком
самонадеянно взялся не за свое дело.
Я наговорил моему англичанину еще много подобной
чепухи, от которой я вас избавлю, а он, слушая меня, тара¬
щил глаза, а потом расхохотался, и я тут ясно увидел, что
мои доводы внушают ему глубокое презрение если пе
к Франции, то к вашему покорному слуге.
— Скажите прямо,— сказал он,— вам не нравится пи¬
сать портреты.
— Как! Вы что, за валлийца меня принимаете? Ска¬
жите лучше, что я еще не решаюсь писать портрет и что я
не смог бы его написать, потому что одно из двух: либо это
жанр, который исключает все остальные, либо это совер¬
шенное мастерство и, так сказать, вершина таланта. Иные
художники, не способные создать ничего своего, могут со
сходством и приятностью копировать живую натуру. Таким
успех обеспечен, лишь бы они умели представить свою мо¬
дель в самом выгодном для нее свете и ухитрились одеть ее
к лицу и в то же время по моде; но если вы всего лишь
скромный художник, пишущий па исторические сюжеты,
если вы еще только ученик и талант ваш признан далеко не
всеми — а как раз таким учеником я имею честь быть, —
тогда нельзя бороться с профессионалами. Признаюсь, я
никогда добросовестно не изучал складки черного фрака
и особенности какого-нибудь определенного лица. Я только
бедный изобретатель поз, типов и выразительных фигур,
108
нужно, чтобы все это отвечало моему сюжету, моей идее,
если хотите, моей мечте. Если бы вы позволили мне одеть
вас по моему вкусу и сделать вас частью задуманной мною
композиции... Но, впрочем, из этого тоже ничего бы пе
вышло, это были бы не вы. Этот портрет нельзя было бы
подарить вашей возлюбленной... а тем более вашей супруге.
Ни та, ни другая вас не узнали бы. А поэтому не требуйте
от меня сейчас того, что я, возможно, и смогу сделать когда-
нибудь, если из меня вдруг получится Рубенс или Тициан,
потому что тогда я смогу остаться поэтом и творцом, легко
и без робости передавая могучую и величественную дейст¬
вительность. К сожалению, из меня, пожалуй, выйдет только
безумец или глупец. Почитайте фельетоны господ тех-то и
тех-то.
Только не подумайте, Тереза, что я сказал моему англи¬
чанину хоть что-нибудь из того, что я вам пишу: когда пере¬
даешь свою речь в письме, всегда приукрашаешь ее; но все,
что я мог сказать ему, извиняя свое неумение писать порт¬
реты, было сказано впустую, за исключением этих слов:
«Почему, черт возьми, вы не обратитесь к мадемуазель
Жак? »
Он три раза повторил: «О!», после чего спросил у меня
ваш адрес и тут же ушел, не сказав больше ни слова, а я,
ке имея возможности закончить свои рассуждения о порт¬
рете, сконфузился и рассердился, потому что в конце концов,
милая Тереза, если эта скотина, этот красавец англичанин
пойдет к вам сегодня, — а я думаю, с него это станет¬
ся, — и если он перескажет вам все, только что мною напи¬
санное, то есть все, что я ему не говорил о «ремесленниках»
и великих мастерах, что вы тогда подумаете о вашем не¬
благодарном друге? Что он причисляет вас к первым и
считает вас способной писать только красивенькие портреты,
которые всем нравятся! Ах, милый друг, если бы вы слы¬
шали все, что я сказал ему о вас после того, как он уже
ушел!.. Вы это знаете, вы знаете, что для меня вы не ма¬
демуазель Жак, та, что пишет «похожие» портреты, кото¬
рые теперь в большой моде. Для меня вы мужчина высшего
порядка, переодевшийся женщиной, который никогда не
учился в Академии, однако уже в поясном портрете угады¬
вает сам и позволяет угадывать другим все тело и всю душу
оригинала, так, как это делали великие скульпторы антич¬
ности и великие художники Возрождения. Но я умолкаю:
вы не любите, когда вам говорят то, что о вас думают. Вы
109
делаете вид, что принимаете это за комплименты. Вы очень
горды, Тереза.
Сегодня, сам не знаю почему, на меня напала хандра.
Утром заЕтрак был такой невкусный... С тех пор как у меня
появилась кухарка, я ем ужасно невкусно. И теперь не до¬
стать хорошего табаку. Акцизное управление нас просто от¬
равляет. А потом мне принесли новые сапоги, которые со¬
всем не годятся... А потом идет дождь... А потом... почем
я знаю, что потом? Вам пе кажется, что с некоторых пор
дни так тянутся, словно ты сидишь без куска хлеба? Нет,
вам-то это не кажется. Вы не знаете ни этого томления, ни
Этих приевшихся развлечений, ни этой пьянящей скуки, ии
этой тоски без названия, о которой я говорил вам как-то
вечером в той маленькой сиреневой гостиной, где бы я
хотел быть сейчас, потому что здесь у меня так мало света,
что нельзя работать, а раз я не могу работать, я с удоволь¬
ствием пришел бы побеседовать с вами, даже рискуя вам
надоесть.
Итак, я вас сегодня не увижу! У вас невыносимая родня,
она похищает вас у самых лучших ваших друзей! Значит,
сегодня вечером мне придется совершить какую-нибудь не¬
проходимую глупость!.. Вот к чему привела ваша доброта
ко мне, мой дорогой старший товарищ. Я становлюсь таким
глупым и ничтожным, когда не вижу вас, что мне обяза¬
тельно нужно забыться, даже рискуя возмутить вас. Но не
беспокойтесь, я не стану рассказывать вам, как провел
вечер.
Ваш друг и покорный слуга
Лорап
11 мая 183...
Господину Лорану де Фовелю
Во-первых, дорогой Лоран, если вы в самом деле пи¬
таете ко мне дружеские чувства, я требую, чтобы вы не де¬
лали слишком часто глупости, которые вредят вашему здо¬
ровью. Все остальные я вам разрешаю. Вы сейчас потре¬
буете, чтобы я привела в пример хоть одну из них, и
я окажусь в большом затруднении, потому что, насколько мне
известно, безвредных глупостей очень мало. Остается
узнать, что вы называете глупостями. Если это те бесконеч¬
ные ужины, о которых вы мне говорили на днях, то, по-.
110
моему, они вас убивают, и для меня это очень огорчительно.
Боже мой! О чем вы думаете, когда с легким сердцем раз¬
рушаете свою жизнь, такую драгоценную и прекрасную? Но
вы не выносите проповедей: я ограничусь мольбой.
Что касается вашего англичанина, который на самом
деле американец, то я только что его видела, и, так как
мы с вами не встретимся ни сегодня вечером, ни, может
быть, к моему большому сожалению, и завтра, я должна
сказать вам, что вы напрасно не захотели написать его пор¬
трет. Он предложил бы вам за него баснословную цену,
а баснословная цена для такого американца, как Дик Пал¬
мер, — это много банковских билетов, которые нужны вам
как раз для того, чтобы не делать глупостей, то есть чтобы
не играть в азартные игры в надежде ка какое-то необык¬
новенное везение. А ведь людям с богатой фантазией нико¬
гда не везет, потому что люди с богатой фантазией не
умеют играть, они всегда проигрывают, и им приходится по¬
том требовать от своей фантазии, чтобы она заплатила их
долги, — занятие, для которого не создана эта принцесса,—
ока может сделать это, лишь воспламенив бедное тело, свое
обиталище.
Я кажусь вам весьма практичной, не так ли? Мне все
равно. Впрочем, если мы рассмотрим этот вопрос с более
возвышенной точки зрения, то все доводы, которые вы при¬
вели вашему американцу и мне, не стоят ни гроша. Вы не
умеете писать портреты, это возможно, это даже достоверно,
если их нужно писать так, чтобы понравиться мещанам;
ко господин Палмер совсем не требовал этого. Вы сочли его
за мелочного торговца и ошиблись. Это человек с верными
суждениями и со вкусом, который понимает в искусстве и
восхищается вами. И, конечно же, я приняла его хорошо!
Он пришел ко мне, потому что ему некуда было больше ид¬
ти, я это отлично заметила и была ему за это благодарна.;
И потому-то я и утешила его, обещав сделать все возмож¬
ное, чтобы уговорить вас написать его портрет. Мы побесе¬
дуем об этом послезавтра, потому что я просила этого са¬
мого Палмера прийти послезавтра вечером, чтобы он помог
мне хлопотать о его собственном деле и тут же заручился
вашим обещанием.
Итак, дорогой Лоран, мы с вами увидимся только через
два дня. Развлекайтесь, как можете; для вас это будет не¬
трудно, вы знаете многих интересных людей и вращаетесь
в высшем свете. Я же всего лишь старая ворчунья, которая
111
очень вас любит, заклинает вас не всякую ночь ложиться
поздно и советует вам не предаваться излишествам и ничем
не злоупотреблять. Вы на это не имеете права: ведь гений
обязывает!
Ваша приятельница
Тереза Жак
Мадемуазель Терезе Жак
Дорогая Тереза, через два часа я уезжаю за город с гра¬
фом С... и князем Д.... Как меня уверяют, там будет много
молодежи и красивых женщин. Обещаю и клянусь вам не
делать глупостей и не пить шампанского... А если выпью,
буду в этом горько раскаиваться! Что делать! Я бы, конеч¬
но, предпочел прохаживаться по вашей большой мастерской
и болтать чепуху в вашей маленькой сиреневой гостиной;
но так как вы уединились с тремя десятками родственников
из провинции, вы, конечно, и послезавтра не заметите моего
отсутствия: весь вечер ван1 слух будет услаждаться англо-
американским акцентом. А! Его зовут Дик, этого славного
господина Палмера? Я думал, что Дик — это уменьшитель¬
ное от Ричарда! Правда, из языков я знаю только француз¬
ский, да и то не бог весть как.
О портрете же не будем больше говорить. Вы проявля¬
ете материнские чувства, когда печетесь о моих интересах
в ущерб вашим, в тысячу раз больше, чем следует. Хотя
у вас и много заказчиков, я знаю, что ваша щедрость не
позволяет вам разбогатеть, и несколько лишних банковских
билетов будут гораздо более на месте в ваших, нежели
в моих руках. Вы осчастливите ими многих, а я, как вы
сами говорите, брошу их на игорный стол.
К тому же сейчас у меня совсем нет настроения зани¬
маться живописью. Для этого нужно две вещи, обе они есть
у вас: вдумчивость и вдохновение; первой у меня никогда
не будет, а второе у меня было. И оно мне опротивело, как
безумная старуха, измучившая меня тем, что заставляла
скакать по полям на тощем крупе своего апокалипсического
коня. Я очень хорошо понимаю, чего мне не хватает; быть
может, вы с этим не согласитесь, но я еще недостаточно
насладился жизпыо, и я уезжаю дня на три или на неделю
с госпожой Действительностью в образе нескольких нимф
112
из оперного кордебалета. Надеюсь, что но возвращении
я стану самым совершенным светским человеком, то
есть самым пресыщенным и самым рассудительным.
Ваш друг
Лоран
I
Взглянув на письмо, Тереза сразу поняла, что оно было
продиктовано досадой и ревностью.
«И все-таки он не влюблен в меня, — подумала она. —
Нет, нет. Он, конечно, никогда ни в кого не влюбится, а уж
в меня и подавно».
Перечитывая письмо и размышляя, Тереза боялась со¬
лгать самой себе, пытаясь уверить себя в том, что возле
нее Лоран не подвергается опасности.
«Какая тут опасность? — думала она. — Страдать от
неосуществившейся прихоти? Но разве можно сильно стра¬
дать из-за прихоти? Не знаю. У меня никогда не было при¬
хотей!»
Было уже пять часов пополудни. И Тереза, спрятав
письмо в карман, велела принести себе шляпу, отпустила
на целые сутки слугу, отдала распоряжения своей служанке
старой Катрин и села в фиакр. Два часа спустя она верну¬
лась в сопровождении худенькой женщины небольшого
роста, немного сгорбленной, лицо которой было закрыто
такой густой вуалью, что даже кучер его не разглядел.
Тереза заперлась с этой таинственной особой, и Катрин
подала им легкий, но очень вкусный обед. Тереза ухаживала
за своей гостьей, угощала ее, а та не спускала с нее восхи¬
щенных глаз и в упоении забывала о еде.
Тем временем Лоран готовился к увеселительной по¬
ездке, о которой сообщил Терезе в письме; но когда
князь Д. заехал за ним, чтобы увезти его в своем экипаже,
Лоран сказал, что по непредвиденному делу он должен за¬
держаться в Париже еще часа на два и что вечером он
сам приедет к князю в его загородный дом.
Ничто, однако, не задерживало Лорана. Он оделся с ли¬
хорадочной поспешностью. Велел тщательно причесать себя.;
А потом бросил на кресло фрак и запустил пальцы в свои
слишком ровно расчесанные кудри, не думая о том, какой
5 Ж, Санд, т. 8
ИЗ
Это придаст ему вид. Он расхаживал по мастерской то
быстрыми, то медленными шагами. Когда князь Д. уехал,
раз десять взяв с пего обещание, что он поторопится и скоро
тоже уедет из Парижа, Лоран сбежал за ним по лестнице,
намереваясь просить его подождать и сказать ему, что он
бросит все дела и поедет с ним. Но, так и не остановив
князя, он прошел к себе в спальню и бросился на кровать.
«Почему она отказывает мне от дома на целых два
дня? Здесь что-то нечисто! А если она и приглашает меня
на третий день, то только для того, чтобы я встретился
у нее с англичанином или американцем, с которым я вовсе
не знаком! Но опа его, конечно, знает, этого Палмера, раз
она называет его по имени! Почему же он тогда спрашивал
у меня ее адрес? Что это, притворство? К чему ей притво¬
ряться со мной? Я не любовник Терезы, я не имею на нее
никаких прав! Любовпик Терезы! Конечно, я никогда им
не стану! Боже упаси! Женщина старше меня на пять лет,
если не больше! Кто знает возраст женщины, а в особен¬
ности такой, о которой никто ничего не знает? Такое таин¬
ственное прошлое, должно быть, скрывает какой-то неве¬
роятно глупый поступок, быть может, позор, прикрытый
видимостью приличий. И при всем том она синий чулок,
или слишком набожная, или это женщина-философ — кто
знает? Она говорит обо всем так беспристрастно, с такою
терпимостью или же так, как будто это ее вовсе не каса¬
ется... Бог знает, во что она верит, во что не верит, чего
она хочет, что любит, и вообще способна ли она любить?»
К Лорану зашел его приятель Меркур, молодой критик.,
— Я знаю, вы уезжаете в Монморанси, — сказал он. —
Поэтому я зашел только на минутку, чтобы спросить у вас
один адрес — адрес мадемуазель Жак.
Лоран вздрогнул.
— А какого дьявола вам нужно от мадемуазель Жак? —^
ответил он, делая вид, что ищет бумагу, чтобы свернуть
сигарету.
— Мне? Ничего не нужно... Хотя нет! Я бы очень хотел
познакомиться с ней; я знаю ее только в лицо и пона¬
слышке. Я спрашиваю ее адрес по просьбе одного человека,
который хочет заказать ей свой портрет.
— Вы знаете мадемуазель Жак в лицо?
■— Черт побери! Она теперь знаменитость, кто же не
обратит па нее внимание? Она просто создана для этого!
— Вы находите?
114
— Ну, а вы?
— Я не знаю, право. Мы с ней большие друзья, поэтому
мне трудно судить.
— Вы с ней большие друзья?
— Да, видите, я сам так говорю, а рто доказывает, что
я за ней не ухаживаю.
— Вы с ней часто видитесь?
— Иной раз видимся.
— Так, значит, вы только ее преданный друг?
«— Ну да, в какой-то степени... Почему вы смеетесь?
— Потому что я этому не верю; в двадцать четыре года
нельзя быть только преданным другом женщины... молодой
и красивой!
— Ну вот еще! Она не так молода и не так красива, как
вы утверждаете. Это хороший товарищ, на нее приятно
смотреть, вот и все. Впрочем, она не в моем вкусе, и я при¬
нужден прощать ей то, что она блондинка. Блондинок
я люблю только на полотне.
— Не такая уж она блондинка! У нее бархатистые чер¬
ные глаза, волосы ее скорее каштановые, и она их как-то
оригинально причесывает. Впрочем, это ей идет, она похожа
на добродушного сфинкса.
— Это хорошо сказано; но... вы ведь любите высоких
женщин!
— Она не слишком высокая, у нее маленькие ножки и
ручки. Это настоящая женщина, Я подолгу смотрел на
нее, потому что я в нее влюблен.
— Вот как? Что это вы придумали?
■— Вам же это безразлично; ведь как женщина она вам
не нравится?
— Дорогой мой, даже если бы она мне и нравилась, это
ничего бы не изменило. Тогда я постарался бы еще больше
сблизиться с ней, но я бы не влюбился — я вообще не
влюбляюсь, а значит, и не ревновал бы. Попытайте счастья,
раз вам так хочется.
— Я? Попытаю, если представится случай. Но у меня
нет времени искать его. Да, в сущности, я такой же, как и
вы, Лоран. Я могу терпеливо ждать, тем более что в мои
годы и в обществе, в котором я вращаюсь, нет недостатка
в развлечениях... Но раз уж мы говорим об этой женщине
и раз уж вы ее знаете, скажите мне... — уверяю вас, с моей
стороны это чистое любопытство = она вдова или....
5*
115
— Или кто?
— Я хотел сказать: она вдова любовника или мужа?
— Понятия не имею.
— Не может быть!
— Честное слово, я у нее не спрашивал. Мне это так
безразлично!
— Знаете, что о ней говорят?
— Нет, это меня мало интересует! Так что же говорят?
— Вот видите, это вас все-таки интересует! Говорят,
она была замужем за человеком богатым и титулованным.
— Замужем...
— Самым настоящим образом. Брак ее был засвидетель¬
ствован господином мэром и освящен господином шоре.
— Что за глупости! Тогда она носила бы имя и титул
своего мужа.
— А! Вот в том-то и дело! Здесь какая-то тайна. Когда
у меня будет время, я разузнаю это и расскажу вам. Гово¬
рят, у нее нет постоянного любовника, хотя живет она
очень свободно. Впрочем, вы-то ведь должны знать все
Это?
— Ровно ничего не знаю. Вы что, думаете, я только и
делаю, что наблюдаю за женщинами и расспрашиваю их?
Я не такой волокита, как вы! По-моему, жизнь так корот¬
ка... Едва хватает времени, чтобы жить и работать.
— Жить... не спорю. Вы, кажется, живете вовсю. Что
же касается работы, говорят, вы не слишком себя утруж¬
даете. А ну-ка, что это у вас здесь? Покажите-ка!
— Нет, тут ничего нет, ничего начатого.
— Да вот, например, эта головка... Это прекрасно, черт
побери! Дайте же посмотреть, иначе я выругаю вас в сле¬
дующей своей статье о Салоне.
— Конечно, с вас станется!
— Ну да, если вы этого заслужите; но эта голова вели¬
колепна, ею можно только глупо восхищаться. Что это
будет?
— Почем я знаю!
— Хотите, я скажу вам?
— Буду очень рад.
— Сделайте из этого сивиллу. У нее может быть любая
прическа, это ни к чему пе обязывает.
— А верно, ведь это идея!
— И потом, вы не скомпрометируете особу, на которую
она похожа.
116
Разве она похожа на кого-нибудь?
— Черт побери! Вы что, шутите? Думаете, я не узнаю
ее? Послушайте, мой милый, вы надо мной смеетесь, вы
отрицаете все, вплоть до самых очевидных вещей. Вы воз¬
любленный этой женщины!
— Доказательством может служить то, что я еду в Мон¬
моранси! — холодно ответил Лоран, берясь за шляпу.
— Одно другому не мешает! — заметил Меркур.
Лоран вышел, и Меркур, спустившийся по лестнице
вместе с ним, видел, как он сел в фиакр; но Лоран велел
кучеру ехать в Булонский лес, где он пообедал один в ма¬
леньком кафе и откуда вернулся в сумерках пешком, по¬
груженный в свои мечты.
Булонский лес был в то время ие таким, как теперь.
Он был гораздо меньше, запущеннее, беднее, таинственнее,
В нем вы чувствовали себя ближе к природе и могли пре¬
даваться мечтам.
К Елисейским полям, не таким роскошным и не так
густо населенным, как теперь, примыкали новые кварталы,
где еще сдавались по недорогой цене домики с очень уют¬
ными садиками. Там можно было жить и работать.
В одном из этих белых, чистеньких домиков, среди цвету¬
щей сирени, за высокой живой изгородью из боярышника
с выкрашенной в зеленый цвет калиткой жила Тереза. Был
май. Погода стояла великолепная. Каким образом Лорап
очутился в девять часов вечера у этой изгороди па пустын¬
ной незастроенной улице, где еще не было фонарей и по
краям которой еще росла крапива и сорная трава, — он
сам затруднился бы объяснить.
Живая изгородь была очень густая, и Лоран бесшумно
ходил вдоль нее, не видя ничего, кроме листьев, озаренных
золотистым светом лампы, стоявшей, как он предполагал,
в саду па маленьком столике — за этим столиком Лоран
имел обыкновение курить, когда проводил вечер у Терезы.,
Значит, в саду кто-то курил? Или там пили чай, как это
иногда бывало? Но Тереза сказала Лорану, что ждет целую
семью из провинции, а до него доносился только таинствен¬
ный шепот двух голосов, из которых один, как ему ка¬
залось, был голосом Терезы. Другой голос говорил совсем
тихо; неужели это был мужской голос?
Лоран слушал до тех пор, пока у него не зазвенело
в ушах; наконец он услышал — или ему это показалось? —>.
слова Терезы:
117
—- Какое мне до всего этого дело? У меня теперь только
одна любовь на свете, и это вы!
«Ну, теперь я совершенно спокоен, — подумал Лоран,
поспешно уходя с пустынной улицы и возвращаясь на шум¬
ные Елисейские поля. — У нее есть возлюбленный! Впрочем,
она совсем не обязана была сообщать мне об этом!.. Только
напрасно она при всяком удобном случае намекала мне, что
она никому не принадлежит и не хочет никому принадле¬
жать. Эта женщина такая же, как и все остальные: прежде
всего ей нужно лгать. Но мне-то не все ли равно? Однако
же я бы никогда этому не поверил! И, конечно, хотя я в этом
себе не признавался, она немного вскружила мне голову,
раз я подслушивал здесь! Ведь только ревность может изви¬
нить такой подлый поступок! Но я не могу особенно рас¬
каиваться: это спасло меня от пренеприятной истории, я
чуть было не остался в дураках — начал мечтать о женщине,
ничуть не более соблазнительной, чем другие, да к тому
же еще и неискренней».
Лоран остановил проезжавший мимо пустой фиакр и по->
ехал в Монморанси. Он дал себе слово провести там неделю
и не появиться у Терезы раньше, чем через две. Однако
он пробыл за городом только два дня, а на третий, вечером,
уже подходил к дверям домика Терезы, как раз в ту же ми¬
нуту, что и господин Ричард Палмер.
— О, как я рад вам видеть, — сказал американец, про¬
тягивая ему руку.
Лорану пришлось тоже протянуть руку, но он не смог
удержаться и спросил у господина Палмера, почему тот так
рад его видеть.
Иностранец не обратил внимания на довольно дерзкий
тон художника.
— Я рад, потому что мне нравится вы, ответил он
с обезоруживающей сердечностью, >— а мне нравится вы, по¬
тому что я восхищаюсь вы!
^ Как? Вы здесь? — удивленно спросила Тереза, обра¬
щаясь к Лорану. *— А я сегодня вас и не я?дала.
И Лорану показалось, что в этих простых словах про*
звучал необычный холодок.
>—- Ах, вы легко бы примирились с моим отсутствием, —
ответил он тихо, и я боюсь, что нарушаю вашу очарова¬
тельную встречу.
Это тем более жестоко с вашей стороны, ^ возразила
118
она все тем Же игривым тоном, =— что вы, кажется, сами
хотели оставить нас вдвоем.
— Вы на это рассчитывали, раз не отменили сегодняш¬
ней встречи! Так мне уйти!
— Нет, оставайтесь. Придется как-нибудь перенести
ваше присутствие.
Американед, поклонившись Терезе, достал свой бумаж¬
ник и вынул оттуда письмо, которое ему поручили ей пере¬
дать. Тереза с невозмутимым видом пробежала его глазами,
не сказав ни слова.
— Если хотите ответить, *— сказал Палмер, то у меня
есть оказия в Гавану.
— Спасибо, — сказала Тереза, выдвигая ящик малень¬
кого столика, стоящего возле нее, не собираюсь отве¬
чать.
Лоран, следивший за всеми ее движениями, увидел, что
она положила это письмо вместе с несколькими другими, из
которых одно бросилось ему в глаза — он узнал форму
конверта и надпись. Это было письмо, посланное им Терезе
два дня тому назад. Не знаю почему, ему было неприятно
видеть это письмо рядом с тем, которое только что передал
Терезе Палмер.
«Она дает мне отставку, — подумал он, — вместе со
всеми своими неудачливыми воздыхателями. Но ведь я не
имею права на такую честь. Я никогда не говорил ей
о любви».
Тереза завела речь о портрете Палмера. Лоран упря¬
мился, следя за каждым взглядом и каждой интонацией
своих собеседников; ему все казалось, что они тайно бо¬
ятся, как бы он не уступил; но они настаивали так искрен¬
не, что он успокоился и устыдился своих подозрений. Если
Терезу что-то и связывало с этим иностранцем, то ведь она
была свободна, жила одна, ни перед кем не имела обяза¬
тельств и всегда презирала людскую молву. Зачем ей был
такой предлог, как этот портрет? Разве не могла она и без
того часто и подолгу принимать у себя предмет своей любви
или прихоти?
Как только Лоран успокоился, он перестал стесняться.;
— Так вы американка? — с любопытством спросил оп
Терезу, время от времени переводившую на английский
язык те реплики, которые Палмер не вполне понимал,
— Я? — ответила Тереза. — Разве я не говорила вам,
что имею честь быть вашей соотечественницей?,
119
— Но вы так хорошо говорите по-английски!
— Откуда вам знать, хорошо ли я говорю, раз вы сами
де знаете по-английски. Но я понимаю, в чем дело, потому
что мне известно: вы любопытны. Вы хотите спросить,
знакома ли я с Диком Палмером со вчерашнего дня, или
уже с давних пор. Ну, так спросите у него.
Палмер не стал ждать вопроса, который Лоран вряд ли
решился бы ему задать. Он ответил, что уже не в первый
раз во Франции и что он встречал Терезу у ее родствен¬
ников, когда она была еще совсем девочкой. У каких род¬
ственников — не объяснил. Тереза часто говорила, что она
не знала ни отца, ни матери.
Прошлое мадемуазель Жак было непроницаемой тайной
как для светских людей, с которых она писала портреты,
так и для немногочисленных художников, бывавших у нее
в доме. Никто не знал, откуда, когда и с кем приехала она
в Париж. О ней заговорили всего два или три года тому
назад: написанный ею портрет был замечен людьми со
вкусом и даже признан работой подлинного мастера. Так из
бедной художницы, известной лишь среди ее немногочис¬
ленной клиентуры и ведущей скромную жизнь, она вдруг
превратилась в мастера с первоклассной репутацией; она
перестала стесняться в средствах, но не изменила ни
своим скромным вкусам, пи своей любви к независимости,
ни шутливой строгости своих манер. Она никогда не рисо¬
валась и, говоря о себе, лишь выраягала свои взгляды и
чувства с большой искренностью и смелостью. Когда же
ей задавали вопросы о ее жизни, она умела уклоняться от
них, пропускать их мимо ушей, и это избавляло ее от не¬
обходимости отвечать. Если собеседник считал возможным
настаивать, то обычно после нескольких неопределенных
фраз она говорила:
— Да что там толковать обо мпе! В моей жизни не
было ничего интересного, что я могла бы рассказать; если
у меня и были горести, я уже не помню о них, потому что
мне некогда о них думать. Теперь я очень счастлива: ведь
у мепя есть работа, а работу я люблю больше всего.
Лоран познакомился с мадемуазель Жак случайно —■
оба они работали в одном и том же жанре. Как дворянин
и как выдающийся художник, Фовель пользовался успехом
и в свете и в артистическом мире и поэтому в двадцать
четыре года приобрел уя*е такой жизненный опыт, который
не все имеют в сорок лет. Он то гордился aniMj то огор¬
120
чаЛСя; но у него совсем не было опыта в бердечных чув¬
ствах: такой опыт нельзя приобрести, ведя столь рассеян¬
ную жизнь. Так как он всегда хотел казаться скептиком, то
прежде всего решил, что все, к кому Тереза относится дру¬
жески, должны быть ее любовниками, и только потом, когда
все они по очереди убеждали его в чистоте своих отноше¬
ний с нею, он стал считать ее женщиной, которая, может
быть, и испытала страстную любовь, но вряд ли соглашается
на легкие связи.
С тех пор его стало мучить жгучее любопытство: ему
хотелось узнать причину этого странного явления: молодая,
красивая, умная женщина совершенно свободна и по своей
воле живет в одиночестве. Он стал бывать у нее все чаще
и чаще и наконец почти ежедневно, сначала под всякими
предлогами, потом — выдавая себя за приятеля, с которым
не нужно церемониться, слишком легкомысленного, чтобы
ухаживать за серьезной женщиной, и все-таки в достаточной
мере идеалиста, чтобы стремиться внушить к себе привязан¬
ность и ценить бескорыстную дружбу.
В сущности, все это так и было, однако в сердце моло¬
дого человека вкралась любовь, и мы видели, как Лоран
боролся с охватившим его чувством, которое он пока еще
хотел скрыть от Терезы и от себя самого, тем более что это
чувство он испытывал впервые в жизни.
— Но в конце концов, — сказал он после того, как
обещал Палмеру попытаться исполнить его просьбу, —
портрет ведь может оказаться неудачным; так почему же,
черт вас возьми, вы так настаиваете на том, чтобы я писал
его, когда вы знаете мадемуазель Жак? Она, конечно, не
откажется написать ваш портрет, причем наверняка пре¬
восходный.
— Она мне отказывает, — чистосердечно ответил Пал¬
мер, — и не знаю почему. Я обещал своей матери, которая
имеет слабость считать меня очень красивым, портрет кисти
мастера, и, если он будет слишком близок к действитель¬
ности, он покажется ей непохожим. Вот почему я и обра¬
тился к вам, как к мастеру романтической живописи. Если
вы мне откажете, я буду огорчен, потому что не смогу
доставить эту радость матери, или мне придется снова
искать кого-то.
— Долго искать не придется; есть столько людей спо¬
собнее меня!..
121
— По-моему, вы не правы. Но если даже предположить,
что я найду такого художника, вовсе неизвестно, свободен
ли он сейчас, а я спешу, мне надо срочно отослать портрет.
Мать должна получить его ко дню моего рождения, через
четыре месяца; а пересылка займет около двух.
— Это значит, Лоран,—добавила Тереза, — что вам
надо написать портрет самое большее за шесть недель, а так
как я знаю, сколько вам на это требуется времени, вам
нужно начинать завтра& Ну, так решено, вы обещаете,
правда?
Палмер протянул Лорану руку;
— Значит, контракт заключен. Не будем говорить
о деньгах; гонорар назначит мадемуазель Жак, я в это вме¬
шиваться не буду. В котором часу мне завтра прийти?
Они условились о часе; Палмер взял свою шляпу, и
Лоран из уважения к Терезе собрался было тоже уходить,
однако Палмер не обратил па это никакого внимания и
вышел, пожав руку мадемуазель Жак, но не поцеловав ее.,
■— Мне тоже уйти? — спросил Лоран.
— Не обязательно, — ответила она, — вечером ко мне
могут прийти только хорошие знакомые. Но сегодня вы
уйдете в десять часов, потому что в последние дни я, забы¬
вая о времени, болтала с вами почти до полуночи, а так
как я всегда просыпаюсь в пять часов утра, то чувствовала
себя очень усталой.
— И вы все-таки не прогоняли меня?
— Нет, мне это и в голову не приходило.
-— Если бы я был фатом, я бы возгордился.
— Но вы, слава богу, не фат, вы предоставляете эту
роль глупцам. Однако же послушайте, комплимент компли¬
ментом, а я должна вас пожурить. Говорят, вы не рабо¬
таете.
— Так это для того, чтобы заставить меня работать,
вы как с ножом к горлу пристали ко мне с этим портретом
Палмера?
— А почему бы и нет?
<— Я знаю, вы добрая, Тереза, вы хотите силой заста¬
вить меня зарабатывать на жизнь.
— Я не спрашиваю вас о ваших средствах, у меня нет
на это права. Я не имею счастья... или несчастья быть ва¬
шей матерью, но я ваша сестра... во Аполлоне, как говорит
наш классик Бернар, и я не могу не огорчаться, когда на
вас находит приступ лени,.
122
“ Но вам-то что до этого? — воскликнул Лоран, обра¬
довавшись и вместе с тем досадуя. Тереза угадала его чув¬
ства и ответила ему откровенно:
— Послушайте, милый Лоран, — сказала она, — нам
надо объясниться. Я ваш большой друг.
— Я очень горжусь этим, но почему — сам не зиаю!.<
Из меня даже друга не выйдет, Тереза! Я не верю в друж¬
бу между мужчиной и женщиной, так же как не верю и
в любовь.
— Вы мне уже это говорили, и мне совершенно безраз¬
лично, что вы не верите. Ну, а я верю в то, что чувствую,
я к вам привязана, я принимаю в вас участие. Такой уж
я человек: если возле меня есть какое-нибудь существо, я
обязательно привязываюсь к нему и хочу, чтобы оно было
счастливо. И я привыкла делать для этого все, что могу,
не заботясь о том, благодарно ли мне это существо. Ну,
а вы-то ведь не кто-нибудь, вы человек гениальный, и я на¬
деюсь, что и благородный человек.
— Я благородный человек? Да, если вы понимаете это
так, как это принято понимать в свете. Я умею драться на
дуэли, платить свои долги и защищать женщину, которую
веду под руку, какова бы она ни была. Но если вы думаете,
что у меня нежное, любящее, простое сердце...
— Я знаю, вы хотите казаться старым, потрепанным и
порочным. Меня это нисколько не трогает. Сейчас это
в моде, и допустим, что это вам идет. У вас это болезнь,
быть может, неподдельная и мучительная, но она пройдет,
как только вы этого захотите. У вас есть сердце, хотя бы
потому, что вы страдаете от пустоты в своем сердце; но
придет женщина и заполнит ее, если сумеет и если вы не
будете ей мешать. Однако это уже другая тема; сейчас я
обращаюсь к художнику: как человек вы несчастливы по¬
тому, что как художник вы недовольны собой.
— Нет, вы ошибаетесь, Тереза, — с живостью возразил
Лоран. — Как раз наоборот! Это человек страдает в худож¬
нике и душит его. Видите ли, я не знаю, что с собой делать.;
Меня убивает скука. Отчего я скучаю? Кто знает? От всего.
!Я не умею, как вы, быть внимательным и спокойпым, ра¬
ботая по шесть часов подряд, не умею, прогулявшись по
саду и покормив хлебом воробьев, снова браться за работу
и писать еще четыре часа и потом вечером улыбаться двум-
трем докучным посетителям, вроде меня, например, пока
не наступит время ложиться спать. Я же сплю плохо, на
123
прогулках я пе спокоен, работаю лихорадочно. Всякий но¬
вый замысел смущает меня, бросает в дрожь: когда я вы-
полияю его, на мой взгляд всегда слишком медленно, у меня
начинается страшное сердцебиение, и в слезах, едва сдер¬
живаясь, чтобы не кричать, я воплощаю на полотне идею,
которая опьяняет меня, но уже на следующее утро я сты¬
жусь ее, и она вызывает во мне отвращение. Если я пыта¬
юсь преобразить ее, тогда дело плохо, она покидает меня;
лучше забыть ее и ждать, пока появится другая. Но эта
другая является мне такой неясной и такой необъятной, что
мое бедное существо не может ее вместить. Она подавляет
и мучит меня до тех пор, пока не воплощается в нечто
такое, что я могу передать на полотне, — а тут уж вновь
возвращаются муки, сопровождающие рождение моей кар¬
тины, настоящие физические муки, которых я не в силах
объяснить. Вот как протекает моя жизнь, если я даю власть
над собой этому художнику-гиганту, которого я ношу в себе
и из которого тот жалкий человек, что говорит сейчас с
вами, акушерскими щипцами своей воли извлекает лишь
тощих полумертвых мышей! А поэтому, Тереза, лучше
мне жить так, как я живу, предаваться всякого рода изли¬
шествам и убить этого точащего меня червя, которого мои
собратья скромно называют вдохновением, а я называю
просто немощью.
— Значит, решено и подписано, — улыбаясь, сказала
Тереза, — вы хотите довести ваш дух до самоубийства?
Ну, так я ничуть в это не верю. Если бы завтра вам пред¬
ложили стать князем Д... или графом С..., обладать миллио¬
нами одного и великолепными лошадьми второго, вы ска¬
зали бы, имея в виду столь презираемую вами палитру:
Верните вы мне милую мою!
— Презираемую мною палитру? Вы меня не понимаете,
Тереза! Палитра — орудие славы, я это прекрасно знаю,
а то, что называют славой, — это уважение, воздаваемое
таланту, более чистое и более утонченное, чем то, которое
воздается званию или богатству. А поэтому я очень горд и до¬
волен тем, что могу сказать себе: «Я только мелкий дворя¬
нин без состояния; такие дворяне, как я, которые не хотят
нарушать традиций своего сословия, ведут жизнь лесничих
и волокутся за встреченными в лесу крестьянками, которым
они платят вязанками хвороста. Ну, а я нарушил традиции,
я избрал себе профессию, мне всего двадцать четыре года,
и все-таки, когда я проезжаю верхом на взятой напрокат
124
в манеже лошадке среди первых богачей и першх кра¬
савцев Парижа, лошади которых стоят по десять тысяч
франков, то если среди зевак, сидящих на террасах Елисей-
ских полей, есть человек со вкусом или умная женщина,
они смотрят на меня, называют мое имя и не обращают вни¬
мания на других». Вы смеетесь! Вы считаете меня очень
тщеславным?
— Нет, но вы еще настоящий ребенок, слава богу! Вы
не покончите самоубийством.
— Да я совсем и не хочу кончать самоубийством!
Л люблю себя, как и всякий другой, люблю всем сердцем,
клянусь вам! Но я вам говорю, что моя палитра, орудие
моей славы, в то же время и орудие моей пытки, потому
что я не умею работать, не страдая. В кутежах я стремлюсь
не убить свое тело или дух, а истомить и успокоить свои
нервы. Вот и все, Тереза. Что же в этом безрассудного?,
Я работаю сносно только тогда, когда падаю от усталости*
— Правда, — сказала Тереза, — я это заметила и удив¬
ляюсь — ведь это ненормально. Боюсь, как бы эта манера
творить не убила вас, и не могу себе представить другого
исхода. Постойте, ответьте на один вопрос: как вы начали
жизнь? С работы и воздержания? Чувствовали вы тогда
потребность забыться в кутежах, чтобы отдохнуть?
— Нет, наоборот. Когда я окончил коллеж, я любил
живопись, но не думал, что буду вынуягден писать. Я счи¬
тал себя богатым. Отец мой умер, завещав мне только около
тридцати тысяч франков, которые я поторопился промотать,
чтобы хоть год прожить в свое удовольствие. Оставшись без
гроша, я взялся за кисть. Меня ругали и превозносили до
небес, а это в наши дни означает успех, величайший из
возможных. Теперь, пока у меня есть деньги, я в течение
иескольких недель роскошествую и живу в свое удоволь¬
ствие. Когда у меня ничего не остается, то оно и к лучшему,
потому что к тому времени я и так уже без сил и желаний.
Тут я опять принимаюсь за работу, с бешенством, с болью
и с упоением, а когда работа завершена, снова начинаются
праздность и расточительство.
— И давно вы ведете такую жизнь?
— В моем возрасте это не может быть давно. Три года.
— Ну, как раз для вашего возраста это много. А потом
вы плохо начали: вы подожгли свой жизненный спирт
прежде, чем он достиг нужной крепости; вы пили уксус,
чтобы задержать свой рост. Голова у вас все-таки выросла,
125
и гений развился в ней, несмотря ни на что, но боюсь, что
сердце у вас омертвело, и, быть может, вы никогда не ста¬
нете пи совершенным человеком, ни совершенным худож¬
ником.
Эти слова Терезы, произнесенные со спокойной грустью,
рассердили Лорана.
— Так, значит, — спросил он, вставая, — вы презираете
меня?
— Нет, г— ответила она, протягивая ему руку, — я вас
жалею.
И Лоран увидел, как по щекам Терезы медленно пока¬
тились две крупные слезы.
Лоран был потрясен; из глаз его потоками полились
слезы, и, бросившись на колени перед Терезой, не как влюб¬
ленный, открывающий свою страсть, а как ребенок, изли¬
вающий свое сердце, он воскликнул, схватив ее за
руки:
— Ах, мой милый, дорогой друг! Как хорошо, что вы
жалеете меня, я так нуждаюсь в вашей жалости! Послушай¬
те, я несчастен, я так несчастен, что мне стыдно признаться
в этом. То непонятное, что у меня в груди вместо сердца,
беспрестанно стремится к чему-то такому же непонятному,
и я не могу придумать, что дать ему, чем его успокоить.;
Я люблю бога и не верю в него. Я люблю всех женщин и
всех их презираю! Вам я могу сказать это, вам, моему това¬
рищу и другу! Иногда я ловлю себя на том, что обожест¬
вляю продажную женщину, а возле ангела могу быть холод¬
нее мрамора. Все спуталось в моих представлениях, все
мои инстинкты, быть может, извратились. Скажу вам даже,
что и вино теперь меня не радует! Да, когда я выпью, я,
кажется, становлюсь мрачным, и мне говорили, что треть¬
его дня во время этого кутежа в Монморанси я декламиро¬
вал трагические вещи с пафосом столь же пугающим, как
и смешным. Что со мной станется, Тереза, если вы меня
не пожалеете?
— Конечно, мне жаль вас, бедное дитя мое, — сказала
Тереза, вытирая ему глаза своим платком, но чем это
вам моя*ет помочь?
— Если бы вы полюбили меня, Тереза! Не отнимайте
ваших рук! Вы же позволили мне быть вашим
другом?
— Я сказала вам, что люблю вас как друг; вы мне
ответили, что пе можете верить в дружбу женщины,,
126
— Быть может, я поверил бы в вашу; у вас, наверное,
сердце мужчины, — ведь у вас мужская воля и талант.
Верните мне свою дружбу.
— Я ее от вас и не отнимала и охотно попробую ради
вас стать мужчиной, — ответила она, — хоть я не очень-то
Знаю, как взяться за это. Мне кажется, что в дружбе муж¬
чины должна быть такая решительность и суровость, на
какие я, пожалуй, не способна. Я невольно стану больше
жалеть вас, нежели бранить. Да вот вы же видите! Я соби¬
ралась унизить вас сегодня, добиться, чтобы вы рассерди¬
лись на меня и на самого себя, а вместо того я плачу вместе
с вами, хотя этим ничего не изменишь.
— Напротив!—воскликнул Лоран. ■—Это хорошие сле¬
зы, они оросили иссохшую почву; быть может, мое сердце
пустит в нее ростки! Ах, Тереза, вы уже мне говорили од¬
нажды, что я хвастался перед вами тем, от чего должен был
бы краснеть, что я скрытен, как тюремная стена. Вы за¬
были только одно: что за этой стеной томится узник! Если
бы я был в силах открыть дверь, вы бы его увидели, но
дверь заперта, она из железа, и вся моя воля, моя вера,
мои излияния и даже мои слова не могут проникнуть сквозь
нее. Неужели мне так и придется жить и умереть? Для
чего мне, спрашиваю вас, покрывать фантастической жи¬
вописью стены моей камеры, если там нигде не написано
слово «Любовь»?
— Если я вас правильно понимаю, — задумчиво сказала
Тереза, — вы полагаете, что для вашего творчества необхо¬
димо, чтобы оно было согрето чувством.
— А вы разве этого не думаете? Не к этому ли сво¬
дятся все ваши упреки?
— Не совсем так. В вашей живописи слишком много
огня; критика упрекает вас за это. Я-то всегда уважала эту
пылкость молодости, свойственную великим художникам;
она не позволяет тем, кто восхищается их творчеством, при¬
дираться к недостаткам. Я совсем не нахожу ваши работы
холодными или напыщенными, наоборот, я чувствую в них
огонь и страсть; но я старалась угадать, в чем кроется эта
страсть; теперь я поняла: она в порывах вашей души. Да,
конечно, — добавила она все так же задумчиво, словно ста¬
раясь проникнуть в глубь собственной мысли, — порывы мо¬
гут быть страстью.
— Ну, о чем же вы думаете? — спросил Лоран, следя
За ее сосредоточенным взглядом.;
127
— Я спрашиваю себя, должна ли я бороться с этой
могучей силой, которая в вас таится, и не погашу ли я
вашего священного огня, убеждая вас быть счастливым и
спокойным? Однако... я думаю, что вдохновение не может
быть длительным состоянием духа; ярко проявившись в пе¬
риод лихорадочного творческого подъема, оно должно или
утихнуть само собой, или сокрушить нас. Как вы думаете?
Разве каждому возрасту не присуща своя сила и свои осо¬
бые проявления духа? То, что называют различными мане¬
рами мастера, разве это не выражение последовательных
перемен в его существе? Разве в тридцать лет вы сможете
стремиться ко всему, не овладев ничем? Разве для вас не
станет необходимостью утвердить свое мнение о разных
предметах? Сейчас у вас возраст мечтаний, но скоро наста¬
нет возраст просветленности. Неужели вы не хотите совер¬
шенствоваться?
— Но разве это зависит от меня?
— Конечно, от вас, если вы пе будете стараться нару¬
шать равновесие своих способностей. Вы не убедите меня
в том, что изнеможение может быть средством против лихо¬
радки. Оно только ее роковой результат.
— Тогда какое жаропонижающее вы мне предлагаете?
— Не знаю; может быть, вам надо жениться.
— Какой ужас!—воскликнул Лоран, расхохотавшись.
И добавил, все еще смеясь и сам не зная, как это могло
прийти ему в голову:
— Разве что на вас, Тереза. Вот это мысль!
— Чудесная мысль! — ответила она. — Но совершенно
неосуществимая.
Ответ Терезы поразил Лорана своим неумолимым спо¬
койствием, и то, что он высказал так неожиданно для самого
себя, казалось ему теперь его давнишней несбывшейся меч¬
той. Таков уж был этот могучий и вечно терзающийся ум:
чтобы захотеть чего-либо, ему достаточно было слова неосу¬
ществимо, а Тереза как раз произнесла это слово.
Тут же к нему вернулось неясное влечение к ней,
а вместе с ним и подозрения, ревность и гнев. До той поры
прелесть дружбы убаюкивала и словно опьяняла его; но
тут он сразу заговорил с горечью, ледяным тоном.
— Ах, да, конечно, — сказал он, взяв свою шляпу и
намереваясь уходить, — это слово я слышу всю жизнь, по
любому поводу, в ответ на шутку и на серьезные речи:
цеосуществимо! Вы не знаете этого врага, Тереза, вы любите
128
совершенно спокойно. У вас есть возлюбленный или друг,
который не ревнует вас, потому что знает, что вы холодны
и рассудительны! Кстати, я вспомнил о том, что уже поздно
и что ваши тридцать семь родственников, может быть, уже
здесь, за калиткой, и ждут, пока я выйду.
— Что это вы говорите? — удивленно спросила Тере¬
за. — Что за мысли приходят вам в голову? У вас бывают
приступы безумия?
— Иногда бывают, — ответил он, уходя. = Придется уж
вам простить меня.
И
На следующий день Тереза получила от Лорана такое
письмо:
«Мой добрый, милый друг, как я расстался с вами вче¬
ра? Если я сказал вам какую-нибудь ужасную дерзость, за¬
будьте ее, я не отдавал себе отчета. На меня нашло затме¬
ние, которое не рассеялось и на улице: когда я пришел
в себя, я сидел в коляске у своих дверей и не мог вспо¬
мнить, как я в нее садился.
Со мной это бывает очень часто, друг мой; губы мои
произносят одни слова, а мозг в то же время твердит дру¬
гое. Пожалейте меня и простите. Я болен, и вы правы, живу
я прескверно.
По какому праву стал бы я задавать вам вопросы? Вы
должны отдать мне должное: за те три месяца, что вы при¬
нимаете меня запросто, я впервые спросил вас... Что мне
за дело, невеста вы, замужем или вдова? Вы хотите, чтобы
Этого никто не знал; но разве я старался узнать это? Разве
я вас спрашивал? Ах, право, Тереза, сегодня у меня опять
сумбур в голове, и все-таки я чувствую, что лгу, а я не хочу
вам лгать. В пятницу вечером у меня был первый приступ
любопытства по отношению к вам, вчера это был уже вто¬
рой, но он будет последним, клянусь, и, чтобы об этом ни¬
когда больше не было разговора, я хочу признаться вам во
всем. Итак, я был в тот день у ваших дверей, вернее —
у калитки вашего сада. Я смотрел, я ничего не видел, но
я слушал и услышал! Но не все ли вам равно! Я не знаю
его имени, я не видел его лица; но я знаю, что вы — моя
сестра, поверенная моих тайн, мое утешение, моя поддержка.
1-29
Я знаю, что вчера плакал у ваших ног, и вы вытерли
мне глаза своим платком, повторяя: «Что делать, что де¬
лать, бедное дитя мое?» Я знаю: потому что вы благоразум¬
ная, трудолюбивая, спокойная, всеми уважаемая, потому
что вы свободны, любимы, потому что вы счастливы, вы
находите часы для милосердия и жалеете меня, хотите
знать, как я существую, и желаете, чтобы я жил
лучше. Добрая Тереза, не благословлять вас мог бы только
неблагодарный, а как бы жалок я ни был, неблагодарность
мне чужда. Когда вы согласны принять меня, Тереза? Мне
кажется, я вас обидел. Только этого не хватало! Можно мне
сегодня вечером прийти к вам? Если вы скажете нет, тогда,
честпое слово, я отправлюсь ко всем чертям!»
Слуга, принесший Терезе письмо от Лорана, вернулся
с ответом. Ответ был короткий: «Приходите сегодня вече¬
ром». Лоран не был ни ловеласом, ни фатом, хотя он часто
намеревался или даже пытался стать и тем и другим. Он,
как мы старались показать, был существом, полным контрас¬
тов, и мы описываем его, не объясняя, — это было бы не¬
возможно: бывают характеры, ускользающие от логического
анализа.
Прочитав ответ Терезы, он задрожал, как дитя. Она ни¬
когда еще не писала ему в таком тоне. Неужели она прика¬
зывает ему явиться затем, чтобы объяснить, почему она не
желает больше его видеть? А что, если ока зовет его на
любовное свидание? Чем были продиктованы эти три слова,
сухие и жгучие, негодованием или страстью?
Пришел Палмер, и Лоран, хотя он волновался и думал
совсем о другом, был вынужден приняться за его портрет.,
Он намеревался расспросить его как можно более ловко и
вырвать у него все тайны Терезы. Но он никак не мог
начать разговор, а так как американец позировал очень
добросовестно и сидел неподвижный и немой, как статуя,
то за весь сеанс ни тот, ни другой не раскрыли рта.
Поэтому Лоран мог успокоиться настолько, чтобы вни¬
мательно изучить безмятежно-правильные черты лица этого
иностранца. Красота их была совершенна, и на первый
взгляд лицо его казалось невыразительным, как это часто
бывает свойственно лицам с правильными чертами. Пригля¬
девшись, Лоран обнаружил, что в улыбке у него прячется
130
ирония, а в глазах теплится огонь. Изучая свою модель,
Лоран старался определить возраст американца.
— Прошу прощения, — вдруг сказал он Палмеру, — но
мне хотелось бы, и я должен был бы знать, кто вы? Молодой
ли человек, немного утомленный жизнью, или человек зре¬
лого возраста, но необыкновенно сохранившийся. Смотрю
я на вас, смотрю и не могу понять.
— Мне сорок лет, — просто ответил Палмер.
— Поздравляю вас! ^продолжал Лоран. ^ Значит, у вас
Завидное здоровье?
— Превосходное! — сказал Палмер.
И он опять, спокойно улыбаясь, принял свою непринуж¬
денную позу.
«Такое лицо должно быть у счастливого любовника, —
подумал художник, или у человека, который любит только
ростбиф».
Он не мог удержаться, чтобы не спросить:
>— Так вы знали мадемуазель Жак совсем еще юной?
>— Ей было пятнадцать лет, когда я ее впервые
увидел.
Лоран не решился спросить, в котором это было году.
Ему казалось, что когда оп говорит о Терезе, кровь прили¬
вает к его лицу. В сущности, не все ли равно, сколько Те¬
резе лет. Он хотел бы знать не ее возраст, а ее прошлое.
Терезе нельзя было дать и тридцати. Палмер в прошлом
мог быть ее другом, не более. А кроме того, у него был
громкий голос, раскатистое произношение. Если бы этими
словами: «Теперь я люблю только вас», Тереза обращалась
к нему, он ответил бы ей что-нибудь и Лоран услышал бы
его ответ.
Наконец наступил вечер, и художник, который вообще
не привык к пунктуальности, явился даже раньше того
часа, когда Тереза обычно принимала его. Она была в саду,
против обыкновения ничем не занятая, и в волнении ходила
по дорожкам. Едва лишь она увидела его, как пошла к нему
навстречу и взяла его за руку скорее властно, чем дру¬
жески.
— Если вы честный человек, — сказала она, — то вы
мне скажете все, что слышали, спрятавшись за этим кустом.;
Ну, говорите же, я слушаю.
Она села на скамью, и Лоран, рассерженный таким не¬
обычным приемом, попытался помучить ее, отвечая уклон¬
чиво, но затем покорился, заметив ее недовольный вид и
131
незнакомое ему прежде выражение лица. Боязнь оконча¬
тельно поссориться с ней заставила его сказать правду.:
— Значит, Это все, что вы слышали, — сказала она. —
Я говорила кому-то, кого вам даже не было видно: «Теперь
вы моя единственная любовь на земле»?
— Так, значит, это мне приснилось, Тереза! Я готов
поверить этому, если вы прикажете.
— Нет, это вам не приснилось. Я могла это сказать,
вероятно, я это сказала. А что мне ответили?
— Я не слышал, — сказал Лоран, на которого ответ
Терезы подействовал, как холодный душ, — не слышал даже
звука его голоса. Теперь вы успокоились?
— Нет, я буду спрашивать вас дальше. Как вы думаете,
с кем я разговаривала?
— Я ничего не думаю. Ведь известно, в каких вы отно¬
шениях со всеми вашими знакомыми; только о господине
Палмере никто ничего не знает.
— А! Так вы думаете, что это был господин Палмер? —<
воскликнула Тереза с каким-то странным удовлетворе¬
нием.
— А почему бы и не он? Разве предположить, что вы
вдруг возобновили прежнюю связь, значит нанести вам
оскорбление? Я знаю, что ваши отношения со всеми теми,
кого я встречаю у вас за последние три месяца, так же
бескорыстны с их стороны и так же безразличны с вашей,
как и мои отношения с вами. Господин Палмер очень кра¬
сив, у него манеры благородного человека. Он мне весьма
симпатичен. У меня нет никакого права, да я и не смею
спрашивать у вас отчета о ваших чувствах. Но только...
Вы скажете, что я шпионил за вами...
— Да, в самом деле, — сказала Тереза, которая, по-ви¬
димому, и не думала ничего отрицать, — почему вы за
мной шпионили? Мне кажется, это нехорошо, хотя я в этом
ничего не понимаю. Объясните мне, почему вам явилась та¬
кая фантазия?
— Тереза! — с живостью ответил молодой человек, ре¬
шившись сразу освободиться от всех своих страданий. —
Скажите мне, что у вас есть возлюбленный и что этот воз¬
любленный — Палмер, и я буду любить вас по-настоящему,
буду говорить с вами совершенна чистосердечно. Я попрошу
у вас прощения за свой приступ безумия, и вам никогда не
придется ни в чем меня упрекнуть. Послушайте, хотите вы,
чтобы я стал вашим другом? Несмотря на все мое фанфа-
132
ронство, я чувствую, что хочу быть им и способен на
Это. Будьте со мной откровенны — вот все, о чем я
прошу.
— Дорогое дитя мое, — ответила Тереза, — вы говорите
со мной, как будто я кокетка, которая пытается удержать
вас при себе, и как будто у меня есть грех, в котором я
должна вам признаться. Я не могу допустить такого отно¬
шения к себе, оно меня оскорбляет. Господин Палмер мне
друг, и я его очень уважаю; таким он всегда для меня
останется. Я с ним совсем не так близка и уже давно поте¬
ряла его из виду. Вот что я должна сказать вам, но ничего
больше. Если у меня и есть тайны, то они не нуждаются
в излияниях, и я прошу вас не интересоваться ими больше,
чем я того желаю. Поэтому не вам расспрашивать меня, вы
должны отвечать мне. Что вы здесь делали четыре дня тому
назад? Почему вы за мной шпионили? Что это за приступ
безумия, о котором я должна знать и за который я должна
судить вас?
— Тон у вас не очень-то ободряющий. Зачем мне испо¬
ведоваться вам, раз вы не снисходите до того, чтобы обра¬
щаться со мной как с хорошим товарищем, и не оказываете
мне доверия?
— Ну, так и не исповедуйтесь, — возразила Тереза,
вставая. — Это послуяшт доказательством, что вы не достой¬
ны уважения, которое я к вам питала, и что, стараясь узнать
мои тайны, вы не платили мне таким же уважением.
— Так вы прогоняете меня, и между нами все конче¬
но? — спросил Лоран.
— Все кончено, прощайте, — сухо ответила Тереза.
Лоран вышел, охваченный таким гневом, что не мог про¬
изнести ни слова. Но он не сделал и тридцати шагов по
улице, как вернулся и сказал Катрин, что ему было пору¬
чено передать кое-что ее хозяйке, а он забыл об этом. Дверь
в сад оставалась открытой, Тереза сидела в маленькой гос¬
тиной, огорченная и подавленная, и, казалось, была погру¬
жена в свои мысли.
— Вы вернулись? — спросила она. — Вы что-нибудь за¬
были?
— Я забыл сказать вам правду.;
«— Теперь я не хочу ее слышать.
— Но вы ведь требовали ее от меня!
— Я думала, что вы сразу сможете быть со мной
искренним*
133
== Я мог, я должен был говорить искренне; напрасно
я этого не сделал. Послушайте, Тереза, еы в самом деле
думаете, что мужчина моего возраста может, видя вас,
в вас не влюбиться?
— Влюбиться? — спросила Тереза, нахмурив брови. —*
Значит, вы смеялись надо мной, когда говорили, что не
способны влюбиться ни в одну женщину?
— Конечно, нет, я говорил то, что думал.
■— Значит, вы ошибались, и теперь вы влюблены, это
верно?
— О, не сердитесь, ради бога! Не так уж это верно..
Мысли о любви приходили мне в голову, волновали меня,
если хотите. Неужели вы так неопытны, что считаете это
невозможным?
— В мои годы я должна была бы приобрести этот опыт,
но я долго жила одна. Мне не приходилось попадать в неко¬
торые положения. Это вас удивляет? Однако это так.
Я очень простодушна, хотя меня обманывали, как и всех!;
Вы мне сотни раз говорили, что слишком уважаете меня,
чтобы видеть во мне женщину, по той причине, что ваша
любовь к женщинам всегда слишком груба. Поэтому я счи¬
тала себя в безопасности от ваших оскорбительных жела¬
ний, и больше всего я уважала вас за то, что вы искренне
сказали мне об этом. Я принимала участие в вашей судьбе
тем более свободно, что, помните, мы как-то говорили
друг другу, смеясь, но, в сущности, серьезно: «Между двумя
людьми, из которых один идеалист, а другой материалист,
лежит Балтийское море».
— Я говорил это искренне и доверчиво шел вдоль сво¬
его берега, не пытаясь переходить на ту сторону, но слу¬
чилось так, что с моей стороны лед не выдержал. Разве моя
вина, что мне двадцать четыре года и что вы так хороши?
— Неужели я еще хороша? А я надеялась, что нет!!
— Не знаю, вначале я этого не находил, а потом, в один
прекрасный день, вы показались мне красивой. Вы-то ничего
для этого не делали, но я невольно ощутил ваше очарова¬
ние, до того, что даже искал защиты от него и старался рас¬
сеяться. Я воздал дьяволу дьяволово — мою бедную душу
и принес сюда, кесарю кесарево, мое уважение и безмолвст¬
вование. Но вот уже неделя или десять дней, как это волне¬
ние терзает меня даже во сне. Когда я с вами, оно рассеи¬
вается. Даю вам честное слово, Тереза, когда я вас вижу,
когда вы говорите со мной, я спокоен. Я забываю о том, как
134
рвал вас в минуты безумия, непонятного для меня самого.
Когда я говорю о вас, то утверждаю, что вы уже не молоды
и что мне не нравится цвет ваших волос. Я заявляю, что вы
мой близкий товарищ, другими словами — мой брат, и гово¬
рю это совершенно искренне. А потом среди зимы, всегда
царящей в моем глупом сердце, иногда вдруг повеет вес¬
ной, и мне кажется, что это дуновение исходит от вас. Ко¬
нечно, от вас, вы ведь преклоняетесь перед тем, что вы на¬
зываете истинной любовью! Послушав вас, начинаешь ду¬
мать о ней, хоть и не знаешь ее!
— По-моему, вы ошибаетесь, я никогда не говорю
о любви.
— Да, я знаю. У вас па этот счет предвзятое мнение.
Вы где-то прочли, что говорить о любви — это значит вну¬
шать ее или любить самому; но ваше безмолвие очень крас¬
норечиво, ваши умолчания бросают в жар и ваша чрезмер¬
ная осторожность дьявольски привлекательна!
— В таком случае перестанем встречаться, — сказала
Тереза.
— Почему? Что нам до того, если я проведу несколько
бессонных ночей, раз в вашей власти вернуть мне спокой¬
ствие?
— Что я должна для этого сделать?
— Исполните мою просьбу: сказать мне, что еы кому-то
принадлежите. Я буду считать, что это так, а поскольку
Я очень горд, я излечусь, как по волшебству.
— А если я скажу вам, что никому не принадлеясу,
потому что не хочу больше никого любить, этого недоста¬
точно?
— Нет, я слишком фатоват: я буду верить, что вы мо¬
жете изменить свое решение.
Тереза не удержалась от смеха, услышав, с какой готов¬
ностью Лоран признается в своих недостатках.
— Ну хорошо, =— сказала она, — выздоравливайте и вер¬
ните мне дружбу, которой я гордилась, вместо любви, за
которую мне бы пришлось краснеть. Я люблю.
— Этого недостаточно, Тереза: вы должны сказать мне,
что принадлежите ему!
— Иначе вы подумаете, что этот человек — вы, не так
ли? Ну, так вот: у меня есть любовник. Вы удовлетворены?
— Совершенно. И видите, я целую вам руку, чтобы по¬
благодарить вас за вашу искренность. Довершите благодея¬
ние, скажите, что рто Палмер!
135
— Не могу, я солгала бы.
— Тогда... я теряюсь в догадках!
— Вы его не знаете, его здесь нет...-
— Но он иногда приезжает?
— Очевидно, приезжает, раз вы подслушали излияния...
— Благодарю вас, благодарю, Тереза! Теперь я знаю,
чего держаться; я знаю, кто вы и кто я, и, чтоб уж быть
совсем откровенным, мне кажется, что теперь вы нравитесь
мне больше: вы стали женщиной, а были сфинксом. Ах, по¬
чему вы не сказали мне раньше!
— Неужели эта страсть вас так измучила? — насмеш¬
ливо спросила Тереза.
— Еще как! Лет через десять я расская«у вам об этом,
Тереза, и мы с вами посмеемся.
— Решено; доброй ночи.
Лоран лег спать совершенно спокойный и глубоко разо¬
чарованный. Он и в самом деле страдал из-за Терезы. Он
страстно желал ее, не осмеливаясь даже намекнуть ей на
свое чувство. Конечно, это была не совсем настоящая
страсть. К ней примешивалось столько же тщеславия, сколь¬
ко и любопытства. Эта женщина, о которой все ее друзья
говорили: «Кого она любит? Я хотел бы, чтобы она любила
меня, но она ко всем равнодушна», — представлялась ему
идеалом и неудержимо привлекала его. Воображение его
Загоралось, его самолюбие страдало от того, что он боялся
неудачи, почти был уверен в ней.
Но самолюбие не было исключительной чертой этого
молодого человека. По временам он остро и глубоко ощущал
высокие понятие блага, добра и истины.
Это был ангел, если не падший, как столь многие дру¬
гие, то, во всяком случае, заблудший и больной. Жажда
любви сжигала ему сердце, и по сто раз в день он с ужасом
спрашивал себя, не слишком ли он злоупотребил уже жиз¬
нью и остались ли у него еще силы быть счастливым.
Проснулся он спокойным и грустным. Он уже жалел о
своей несбыточной мечте, о своем прекрасном сфинксе, ко¬
торый с дружеским вниманием читал его мысли, который
то восхищался им, то журил его, то подбадривал, то жалел,
никогда ничего не открывая ему из своей собственной судь¬
бы, но лишь позволяя угадывать свои сокровища нежности,
преданности, быть может — даже сладострастия! Во всяком
случае, Лорану нравилось так истолковывать нежелание Те¬
резы говорить о себе и ту улыбку, таинственную, как
136
улыбка Джоконды, которая играла на ее устах и в уголках
глаз, когда ои богохульствовал в ее присутствии. В такие
минуты она, казалось, думала: «Я могла бы описать рай,
противопоставив его этому ужасному аду; но бедный безу¬
мец не понял бы меня».
Как только Тереза открыла ему тайну своего сердца,
она сначала потеряла в глазах Лорана всю свою привлека¬
тельность. Теперь она стала для него женщиной, похожей
иа всех других. Он хотел было даже лишить ее своего ува¬
жения, и хотя она никогда не позволяла себя расспраши¬
вать, готов был обвинить ее в лицемерии и жеманстве. Но,
узнав, что она принадлежит кому-то, он перестал ягалеть
о том, что уважал ее, и ничего больше не хотел от нее,
даже дружбы, которую ему, как он думал, легко было найти
в другом месте.
Так прошли два иди три дня, в течение которых Лоран
приготовил объяснение, чтобы извиниться, на тот случай,
если Терезе вздумается потребовать от него отчета о том,
как он провел эти дни и почему не появлялся у нее. На чет¬
вертый день Лоран почувствовал себя во власти несказан¬
ной хандры. От проституток и куртизанок его тошнило; ни
в одном из своих приятелей он не видел той терпеливой и
деликатной доброты, с которой Тереза угадывала его тоску,
пытаясь рассеять ее, вместе с ним искала ее причину и сред¬
ство от нее, — словом, старалась ему помочь. Она одна
знала, что нужно сказать ему, и, кажется, понимала, что
судьба такого художника, как он, дело немаловажное, и че¬
ловек с возвышенным умом не имеет права заявлять, что
если этот художник несчастлив — тем хуже для него.
Он отправился к ней так поспешно, что забыл все то, что
собирался сказать в свое извинение, но Тереза не проявила
неудовольствия и не удивилась тому, что он не появлялся у
пее так долго; избавив его от необходимости лгать, она не
задала ему пи одного вопроса. Это задело его, и он заметил,
что ревнует ее больше, чем прежде.
«Наверное, она встречалась со своим любовником, — по¬
думал он, — и забыла обо мне».
Однако он ничем не выдал своей досады и вел себя так
сдержанно, что Тереза поверила его равнодушию.
Прошло несколько недель, в течение которых в сердце
его сменялись то бешенство, то холодность, то нежность.
Ничто на свете не было для него так необходимо и так бла¬
готворно, как дружба этой женщины, ничто па свете не
137
было для него так горько и оскорбительно, как невозмож¬
ность надеяться на ее любовь. Признание, которого он от
нее потребовал, нисколько не излечило его, как он надеялся,
а напротив, лишь разожгло его муки. Теперь он уже не мог
скрывать от самого себя свою ревность, потому что у нее
была вполне определенная причина — признание Терезы.
Как мог он вообразить себе, что, едва лишь узнав эту при¬
чину, он утратит желание бороться, чтобы уничтожить ее?
Однако он не прилагал никаких усилий, чтобы занять
место невидимого и счастливого соперника. Ему мешало са¬
молюбие— чрезмерное, когда дело касалось Терезы. Остав¬
шись один, он ненавидел этот призрак, мысленно унижал
его, представлял его себе в смешном виде, оскорблял его и
вызывал на дуэль по десять раз в день.
А потом ему надоедало страдать, он возвращался к ку¬
тежам, на время забывался и снова впадал в глубокую
грусть, потом проводил часа два у Терезы, счастливый, что
видит ее, что дышит тем же воздухом, которым дышит она,
и нарочно пререкался с ней, ради удовольствия услышать ее
голос, когда она ласково его журила.
В конце концов он возненавидел ее за то, что она не
догадывалась о его мучениях; он презирал ее за то, что она
оставалась верна этому любовнику, который был, конечно,
человеком посредственным, раз она не испытывала потреб¬
ности говорить о нем; Лоран уходил от нее, клянясь себе,
что долго не будет встречаться с ней, а сам рад был бы вер¬
нуться через час, если бы мог надеяться, что она его
примет.
Тереза, которая в какой-то момент заметила его чувства,
теперь успокоилась на этот счет, так хорошо он играл свою
роль. Она искренне любила этого несчастного юношу. Под
невозмутимым и рассудительным видом она скрывала душу
восторженной художницы; прежде она преклонялась перед
тем, чем он мог бы стать, и от этого культа у нее осталась
жалость к Лорану, желание баловать его, смешанное с по¬
длинным уважением к страдающему и заблудшему гению.
Если бы она была вполне уверена в том, что не возбудит
в нем никаких низменных желаний, она ласкала бы его, как
сына, и были минуты, когда она едва удерживалась от того,
чтобы не говорить ему «ты».
Примешивалась ли любовь к этому материнскому чув¬
ству? Несомненно, хоть и против воли Терезы; но женщина
по-настоящему целомудренная, в чьей жираи было больше
138
труда, чем страсти, может долго хранить в тайне от самой
себя любовь, с которой она решила бороться. Терезе каза¬
лось, что она не ждет ничего для себя от этой привязанности,
которая приносила ей только волнение и беспокойство; за¬
метив, что Лоран успокаивается, что ему хорошо возле нее,
она старалась поддерживать его умиротворенное состояние,
и это ей удавалось. Она знала, что он пе способен на такую
любовь, какую она считала истинной, и поэтому была
оскорблена и испугана, когда он признался ей в своих фан¬
тазиях. Когда этот приступ влюбленности прошел, она бы¬
ла рада тому, что нашла в невинной лжи средство предот¬
вратить его повторение; всякий раз, как Лорана охватывало
волнение, он начинал говорить о непроходимой ледяной пре¬
граде Балтийского моря, и она, не чувствуя страха, при¬
выкла, не обжигаясь, жить среди огня.
Все эти страдания и опасности, угрожавшие обоим дру¬
зьям, скрывались п словно тлели под привычкой к веселым
насмешкам, присущей французским художникам и отлича¬
ющей их как бы несмываемой печатью. Это наша вторая
натура, за которую иностранцы-северяне часто нас упре¬
кают и которая вызывает немалое к нам презрение, в осо¬
бенности со стороны серьезных англичан. Однако она позво¬
ляет очаровательно выразить несмелое чувство и часто спа¬
сает нас от многих безумств и глупостей. Искать смешную
сторону вещей значит открывать в них слабое и нелогичное.
Смеяться над опасностями, угрожающими нашей душе, зна¬
чит упраяшяться в том, чтобы не ощущать перед ними стра¬
ха: так поступают наши солдаты, когда идут в огонь со
смехом и песнями. Подтрунивать над другом часто означает
спасти его от малодушия, которого он не стремился бы пре¬
одолеть, если бы мы его жалели. Наконец, смеяться над со¬
бой значит избежать глупого опьянения излишним самолю¬
бием. Я заметил, что люди, которые никогда не шутят, все¬
гда тупы, тщеславны и невыносимы.
Когда Лоран бывал весел, его остроумие переливалось
всеми красками, он становился ослепительным, как его
талант, и это было вполне естественно, потому что такова
была его натура. Тереза была не так остроумна, как он, в том
смысле, что, по природе мечтательная, она охотнее молчала,
чем разговаривала; но ей как раз было необходимо общество
живых и веселых людей; среди них пробуждалось и ее ост¬
роумие, и хотя в ее шутках не было столько блеска, зато
в них тоже была своя прелесть.
139
Любовь была единственным предметом, над которым Те¬
реза никогда не шутила и не позволяла шутить другим, а
так как разговор обоих друзей всегда происходил в шутли¬
вом тоне, то в нем никогда не упоминалось о любви, не до¬
пускалось даже никакого намека па это чувство.
В одно прекрасное утро портрет господина Палмера
был закончен, и Тереза передала Лорану от своего друга
солидную сумму, которую молодой человек обещал отло¬
жить на случай болезни или других непредвиденных рас¬
ходов.
Лоран подружился с Палмером, пока писал его портрет.
Он находил его таким, каким тот был на самом деле: пря¬
мым, справедливым, щедрым, умным и образованным. Пал¬
мер был богат; он унаследовал свое состояние от родителей-
коммерсантов. Сам он в молодости долгие годы занимался
коммерцией и совершал далекие путешествия. В тридцать
лет он решил, что уже достаточно богат, и поступил очень
разумно, начав жить для себя. С тех пор он путешествовал
только для своего удовольствия; повидав, как он говорил,
много любопытного в экзотических странах, он теперь на¬
слаждался видом прекрасного и изучал страны, культура
которых представляла подлинный интерес.
Не будучи большим знатоком искусства, он обладал до¬
вольно хорошим вкусом и имел обо всем правильные сужде¬
ния, подсказанные ему здравым смыслом. Застенчивость
мешала ему с легкостью говорить по-французски; в начале
диалога речь его была неразборчива и до смешного непра¬
вильна; но когда он чувствовал себя свободно, видно было,
что он знает язык и что ему не хватает только практики и
уверенности в себе, чтобы прекрасно говорить на нем.;
Вначале Лоран изучал этого человека с большим волне¬
нием и любопытством. Когда ему было с очевидностью дока¬
зано, что Палмер не любовник мадемуазель Жак, он стал
ценить его и питать к нему дружеские чувства, правда,
очень мало похожие на те, которые он испытывал к Терезе.
Палмер был философ, человек широких взглядов, довольно
жесткий по отношению к себе и очень снисходительный к дру¬
гим. По своим убеждениям и по характеру он был похож на
Терезу и почти всегда во всем бывал с ней согласен. Време¬
нами Лоран еще чувствовал ревность к тому, что он назы¬
вал, пользуясь музыкальным термином, их непоколеби¬
мым унисоном, но это была только интеллектуальная рев-,
пость, и он не осмеливался говорить о ней Терере,
140
— Ваше музыкальное определение никуда не годится, —
возражала она. — Палмер — человек слишком спокойный и
слишком совершенный для меня. Во мне побольше огня, и
пою я громче. Я по сравнению с ним верхняя нота мажор¬
ной терции.
— А я тогда только фальшивая нота, — замечал Лоран.
— Нет, — говорила Тереза, — с вами я смягчаюсь и спу¬
скаюсь ниже, чтобы образовать минорную терцию.
— Значит, со мной вы спускаетесь на полтона?
— И получается, что к вам я ближе на пол-интервала,
чем к Палмеру.
Ш
Однажды, по приглашению Палмера, Лоран отправился
в отель «Мерис», где жил американец, чтобы проверить,
подходящая ли рама выбрана для портрета и правильно ли
он упакован. Перед ними положили крышку ящика, и Пал¬
мер сам написал кистью имя и адрес своей матери; потом,
когда почтовые служащие уносили ящик, чтобы отправить
его, Палмер пожал руку художника и сказал:
— Я обязан вам большою радостью, которую вы доста¬
вили моей доброй матушке, благодарю вас еще раз. А теперь
позволите ли вы мне побеседовать с вами? Мне нужно вам
кое-что сказать.
Они прошли в гостиную, где Лоран увидел чемоданы.
— Завтра я уезжаю в Италию, — сказал американец,
предлагая ему превосходные сигары и свечу, хотя сам он
не курил, — и не хочу расставаться с вами прежде, чем мы
не поговорим об одном деликатном деле, таком деликатном,
что если вы перебьете меня, мне трудно будет найти под¬
ходящие слова, чтобы выразить свою мысль по-французски.
— Клянусь вам быть немым, как могила, — сказал, улы¬
баясь, Лоран, удивленный и немало встревоженный таким
предисловием.
Палмер продолжал:
— Вы любите мадемуазель Жак, и мне кажется, что и
она вас любит. Быть может, вы ее любовник; если нет, то я
уверен, что вы им станете. О, вы обещали мне не говорить
пи слова. Не говорите ничего, я ни о чем вас не спрашиваю.
Я верю, что вы достойны той чести, которую, как я думаю,
она вам оказывает, но боюсь, что вы недостаточно хорошо
141
знаете Терезу и недостаточно прониклись той мыслью, что
если ваша любовь для нее почетна, то и ее любовь также
почетна для вас. Я боюсь этого потому, что вы меня о ней
расспрашивали, и потому, что когда при нас обоих кто-то
позволил себе недостаточно почтительно говорить о ней, вы
взволповались больше, чем я. Значит, вы ничего не знаете;
я же знаю все и все вам расскажу, чтобы ваша привязан¬
ность к мадемуазель Жак основывалась на уважении и по¬
чтении, которых она заслуживает.
— Подождите, Палмер! — воскликнул Лоран; хотя ему
и не терпелось услышать обещанный рассказ американца,
он вдруг с присущим ему благородством усомнился в том,
что имеет на это право. — С разрешения ли мадемуазель
Жак или по ее приказу хотите вы рассказать мне о ее
жизни?
— Ни то, ни другое, — ответил Палмер. — Тереза ни¬
когда не расскажет вам свою жизнь.
— Тогда замолчите. Я хочу знать только то, что она
разрешает мне знать.
— Хорошо, очень хорошо, — ответил Палмер, пожимая
ему руку, — ну, а если то, что я хочу рассказать вам, осво¬
бодит ее от всяких подозрений?
— Тогда почему же она это скрывает?
— Из великодушия по отношению к другим.
— Ну хорошо, говорите, — не устоял Лоран.
— Я не буду никого называть, — начал Палмер. — Ска¬
жу вам только, что в одном городе, во Франции, жил бо¬
гатый банкир, соблазнивший прелестную девушку, гувер¬
нантку своей дочери. Родился незаконный ребенок — это
было двадцать восемь лет тому назад, как раз в день свя¬
того Иакова; так как девочка была записана в муниципаль¬
ном бюро как рожденная от неизвестных родителей, вме¬
сто фамилии ей дали просто имя этого святого — Жак. Зта
девочка — Тереза.
Банкир дал гувернантке приданое и через пять лет вы¬
дал ее замуж за одного из своих служащих, порядочного
человека, который ни о чем не догадывался, потому что
все дело хранилось в строгой тайне. Девочка воспитывалась
в деревне. Отец взял на себя все заботы о ней. Потом ее
поместили в монастырь, где она получила очень хорошее
образование и была окружена заботами и любовью. В пер¬
вые годы мать усердно посещала ее, но когда эта женщина
вышла рамуж, у ее мужа появились подозрения, он ушел со
142
службы у банкира и увез жену в Бельгию, где начал зани¬
маться делами и разбогател. Бедной матери пришлось по¬
давить слезы и подчиниться.
Эта женщина всегда живет очень далеко от своей до¬
чери; у нее есть другие дети; после замужества она вела
себя безупречно, но никогда не была счастлива. Муж лю¬
бит ее, но держит взаперти и до сих пор ревнует; она же
считает это заслуженным наказанием за свой грех и за
свою ложь.
Казалось бы, прошли годы, и жена должна была бы
признаться, а муж — простить. Так было бы в романе, но
нет ничего менее логичного, чем реальная жизнь: эта су¬
пружеская пара осталась такой же неуспокоенной, как в
первый день их совместной жизни. Муж — влюбленный,
встревоженный, грубый, жена — мучимая угрызениями со¬
вести, безмолвная и подавленная.
Таким образом, Тереза, оказавшись в трудном положе¬
нии, была лишена советов, помощи, поддержки и утешений
матери. Однако же мать любит ее тем сильнее, что она
принуждена видеться с дочерью тайно, украдкой, когда ей
удается приехать в Париж на день или на два — так, как
было недавно. Только несколько лет тому назад ей удалось
придумать какой-то предлог и получить разрешение на эти
редкие поездки. Тереза обожает свою мать и никогда не
признается ни в чем, что могло бы бросить на нее тень.
Вот почему она не выносит, чтобы при ней осуждали пове¬
дение других женщин. Вы могли подумать, что тем самым
она молчаливо требует снисхождения к самой себе. Ничего
подобного. Терезе не за что просить прощения для себя, но
она все прощает своей матери: такова история их отно¬
шений.
Теперь я должен рассказать вам историю графини... три
звездочки. Так, кая«ется, говорите вы, французы, когда не
хотите называть чьего-либо имени. Эта графиня, которая
не носит ни имени, ни титула своего мужа, — Тереза.
— Так, значиту она замужем? Она не вдова?
— Терпение! Она и замужем и не замужем. Сейчас
поймете.
Терезе было пятнадцать лет, когда ее отец, банкир,
овдовел и оказался свободным, потому что все его закон¬
ные дети были уже устроены. Это был прекрасный человек,
и, несмотря на совершенную им ошибку, о которой я рас¬
сказал вам и которой я не извиняю, его невозможно было
143
не любить, такой он был умный и щедрый. Я был к нему
очень привязан. Он доверил мне историю рождения Терезы
и не раз брал меня с собой, когда навещал ее в монастыре.
Она была красива, образованна, мила, сердечна. Я ду¬
маю, он хотел, чтобы я решился просить у него ее руки; но
в то время сердце мое не было свободно, а то бы... Но я не
мог и думать об этом.
Тогда он стал наводить у меня справки об одном мо¬
лодом португальце, дворянине, очень красивом, который
бывал у него и у которого были большие владения в Гаване.
Я встречал этого португальца в Париже, но по-настоящему
не знал его и поэтому не стал высказывать о нем никаких
суждений. Он всех очаровывал, но что до меня, я никогда
не доверился бы человеку с таким лицом; это был граф ***,
за которого Тереза через год вышла замуж.
Мне пришлось уехать в Россию; когда я вернулся, то
узнал, что банкир внезапно умер от апоплексического уда¬
ра, а Тереза была уже замужем, замужем за этим незна¬
комцем, этим безумцем, я не хочу сказать — за этим под¬
лецом, раз она могла любить его даже после того, как
открыла его преступление: этот человек был уже женат в
колониях, когда имел неслыханную дерзость просить руки
Терезы и жениться на ней.
Не спрашивайте меня, как мог отец Терезы, человек
умный и опытный, позволить так одурачить себя. Я повто¬
ряю вам то, что знаю слишком хорошо по собственному
опыту: в этом мире сплошь и рядом случаются вещи, про¬
тивоположные тому, что, казалось, должно было бы слу¬
читься.
В последние годы своей жизни банкир допустил еще
другие оплошности, позволявшие предполагать, что ум его
в то время уже не был таким ясным, как прежде. Он заве¬
щал Терезе часть своего имущества, вместо того чтобы пе¬
редать ей ее приданое из рук в руки. Зто наследство све¬
лось к нулю из-за наличия законных наследников, и Тере¬
за, обожавшая своего отца, не захотела судиться, даже
имея шансы на успех. Она оказалась разоренной как раз
в то время, когда стала матерыо. Тогда же к ней приехала
разъяренная женщина, которая предъявила свои права и
хотела устроить скандал; это была первая и единственная
Законная жена ее мужа.
Тереза вела себя с необыкновенным мужеством: она ус¬
покоила эту несчастную и взяла с нее обещание не пода-:
144
вать в суд; она добилась от графа, чтобы он вернулся к пер¬
вой жене и уехал с ней в Гавану. В связи с обстоятель¬
ствами рождения Терезы и тайной, которою отец окружал
свои нежные заботы о ней, свадьба ее произошла безо вся¬
кой огласки, за границей; там и жила с тех пор молодая
чета. Жизнь их была окутана тайной. Граф, боясь, что его
непременно разоблачат, если он вновь появится в свете,
уверял Терезу, что он страстно жаждет уединения с ней,
и молодая женщина, доверчивая, влюбленная и романтич¬
ная, находила вполне естественным, что муж ее путешест¬
вует с ней под вымышленной фамилией для того, чтобы из¬
бавиться от докучных знакомых.
Итак, когда перед Терезой открылся весь ужас ее по¬
ложения, ей все-таки предоставлялась возможность сохра¬
нить все в тайне. Посоветовавшись с надежным юристом,
она убедилась в том, что брак ее недействителен, но для
того, чтобы его расторгнуть, если она когда-нибудь захотела
бы воспользоваться своей свободой, пришлось бы передать
дело в суд. Она тотчас же приняла бесповоротное решение
лучше остаться ни свободной, ни замужем, нежели запят¬
нать имя отца своего ребенка скандалом и позорным осуж¬
дением. Ребенок в любом случае считался бы незаконным,
но лучше, чтобы у него не было фамилии и он никогда не
узнал бы, от кого родился, чем добиваться для него опо¬
зоренного имени ценой бесчестия его отца.
Тереза до сих пор любила этого несчастного! Она при¬
зналась мне в этом, и он тоже любил ее с какой-то дьяволь¬
ской страстью. Между ними происходила душераздирающая
борьба, невероятные сцены; Тереза защищалась с энергией,
не свойственной ее возрасту, я уж не говорю — ее полу.
Если женщина — героиня, она не может быть героиней
лишь наполовину.
Наконец она одержала верх; она оставила у себя ре¬
бенка, прогнала бесчестного из своих объятий и была сви¬
детельницей его отъезда с соперницей, которая, несмотря на
пожиравшую ее ревность, была побеждена великодушием
Терезы и, расставаясь с нею, готова была чуть ли не цело¬
вать ей ноги.
Тереза уехала за границу, где стала жить под чужим
именем, выдавая себя за вдову; она старалась, чтобы ее за¬
были немногочисленные знакомые, и с болезненной пылко¬
стью целиком посвятила себя своему ребенку. Ребенок этот
был ей бесконечно дорог, и она думала, что с ним может
6 Ж. Сакд, т. 8
145
утешиться во всем, но и это последнее ее счастье оказалось
недолговечпым.
Так как граф был богат и у него не было детей от пер¬
вой жены, Терезе пришлось принять (жена графа сама про¬
сила ее об этом) приличное содержание, чтобы иметь воз¬
можность достойно воспитать сына. Но едва лишь граф
отвез спою жену в Гайану, как он тут же снова ее покинул,
уехал от нее, вернулся в Европу и бросился к ногам
Терезы, умоляя ее бежать с ним и с его ребенком на проти¬
воположный край света.
Тереза была неумолима: за это время она много думала
и молилась. Душа ее окрепла; она больше не любила графа.
Как раз из-за своего сына она и не хотела, чтобы такой
человек стал хозяином ее жизни. Она потеряла право на
счастье, но не потеряла права уважать себя; она оттолкнула
графа без упреков, но твердо. Граф угрожал оставить ее
без средств к существованию; она ответила, что не боится
труда и станет сама зарабатывать себе на жизнь.
Этот несчастный безумец решил тогда применить подлое
средство, то ли для того, чтобы поставить Терезу в полную
зависимость от себя, то ли чтобы отомстить ей за ее со¬
противление. Он похитил ребенка и исчез. Тереза помча¬
лась за ним, но он сумел так сбить ее с толку, что она
поехала не по той дороге и не догнала его. Вот тогда-то я
и встретил ее в Англии, в гостинице, полумертвую от отча¬
яния и усталости, почти обезумевшую и так измученную
горем, что я едва узнал ее.
Я уговорил ее отдохнуть и просил, чтобы она поручила
действовать мне. Мои поиски увенчались печальным успе¬
хом. Граф вернулся в Америку. Ребенок не вынес тяже¬
лого путешествия и умер по приезде.
Когда мне пришлось сообщить несчастной это ужасное
известие, я сам ужаснулся тому спокойствию, с которым
она его выслушала. В течение недели она была словно жи¬
вая покойница. Наконец она разрыдалась, и тут я понял,
что она спасена. Я был принужден оставить ее; она ска¬
зала мне, что хочет поселиться там, где я ее встретил. Меня
встревожило то, что у нее нет средств к существованию; она
обманула меня, сказав, что мать заботится о ней и она ни
в чем не нуждается. Позднее я узнал, что ее бедная мать
ничем не могла ей помочь: она отчитывалась в каждом сан¬
тиме, истраченном на хозяйство. К тому же она ничего не
зпала о несчастьях своей дочери. Тереза, которая тайком с
ней переписывалась, скрыла от нее все, чтобы еще более не
огорчать ее.
Тереза жила в Англии, давала уроки французского язы¬
ка, рисования и музыки, потому что у нее были таланты
и она имела мужество воспользоваться ими, чтобы не при¬
нимать помощи, которую ей могли бы предложить из жа¬
лости.
Через год она вернулась во Францию и поселилась в
Париже, где раньше никогда не бывала и где ее никто не
знал. Ей было тогда только двадцать лет; замуж она вышла
шестнадцати. Теперь она совсем не была красива, и понадо¬
билось восемь лет отдыха и примиренности со своей судь¬
бой, чтобы вернуть ей здоровье и прежнее ровное и веселое
расположение духа.
Все это время я видел ее лишь изредка, потому что я
постоянно путешествую; она всегда держалась с достоин¬
ством и гордостью, работала с непоколебимым мужеством;
все вокруг нее сияло такой чистотой и опрятностью, что
бедность ее никогда не бросалась в глаза, и она никогда не
жаловалась ни на бога, ни на кого другого, не желала гово¬
рить о прошлом, иногда втихомолку ласкала детей, но как
только кто-нибудь начинал смотреть на нее, оставляла их,
должно быть, боясь, что заметят ее волнение.
Вот уже три года, как я ее не видел; когда я пришел
к вам, чтобы попросить вас написать мой портрет, я как
раз искал ее адрес; я справился бы у вас, если бы вы сами
мне его не сообщили. Я приехал накануне и не знал еще,
что она наконец имеет успех, живет в достатке и стала
знаменитостью. Убедившись во всем этом, я понял, что ее
сердце, которое так долго было разбито, еще может жить,
любить... страдать или быть счастливым. Попытайтесь сде¬
лать ее счастливой, милый Лоран, она вполне это заслу¬
жила! И если вы не уверены в том, что не заставите ее
страдать, лучше застрелитесь сегодня же, но не возвра¬
щайтесь к ней. Вот все, что я хотел вам сказать.
— Подождите, — сказал Лоран, очень взволнованный. —
Этот граф ***, он еще жив?
— К сожалению, да. Люди, которые служат причиной
несчастья других, всегда здоровы и выходят невредимыми
изо всех опасностей. Они даже никогда не оставляют в по¬
кое свои жертвы: эт°т, например, еще и сейчас имел наг¬
лость прислать письмо для Терезы, которое я ей отдал и с
которым она поступила должным образом.
6*
147
Слушая рассказ господина Палмера, Лоран думал о том,
чтобы жениться на Терезе. Зтот рассказ глубоко взволно¬
вал его. Монотопные интонации, ярко выраженный акцент
и некоторые странные перестановки слов в речи Палмера,
передавать которые мы не сочли нужным, произвели на
живое воображение его слушателя какое-то странное и жут¬
кое впечатление, как и сама судьба Терезы. Эта дочь без
родителей, мать без ребенка, жена без мужа, не была ли
она волею рока осуждена на неслыханные страдания? Ка¬
кое грустное представление, должно быть, составилось у
нее о любви и о жизни! Перед ослепленным взором Лорана
снова появился сфинкс. Покровы тайны спали, но Тереза
теперь казалась ему еще более загадочной: утешилась ли
она в своем горе, и могла ли утешиться хоть на мгновение?
Он пылко обнял Палмера, поклялся, что любит Терезу
и что если когда-нибудь добьется ее любви, то каждую ми¬
нуту своей жизни будет помнить об этих минутах и о том,
что рассказал ему Палмер. Потом, обещав американцу не
показывать вида, что знает историю мадемуазель Жак, он
вернулся домой и написал такое письмо:
«Тереза, не верьте ни единому слову из того, что я
говорю вам вот уже два месяца. Не верьте тому, что я ска¬
зал вам, когда вы испугались, что я могу в вас влюбиться.
Я не влюблен, это совсем не то, я безумно люблю вас. Это
нелепо, бессмысленно, жалко; но мне, который считал, что
я не должен и не могу сказать или написать женщине «Я
люблю вас», когда я обращаюсь к вам, эти слова кажутся
слишком холодными и слишком сдержанными. Я не могу
больше жить с этой тайной, она душит меня, а вы не хо¬
тите ее угадать. Сотни раз я собирался покинуть вас, уе¬
хать на край света, забыть вас. Через час я уже снова у
ваших дверей, и часто ночью, пожираемый ревностью и
кляня самого себя, я прошу бога освободить меня от моего
недуга, прошу его, чтобы явился тот неведомый любовник,
в существование которого я не верю, которого вы приду¬
мали, чтобы я отказался от мечты о вас. Дайте мне уви¬
деть этого человека в ваших объятиях, Тереза, или полю¬
бите меня! Иначе мне остается лишь одно, третье реше¬
ние — я убыо себя и покончу со всем этим... Эт0 подло и
глупо, это банальная угроза, повторяемая всеми отчаявши¬
мися влюбленными, но моя ли вина, что такое отчаяние
вырывает один и тот же крик у всех, кто ему предается,
148
и неужели я безумец только потому, что наконец станов¬
люсь таким же человеком, как все?
Все мои выдумки, изобретенные для того, чтобы огра¬
дить мое жалкое существо от этого раскаяния, чтобы не
приносить вам вреда и сохранить свободу, ни к чему не
привели!
Но разве вы можете упрекнуть меня в чем-нибудь, Те¬
реза? Разве я фат или развратник? Ведь я только делал
вид, что погряз в пороке, чтобы вы могли поверить в мою
дружбу! Почему же вы хотите, чтобы я умер, так и не по¬
любив, когда вы одна можете научить меня любви и хорошо
Это знаете? У вас в душе сокровище, вы улыбаетесь при
виде песчастного, умирающего от голода и жажды. Время
от времени вы бросаете ему мелкую монету; вы называете
это дружбой, а ведь это даже не жалость — вы же пре¬
красно знаете, что капля воды лишь усиливает жажду.
И почему вы меня не любите? Быть может, вы уже лю¬
били кого-нибудь, кто не стоил меня? Я, правда, не многого
стою, но я люблю, а разве это не важнее всего?
Вы мне не поверите, вы опять скажете, что я ошибаюсь,
как в прошлый раз! Нет, вы не сможете этого сказать, вы
солгали бы перед богом и перед самой собой. Вы же види¬
те, что моя мука сильнее меня и что только она вырывает
у меня это смешное признание, у меня, который больше
всего на свете боится ваших насмешек!
Тереза, не считайте меня развращенным. Вы прекрасно
Знаете, что глубина моей души никогда не была осквер¬
нена и что из бездны, куда я бросился сам, я всегда не¬
вольно взывал к небу. Вы ведь знаете, что возле вас я чист,
как малое дитя, и случалось, вы не боялись охватить ру¬
ками мою голову, как будто хотели поцеловать меня в лоб.
И вы говорили: «Глупая головушка! Тебя следовало бы раз¬
бить!» И все же вместо того, чтобы раздавить ее, как го¬
лову змеи, вы пытались вдохнуть в нее чистое и горячее
дуновение вашей души. Ну что ж, вы достигли своего, и
даже слишком, а теперь, когда вы зажгли огонь на алтаре,
вы отворачиваетесь и говорите мне: «Пусть этот огонь под¬
держивает другая! Женитесь, полюбите красивую девушку,
нежную и преданную; пусть у вас будут дети, вы будете
гордиться ими, у вас будет порядок в доме, семейное сча¬
стье, ну, что еще? Все, кроме меня!»
А я страстно люблю вас, Тереза, а не себя самого.
С тех пор, как я вас знаю, вы делаете все, чтобы заставить
149
меня поверить в счастье, чтобы я захотел быть счастливым.
Не ваша вина, что я ые стал эгоистом, избалованным ре¬
бенком. Но я не такой уж плохой. Я не думаю о том, могла
ли бы ваша любовь сделать меня счастливым. Я знаю толь¬
ко, что она стала бы моею жизнью; мне нужна только эта
зкизпь, счастливая или несчастная, или же смерть».
IV
Терезу глубоко огорчило это письмо. Оно поразило ее,
как удар грома. Ее любовь к Лорану была так непохожа
иа его чувство к ней, что она вообразила, в особенности
перечитывая выражения, которые он употреблял в своем
письме, будто у нее только привязанность, а совсем не
любовь. Сердце Терезы было спокойно, и если страсть на¬
чинала опьянять его, то очень медленно, по капле, и Те¬
реза, пе замечая этого, считала, что владеет собой, как
прежде. Слово «страсть» возмущало ее.
«Страстно любить! Мне! — говорила она. — Он думает,
я не знаю, что это такое, и хочу снова испить этого от¬
равленного пойла! Что я ему сделала, я, всегда окружавшая
его такой заботой и лаской? Почему вместо благодарности
он предлагает мне отчаяние, лихорадку и смерть?.. Впро¬
чем, он не виноват, этот несчастный, — думала она. — Он
сам не знает, чего хочет, чего требует. Он ищет любви, как
философского камня, в который потому и верят так сильно,
что пе могут его найти. Он думает, что я владею этим кам¬
нем и забавляюсь тем, что не хочу его отдать! Ко всему,
что он думает, всегда примешивается какой-то бред. Как
успокоить его, как отвлечь от фантазии, которая принесет
ему одно лишь несчастье?
Я сама виновата, и он отчасти прав, говоря это. Стре¬
мясь отвлечь его от кутежей, я слишком приучила его к
честной привязанности; но он мужчина, и наши отношения
кажутся ему неполными. Зачем он обманул меня? Зачем
заставил поверить, что он спокоен возле меня? Как мне
исправить мою глупую оплошность? Я вела себя не совсем
так, как надлежит вести себя женщине, мне надо было дер¬
жаться более недоступно. Я не знала, что женщина, как бы
ни была она холодна, как бы ни устала от жизни, всегда
может вскружить голову мужчине. Мпе надо было поверить,
что я соблазнительна и опасна, как он сказал мне однажды,
150
и угадать, что он отказался от этих слов только для того,
чтобы успокоить меня. Значит, это нехорошо, значит, это
недостаток—быть лишенной инстинкта кокетства?»
И Тереза, погрузившись в прошлое, вспоминала о том,
как инстинктивно вела себя со сдержанностью и недоверием,
чтобы уберечься от домогательств со стороны других муж¬
чин, которые ей нравились; с Лораном она забыла об этом
инстинкте, потому что уважала его как друга и пе могла
поверить, чтобы он старался обмануть ее, а также — и это
нужно признать — потому, что он нравился ей больше всех
других. Одна в своей мастерской, она ходила взад и вперед
во власти мучительных сомнений, поглядывая то на это
роковое письмо, которое она положила на стол, словно не
зная, что с ним делать п не решаясь ни развернуть его
снова, ни уничтожить, то на мольберт с прерванной рабо¬
той. Она как раз работала с увлечением и удовольствием,
когда ей принесли это письмо, и вместе с ним сомнение,
тревогу, изумление и страх. Это было похоже на мираж,
появившийся на ее пустом и безмятежном горизонте и вос¬
кресивший все призраки ее прошлых горестей. Каждое
слово, написанное па этой бумаге, было словно песнь смер¬
ти, которую она уже слышала в прошлом, словно предска¬
зание новых несчастий.
Она попыталась успокоиться, снова взявшись за кисть.
Для нее это было верное средство против всех мелких внеш¬
них треволнений; но в тот день и оно было бессильно: ужас,
внушенный ей этой страстью, ворвался в ее самое чистое и
сокровенное святилище, нарушив жизнь, которую она вела
теперь.
«Поколеблены или уничтожены два условия, необходи¬
мые для счастья: работа и дружба», — подумала она, бро¬
сив кисть и глядя на письмо.
Она провела остаток дня, не в силах ни на что решиться.
Одно лишь было для нее ясно: она ответит «нет»; но, решив¬
шись сказать это слово, она не стремилась произнести его
сразу, с той обидной резкостью женщин, которые боятся,
что не устоят, и потому торопятся забаррикадировать свою
дверь. Сказать безвозвратное, не оставляющее никакой на¬
дежды «нет», чтобы оно вместе с тем не выжгло, словно
раскаленным железом, сладкое воспоминание о друя;бе, —
было для Терезы трудной и горькой задачей. Она сама
любила это воспоминание; когда приходится хоронить доро¬
гого покойника, нельзя без боли решиться набросить белую
151
простыню ему на лицо и опустить его в общую могилу.
Хочется набальзамировать его, положить в особую гроб¬
ницу и порой смотреть на нее, молясь за душу того, кого
она скрывает.
Наступил вечер, но она так и не нашла предлога от¬
казать Лорану, не заставив его слишком сильно страдать.
Катрин, заметив, что она почти ничего не ела за ужином,
с тревогой спросила, не больна ли она.
— Нет, — сказала Тереза, — я просто озабочена.
— Ах, вы слишком много работаете, — ответила добрая
старушка, — вы не успеваете жить.
Тереза погрозила ей пальцем; Катрин знала этот жест,
означавший: «Не говори об этом».
С некоторых пор в часы, когда Тереза принимала своих
немногочисленных друзей, к ней приходил один только
Лоран. Хотя двери были открыты для всех, кто хотел наве¬
стить Терезу, приходил он один, потому ли, что других не
было в Париже (в это время года все уезжали за город,
а те, кто жил в деревне, оставались там), потому ли, что
знакомые Терезы заметили в ней какую-то озабоченность,
невольное и плохо скрытое желание разговаривать только с
господином Фовелем.
Лоран приходил в восемь часов; Тереза посмотрела на
часы и подумала:
«Я не ответила ему; сегодня он не придет».
И, почувствовав в сердце мучительную пустоту, доба¬
вила:
«Он никогда больше не должен приходить».
Как провести этот бесконечный вечер, эти часы, когда
она привыкла беседовать со своим юным другом, делая при
этом легкие наброски или занимаясь каким-нибудь жен¬
ским рукоделием, в то время как он курил, небрежно рас¬
кинувшись на подушках дивана? Она подумала было рас¬
сеять тоску, навестив подругу, жившую в Сен-Жерменском
предместье, с которой она иногда бывала в театре, но та
ложилась рано, и пока Тереза добралась бы до нее, время
было бы уже слишком позднее. Жила она так далеко, а
фиакры в то время двигались так медленно! К тому же
пришлось бы одеться, а Тереза, целыми днями ходившая
в домашних туфлях, как все художники, которые, работая
с увлечением, не терпят ничего, что их стесняет, ленилась
облачаться в туалет, приличный для визита. Набросить
шаль, закрыть лицо вуалью, послать за фиакром и про¬
152
ехаться шагом по пустынным аллеям Булонского леса? Те¬
реза несколько раз каталась там с Лораном, когда в душ¬
ные вечера они искали прохлады под сенью листвы. Такие
прогулки сильно скомпрометировали бы ее, если бы она
бывала с кем-нибудь другим; но Лоран держал в строгом
секрете ее доверие к нему, и их обоих забавляла эксцент¬
ричность этих таинственных прогулок вдвоем, за которыми
не скрывалось никакой тайны. Она вспомнила об этих про¬
гулках, как будто это было уже давно, и вздохнула при
Мысли, что они больше не повторятся.
— Хорошее было время! Все это уже не вернется ни
для него, раз он страдает, ни для меня, раз я знаю о его
страданиях.
В девять часов она попыталась наконец ответить Ло¬
рану, как вдруг вздрогнула — раздался звонок. Это он!
Она поднялась, хотела сказать Катрин, что ее нет дома.
Вошла Катрин: принесли письмо от него. Тереза невольно
пожалела, что это был не он сам.
В письме было всего несколько слов:
«Прощайте, Тереза, вы меня не любите, а я люблю вас,
как дитя!»
Прочтя эти две строчки, Тереза задрожала с головы до
ног. Единственная страсть, которую она никогда не стара¬
лась потушить в своем сердце, была материнская любовь.
Эта рана, казалось, совсем зарубцевавшаяся, все еще крово¬
точила, как и ее неутоленное чувство материнства.
— Как дитя, — повторяла она, сжимая конверт в дро¬
жащих руках. — Он любит меня, как дитя! Что он говорит,
боже мой! Знает ли он, какую боль мне причиняет? «Про¬
щайте!» Мой сын уже умел говорить «Прощай», но он не
крикнул мне этого слова, когда его уносили. Я бы услы¬
шала его! А теперь я его уже никогда не услышу.
Тереза была возбуждена до предела, и, в волнении ухва¬
тившись за самый мучительный предлог, она разразилась
слезами.
— Вы звали меня? — спросила Катрин, входя в ком¬
нату.— Боже мой! Что с вами? Вот вы опять плачете, как
прежде!
— Ничего, ничего, оставь меня, — ответила Тереза. —
Если кто-нибудь придет, скажи, что я в театре. Я хочу по¬
быть одна. Мне нездоровится.
153
Катркн вышла через сад. Она видела, что Лоран украд¬
кой пробирается вдоль живой изгороди.
— Не надо дуться, — сказала она ему. — Не зпаю, по¬
чему моя хозяйка плачет, но, наверное, по вашей вине. Вы
ее огорчаете. Опа не хочет вас видеть. Пойдите попросите
у нее прощения!
Катрин, песмотря на свое уважение и преданность Те¬
резе, была убеждена, что Лоран ее любовник.
— Она плачет? — воскликнул он. — О боже, почему она
плачет?
Он стремительно промчался через садик и бросился к
ногам Терезы, которая рыдала в гостиной, закрыв лицо
руками.
При виде ее слез Лоран пришел бы в восторг, если бы
он был тем повесой, каким иногда хотел казаться; но сердце
у него было удивительно доброе, а Тереза владела
тайным искусством пробуждать в нем его настоящие чув¬
ства. Слезы, которыми она обливалась, в самом деле глу¬
боко тронули его. Он на коленях стал умолять ее и на
Этот раз забыть его безумную выходку и успокоить его
своею нежностью и рассудительностью.
— Я хочу только того, чего хотите вы, — сказал он, —
и если вы оплакиваете нашу погибшую дружбу, клянусь
вам, что она оживет и я не буду больше причинять вам
огорчений. Но послушайте, моя нежная и добрая Тереза,
моя дорогая сестра, будем искренни, потому что я пе
в силах больше вас обманывать! Будьте мужественны и
примите мою любовь, как печальное открытие, сделанное
вами, и как недуг, от которого вы не откажетесь излечить
меня терпением и жалостью. Я сделаю все, чтобы излечить¬
ся, клянусь вам! Я не прошу у вас дая;е поцелуя, быть мо¬
жет мне не так трудно будет обойтись без него, как вы мо¬
жете подумать, потому что я еще не знаю, люблю ли я вас
чувственной любовью. Нет, правда, я не верю, чтобы это
было так. Возможно ли это после того, как я вел такую
жизнь, которую могу продолжать и сейчас, если захочу.
Я томлюсь душевной жаждой; чего же вам ее бояться? От¬
дайте мне частицу вашего сердца и возьмите мое, все без
остатка. Разрешите мне любить вас и не говорите больше,
что это для вас оскорбление; я прихожу в отчаяние, когда
вижу, что вы презираете меня так, что даже не хотите
позволить мне, хотя бы в мечтах, надеяться на вашу лю¬
бовь... Это так унижает меня в собственых глазах, что мне
154
хочется убить этого несчастного, который нразствепно вам
гадок. Вытащите меня лучше из грязи, куда я упал, при¬
кажите искупить мою скверную жизнь и стать достойным
вас. Да, оставьте мне надежду! Какой бы слабой она ни
была, она поможет мне стать другим человеком. Вы уви¬
дите, увидите, Тереза! Одна лишь мысль—работать для
того, чтобы подняться в ваших глазах, — уже придает мне
силы, я это чувствую; не отнимайте их у меня. Что станет
со мной, если вы меня оттолкнете? Я опущусь на столько
же ступеней ниже, на сколько я поднялся с тех пор, как
Знаю вас. Все плоды нашей священной дружбы будут по¬
теряны для меня. Вы пытались излечить больного, а вместо
Этого убьете его! Останетесь ли вы довольны тем, что сде¬
лали, не будете ли упрекать себя в том, что не достигли
лучшей цели, вы, такая великодушная и добрая? Будьте
для меня сестрой милосердия, которая не только перевязы¬
вает раненого, но старается примирить его душу с небом.
Прошу вас, Тереза, не отнимайте от меня своих благород¬
ных рук, не отворачивайте вашей головки, которой страда¬
ние придает еще больше прелести. Я не встану с колен, пока
бы если не позволите мне любить вас, то по крайней мере
простите мне мою любовь!
Терезе пришлось принять эти излияния всерьез, потому
что Лоран был искренен. Оттолкнуть его с недоверием зна¬
чило бы признаться в слишком сильном чувстве к нему;
женщина, не скрывающая своего страха, уже побеждена.
Поэтому Тереза держалась смело; быть может, она и в са¬
мом деле не боялась, воображая, что у нее еще достанет
сил оттолкнуть его. К тому же самая ее слабость внушила
ей правильное решение. Разрыв в этот момент привел бы
к мучительным волнениям; лучше было утишить их, чтобы
потом ловко и осторожно отдалить от себя Лорана. На это
могло потребоваться несколько дней. Лоран был так пере¬
менчив и так легко переходил от одной крайности к дру-
и а
гои!
Они успокоились, помогая друг другу забыть бурю и
даже пытаясь посмеяться над ней, стараясь ободрить друг
друга на будущее; но что бы они ни делали, их отношения
резко изменились и стали неизмеримо интимнее. Страх пе¬
ред разлукой сблизил их, и хоть они и клялись, что ничего
не изменилось в их дружбе, во всех их словах и мыслях
появилась какая-то душевная истома, нечто вроде утомления,
155
смешанного с нежностью: оба они уже отдавались во власть
любви!
Катрин принесла чай и своими простодушными и мате¬
ринскими заботами помогла им, как она говорила, оконча¬
тельно помириться.
— Лучше бы вы съели крылышко цыпленка, — сказала
она Терезе, — чем портить себе желудок этим чаем. Знаете
ли вы, — обратилась она к Лорану, указывая на свою хо¬
зяйку, — что она не дотронулась до обеда?
— Ну, тогда пусть она скорее ужинает! — воскликнул
Лоран. — Не говорите «нет», Тереза, вам нужно поесть!
Что сталось бы со мной, если бы вы заболели?
И так как Тереза отказалась есть, потому что у нее и
в самом деле не было аппетита, по знаку Катрин, поощряв¬
шей его настойчивость, Лоран заявил, что сам он голоден,
и это была правда, потому что он забыл пообедать. Тут Те¬
реза стала с удовольствием угощать его ужином, и они
впервые вместе сели за стол — в одинокой жизни Терезы
это было немаловажным событием. Еда за одним столом
очень сближает. Вы сообща удовлетворяете потребность ва¬
шего материального существа, а если искать здесь более
возвышенный смысл, то можно назвать это приобщением —
само слово раскрывает этот смысл.
Лоран, чьи мысли часто даже среди шуток принимали
поэтический оборот, смеясь, сравнил себя с блудным сы¬
ном, для которого Катрин торопилась закласть жирного
тельца. Этот жирный телец предстал в виде щуплого цып¬
ленка, что, естественно, рассмешило обоих друзей. Он был
так мал по сравнению с аппетитом молодого человека, что
Тереза встревожилась. В квартале, где она жила, нельзя
было ничего купить, а Лоран не хотел затруднять старушку
Катрин. В буфете нашли огромную банку желе из гуявы.
Это был подарок Палмера, который Тереза еще не удосу¬
жилась попробовать; Лоран начал уплетать его, с восторгом
говоря об этом чудесном Дике, к которому он по глупости
начал было ревновать Терезу, теперь же он любил его
всем сердцем.
— Видите, Тереза,— сказал он,— какими несправедли¬
выми делает нас горе! Верьте мне, детей надо баловать.
Хорошими становятся только те, с которыми обращались
ласково. Дайте же мне побольше гуявы и делайте так всег¬
да ! Суровость — это не только желчь, это смертель¬
ный яд!
156
Когда подали чай, Лоран заметил, что он насыщался,
как эгоист, а Тереза только делала вид, что ест, а на самом
деле ни к чему не притронулась. Он упрекнул себя за свое
невнимание и признался в нем; потом, отпустив Катрин, он
сам захотел приготовить чай и подать его Терезе. Впервые
в жизни он кому-то прислуживал и наивно удивился, почув¬
ствовав при этом утонченное удовольствие.
— Теперь я понимаю, что можно быть слугой и любить
свое положение, — сказал он Терезе, на коленях подавая ей
чашку. — Нужно только любить своего хозяина.
Со стороны некоторых людей самое незначительное
внимание представляет необыкновенную ценность. В мане¬
рах Лорана и даже в его движениях и позах была какая-то
жесткость, не покидавшая его даже тогда, когда он об¬
щался со светскими женщинами. Он прислуживал им с це¬
ремонной холодностью, как будто выполняя правила эти¬
кета. У Терезы, которая встречала его в своем маленьком
доме как добродушная женщина и жизнерадостная худож¬
ница, за ним всегда предупредительно ухаживали, и ему
приходилось принимать это как должное. Разыгрывать до¬
мочадца значило бы обнаружить плохой вкус и неумение
вести себя. И вдруг теперь, после всех этих слез и взаим¬
ных излияний, Лоран, не отдавая себе в том отчета, ока¬
зался облеченным правом, которое ему не принадлежало,
но которым он завладел по вдохновению, а Тереза, удивлен¬
ная и растроганная, не могла оспаривать у него это право.
Казалось, он был у себя дома и завоевал привилегию за¬
ботиться о хозяйке как любящий брат или старый друг.'
И Тереза, не думая об опасности, которой угрожали ей
Эти заботы, следила за ним широко раскрытыми удивлен¬
ными глазами и думала о том, как глубоко она ошибалась,
принимая до сих пор это нежное и преданное дитя за высо¬
комерного и мрачного человека.
И все-таки ночью Тереза много думала; но наутро Ло¬
ран пе дал ей даяге перевести дух, совсем не преднамеренно,
а просто потому, что сам он жил теперь, не переводя дыха¬
ния. Он послал ей роскошные цветы, экзотические лаком¬
ства и такую нежную, кроткую и почтительную записку,
что она невольно растрогалась. Он писал, что он самый
счастливый из смертных, что он ничего не желает, кроме
прощения, а теперь, получив его, чувствует себя королем
вселенной. Он соглашался на все лишения, на любую суро¬
вость с ее стороны, только бы ему было позволено видеть
157
и слышать свою подругу. Лишиться этого было выше его
сил; все остальное в счет не шло. Он говорил, что Тереза
не может его любить, что он это хорошо знает, и тут же,
на десять строк ниже, писал: «Разве наша святая любовь
не будет длиться вечно?»
И так по сто раз в день утверждал он и за и против,
и правду и ложь с чистосердечием, в которое сам, конечно,
верил, окружая Терезу изысканными заботами, всем серд¬
цем желая внушить ей доверие к чистоте их отношений
и каждую минуту говоря о том, как он боготворит ее; по¬
том, стараясь развлечь Терезу, когда видел, что она чем-то
озабочена, рассмешить, когда видел, что она грустна, и
разжалобить, когда она журила его, он незаметно добился
того, что его воля стала ее волей, а его жизнь — ее жизнью.
Такая нежная дружба между мужчиной и женщиной,
даясе когда оба они твердо решили не обольщать друг друга,
может быть очень опасной, если ни один из них не внушает
другому тайного физического отвращения. Люди искусства
из-за своей независимой жизни и своей работы, которая ча¬
сто заставляет их пренебрегать общественными условностя¬
ми, больше подвержены этим опасностям, чем те, кто ведет
правильный и положительный образ жизни. Поэтому надо
прощать им их более неожиданные увлечения и более пыл¬
кие чувства. Общественное мнение это сознает: обычно оно
снисходительнее к артистам, которые поневоле бродят среди
бурь, чем к тем, кого баюкает спокойный штиль. А потом
свет требует от художников пламенного вдохновения, но что
же делать, если этот огонь, пылающий для наслаждения
и восторгов публики, сжигает и самих творцов! Тогда жа¬
леют их, и благодушный обыватель, который, узнав об их
горестях и трагедиях, возвращается вечером в лоно семьи,
говорит своей славной и нежной подруге:
— Знаешь, эта бедная девушка, которая пела так хо¬
рошо, — она умерла с горя. А этот знаменитый поэт, кото¬
рый писал такие прекрасные вещи, — он покончил с собой.
Очень жаль, женушка... Все эти люди плохо кончают. Зато
мы, простые смертные, мы счастливы...
И этот благодушный обыватель прав.
Однако же Тереза долго жила, если пе как добрая ме¬
щанка, потому что для этого надо иметь семью, а бог от¬
казал ей в семье, то, во всяком случае, как трудолюбивая
работница. Она работала с самого утра, а вечером не опья¬
нялась ни наслаждениями, ни негой. Ее всегда тянуло к
158
правильной домашней жизни, она любила порядок, и, со¬
всем не стараясь, как некоторые художники, афишировать
свое презрение к тем, кого они в то время называли мелоч¬
ными торговцами, она горько жалела, что не вышла замуж
за посредственного, но верного человека из этой скромной
среды, с которым вместо таланта и славы она наслаждалась
бы прочной привязанностью и покоем. Но нам не дано выби¬
рать себе судьбу: она, как молния, поражает не только бе¬
зумцев и гордецов, но и многих других неосторожных
людей.
V
Тереза не питала слабости к Лорану в том насмешливом
и легкомысленном значении, которое обычно придается это¬
му слову. После долгих ночей мучительного раздумья она
по своей воле сказала ему:
— Я хочу того же, чего хочешь ты; мы зашли так да¬
леко, что исправить ряд совершенных нами ошибок мы мо¬
жем, только совершив новую. Я виновата перед тобой в том,
что у меня не хватило эгоизма и осторожности бежать от
тебя; но пусть лучше я буду виновата перед самой собой,
оставшись твоей подругой и твоим утешением ценою моего
покоя и моей гордости... Слушай, — добавила она, изо всей
силы сжимая его руку, — никогда не оттолкни мою руку и,
что бы ни случилось, имей достаточно чести и мужества
и не забудь, что, прежде чем я стала твоею любовницей, я
была твоим, другом. С первого же дня твоей страсти я
сказала себе: нам было так хорошо, когда мы были друзь¬
ями; и, конечно, если наши отношения изменятся, нам уже
ке будет так же хорошо; но я не могу быть счастлива, если
ты перестал разделять мое счастье и если в наших отноше¬
ниях, приносящих тебе и муки и радости, преобладают те¬
перь страдания. Я только прошу тебя: если придет день,
когда ты устанешь от моей любви, как устал от моей друяг-
бы, вспомни, что я бросилась в твои объятия не в минуту
страсти, а следуя порыву своего сердца и чувству более неж¬
ному и более прочному, чем опьянение сладострастием. Я не
лучше других женщин и не присваиваю себе права быть
неуязвимой, но я люблю тебя так горячо и так свято, .счто
никогда не уступила бы тебе, если бы моя стойкость могла
спасти тебя. Сначала ты думал, что эта стойкость для тебя
благотворна, что она укрепляет и твою силу воли и помогает
159
тебе очиститься от пагубного прошлого; теперь же ты
уверился в обратном и уверился до того, что все получилось
наоборот: ты становишься раздражительным, и кажется,
если я буду сопротивляться, готов меня возненавидеть, го¬
тов вернуться к разврату и даже проклясть нашу несчаст¬
ную дружбу. Так вот, ради тебя я приношу в жертву богу
свою жизнь. Если мне придется страдать из-за твоего ха¬
рактера или из-за твоего прошлого, пусть будет так. Я буду
достаточно вознаграждена, если спасу тебя от самоубийства,
к которому ты был так близок, когда мы познакомились.
Если мне это не удастся, то я по крайней мере попытаюсь,
и бог простит мне мою бесполезную преданность — он ведь
знает, как она искренна.
В первые дни их союза Лоран был полон восторга, бла¬
годарности и веры в будущее. Никогда еще он не испытывал
столь возвышенных чувств; теперь у него бывали религиоз¬
ные порывы, он благословлял свою дорогую возлюбленную
за то, что с ней он познал истинную любовь, чистую и бла¬
городную, о которой он так мечтал, думая, что навсегда
лишился ее по своей воле. По его словам, Тереза как бы
вновь погружала его в крестильную купель и прогоняла
у него даже воспоминание о ненавистных днях прошлого.
Это было обожание, поклонение, культ.
Тереза наивно поверила в эти чувства. Она была беско¬
нечно рада, что подарила ему такое блаженство и вернула
величие этой избранной душе. Она забыла все свои тревоги
и смеялась над ними как над пустыми опасениями, которые
она было приняла за серьезные причины для страха. Они
вместе смеялись над этими сомнениями, они упрекали друг
друга в том, что каждый из них с первого дня не понял
другого и не бросился ему на шею, — ведь они были со¬
зданы для того, чтобы понимать, обожать и ценить друг
друга. Больше не было разговоров об осторожности и о клят¬
вах. Тереза помолодела на десять лет. Эт® было дитя,
в большей степени дитя, чем даясе Лоран; она не знала, что
придумать, стараясь создать ему блаженную жизнь, чтобы
ни одно пятнышко не омрачало его счастье.
Бедная Тереза! Ее опьянение не длилось и недели.
Почему такое ужасное возмездие тяготеет над теми,
кто злоупотребляет силами своей молодости? Они уже не
способны вкушать сладость гармоничной и разумной жизни.
Разве уж такой он преступник, этот юноша, который, окры¬
ленный необъятными надеждами, безудержно бросается в
1G0
свет и думает, что может обнять все проходящие мимо
призраки, вкусить от всех зовущих его наслаждений? Разве
грех его не что иное, как неведение, и мог ли он затвердить
в колыбели, что жизнь — это вечная борьба с самим собой?
Среди этих юношей, право же, есть такие, которых можно
пожалеть; их трудно осудить: быть может, у них не было
опытного наставника, осторожной матери, серьезного друга,
искренней первой возлюбленной. Головокружение началось
у них с первых же шагов; разврат бросился на них, как на
добычу; он превратил в грубых скотов тех, у кого чувствен¬
ность преобладала над душой, и сделал безумцами таких,
кто, как Лоран, метался между грязью действительности и
идеалами своих грез.
Вот о чем думала Тереза, чтобы оправдать свою любовь
к этой страдающей душе, вот почему она терпела обиды,
о которых мы сейчас расскажем.
Седьмой день их счастья оказался последним; судьба
была неумолима; это мрачное число навсегда запечатлелось
в памяти Терезы. Внешние обстоятельства способствовали
тому, что их вечное блаженство продлилось целую неделю:
никто из близких не навещал Терезу, у нее не было спеш¬
ной работы; Лоран обещал снова взяться за кисть, как
только сможет вернуться в свою мастерскую, над перестрой¬
кой которой сейчас трудились рабочие. В Париже стояла
удушливая жара; он предложил Терезе поехать на двое су¬
ток за город, в лес. Это был седьмой день.
Они отправились на пароходе и к вечеру прибыли в го¬
стиницу, откуда после обеда вышли прогуляться по лесу при
восхитительном лунном свете. Наняли лошадей и проводни¬
ка, который, однако, скоро надоел им своей назойливой
болтовней. Проехав две мили, они оказались у подножия
скалистого холма. Лоран знал это место. Он предложил ото¬
слать лошадей и проводника и вернуться пешком, даже если
будет довольно поздно.
— Не знаю, почему бы нам не провести в лесу всю
ночь, — сказала Тереза. — Тут нет ни волков, ни разбойни¬
ков. Останемся здесь столько, сколько тебе захочется; если
тебе угодно, можем совсем не возвращаться.
Они остались вдвоем, и тут-то произошла странная,
почти фантастическая сцена, которую нужно рассказать
так, как это было на самом деле. Они поднялись на вер¬
шину скалы и сели на густой, высохший за лето мох. Ло¬
ран смотрел на великолепное небо, на котором лунный свет
161
затмевал сияние Звезд. Только две или три самые крупные
звезды сверкали над горизонтом. Лежа на спине, Лоран со¬
зерцал их.
— Хотел бы я знать, — сказал он, — как называется
вон та звезда, она почти над самой моей головой и как
будто смотрит ка меня.
— Это Вега, — ответила Тереза.
— Так ты знаешь названия всех звезд? Ну да, ведь ты
ученая женщина!
— Некоторые знаю. Это не трудно; за четверть часа
ты, если захочешь, узнаешь столько же, сколько знаю я.
— Нет уя{, спасибо. Я решительно не хочу этого знать:
лучше я сам буду придумывать им имена.
— Ты прав.
— Мне больше нравится бродить наудачу по этим ли¬
ниям, начертанным там, в небе, и составлять созвездия,
слушаясь своей фантазии, чем следовать за прихотью дру¬
гих. В общем, может быть, я ошибаюсь, Тереза, но, по-мо¬
ему, ты любишь проторенные тропинки! Правда?
— По ним легче ходить моим слабым ногам. У меня
ведь нет семимильных сапог, как у тебя!
— Насмешница! Ты прекрасно знаешь, что ты сильнее
меня и можешь ходить гораздо больше!
— Просто потому, что у меня нет крыльев, я не могу
улететь.
— Попробуй только раздобыть их и улететь от меня!
Но не будем говорить о разлуке, а то от этого слова еще
дождь пойдет!
— Ну, кто о ней думает? Не повторяй это гадкое
слово!
— Нет, нет! Не будем думать о ней, не будем!—вос¬
кликнул он, порывисто вставая.
— Что с тобой? Куда ты? — спросила она.
— Не знаю, — ответил он. — Ах, нет, знаю... Кстати...
Здесь в одном месте удивительное эхо, и когда я в послед¬
ний раз приезжал сюда с этой малюткой... тебе ведь неин¬
тересно знать ее имя, правда? Я с большим удовольствием
слушал ее, когда она пела там, напротив, на том холме.
Тереза ничего не ответила. Он сообразил, что такое не¬
своевременное воспоминание об одном из его неблаговид¬
ных знакомств было совсем неуместно среди романтической
ночной прогулки с повелительницей его сердца. Почему он
вспомнил об этом? Каким образом имя падшей женщины
162
возникло у него на устах? Он с болью ощутил свою бестакт¬
ность; но вместо того, чтобы простодушно раскаяться и за¬
гладить ее потоками нежных слов — ведь он находил их
так много, когда страсть вдохновляла его, — он не захо¬
тел признать свою вину и спросил у Терезы, не хочет ли
она спеть для него.
— Я не могла бы сейчас петь, — мягко ответила она. —
Я давно уже не ездила верхом и немного устала.
— Если только немного, то постарайтесь, Тереза, это
доставило бы мне такое наслаждение!
Тереза была слишком горда, чтобы обижаться, она толь¬
ко огорчилась. Отвернувшись, она сделала вид, что каш¬
ляет.
— Ну, значит, вы только слабая женщина, — сказал он
смеясь. — й потом, я вижу, вы не верите в мое эхо. Я хочу,
чтобы вы его услышали. Побудьте здесь. Я полезу наверх.
Надеюсь, вы не боитесь остаться одна на пять минут?
— Нет, — грустно ответила Тереза, — совсем не боюсь.
Чтобы взобраться на другую скалу, надо было сначала
спуститься в неглубокий овраг, отделявший ее от той, на
которой они сидели, но этот овраг был глубже, чем каза¬
лось. Когда Лоран, спустившись наполовину, увидел, сколь¬
ко ему еще нужно пройти, он остановился, боясь оставить
Терезу одну на такое долгое время, и, громко окликнув ее,
спросил, не звала ли она его обратно.
— Нет, совсем нет! — крикнула она в ответ, не желая
противиться его фантазии.
Невозможно объяснить, что тут произошло в голове Ло¬
рана; он принял это «совсем нет» за резкость с ее стороны
и, продолжая спускаться, но уже медленнее, стал размыш¬
лять:
«Я обидел ее, и вот она уже дуется на меня, как в те
времена, когда мы играли в брата и сестру. Неужели она
не избавит меня от таких причуд и теперь, когда она стала
моей любовниней? Но чем же я ее обидел? Конечно, я был
неправ, но сказал я это непреднамеренно. Ведь невозмож¬
но же, чтобы у меня в памяти никогда не возникали об¬
рывки моего прошлого. Неужели каждый раз это будет
оскорблением для нее и огорчением для меня? Что ей за
дело до моего прошлого, раз она приняла меня таким, какой
я есть? Но все же я был неправ! Да, я был неправ, но не-
ужели ей самой никогда не случится говорить о том про¬
хвосте, которого она любила и женой которого она себя
163
считала? Волей-неволей Тереза будет вспоминать при мне
о днях, прожитых ею без меня, и разве я должен считать
Это преступлением?»
Лоран тут же ответил самому себе:
«Да, конечно, я бы не вынес этого! Значит, я поступил
очень дурно и должен был сейчас же попросить у нее про¬
щения».
Но он уже дошел до того состояния нравственной уста¬
лости, когда душа пресытилась восторгами и когда жесто¬
кое и слабое существо, которым в большей или меньшей
степени является каждый из нас, готово было вновь всту¬
пить в свои права.
«Опять каяться, опять обещать, опять уверять, опять
умиляться? Да что это? — подумал он. — Неужели она не
может быть счастливой и довериться мне хотя бы в тече¬
ние недели? Тут моя вина, это правда, но она еще больше
виновата в том, что портит мне эту дивную поэтическую
ночь, которую я хотел провести с ней здесь, в одном из са¬
мых прекрасных уголков мира. Я приезжал уже сюда с ку¬
тилами и веселыми девицами, это правда, но в какой же
уголок окрестностей Парижа я мог бы повезти ее, где бы
у меня не всплывали все те же докучные воспоминания?
Разумеется, они меня совсем не опьяняют, и с ее стороны
почти жестоко упрекать меня за них».
Так, молча отвечая на упреки, которые Тереза, веро¬
ятно, также молча обращала к нему, он спустился на са¬
мое дно долины. Он был смущен, чувствовал себя усталым,
как после ссоры, и в изнеможении с досадой бросился на.
траву. Вот уже целую неделю он не принадлежал себе; он
испытывал потребность вновь завоевать себя и хоть на
мгновение почувствовать себя одиноким и непокоренным.
Со своей стороны, Тереза была очень огорчена и в то
же время испугана. Почему это слово «расстаться» было
брошено им как зловещий крик в том спокойном воздухе,
которым они дышали вместе? По какому поводу? Чем она
вызвала этот крик? Она напрасно искала ответа. Лоран сам
не мог бы объяснить ей этого* Все, что он говорил потом,
было грубо, жестоко. До какой степени он, наверное, был
раздражен, если мог сказать это, он, человек с таким изы¬
сканным воспитанием? И почему он пришел в такой гнев?
Не гнездилась ли в нем змея, которая жалила его в серд¬
це, вырывая у его помутившегося разума эти святотат¬
ственные слова?
164
Она провожала его глазами по склону утеса, пока он не
вошел в густую тень оврага. Теперь она не видела его и
удивилась, почему он так долго не появляется на склоне
другого холма. Она испугалась: вдруг там была пропасть и
он упал в нее? Ее взгляд напрасно вопрошал глубину за¬
росшего травой оврага, усеянного большими темными ва¬
лунами. Она уже хотела встать и попытаться позвать его,
когда до нее донесся крик невыразимого отчаяния, такой
хриплый, страшный и безнадежный, что волосы поднялись
у нее на голове.
Она стрелой помчалась в том направлении, откуда до¬
несся его голос. Если бы там в самом деле была пропасть,
Тереза, не раздумывая, бросилась бы в нее, но это был
только крутой откос. Спускаясь, она несколько раз поскольз¬
нулась и разорвала себе платье о кусты. Ничто не остано¬
вило ее; сама не зная как, она прибежала к Лорану; он
стоял, устремив перед собой дикий взгляд и дрожа с ног
до головы.
— Ах, вот и ты, — сказал он, схватив ее за руку. —
Как хорошо, что ты пришла! Иначе бы мне конец!
И, как Дон Жуан после ответа статуи, он добавил резко
и отрывисто:
— Уйдем отсюда!
Он увлек ее с собой на дорогу, шагая наудачу и не
отдавая себе отчета в том, что с ним произошло.
Прошло четверть часа, прежде чем он наконец пришел
в себя, и они сели на просеке. Они сами не знали, где на¬
ходились: повсюду виднелись плоские скалы, похожие на
могилы; между ними росли кусты можжевельника, которые
ночью можно было принять за кипарисы.
— Боже мой! — сказал вдруг Лоран. — Мы на кладби¬
ще? Зачем ты привела меня сюда?
— Это просто дикая пустошь,— ответила она.— Мы се¬
годня проезжали много таких мест. Если тебе здесь не нра¬
вится, не будем тут останавливаться, вернемся под де¬
ревья.
— Нет, останемся здесь,— возразил он. — Если случай
или судьба внушают мне эти мысли о смерти, лучше смело
отдаться им и исчерпать весь их ужас. В этом есть своя
прелесть, как и во всем остальном, не правда ли, Тереза?
Все, что способно сильно поразить воображение, достав¬
ляет нам более или менее острое удовольствие. Когда с эша¬
фота должна упасть голова, толпа идет смотреть на такое
165
зрелище, и эго вполне естественно. Нам недостаточно од¬
них только сладких волнений; нам нужны и потрясения,
чтобы мы могли изведать жизнь во всей ее силе.
Так бессвязно оп говорил в течение нескольких минут.
Тереза не смела расспрашивать его и старалась его раз¬
влечь; она прекрасно поняла, что у него только что был
приступ болезненного бреда. Наконец, немного успокоив¬
шись, он захотел и нашел в себе силы рассказать, что с ним
произошло.
У него была галлюцинация. Он лежал на траве в ов¬
раге, и вдруг в голове у него помутилось. Он слышал эхо,
но не слышал песни, и эхо повторяло все тот же непри¬
стойный припев. Потом, когда он приподнялся, чтобы от¬
дать себе отчет в этом явлении, он увидел, как перед ним
по вереску бежит человек, бледный, в разорванной одежде,
с развевающимися по ветру волосами.
— Я так хорошо его видел, — сказал он, — что у меня
хватило времени подумать, что это запоздалый прохожий,
которого подкараулили воры и теперь гонятся за ним; я
даже стал искать свою трость, готовый бежать ему на по¬
мощь; но трость затерялась где-то в траве, а этот человек
все приближался. Когда он был уже совсем близко, я уви¬
дел, что он пьян и никто его не преследует. Он прошел,
бросив на меня бессмысленный, отвратительный взгляд и
скорчив уродливую гримасу ненависти и презрения. Тогда
мне стало страшно, я ничком упал на землю — потому что
Этот человек... был я!
Да, это был мой призрак, Тереза! Не пугайся, не ду¬
май, что я обезумел, это было видение. Я хорошо это осо¬
знал, когда очнулся и понял, что я один и кругом темнота.
В таком мраке я не мог бы различить черты человеческого
лица, это лицо я видел только в своем воображении, но как
четко я видел его, какое оно было страшное, отталкиваю¬
щее! Это был я, но на двадцать лет старше, с вваливши¬
мися от разврата или болезни щеками, с блуждающим взо¬
ром, с обвисшими губами, и, несмотря на всю эту притуп¬
ленность моего существа, в этом призраке еще оставалась
сила, чтобы оскорблять меня и бросать вызов моему тепе¬
решнему «я». Тогда я сказал себе: «О боже мой! Неуя^ели
в зрелом возрасте я буду таким?.. Сегодня на меня нахлы¬
нули воспоминания о моем пагубном прошлом, и я не¬
вольно высказал их: значит, во мне еще живет тот прсясний
человек, от которого я уже считал себя свободным? При-
1G6
Зрак разврата не хочет отпустить свою добычу, и даже в объ¬
ятиях Терезы он будет издеваться надо мной и кричать
мне: „Слишком поздно!"»
Тогда я встал, чтобы пойти к тебе, моя бедная Тереза.
Я хотел просить у тебя прощения за свою жалкую сла¬
бость и умолять, чтобы ты защитила меня; но не знаю, в те¬
чение скольких минут или веков я стал бы кружиться на
месте, не в силах идти вперед, если бы ты наконец не
пришла. Я тебя тотчас же узнал, Тереза, я не испугался
тебя, и мне сразу стало легко.
Из слов Лорана трудно было понять, рассказывал ли он
действительно пережитое им, или в мозгу его перемеша¬
лись образы, возникшие из его горьких мыслей, и картина,
увиденная в полусне. Однако он поклялся Терезе, что не
уснул на траве и все время отдавал себе отчет в том, где
ов находится и сколько прошло времени. Этого Тереза
тоже не могла определить. Она не знала, куда он скрылся, и
время для нее тянулось бесконечно.
Она спросила его, страдал ли он прежде такими галлю¬
цинациями.
— Да, когда бывал пьян, — ответил он, — но вот уже
две недели с тех пор, как ты принадлежишь мне, я бываю
пьян только любовью.
— Две недели! — с удивлением сказала Тереза.
— Нет, меньше, — возразил он, — не придирайся к да¬
там: ты ведь видишь, я еще не совсем в себе. Пойдем, это
мне поможет.
— Но тебе нужно отдохнуть: надо подумать, как до¬
браться до гостиницы.
— А разве мы не туда идем?
— Мы идем не в ту сторону; то место, куда мы при¬
ехали, остается позади.
— Ты хочешь, чтобы я опять прошел мимо эт°й про¬
клятой скалы?
— Нет, пойдем правее.
— Но нам надо в прямо противоположную сторону.
Тереза настаивала, она не ошибалась. Лоран упрямился,
даже рассердился и начал говорить раздраженным тоном,
как будто тут было из-за чего ссориться. Тереза уступила
и пошла с ним туда, куда он хотел. Она чувствовала себя
совсем разбитой от волнения и грусти. Лоран только что
говорил с ней тоном, который она никогда не позволяла
себе с Катрин, даже когда старушка выводила ее из
167
терпения. Она простила ему это, потому что видела, что он
болен, но его мучительное возбуждение тем более пу¬
гало ее.
Из-за упрямства Лорана они заблудились в лесу, бро¬
дили четыре часа и вернулись только на рассвете. Ходить
в лесу по мелкому песку, в котором тонет нога, очень уто¬
мительно. Тереза выбилась из сил, Лорану же быстрая
ходьба только помогала прийти в себя; он и не думал за¬
медлять шагов, чтобы дать ей отдохнуть.
Он шел впереди, все утверждая, что найдет правиль¬
ный путь, время от времени спрашивая ее, не устала ли
она, и не догадываясь, что она отвечала «нет» только для
того, чтобы он не мучился раскаянием, — ведь он один
был виноват во всех их злоключениях.
На следующий день Лоран уже не вспоминал о том,
что произошло накануне. Правда, этот странный приступ
жестоко потряс его, однако таково уж свойство нервных
натур: они выздоравливают как по волшебству. Тереза по¬
том даже заметила, что на другой день после таких му¬
чительных испытаний чувствовала себя разбитой, а у него,
казалось, появились новые силы.
Она не сомкнула глаз, боясь, что он серьезно заболеет,
но он принял ванну и был расположен совершить новую
прогулку. Казалось, он забыл, как прошлая бессонная ночь
испортила их медовый месяц. Печальное впечатление бы¬
стро изгладилось и у Терезы. Вернувшись в Париж, она
решила, что между ними ничего не изменилось; но в тот
же вечер Лорану вздумалось нарисовать карикатуру на Те¬
резу и на себя, изобразить, как оба бродят при луне в ле¬
су, он — с растерянным и отсутствующим видом, она —
в порванном платье, разбитая усталостью. Художники так
привыкли рисовать шаржи друг на друга, что Тереза забав¬
лялась, глядя на карикатуру, но хотя она тоже рисовала
с легкостью и остротой, она ни за что на свете не стала
бы делать карикатуры на Лорана, и огорчилась, когда уви¬
дела, что он в комическом виде изображает эту ночную
сцену, столь для нее мучительную. Ей казалось, что суще¬
ствует такая душевная боль, над которой никогда нельзя
смеяться.
Лоран, вместо того чтобы понять ее, стал еще больше
иронизировать над их приключением. Он подписал под сво¬
им изображением: «Потерянный в лесу и во мнении своей
возлюбленной», а под изображением Терезы: «С сердцем,
108
таким же растерзанным, как и платье». Он назвал свой
рисунок: «Медовый месяц на кладбище». Тереза заставила
себя улыбнуться; она похвалила рисунок, — несмотря на
его шутовской характер, в нем чувствовалась рука масте¬
ра, — и ничего не сказала о неудачном выборе сюжета.
Она поступила неразумно: лучше бы она с самого начала
потребовала от Лорана, чтобы шутки его не резвились где
попало в грубых сапогах. Она позволила наступать себе на
ноги, потому что боялась, чтобы он опять не заболел и
чтобы его мрачный юмор не сменился бредом.
После того как ей пришлось еще два-три раза пере¬
жить подобные происшествия, Тереза стала сомневаться,
подходила ли для этой исключительной натуры та приятпая
и правильная жизнь, которую она хотела создать своему
другу. Она сказала ему:
— Быть может, иной раз ты будешь скучать, но скука
полезна после головокружения, и когда к тебе оконча¬
тельно вернется душевное здоровье, ты будешь радоваться
каждому пустяку и познаешь настоящее веселье.
Но все выходило наоборот. Лоран не признавался в том,
что скучает, но он не умел переносить скуку, и у него
возникали капризы, то полные горечи, то какие-то стран¬
ные. Его настроение то поднималось, то падало. Он не мог
теперь обходиться без резких переходов от задумчивости
к экстазу и от полного безразличия к чересчур шумному
выражению своих чувств; такие переходы сделались для
него обычными. Счастье, которым он с блаженством упи¬
вался в течение нескольких дней, начинало раздражать его,
как картина моря во время мертвого штиля.
— Ты счастливая, — говорил он Терезе, — каждое ут¬
ро, просыпаясь, ты чувствуешь, что сердце у тебя все на
том же месте. А я теряю свое сердце, пока сплю. Словно
чепчик, который нянька надевала мне на ночь, когда я был
ребенком: утром она находила его то у меня в ногах, то
на полу.
Тереза подумала, что безмятежность не может сразу во¬
цариться в этой беспокойной душе, что нужно постепенно
приучить ее к покою. Поэтому нельзя было мешать Лорану
по временам возвращаться к бурной жизни; но как добить¬
ся того, чтобы эти возвраты не были грязью, смертель¬
ным ударом по их идеалу? Тереза не могла ревновать к лю¬
бовницам, которые прежде были у Лорана, но она не пред¬
ставляла себе, как сможет поцеловать его на следующий
1G9
день после оргии. Работа, за которую он снова принялся
с жаром, возбуждала его, вместо того чтобы успокоить, и
нужно было вместе с ним искать выхода его силам. Есте¬
ственным выходом могли бы стать восторги любви, но это
снова было возбуждение, после которого Лоран готов был
вознестись на седьмое небо; не в силах сделать это, он обра¬
щал свой взор в сторону ада, и тогда в мозгу его и даже
на лице порой мелькали дьявольские отсветы.
Тереза изучила его вкусы и фантазии и удивилась, ко¬
гда оказалось, что их легко удовлетворить. Лоран любил
перемены и неожиданности, ему совсем не нужны были
неосуществимые волшебные затеи; достаточно было свести
его куда угодно или найти ему забаву, которой он не
ожидал. Если вместо того, чтобы обедать с ним дома, Те¬
реза объявляла ему, надевая шляпу, что они пойдут обе¬
дать в ресторан, и если вместо одного театра, куда она
просила его повести ее, она вдруг решала пойти на со¬
всем другой спектакль, он бывал восхищен этой неожидан¬
ной переменой и получал от нее величайшее удовольствие;
подчиняясь же какому-нибудь заранее намеченному плану,
он испытывал непреодолимую скуку и потребность бранить
все. Поэтому Тереза обращалась с ним как с выздоравли¬
вающим ребенком, ни в чем ему не отказывала и не счи¬
талась ни с какими неудобствами, которые ей самой при¬
ходилось при этом терпеть.
Первое и самое серьезное неудобство состояло в том,
что она погубила для него свою репутацию. Про нее гово¬
рили, что она благоразумна, и все это знали. Кое-кто по¬
дозревал, что до Лорана у нее был другой любовник; к тому
же одна особа распустила слух, что видела ее в Италии
с графом***, имевшим жену в Америке, и с тех пор стали
думать, что она была па содержании у того, за кем на са¬
мом деле была замужем. Читатель знает, что Тереза скорее
согласна была нести на себе это пятно, чем начинать скан¬
дальное дело против того негодяя, которого она когда-то
любила. И все-таки все считали ее осторожной и разумной.
— Она соблюдает внешние приличия, — говорили о
пей, — из-за нее никогда не было соперничества или
скандалов; все друзья Терезы уважают ее и говорят о ней
одно хорошее. Это умная женщина, которая старается жить
так, чтобы ее пе замечали, и это только умножает ее до¬
стоинства,
170
Когда ее начали встречать в городе под руку с Лора¬
ном, все удивились, и чем дольше щадили ее, тем силь¬
нее в конце концов стали ее осуждать. Художники очень
ценили Лорана, но среди них у него было мало друзей.
Его не любили за то, что со щеголями из высших кругов
общества он разыгрывал аристократа, а его приятели из
Этих кругов, со своей стороны, ничего не поняли в новом
образе жизни Лорана и не поверили в то, что он навсегда
оставил кутежи. Поэтому неясную и преданную любовь
Терезы приняли за необузданную прихоть. Разве целомуд¬
ренная женщина выбрала бы себе в любовники среди всех
окружающих ее серьезных людей того единственного, кто
вел рассеянную жизнь с самыми отчаянными распутни¬
цами Парижа? А тем, кто не захотел осудить Терезу, пыл¬
кая страсть Лорана казалась просто удачным волокит¬
ством, прихотью, от которой он легко смоясет отделаться,
как только она наскучит ему.
Таким образом, многие осудили мадемуазель Жак за
сделанный ею выбор, который она, казалось, нисколько не
скрывала.
Тереза, конечно, совсем не собиралась выставлять на¬
показ их связь, но, хотя Лоран и решил окружать ее ува¬
жением, с ним невозможно было жить замкнуто. Он не
мог отказаться от внешнего мира, и надо было или по¬
зволить ему вернуться туда и погибнуть, или сопровождать
его, чтобы предотвратить его гибель. Он привык видеть
толпу и быть в центре ее внимания. Если ему случалось
прожить один день вдали от людей, ему казалось, что он
заживо погребен, и он начинал громко кричать, требуя
света газовых ламп и солнца.
Итак, Тереза пожертвовала уважением к себе; скоро ей
пришлось принести еще одну жертву — свою материаль¬
ную обеспеченность. До сих пор она зарабатывала доста¬
точно, чтобы жить в довольстве; но для этого она должна
была вести размеренную жизнь, разумно тратить деньги и
своевременно выполнять заказы. Жизнь, полная неожидан¬
ностей, восхищавшая Лорана, привела ее к стесненности
в средствах. Тереза скрыла это от Лорана, продолжая жерт¬
вовать для него главным капиталом художника — драго¬
ценным временем.
По все это было только рамкой для гораздо более мрач¬
ной картипы, на которую Тереза набрасывала густую за¬
весу; никто не догадывался о том, что она несчастна, и
171
друзья, возмущенные или огорченные ее положением, отда¬
лились от нее, говоря:
— Опа в опьянении. Подождем, пока у нее глаза от¬
кроются; этого ждать недолго!
Так оно и случилось. Тереза с каждым днем все более
убеждалась в том, что Лоран ее уже не любит или любит
такой пагубной любовью, что в их союзе больше не остает¬
ся надежды па счастье ни для него, ни для нее. В Ита¬
лии они оба совершенно убедились в этом. Сейчас мы рас¬
скажем об их путешествии.
VI
Лоран уже давно хотел побывать в Италии; это была
мечта, которую он лелеял еще в детстве, и когда он продал
несколько своих работ, получив за них такую цену, на ко¬
торую не надеялся, у него явилась возможность осуще¬
ствить эту мечту. Он предложил Терезе повезти ее в Ита¬
лию, с гордостью показав ей свое маленькое состояние и
клянясь, что если она не захочет поехать с ним, то и он
откажется от этого путешествия. Тереза отлично знала, что
Это повело бы к сожалениям и упрекам. Поэтому она, со
своей стороны, тоже стала стараться собрать деньги. Она
достала их, получив аванс за свою будущую работу, и
поздней осенью они отправились в путь.
Лоран создал себе ложное представление об Италии; он
думал, что у Средиземного моря весна царит и в декабре.
Пришлось разочароваться в этом: во время перехода морем
из Марселя в Геную они страдали от сильного холода.
Генуя привела его в восторг — там можно видеть множе¬
ство произведений живописи, а так как это было главной
целью его путешествия, то он охотно согласился остано¬
виться в этом городе на месяц или на два и снял мебли¬
рованную квартиру.
Через неделю Лоран успел уже все посмотреть, а Те¬
реза только стала устраиваться, чтобы начать писать, —
нужно сказать, что она не могла обойтись без этого. Чтобы
получить несколько тысячефранковых билетов, ей при¬
шлось заключить договор с одним торговцем картинами на
несколько копий портретов, гравюры с которых еще не бы¬
ли изданы; эти копии он потом хотел передать граверам.
Такая работа не лишена была приятности; торговец, чело¬
172
век со вкусом, просил ее скопировать несколько портретов
Ван-Дейка: один в Генуе, другой во Флоренции и в других
местах. Тереза и прежде копировала этого мастера; изучая
его, она развила свой собственный талант и благодаря это¬
му зарабатывала на жизнь еще до того, как сама начала
писать портреты. Но здесь надо было предварительно полу¬
чить разрешение владельцев этих шедевров, и как бы энер¬
гично она его ни добивалась, прошла неделя, прежде чем
она смогла начать копию с портрета, находившегося
в Генуе.
Лоран совсем не был расположен копировать что бы то
ни было. Для такого рода работы у него была слишком ярко
выраженная индивидуальность и слишком пылкий темпе¬
рамент. Он иначе воспользовался возможностью видеть ве¬
ликие произведения. Это было его право. Однако же мно¬
гие крупные мастера не прошли бы мимо такого удобного
случая. Лорану еще не было и двадцати пяти лет, он мог
еще учиться. Таково было мнение Терезы, которая видела
в этом также возможность пополнить его кошелек. Если бы
он соблаговолил скопировать одну из картин Тициана, осо¬
бенно его восхищавших, тот же издатель, с которым имела
дело Тереза, без всякого сомнения, купил бы эту копию или
продал бы ее какому-нибудь любителю. Лоран нашел этУ
идею бессмысленной. Пока у него в кармане были хоть ка-
кие-то деньги, он не представлял себе, что можно спус¬
титься с заоблачных высот вдохновения и думать о зара¬
ботке. Он даже подтрунивал над Терезой, сосредоточенно
вглядывавшейся в свою модель, заранее насмехался над тем
Ван-Дейком, которого она собиралась создать, и даже пы¬
тался обескуражить ее, говоря, что она осмелилась взять
на себя чересчур уж трудную задачу; потом он начал бро¬
дить по городу, не зная, куда девать полтора месяца, в те¬
чение которых Тереза должна была закончить работу.
Конечно, ей нельзя было терять времени: стоял декабрь
с короткими и сумрачными днями, работать было не так
удобно, как в ее мастерской в Париже, не хватало днев¬
ного света, большой зал плохо или даже совсем не отап¬
ливался, и толпы туристов-зевак, которые под тем предло¬
гом, что созерцают шедевр, останавливаясь возле нее,
мешали ей своими довольно нелепыми замечаниями. Про¬
стуженная, больная, грустная, а главное, испуганная
скукой, которую она уже замечала в глазах Лорана, Те¬
реза возвращалась к себе; она или заставала его в дурном
173
настроении, или ждала, пока голод не принудит его вер¬
нуться домой. Двух дней пе проходило, чтобы он не упрек¬
нул ее за то, что она согласилась на такую отупляющую
работу, и чтобы он не предлагал ей от всего отказаться.
Разве его денег не хватило бы на двоих, и почему его воз¬
любленная не соглашалась, чтобы он делил их с нею?
Тереза держалась твердо; она знала, что Лоран быстро
истратит свои деньги, и, может быть, их даже не хватит
на возвращение домой, когда ему надоест Италия. Она умо¬
ляла его, чтобы он позволил ей продолжать работу и ра¬
ботал сам так, как считал нужным, потому что всякий ху¬
дожник может и должен работать, если ему надо завое¬
вать себе будущее.
Он согласился с ней и решил взяться за кисть. Он рас¬
паковал свои ящики, нашел себе мастерскую и сделал не¬
сколько эскизов, но от перемены ли воздуха, с непривычки
ли или оттого, что он за последние дни видел столько раз¬
ных шедевров, сильпо его взволновавших, и ему требова¬
лось время, чтобы переварить эти впечатления, он вдруг
почувствовал, что потерял способность работать, и поддал¬
ся одному из тех приступов сплина, против которых не мог
бороться один. Ему нужны были какие-то необыкновенные
впечатления: дивная музыка, струящаяся с потолка, араб¬
ский конь, проникший к нему через замочную скважину,
неведомый литературный шедевр, вдруг оказавшийся под
рукой, или, еще лучше, созерцание морской битвы в гену¬
эзском порту, землетрясение — любое событие, чарующее
или грозное, которое оторвало бы его от вечных мыслей
о самом себе и воодушевило бы так, что он почувствовал
бы себя обновленным.
Внезапно, среди этих неясных и бурных стремлений,
у него невольно возникла тлетворная мысль: «Подумать
только, прежде (так он называл то время, когда еще не
любил Терезу) любой шалости было достаточно, чтобы
вдохнуть в меня новые силы! Теперь у меня есть многое из
того, о чем я мечтал: деньги, а это означает полгода сво¬
боды, земля Италии под ногами, море у самых дверей,
возле меня возлюбленная, нежная, как мать, и вместе
с тем серьезный и умный друг, и всего этого недостаточно,
чтобы душа моя ожила! Кто этому виной? Конечно, не я.
Я не был избалован, и прежде мне нужно было не много,
чтобы рассеяться. Когда я думаю, что любая шипучка уда¬
ряла мне в голову так же, как старое випо, что достаточно
174
было любой пикантной мордашки с задорным взглядом и
в сомнительном наряде, чтобы я развеселился и вообразил,
что после такой победы я уясе герой времен Регентства!
Нужна ли была мне тогда такая идеальная женщипа, как
Тереза? Как мог я убедцть себя, что для любви мне была
необходима физическая и духовная красота? Я умел до¬
вольствоваться меньшим, а значит, большее доляшо было
угнетать меня, потому что лучшее враг хорошего. А впро¬
чем, существует ли для наших чувств истинная красота?
Истинная красота — это та, которая нам нравится. Той же,
которой мы пресытились, словно никогда и не бывало.
А потом, есть еще прелесть перемены, и в ней-то, может
быть, и заключается смысл жизни. Менять — это значит об¬
новляться; иметь возможность менять — это значит быть
свободным. Разве художник рожден для рабства, и разве
верность или просто данное слово не есть рабство?
Лоран позволил захлестнуть себя этим старым софиз¬
мам, всегда новым для душ, отклонившихся от правильного
пути. Скоро он почувствовал потребность высказать их ко¬
му-нибудь и, конечно, высказал Терезе. Кому же еще, раз
он больше никого и не видел!
Их вечерние беседы всегда начинались почти одина¬
ково:
— В эт°м городе можпо умереть со скуки!
Однажды он высказал такую мысль:
— Здесь, наверное, скучно даже картинам. Я не хогел
бы быть моделью, которую ты копируешь. Эта бедная кра¬
савица графиня в черном с золотом платье, которая ви¬
сит тут целых двести лет, если она уже не попала в ад
из-за своих нежных глаз, то, конечно, терзается и на небе,
видя, что ее портрет заперли здесь, в этой противной
стране.
— А все-таки, — возразила Тереза, — здесь она по-преж¬
нему пленяет всех красотой, увековеченной рукою ма¬
стера, успех ее пережил ее смерть. Хоть она и истлела в мо¬
гиле, у нее доныне есть обожатели; я каждый день вижу,
как молодые люди, впрочем, равнодушные к живописным
достоинствам портрета, в восторге останавливаются перед
Этой красавицей, которая словно дышит и улыбается спо¬
койно и торжествующе.
— Знаешь, она похожа на тебя, Тереза! В ней есть
что-то от сфипкса, и я не удивляюсь, что ты восхищаешься
Этой таинственной улыбкой. Говорят, худояшики всегда
175
создают нечто свойственное их натуре: вполне естественно,
что ты избрала портреты Ван-Дейка, чтобы учиться на
них. Люди на его портретах всегда величественны, стройны,
изящны и горды, как ты сама.
— Ну, вот уже и комплименты! Прекрати, а то я
вижу, ты сейчас начнешь издеваться!
— Нет, я не собираюсь смеяться. Ты ведь знаешь, что
я больше пе смеюсь. С тобой надо все принимать всерьез:
я подчиняюсь приказу. Я хочу сказать одну печальную
вещь. Видишь ли, твоей покойной графине, должно быть,
страшно надоело всегда быть одинаково прекрасной. После
того, что ты сейчас сказала, передо мной возникла такая
фантазия. Слушай. Молодой человек, который, вероятно,
кое-что понимал в скульптуре, влюбился в мраморную ста¬
тую, высеченную на гробнице. Он сошел с ума от любви,
и ртот бедный безумец приподнял однажды каменное из¬
ваяние, желая посмотреть, что осталось от этой прекрасной
женщины в саркофаге. Глупец! Он обнаружил там то, что
должен был обнаружить, — мумию! Тогда к нему вернулся
разум, и, обнимая скелет, он сказал: «Такою я люблю тебя
еще больше; по крайней мере это ты, ты жила, а я был
влюблен в камень, не сознающий даже того, что он су¬
ществует».
— Не понимаю, — сказала Тереза.
— Ия тоже, — ответил Лоран, — но, может быть, в люб¬
ви статуя — это то, что создают в голове, а мумия — то,
что сохраняют в сердце.
Как-то раз он набросал в альбоме Терезу, мечтательную
и грустную. Когда она потом перелистала альбом, она
нашла в нем дюжину набросков с разных женщин, фри¬
вольные позы которых и бесстыдная внешность заставили
ее покраснеть. Это были тени прошлого, мелькнувшие в па¬
мяти Лорана и прилипшие, быть может, против его воли
к этим белым листкам. Тереза молча вырвала тот листок
из альбома, в котором она была нарисована среди этих пад¬
ших созданий, бросила его в огонь, закрыла альбом и оста¬
вила его на столе. Затем она села у огня, положила ногу
на каминную решетку и заговорила о другом.
Лоран не стал мешать ей, но сказал:
— Вы слишком горды, дорогая! Если бы вы сожгли
все листки, которые вам не нравятся, оставив в альбоме
только ваше изображение, я бы это понял и сказал бы
176
вам: «Ты поступила правильно», но вырвать себя и оста¬
вить других означает, что вы никогда не окажете мне че¬
сти оспаривать меня у кого-либо.
— Я оспаривала вас у распутства,— ответила Тере¬
за, — по никогда не стану оспаривать вас ни у одной из
Этих весталок.
— Ну, так это и есть гордыпя, я повторяю — это не
любовь. А я оспаривал вас у благоразумия и стал бы ос¬
паривать вас у любого из его жрецов-монахов.
— Зачем вам оспаривать меня? Разве вам не надоело
любить статую? Разве в вашем сердце не мумия?
— А, вы придираетесь к словам! Боже мой! Что такое
слово? Его хМожно толковать как угодно. Из-за одного слова
могут повесить невинного. Я вижу, с вами надо говорить
осмотрительно; может быть, осторожнее пам с вами ни¬
когда не беседовать.
— Неужели мы дошли уже до этого? Боже мой! —
сказала Тереза, заливаясь слезами.
Они и в самом деле дошли до этого. Напрасно огор¬
ченный Лоран просил у нее прощения; на следующий день
все пачалось сначала.
— Что мне делать в этом отвратительном городе? —
сказал он ей.— Ты хочешь, чтобы я работал: я тоже хотел
Этого, но я не могу! Я не рожден, как ты, со стальной пру¬
жинкой в мозгу — нужно только нажать кнопку, и твоя
воля действует. Я творец! Маленькая или большая, слабая
или мощная, это всегда пружина, которая ничего не слу¬
шается; только дыхание бога, когда есть на то его воля,
приводит ее в действие. Я ни на что не способен, если я
скучаю или мне где-нибудь не нравится.
— Как это возможно, чтобы умный человек скучал, —
сказала Тереза, — если только он не лишен света и воздуха
в подземной темнице? Неужели в этом городе, которым ты
так восхищался в первый день, нет ни прекрасных вещей,
на которые можно смотреть, ни интересных прогулок в ок¬
рестностях, ни хороших книг, ни умных людей, с которыми
можно побеседовать?
— Я уже сыт по горло здешними красивыми вещами;
я не люблю гулять один; лучшие книги меня раздражают,
когда они говорят мне о том, чему я не верю. Что до зна¬
комств, которые можно было бы завести... У меня есть ре¬
комендательные письма, но я не могу воспользоваться
ими, ты ведь знаешь это?
7 Ш, Санд, т. 8
177
— Нет, не знаю, а почему?
— Потому что мои светские друзья, естественно, на¬
правляют меня к светским людям; ну, а светские люди не
живут в четырех стенах без всяческих развлечении; а так
как ты не из их общества, Тереза, так как ты не можешь
бывать там со мной, мне бы пришлось оставлять тебя одну.
— Только днем, потому что я должна работать там, во
дворце!
— Днем люди ходят друг к другу с визитами и строят
планы па вечер. Ведь во всех странах развлекаются по
вечерам, разве ты этого не знаешь?
— Ну, так выходи иногда по вечерам, раз это нужно;
пойди на бал, на conversazioni1. Только не играй, это един¬
ственное, о чем я прошу тебя.
— А я пе могу тебе этого обещать. В свете нужно по¬
святить себя или игре, или женщинам.
— Значит, все светские люди или разоряются за иг¬
рой, или занимаются волокитством?
— Те, кто не делает ни того, ни другого, скучают в све¬
те или наводят скуку на других. Я не салонный болтун.
Я еще не настолько пустой человек, чтобы заставлять слу¬
шать себя, когда болтаю всякую чепуху. Скажи, Тереза,
ты в самом деле хочешь, чтобы я стал бывать в свете,
хоть это для нас рискованно и опасно?
— Нет еще, потерпи немного, — сказала Тереза. —
Увы! Я еще не готова к тому, чтобы потерять тебя так
скоро!
Горестный тон и душераздирающий взгляд Терезы рас¬
сердили Лорана больше обычного.
— Ты знаешь, что стоит тебе начать плакаться, и ты
всего добьешься от меня, — сказал он, — и ты злоупотреб¬
ляешь своим могуществом, моя бедная Тереза. Не раска¬
ешься ли ты когда-нибудь, если я заболею и дойду до пре¬
дела раздражения?
— Я уже раскаиваюсь, если я надоела тебе, — отве¬
тила она. — Делай тогда что хочешь!
— Так, значит, ты бросаешь меня на произвол судьбы?
Ты уя;е устала бороться? Вот видишь, милая, ты сама ме¬
ня больше не любишь!
— Ты говоришь таким тоном, как будто хочешь, чтобы
было так!
1 Прием (итал.).
178
Он ответил «нет», яо минуту спустя из его слов стало
яспо, что он па все лады повторяет «да». Тереза была
слишком серьезна, слишком горда, слишком стыдлива. Она
пе хотела спускаться с ним с романтических высот. Ка¬
кое-нибудь вольное слово казалось ей оскорблением, вся¬
кое незначительное воспоминание подвергалось ее цензуре.
Она была трезвой во всем и ничего не понимала в каприз¬
ных желаниях и невыполнимых причудах. Из них двоих
она была, конечно, лучше, и, если бы она в этом нуясда-
лась, он готов был расточать ей комплименты, но разве
в этом было дело? Разве для них обоих не важнее всего
было найти возможность ужиться вместе? Прежде она бы¬
ла весела, она кокетничала с ним — теперь у нее про¬
пала охота кокетничать, теперь она была похожа на боль¬
ную птицу, сидящую на шесте, с растрепанными перьями,
с втянутой в плечи головой и потухшим взглядом. Ее
бледное, безучастное лицо порой пугало его. В этой боль¬
шой комнате, которой остатки былой роскоши придавали
печальный вид, она казалась ему привидением. Временами
он боялся ее. Ну, что бы ей наполнить эти мрачные покои
причудливыми песнями и веселым смехом?
— Послушай, что нам делать, чтобы стряхнуть эту мерт¬
вящую скуку, которая ледяной тяжестью давит мне па
грудь? Сядь за рояль и сыграй мне вальс. Я буду вальси¬
ровать один. Ты умеешь танцевать вальс? Пари держу, что
пет! Ты умеешь все только грустное!
— Вот что, — сказала Тереза, вставая, — уедем завт¬
ра, а там будь что будет. Ты здесь с ума сойдешь. Быть
может, в другом месте будет еще хуже, но я выполню
свою задачу до конца.
При этих словах Лоран вспылил. Так, значит, она взя¬
ла на себя какую-то задачу? Она холодно выполняла долг?,
Быть может, она принесла обет пресвятой деве и посвя¬
тила ей своего любовника? Не хватало только, чтобы она
стала набожной!
Лоран взял шляпу со свойственным ему видом величай¬
шего презрения, как будто собирался навсегда порвать
с Терезой. Он вышел, не сказав, куда идет. Было уже де¬
сять часов вечера. Тереза провела ночь в ужасной тревоге.
Он вернулся на рассвете и заперся в своей комнате, с тре¬
ском захлопнув дверь. Она не посмела показаться, боясь
рассердить его, и бесшумно ушла к себе. Впервые они за¬
снули, не помирившись и ке сказав друг другу слов любви.
7*
179
На следующий день, вместо того чтобы идти во дворец
и продолжать свою работу, она сложила вещи и пригото¬
вила все к отъезду. Лоран проснулся в три часа пополудни
и смеясь спросил ее, что она затеяла. Он сказал, что при¬
шел в себя, образумился. Всю ночь он гулял один по бе¬
регу моря; он размышлял, он успокоился.
— Это огромное ворчливое море, которое твердит все
одно и то же, вывело меня из терпения, — весело сказал
он. — Сначала я сочинял стихи. Я сравнивал себя с морем.
Мне хотелось броситься в его прекрасное зеленоватое лоно!..
А потом я решил, что волна однообразна и смешна со сво¬
ими вечными жалобами на то, что на берегу есть скалы.
Если у нее нет сил разрушить их, пусть молчит! Пусть бе¬
рет пример с меня — я не хочу больше жаловаться! С сего¬
дняшнего утра я пай-мальчик, я решил работать, я остаюсь
в Генуе. Я тщательно побрился, поцелуй меня, Тереза, и не
будем вспоминать о глупом вчерашнем вечере. И главное —
развяжи эти пакеты, убери чемоданы, быстрей, чтобы я
больше их не видел! Они как будто упрекают меня, а я
Этого уже не заслуживаю.
Как быстро он нашел себе оправдание! Как далеки были
те времена, когда ему достаточно было одного встревожен¬
ного взгляда Терезы, чтобы упасть перед ней на колени!
А. ведь прошло не более трех месяцев.
Их развлекло неожиданное событие. Палмер, приехав¬
ший в то утро в Геную, пришел к ним обедать. Лоран был
в восторге от этой неожиданности. Он, всегда довольно хо¬
лодный в обращении с другими мужчинами, бросился на
шею американцу, называя его посланцем неба. Палмер был
скорее удивлен, нежели польщен таким горячим приемом.
Ему достаточно было только взглянуть на Терезу, и он
тотчас же убедился, что не счастье причина такой экспан¬
сивности. Однако же Лоран не говорил ему, что скучает
здесь, и Тереза удивилась, слыша, что он хвалит и город
и страну. Он заявил даже, что женщины здесь прелестны.
Откуда он это знал?
В восемь часов он взял свое пальто и вышел. Палмер
тоже хотел уходить.
— Почему бы вам не посидеть еще немного с Тере¬
зой? — спросил Лоран. — Это доставило бы ей удовольствие.
Мы здесь совершенно одни. Я ухожу на час. Подождите
меня, я вернусь к чаю.
180
В одиннадцать часов Лоран еще не вернулся. Тереза
была очень подавлена. Она напрасно старалась скрыть свое
отчаяние. Она уже не тревожилась, она чувствовала, что
погибла. Палмер понял все, но притворялся, что ничего не
Замечает: он беседовал с пей, стараясь развлечь ее, но так
как Лоран не приходил и было неприлично ждать его после
полуночи, он ушел, тихонько пожав Терезе руку. При этом
он певольпо дал ей почувствовать, что понимает всю глу¬
бину ее отчаяния, хотя она и скрывает его с большим му¬
жеством.
В этот момент появился Лоран; он заметил волнение
Терезы. Как только они остались одни, он стал насмехаться
над ней, стараясь подчеркнуть, что не собирается унижаться
до ревности.
— Послушайте,— сказала она, — не мучьте меня на¬
прасно. Неужели вы думаете, что Палмер ухаживает за
мной? Давайте уедем, я же предлагала вам это.
— Нет, милая, я не настолько глуп. Поскольку теперь'
есть кому составить вам компанию и вы позволяете мне от^'
лучаться одному, все хорошо, и я чувствую, что смогу ра¬
ботать.
— Дай-то бог! — сказала Тереза. — Пусть будет так, кап
вы хотите, но если вы радуетесь тому, что теперь есть кому
составить мне компанию, то имейте достаточно такта и не
говорите со мной об этом в таком тоне — я этого не по¬
терплю.
— Какого черта вы сердитесь? Что я сказал оскорби¬
тельного? Вы становитесь слишком обидчивой и подозри¬
тельной, дорогая! Что было бы в том дурного, если бы этот
добряк Палмер влюбился в вас?
— Было бы дурно с вашей стороны оставлять меня с
ним вдвоем, если вы действительно думаете то, что гово¬
рите.
— Ах, я не должен был бы... покидать вас в опасности?
Вы, значит, согласны, что опасность существует и что я не
ошибся?
— Пусть так! Тогда давайте проводить вечера вдвоем
и не будем никого приглашать. Я на это согласна. Так
решено?
— Какая вы добрая, милая Тереза. Простите меня.
Я буду оставаться с вами, и мы будем видеться, с кем вы
захотите; так будет и лучше и приятнее всего.
181
ТТ в самом деле, Лоран, казалось, образумился. Он на¬
чал интересный этюд у себя в мастерской и пригласил Те¬
резу прийти посмотреть его работу. Несколько дней прошло
без бурь. Палмер больше ие появлялся, но скоро Лоран,
устав от этой размеренной жизни, пошел за ним и стал
упрекать его в том, что он забыл своих друзей. Но едва
Палмер пришел провести с ними вечер, как Лоран отыскал
предлог, чтобы уйти, и не возвращался до полуночи.
Так прошла неделя, за ней вторая. Из трех или четырех
вечеров Лоран один проводил с Терезой, по какой это был
вечер! Она предпочла бы одиночество.
Где он пропадал? Она так никогда и не узнала об этом.
В свете он не появлялся; погода была такая сырая и холод¬
ная, что вряд ли он стал бы для развлечения совершать
морские прогулки. Однако, по его словам, он часто садился
в лодку, и его одежда в самом деле пахла смолой. Он упраж¬
нялся в гребле и брал уроки у одного рыбака на побе-
реясье, к которому добирался в лодке до рейда. Он говорил,
что на следующий день ему лучше работается, если усталость
собьет ему нервное возбуждение. Тереза не осмелилась
больше заходить к нему в мастерскую. Он раздра¬
жался, когда она изъявляла желание посмотреть на его
работу. Когда он воплощал свой замысел, он не желал слу¬
шать ее соображений; ему не нравилось и ее молчание, ко¬
торое он принимал за осуждение. Он хотел показать ей
свое произведение только тогда, когда сочтет его закончен¬
ным. Прежде он не начинал ничего, не изложив ей свой
замысел, теперь оп видел в пей только публику.
Два или три раза он не ночевал дома. Тереза никак не
могла привыкнуть спокойно относиться к его долгому от¬
сутствию. Она вывела бы его из себя, если бы выдала свою
тревогу, но, разумеется, она поджидала его и пыталась
узнать правду. Самой ей невозможно было ходить вслед за
ким ночью в городе, полном матросов и авантюристов всех
папкональностей. Поручить кому-то следить за ним? Она
пи за что не пошла бы на такое унижение. Тереза бесшумно
входила к Лорану и смотрела на него, пока он спал. Он ка¬
зался смертельно усталым. Быть может, он и в самом деле
вел отчаянную борьбу с самим собой и старался физическими
упражнениями заглушить чрезмерное творческое напря¬
жение.
Однажды ночью она заметила, что одежда его была в
типе и разорвана, как будто ему пришлось бороться с кем-.
182
то или как будто он где-то упал. Испуганная, она подошла
к нему и увидела на подушке кровь. На лбу у него была
ссадина. Он спал таким глубоким сном, что она, надеясь
не разбудить его, приоткрыла ему грудь и посмотрела, нет
ли и там ран; но он проснулся и пришел в такую ярость,
которая, словно последним ударом, убила все ее чувства
к нему. Она хотела убежать, но он удержал ее, надел ха¬
лат, закрыл дверь и, в волнении расхаживая по комнате,
слабо освещенной ночником, излил наконец всю боль, пере¬
полнявшую его душу.
— Довольно, — сказал он, — давайте будем оба откро¬
венны. Мы друг друга больше не любим, мы никогда друг
друга не любили; вы захотели иметь любовника, может
быть, я был не первым и не вторым, не все ли равно! Вам
нужен был слуга, раб; вы подумали, что мой несчастный
характер, мои долги, мое утомление от жизни, мои мечты
о настоящей любви поставят меня в полную зависимость от
вас и что я никогда не смогу вновь обрести свободу. Чтобы
добиться успеха в таком опасном предприятии, вам самой
нужно было бы иметь более мягкий характер, больше тер¬
пения, больше гибкости, а главное, больше юмора! У вас
совсем нет юмора, Тереза, не обижайтесь. Вы вся словно
сделаны из одного куска, однообразная, упрямая, вы до
предела кичитесь вашей пресловутой умеренностью, а это
ведь философия недальновидных людей с ограниченными
способностями. Иу, а я безумец, непостоянный, неблагодар¬
ный, все, что вам угодно; но я искренний, нерасчетливый,
я отдал себя без всякой задней мысли, и потому я так жз
возвращаю себе свободу. Моя духовная свобода для меня
вещь священная, и я никому не позволю завладеть ею.
Я доверил вам ее, но не подарил, ваше дело было правильно
распорядиться ею и суметь сделать меня счастливым. О, не
пытайтесь говорить мне, что вы пе хотели мне отдаваться!
Знаю я эти уловки скромности и эту изменчивость женской
совести. В тот день, когда вы уступили мне, я понял: вы ду¬
маете, что завладели мной, и все это ложное сопротивление,
Эти слезы отчаяния и прощение, всегда дарованное моим
домоганиям, было только примитивным искусством забро¬
сить в мою сторону удочку и заставить клюнуть бедную
рыбку, прельщенную поддельной мухой. Я обманул вас, Те¬
реза, сделал вид, что попался на удочку, — это было мое
право. Вы соглашались сдаться только цепой обожания —
я расточал вам его без усилий и без притворства; вы
183
красивы, и я вас желал! Но женщина — это только женщина,
н последняя из них доставляет нам столько же наслаждения,
как и самая великая царица. Вы были так наивны, что не
знали этого, но теперь вы должны отдать себе отчет во
всем. Вам надо понять, что однообразие мне пе подходит,
вы должны предоставить меня моим склонностям, которые
не всегда возвышенны, по я не могу уничтожить их, не
уничтожив себя самого... Что в том дурного, и почему при
мысли об этом мы рвем на себе волосы? Мы сошлись, а те¬
перь расходимся, вот и все. Нам незачем из-за этого нена¬
видеть друг друга и браниться. Отомстите мне, утолив вож¬
деления этого бедного Палмера, который томится по вас;
я буду рад его счастью, и мы все трое останемся лучшими
друзьями на свете. К вам вернется ваша прежняя прелесть,
которую вы сейчас утратили, и блеск ваших прекрасных
глаз, утомленных и потускневших оттого, что вы не спите
по ночам, шпионя за мной. Я опять стану тем же хорошим
товарищем, каким был прежде, и мы забудем этот кошмар,
который пережили вместе... Так решено? Вы молчите?
Предпочитаете ненависть? Берегитесь! Я не знал ненависти,
но я всему могу научиться, вы знаете, у меня есть способ¬
ности! Например, сегодня я вступил в драку с пьяным
матросом вдвое выше и сильнее меня, я отколотил его и
отделался только царапиной. Берегитесь, при случае я могу
оказаться таким же сильным духовно, как и физически, и в
борьбе, полной ненависти и жажды мести, раздавить самого
дьявола, не оставив у него в когтях ни одного своего во¬
лоса!
Лоран, бледный, ожесточенный, то язвил, то впадал в
бешенство; волосы его растрепались, рубашка была разо¬
рвана, лоб в крови, на него так страшно было смотреть,
так страшно было слушать его, что любовь Терезы уступила
место отвращению. В этот момент она была в таком отча¬
янии, что далее писколько не испугалась. Немая и недви¬
жимая, сидела она в кресле, слушала поток его святотат¬
ственных речей и, понимая, что этот безумец способен убить
ее, с ледяным презрением и полным равнодушием ждала,
пока его приступ бешенства пойдет на убыль.
Лоран замолчал; у него не осталось сил говорить. То¬
гда она встала и вышла, пе сказав ему ни слова и даже не
взглянув на него.
184
VII
Лоран был лучше, чем можно было судить по его сло¬
вам: он совсем не думал того, что наговорил Терезе в ту
мучительную ночь. Он думал рто, только пока говорил, или,
вернее, говорил бессознательно. Когда он проснулся, он уже
ничего не помнил, и если бы ему повторили его речи, он
стал бы все отрицать.
Но в его словах была доля правды, и она заключалась
в том, что в те дни он устал от возвышенной любви и всем
своим существом стремился к пагубному опьянению про¬
шлого. Это было возмездием за то, что, вступая в жизнь,
он пошел по ложному пути, возмездие, конечно, очень же¬
стокое, и понятно, почему он так пылко на него сетовал, —
ведь он не обдумывал заранее своих поступков и когда,
смеясь, бросился в пропасть, верил, что сумеет выбраться
из нее, если захочет. Но любовь подчиняется законам, ко¬
торые, как и общественный кодекс, основываются на гроз¬
ном правиле: незнание законов не может служить оправда¬
нием! Если ребенок бросится в когти пантеры, намереваясь
погладить ее, пантеру не тронет его невинность, она рас¬
терзает ребенка, потому что не от нее зависит пощадить
его. Так же и яд, и молния, и порок — все это слепые ис¬
полнители рокового закона, который человек должен знать
или испытать на себе.
На следующее утро после этого приступа у Лорана оста¬
лось только сознание того, что произошло решительное
объяснение с Терезой; он смутно помнил, что она подчи¬
нилась судьбе.
«Быть может, все к лучшему» ,— подумал он, увидя ее
такой же невозмутимой, какой он ее оставил.
Однако его испугала ее бледность.
— Ничего, — спокойно сказала она, — меня только
очень утомляет простуда, но это всего лишь простуда. Она
пройдет.
— Ну так как же, Тереза, какими теперь будут наши
отношения? Вы подумали? Решать-то ведь вам. Должны
ли мы расстаться врагами, или останемся вместе, но лишь
как друзья, какими были прежде?
— Я не враг вам, — ответила она, — останемся друзь¬
ями. Живите здесь, если вам тут нравится. Я закончу ра¬
боту и через две недели возвращусь во Францию.
185
— А не переехать ли мне на другую квартиру на эти
две недели? Вы не боитесь, что начнутся разговоры?
— Делайте как знаете. У нас из смежные комнаты;
только гостиная общая: мне она совсем не нужна, я усту¬
паю ее вам.
— Нет, пусть она будет вашей. Вы не услышите, как я
буду приходить и уходить, поги моей там не будет, если
вы запретите мне входить туда.
— Я ничего вам не запрещаю, — ответила Тереза, —
только не вздумайте хоть на секунду поверить, что ваша
любовница может простить вас. Что же касается вашего
друга Терезы, то, хоть она и разочаровалась во многом, ока
выше этого и надеется еще быть вам полезной. Вы всегда
можете рассчитывать на нее, когда вам понадобится дру¬
жеское участие.
Она протянула ему руку и ушла работать.
Лоран не понял ее. Такое умение владеть собой было
необъяснимо для него, ему было чуждо пассивное мужество
и безмолвная решимость. Он подумал, что она рассчитывает
снова подчинить его своей воле и, оставаясь ему другом,
вернуть его любовь. Он обещал себе быть неуязвимым, не
поддаваться слабости и для большей уверенности в себе
решил найти какого-нибудь свидетеля происшедшего между
ними разрыва. Он пошел к Палмеру, рассказал ему исто¬
рию своей несчастливой любви и добавил:
— Мой милый друг, если вы любите Терезу, — а я этому
верю, — заставьте ее полюбить вас. Я не могу ревновать
к вам, даже наоборот. Я причинил ей много горя, а вы бу¬
дете относиться к ней прекрасно, я в этом уверен, и вы
избавите меня от угрызении совести, которыми я не хотел
бы мучиться.
Лорана удивило молчание Палмера.
— Разве я вас обидел? Я вовсе не хотел этого. Я от¬
ношусь к вам дружески, уважаю вас и даже, если хотите,
чувствую к вам почтение. Если вам не нравится мое пове¬
дение во всей этой истории, скажите мне это — так будет
лучше, чем всем своим видом выражать равнодушие или
презрение.
— Мне не безразличны ни горести Терезы, ни ваши огор¬
чения, — ответил Палмер. — Я только избавляю вас от за¬
поздалых советов или упреков. Я думал, что вы созданы
друг для друга, теперь я убедился, что самое большое бла¬
го и единственное, которое вы можете дать друг другу, —
186
это расстаться. Что до моих личных чувств к Терезе, то я
не признаю за вами права расспрашивать меня о них, и
после того, что вы мне сказали, вы не имеете права вы¬
сказывать при мне, а тем более при ней, какие-либо пред¬
положения о тех чувствах, которые я, по-вашему, мог бы
ей внушить.
— Это справедливо, — развязно отозвался Лоран, — и я
очень хорошо понимаю, что вы хотите сказать. Я вижу, что
ныне буду здесь лишним, и лучше мне удалиться, чтобы ни¬
кому не мешать.
Он в самом деле уехал, холодно простившись с Терезой,
и сразу же направился во Флоренцию, собираясь погру¬
зиться в светскую жизнь или в работу, смотря по тому,
как повелит ему его прихоть. Он с невыразимым наслаж¬
дением говорил себе:
«Я стану делать все, что мне вздумается, и никто не
будет из-за этого страдать или тревожиться. Для людей
Ероде меня, не очень злых, это худшая из пыток, если во¬
лею рока им приходится смотреть на свою собственную
жертву. Ну, а теперь я свободен, и если я буду делать зло,
око падет только на мою голову!»
Конечно, Тереза напрасно скрыла, сколь глубока была
нанесенная им рана. Она была слишком терпелива и горда.
Раз уж она начала лечить этого безнадежного больного, ей
не следовало отступать перед сильными средствами и же¬
стокими операциями. Надо было обильно пустить кровь
Этому обезумевшему сердцу, осыпать его упреками, отве¬
тить бранью на брань и заплатить болью за боль. Увидя
все зло, которое он причинил, Лоран, быть может, строже
отнесся бы к самому себе. Быть может, стыд и раскаяние
спасли бы его душу от этого преступления и не позволили
бы ему хладнокровно убить любовь в своем сердце.
Но после трех месяцев напрасных усилий у Терезы
пропала охота бороться. Разве была она обязана жертво¬
вать собой ради человека, которого никогда не хотела по¬
работить, который вторгся в ее сердце, несмотря на боль
и грустные предчувствия, который не отставал от нее, как
покинутый ребенок, крича: «Возьми меня с собой, не про¬
гоняй меня, или я умру здесь, на краю дороги»?..
И этот ребенок проклинал ее за то, что она уступила
его мольбам и слезам. Он обвинял ее в том, что она, вос¬
пользовавшись его слабостью, отняла у него наслаждение
187
свободой. Он уходил от псе, дыша полной грудью, и по¬
вторял: «Наконец-то, наконец-то!»
«Если он неизлечим, — подумала она, — тогда зачем
его мучить? Разве я не вижу, что тут ничего не поделать?
Разве он не сказал мне и — увы! — разве почти не доказал,
что я задушу его гений, стремясь погасить его лихорадоч¬
ный огонь? Когда я думала, что воспитала в нем отвраще¬
ние к излишествам, разве не возникла у него еще большая
жажда их? Когда я сказала ему: «Появляйся в свете», он
испугался моей ревности и бросился в тайный грубый раз¬
врат; он вернулся пьяный, в разорванной одежде, с окро¬
вавленным лицом!»
В день отъезда Лорана Палмер сказал Терезе:
— Послушайте, друг мой, что вы намерены делать? Не
поехать ли мне за ним?
— Нет, конечно, — ответила она.
— Быть может, я привез бы его обратно!
— Я была бы огорчена.
— Значит, вы его больше не любите?
— Нет, совсем не люблю.
Они помолчали; потом Палмер задумчиво продолжал:
— Тереза, я должен сообщить вам очень важную но¬
вость. Я не решаюсь, потому что боюсь причинить вам еще
одно сильное волнение, а вы не расположены...
— Простите, друг мой. Мне страшно тяжело, но я со¬
вершенно спокойна и готова ко всему.
— Так вот, Тереза, знайте, что вы свободны: графа
больше нет в живых.
— Я это знала, — ответила Тереза. — Уже неделя, как
я это знаю.
— И вы не сказали об этом Лорану?
— Нет.
— Почему?
— Потому что кто знает, как он на это реагировал бы?
Вы же видели, как все неожиданное будоражит и волнует
его. Одно из двух: или он вообразил бы, что, сообщая ему
о своем новом положении, я хочу выйти за него замуж, и
ужас перед нерасторжимой связью со мной обострил бы
его враждебное чувство, или он сам вдруг, повинуясь од¬
ному из порывов преданности, которые охватывают его и
продолжаются... ровно четверть часа, чтобы уступить ме¬
сто глубокому отчаянию или беспричинному гневу, решил
бы, что мы должны пожениться. Несчастный и так уже до¬
188
статочно виноват передо мной; незачем было бросать но¬
вую приманку его фантазии и давать ему новый повод на¬
рушить свои клятвы.
— Значит, вы больше не питаете к нему уважения?
— Я этого не говорю, милый Палмер. Я жалею его и
не обвиняю. Быть может, другая женщина сделает его сча¬
стливым и добрым. Я не смогла сделать ни того, ни дру¬
гого. Здесь, вероятно, столько же моей, сколько и его ви¬
ны. Как бы то ни было, для меня совершенно ясно, что
нам не следовало любить друг друга и что мы больше не
должны делать попыток к примирению.
— А вы, Тереза, не захотите теперь воспользоваться
возвращенной вам свободой?
— Как я могу ею воспользоваться?
— Вы можете снова выйти замуж и познать радости
семейной жизни.
— Дорогой Дик, я уже два раза в жизни любила, и вы
видите, к чему это привело. Мне не суждено быть счастли¬
вой. Теперь уже поздно искать того, что для меня поте-;
ряно. Мне тридцать лет.
— Вот потому-то, что вам тридцать лет, вы и не мо¬
жете обойтись без любви. Вы только что были увлечены
страстью — это как раз возраст, когда женщины не могут
ее избежать. Именно потому, что вы страдали, что вы были
несчастливы в любви, неугасимая жажда счастья скоро про¬
снется в вас и поведет вас от разочарования к разочарова¬
нию, в бездны еще более глубокие, чем та, из которых вы
теперь выбрались.
— Надеюсь, что нет.
— Да, разумеется, вы надеетесь; но вы ошибаетесь, Те¬
реза. Всего можно опасаться в вашем возрасте, при вашей
сверхвозбудимой чувствительности, при этом обманчивом
состоянии покоя, в который вы погрузились в минуту по¬
давленности и утомления. Любовь отыщет вас, не сомневай¬
тесь, теперь, когда вы снова свободны, она будет вас пре¬
следовать, как наваждение. Прежде ваше уединение удер¬
живало на почтительном расстоянии надежды тех, кто вас
окружал; но теперь, когда Лоран, быть может, унизил вас
в их глазах, все те, кто выдавал себя за ваших друзей, за¬
хотят стать вашими любовниками. Вы будете внушать силь¬
ные страсти, и найдутся достаточно хитрые люди, которые
сумеют вас уговорить. Наконец...
189
— Наконец, Палмер, вы считаете меня погибшей, по¬
тому что я несчастна! Ведь рто очень жестоко, и вы за¬
ставляете меня остро почувствовать, как низко я пала!
Тереза закрыла лицо руками и разрыдалась.
Палмер не мешал ей плакать; понимая, как нужны ей
слезы, он намеренно вызвал это отчаяние. Когда она успо¬
коилась, он опустился перед ней на колени.
— Тереза, я причинил вам большое огорчение, — сказал
он, — но вы должны простить меня, я сделал эт0 и3 доб¬
рых намерений. Тереза, я люблю вас, я всегда вас любил,
не слепою страстью, но со всею верою и со всею преданно¬
стью, иа какие я только способен. Больше чем когда-ни¬
будь я убедился, что ваша благородная жизнь испорчена и
сломана по вине других. Вы в самом деле пали в глазах
света, ко не в моих глазах. Напротив, ваша любовь к Ло¬
рану доказала мне, что вы женщина, и вы больше нравитесь
мне такой, чем вооруженной с ног до головы против всех
челозеческих слабостей, какою я представлял себе вас
прежде. Выслушайте меня, Тереза. Я философ, это значит,
что я считаюсь с разумом и терпимостью больше, чем со
светскими предрассудками и романтическими тонкостями
чувства. Если бы вы сделались жертвой самых пагубных
заблуждений, я не перестал бы любить вас и уваясать, по¬
тому что вы из тех женщин, которые могут сбиться с пра¬
вильного пути, только повинуясь своему сердцу. Но зачем
вам терпеть все эти бедствия? Я совершенно уверен, что
если бы сейчас встретите преданное сердце, спокойное н
верное, человека, не подверженного болезням души, кото¬
рые иной раз неотделимы от великих талантов и часто
свойственны плохим супругам, если вы найдете в нем отца,
брата, друга, наконец — мужа, вы навсегда избавитесь от
опасностей и горестей в будущем. Так вот, Тереза, я дер¬
заю сказать, что человек этот я. Во мне нет блеска, спо¬
собного ослепить вас, но у меня верное сердце, и я люблю
вас. Я безгранично вам верю. Если вы будете счастливы,
значит, будете благодарны, а если вы почувствуете благо¬
дарность, вы будете верны мне и навсегда оправданы. Ска¬
жите «да», Тереза, согласитесь выйти за меня замуж, и со¬
гласитесь сейчас же, без страха, без угрызений совести, без
ложной стыдливости, без недоверия к себе. Я отдаю вам
свою жизнь и прошу у вас только одного: верьте мне. Я чув¬
ствую себя достаточно сильным, чтобы не страдать от слез,
которые заставила вас проливать неблагодарность другого.
190
Я никогда не упрекну вас за прошлое и берусь создать вам
такое приятное и такое спокойное будущее, что никакая
буря никогда не оторвет вас от моей груди.
Палмер говорил долго, с такою сердечностью, которой
Тереза не знала за ним. Она пыталась поколебать его
веру в нее; Палмер возражал, что она противится его
уговорам лишь потому, что еще не вполне исцелилась от
своей нравственной болезни, хотя и борется с ней. Она
чувствовала, что Палмер говорит правду, но понимала так¬
же, что он хочет возложить на себя труднейшую задачу.
— Нет, — говорила она ему, — я боюсь не себя самой.
Я не могу больше любить Лорана и не люблю его; но свет,
но ваша матушка, ваша родина, уважение, которым вы
пользуетесь, честь вашего имени? Я пала, вы сами сказали
это, и я это чувствую. Ах, Палмер, не торопите меня!
Меня слишком пугает все то, против чего вы готовы пойти
ради меня!
На следующий день и потом уже ежедневно Палмер про¬
должал энергично настаивать. Он не давал Терезе пере¬
дышки. С утра до вечера наедине с ней он напрягал всю
силу своей воли, чтобы убедить ее. Палмер был смелым че^
ловеком, он повиновался первому побуждению; впоследст¬
вии мы увидим, права ли была Тереза, когда она колеба¬
лась. Ее тревожила стремительность, с которой действовал
Палмер, его желание связать ее обещанием, чтобы она
тоже принуждена была действовать.
— Вы боитесь моих размышлений, — говорила она
ему, — значит, у вас нет той веры в меня, о которой вы
все твердите.
— Я верю вашему слову, — ответил он, — иначе я не
просил бы его у вас, но я не уверен, что вы меня любите,
раз вы не даете мне ответа, и вы правы. Вы еще не зна¬
ете, как вам назвать свое дружеское отношение ко мне.
Ну, а я знаю, что люблю, я не из тех, кто не решается
заглянуть в себя. Моя любовь очень логична. У нее силь¬
ная воля. Ока не хочет подвергаться риску, позволив вам
погрузиться в размышления и думы, — ведь теперь вы в бо¬
лезненном состоянии и можете не распознать своей насто¬
ящей пользы.
Тереза чувствовала себя почти оскорбленной, когда
Палмер говорил ей о пользе. Она Бидела, что Палмер со¬
всем не думает о своей, и ни за что не потерпела бы, чтобы
он счел ее способной принять это самоотречение, ничем
191
его не отблагодарив. Ей вдруг стало стыдно за себя в этой
борьбе великодуший, в которой Палмер отдавал все, не тре¬
буя ничего взамен, и только просил, чтобы она приняла
его имя, его состояние, его покровительство и его любовь
на всю жизнь. Он отдавал все и в награду за это молил об
одном: пусть она подумает о себе.
И надежда вновь затеплилась в сердце Терезы. Этот
человек, которого она всегда считала рассудительным и ко¬
торый к тому же с наивностью подчеркивал у себя эту
черту, явился ей в таком неожиданном свете, что душа ее
поразилась и словно воспрянула после агонии. Это было как
луч света во мраке ночи, которая, казалось ей, будет длить¬
ся вечно. В тот момент, когда она в отчаянии готова
была несправедливо проклясть любовь, он заставил ее по¬
верить в любовь и смотреть на свое горе как на несчаст¬
ный случай, за который небо готово было послать ей уте¬
шение. Правильное и холодное лицо Палмера с каждой се¬
кундой преображалось под удивленным, неуверенным и
растроганным взглядом любимой им женщины. Его застен¬
чивость, придававшая его первым признаниям какую-то рез¬
кость, уступила место искренним излияниям, и если он го¬
ворил не так поэтично, как Лоран, зато ему лучше удава¬
лось убедить Терезу.
Под жестковатой корой упрямства она разглядела его
воодушевление и не могла удержаться от растроганной
улыбки, видя, с какой страстью он «холодно» стремился
спасти ее. Она была тронута и позволила вырвать у себя
обещание, которое он от нее требовал.
И вдруг она получила письмо, написанное до того иска¬
женным почерком, что он показался ей незнакомым. Она
даже с трудом разобрала подпись. Наконец, с помощью
Палмера, ей удалось прочесть:
«Я играл, я проигрался, у меня была любовница, она
изменила мне, и я убил ее. Я принял яд. Умираю. Прощай,
Тереза.
Лоран»
— Едем! — сказал Палмер.
— О друг мой, я люблю вас! — ответила Тереза, бро¬
саясь к нему в объятия. — Теперь я вижу, что вы достойны
моей любви.
Они тотчас же отправились в путь. За одну ночь они
морем добрались до Ливорно и вечером были во Флорен¬
192
ции. Они нашли Лорана, он не был при смерти, но у него
был такой приступ горячки, что приходилось держать его
вчетвером. Увидя Терезу, он узнал ее и бросился ей на
шею, крича, что его хотят похоронить живого. Он обхва¬
тил ее так крепко, что она, задыхаясь, упала на пол. Те¬
реза потеряла сознание. Палмеру пришлось унести ее из
комнаты, но через минуту она вернулась туда и с выдерж¬
кой, похожей на чудо, провела двадцать дней и двадцать
ночей у изголовья этого человека, которого она больше не
любила. Он узнавал ее лишь для того, чтобы осыпать гру¬
бой бранью, но едва лишь она удалялась на секунду, звал
ее, говоря, что без нее он умрет.
К счастью, никакой женщины он не убил, яда не при¬
нимал и, может быть, даже не проиграл своих денег, не
сделал ничего того, о чем он написал Терезе, больной,
в бреду. Он никогда не вспомнил об этом письме, о котором
она не решилась бы ему говорить: он и так страшно пу¬
гался в те минуты, когда сознавал, что ум его помутился.
Его мучили и другие мрачные видения, не прекращавшиеся,
пока не спал жар. То ему виделось, что Тереза наливает
ему яд, то казалось, что Палмер надевает на него наруч¬
ники. Чаще всего ему представлялось — и это было самое
жестокое из его болезненных видений, — как Тереза вы¬
нимает из своих волос золотую булавку и медленно вон¬
зает ему в череп. У нее действительно была такая булавка,
которою она закалывала волосы по итальянской моде. Она
спрятала ее, по он все-таки видел эту булавку и ощущал ее
прикосновение.
Так как присутствие Терезы, казалось, чаще всего раз¬
дражало Лорана, она обычно сидела у его кровати, отде¬
ленная от него пологом, но когда надо было подавать ему
питье, он в бешенстве кричал, что примет его только из
рук Терезы.
— Она одна имеет право убить меня, — говорил он, —
я причинил ей столько зла! Она ненавидит меня, так
пусть отомстит мне! День и ночь она у моей кровати в объ¬
ятиях своего нового любовника! Да ну же, Тереза, идите
сюда, я хочу пить, налейте мне яду.
Из рук Терезы он вкушал покой и сон. После несколь¬
ких дней такого сильного напряжения, которое, по мнению
врачей, он не мог выдержать и которое они сочли явлением
ненормальным, Лоран внезапно успокоился и теперь лежал
193
безжизненный, разбитый и почти все время спал, но он
был спасен.
Он был так слаб, что приходилось кормить его, даже
когда он был в забытьи, и совсем понемногу, чтобы не об¬
ременять желудок. Тереза боялась покидать его хотя бы на
минуту. Палмер пробовал заставить ее отдохнуть, заверив
честным словом, что заменит ее возле больного, но она от¬
казалась, хорошо понимая, что человек не в силах сопро¬
тивляться подстерегающему его сну, и если сама каким-то
чудом угадывала тот момент, когда наступало время под¬
носить ложку к губам больного, и усталость никогда не по¬
беждала ее, значит, именно ей, и никому иному, бог пору¬
чил спасти эту хрупкую жизнь.
Бог поручил ей это, и она спасла Лорана.
Какой бы передовой ни была медицина, в безнадежных
случаях она бессильна, и очень часто это происходит по¬
тому, что почти невозможно в совершенстве соблюдать все
требования ухода за больными. Бывают минуты, когда для
больного, жизнь которого висит на волоске, все зависит от
того, окружен ли он заботами и вниманием, или остается
без ухода; и чудо, которое может спасти умирающего,—
Это спокойствие, упорство и точность тех, кто ухаживает
за ним.
Наконец однажды утром Лоран проснулся как от летар¬
гического сна: он, казалось, удивился, увидев справа от
себя Терезу и слева Палмера, подал каждому из них руку
и спросил, где он и что с ним произошло.
Ему не сразу сказали правду г» том, как долго и серь¬
езно он болел, потому что он очень огорчился из-за своей
худобы и слабости. Когда он посмотрел на себя в зеркало,
он испугался. В первые же дни своего выздоровления он
попросил позвать Терезу. Ему ответили, что она спит. Он
очень удивился.
— Разве она превратилась в итальянку, что спит
днем? — спросил он.
Тереза проспала двадцать четыре часа кряду. Природа
взяла свое, едва лишь рассеялась тревога.
Понемногу Лоран узнал, как она жертвовала собой ради
него, и увидел на ее лице следы крайнего утомления, сме¬
нившего следы так недавно испытанных душевных мук. Так
как он был еще слишком слаб и не мог ничем заниматься
один, Тереза сидела возле него и то читала ему вслух, то
194
играла с ним в карты, чтобы развлечь его, то возила в эки¬
паже на прогулку. Палмер всегда бывал с ними.
Силы возвращались к Лорану с быстротой столь же
необычной, сколь необычна была и сама его натура. Однако
сознание его пе всегда бывало вполне ясным. Однажды он
с досадой сказал Терезе, улучив минуту, когда остался
с ней наедине:
— Послушайте! Когда же этот славный Палмер обра¬
дует нас своим отъездом?
Тереза поняла, что у него пробел в памяти, и ничего
не ответила. Тогда он сделал над собой усилие и добавил:
— Вы считаете меня неблагодарным, друг мой, за то,
что я так говорю о человеке, который ухаживал за мной
почти так же преданно, как и вы; но в конце концов, я не
так тщеславен и не так уж глуп, чтобы не понять: он за¬
перся на целый месяц в комнате у очень неприятного боль¬
ного лишь для того, чтобы не покидать вас. Послушай, Те¬
реза, можешь ты мне поклясться, что он сделал это только
из-за меня?
Терезу оскорбил этот прямо поставленный вопрос и это
«ты», которое она считала навсегда изгнанным из их бе¬
сед. Она покачала головой и попыталась заговорить о дру¬
гом. Лоран с грустью уступил, но на следующий день он
снова заговорил об этом, и так как Тереза, видя, что он
уясе достаточно окреп, чтобы обойтись без нее, уже соби¬
ралась уезжать, он спросил ее с неподдельным удивлением:
— Но куда же мы едем, Тереза? Разве нам не хорошо
Здесь?
Пришлось объясниться, потому что он настаивал:
— Дитя мое, вы остаетесь здесь, — сказала Тереза, —
врачи говорят, что вам нужно подождать еще неделю-дру-
гую, прежде чем пуститься в путешествие, не опасаясь ре¬
цидива болезни. Я возвращаюсь во Францию, потому что
закончила свою работу в Генуе и потому что сейчас я не
собираюсь ехать в другие города Италии.
— Прекрасно, Тереза, ты свободна, но если ты хочешь
вернуться во Францию, то ведь я тояге свободен и тоже
хочу ехать. Ты не можешь подождать неделю? Я уверен,
что за эти дни поправлюсь настолько, что смогу пуститься
в путь.
Он так чистосердечно забыл о том, сколько горя он ей
причинил, и сказал это так по-детски, что Тереза удержала
слезы, выступившие у нее на глазах при воспоминании
195,
о своей материнской нежности к нему, от которой теперь
ей приходилось отрекаться.
Она невольно снова стала называть его на ты и ска¬
зала ему как можно мягче и осторожнее, что им нужно
на некоторое время расстаться.
— Зачем же нам расставаться? — воскликнул Лоран. —
Разве мы больше не любим друг друга?
— Ничего не поделаешь, — возразила она, — мы навсег¬
да сохраним дружеские чувства, но мы причинили друг
другу много горя, и твое здоровье не вынесло бы теперь
новых огорчений. Пусть пройдет время, чтобы все это за¬
былось.
— Но я уже все забыл! — воскликнул Лоран с трога¬
тельно-наивной искренностью. — Я не помню никакого зла,
которое ты причинила бы мне! Ты всегда была для меня
ангелом, а если ты ангел, ты не можешь быть злопамят¬
ной. Ты должна простить мне все и увезти меня, Тереза.
Если ты оставишь меня здесь, я умру со скуки!
И так как Тереза проявила твердость, которой он не
ожидал, Лоран надулся и сказал, что напрасно она при¬
творяется строгой, когда все ее поведение противоречит
Этому.
— Я прекрасно понимаю, чего ты хочешь, — сказал
он. — Ты требуешь, чтобы я раскаялся, искупил свои про¬
винности. Но разве ты не видишь, что я сам от них в от¬
чаянии, и пеужели я недостаточно искупил их, потеряв
рассудок на неделю или десять дней? Ты хочешь слез и
клятв, как когда-то? Зачем? Ты.бы им больше не пове¬
рила. Суди меня по моему будущему поведению: ты ведь
видишь, я не боюсь будущего, раз я хочу остаться с тобой.
Послушай, Тереза, ты ведь тоже дитя; помнишь, я часто
называл тебя так, когда ты делала вид, что дуешься. Не¬
ужели ты думаешь убедить меня в том, что больше не лю¬
бишь меня, когда ты только что провела здесь взаперти
целый месяц, не ложилась в постель двадцать дней и два¬
дцать ночей и почти не выходила из моей комнаты? Разве
я не вижу, что твои прекрасные глаза окружены синевой,
что ты умерла бы от утомления, если бы это продолжалось?
Таких вещей не делают для человека, которого разлюбили.
Тереза не решалась произнести рокового слова. Она на¬
деялась, что придет Палмер, прервет их разговор наедине
к его присутствие избавит ее от объяснения, опасного для
выздоравливающего. Но не тут-то было: Лоран, закрыл со-
196
бою дверь, чтобы помешать ей выйти, и в отчаянии упал
к ее ногам.
— Боже мой! — сказала она. — Неужели я так жестока
и так капризна, что способна отказать тебе в слове, кото¬
рое я могла бы сказать? Но я не могу его сказать, рто
слово было бы неправдой. Любовь меясду нами кончена.
Лоран в бешенстве вскочил. Он не представлял себе, что
мог убить эту любовь, хотя прежде сам утверждал, что не
верит ей.
— Так, значит, это Палмер? — воскликнул он, швыр¬
нув об пол чайник, из которого только что машинально
налил себе чаю. — Так, значит, это он? Скажите, я требую
Этого, я хочу знать правду! Пусть я лучше умру, но не
хочу быть обманутым!
— Обманутым! — повторила Тереза, взяв его за руки,
чтобы не дать ему расцарапать их ногтями, — обманутым!
Какое слово вы употребили! Разве я принадлежу вам?
Разве с первой ночи, которую вы провели вне дома в Ге¬
нуе, после того, как сказали мне, что я для вас и пытка
и палач, мы не стали чужими друг другу? Разве с тех пор
не прошло больше четырех месяцев? И неужели вы счита¬
ете, что если за это время вы и не подумали вернуться, я
не имею права теперь располагать собой?
И так как Лоран, вместо того чтобы рассердиться на
ее откровенность, успокоился и слушал ее с жадным лю¬
бопытством, она продолжала:
— Если вы не понимаете, почему я оказалась возле ва¬
шей постели, когда вы были в агонии, и почему задержа¬
лась здесь до сегодняшнего дня, ояшдая вашего выздоров¬
ления и окружив вас материнскими заботами, значит, вы
никогда ничего не понимали в моем сердце. Это сердце, —
сказала Тереза, приложив руку к груди, — не такое гордое
и не такое пламенное, как ваше, но — вы сами это прежде
часто говорили — оно всегда неизменно. Оно не может пе¬
рестать любить того, кого любило, но только знайте: это
любовь не в том смысле, как вы ее понимаете, не та лю¬
бовь, которую вы мне внушили и которой вы, как безумец,
ждете от меня. Ни мои чувства, ни разум больше не при¬
надлежат вам. Я снова хозяйка себе и своей воле, я не
могу вернуть вам прежнего доверия и прежней восторжен¬
ной любви. Я могу отдать их тому, кто их заслуживает,,
если найду нужным, то и Палмеру, и у вас не должно быть
никаких возрая{ений: ведь однажды утром вы сами пошли
197
к нему и сказали: «Утешьте же Терезу, окажите мне такую
услугу!»
— Это правда... правда! — сказал Лоран, сжимая дро¬
жащие руки. — Я сказал рто! Я забыл, но теперь вспо¬
минаю!
— Так не забывай же больше, — сказала Тереза; уви¬
дев, что он успокоился, ока снова стала говорить с ним
мягким тоном, — и знай, г,гое бедное дитя, что любовь —
слишком хрупкий цветок, он не может подняться, когда
его затоптали ногами. Не думай больше о любви ко мне,
ищи ее в другом месте, если грустный опыт, приобретен¬
ный со мной, откроет тебе глаза и изменит твой характер. Ты
найдешь ее в тот день, когда станешь достоин ее. Я же
пе смогу больше терпеть твоих ласк, они осквернили бы
меня; но моя нежность, нежность сестры и матери, оста¬
нется вопреки тебе и вопреки всему. Эт0 уже другое чув¬
ство, не скрою от тебя, это жалость, и я говорю тебе это
именно потому, чтобы ты не пытался больше завоевать лю¬
бовь, которая унизила бы тебя так же, как и меня. Если
ты хочешь, чтобы эта дружба, которая сейчас тебя оскорб¬
ляет, снова стала для тебя приятной, тебе нужно только
заслужить ее. До сих пор у тебя не было для этого случая.
Вот теперь он представился: воспользуйся им, покинь меня,
не поддаваясь слабости и огорчению. Дай мне увидеть спо¬
койное и смягчившееся лицо великодушного человека, а не
лицо ребенка, который плачет, сам не зная почему.
— Дай мне поплакать, Тереза, — сказал Лоран, падая
на колени, — дай мне омыть свою, вину слезами, не мешай
мне поклоняться этой святой жалости, которая пережила
в тебе разбитую любовь. Она не унижает меня, как ты
подумала, я чувствую, что стану достойным ее. Не требуй
чтобы я успокоился, ты хорошо знаешь, что я никогда не
смогу быть спокойным, но верь, что я смогу стать хорошим...
Ах, Тереза, я слишком поздно узнал тебя! Почему ты преж¬
де не говорила со мной так, как говоришь сейчас? Почему
ты осыпаешь меня дарами своей доброты и преданности,
бедная моя сестра милосердия, которая не может вернуть
мне счастье? Но ты права, Тереза, я заслужил то, что со
мной случилось, и ты наконец заставила меня понять это.
Твой урок пойдет мне на пользу, уверяю тебя, и если
когда-нибудь я смогу любить другую женщину, я буду
знать, как нужно любить. Значит, я буду обязан тебе всем,
сестра моя, и прошлым и будущим!
498
Он еще продолжал свои излияния, когда вернулся Пал¬
мер. Лоран бросился ему на шею, называя его своим бра¬
том и спасителем, и воскликнул, показывая на Терезу:
— Ах, друг мой, помните, что вы говорили мне в отеле
«Мерис» в последний раз, когда мы виделись в Париже?
«Если вы не надеетесь сделать ее счастливой, лучше застре¬
литесь сегодня же, но не ходите больше к ней!» Мне
нужно было это сделать, и я этого не сделал! А теперь по¬
смотрите на нее, она изменилась больше, чем я, бедная
Тереза! Она была сломана и все-таки пришла, чтобы вы¬
рвать меня из когтей смерти, — а ведь ей следовало бы
проклясть и покинуть меня!
Раскаяние Лорана было искренним; оно глубоко растро¬
гало Палмера. Предаваясь ему, художник становился таким
красноречивым и убедительным, что Палмер, оставшись
наедине с Терезой, сказал ей:
— Друг мой, не думайте, что меня огорчали ваши за¬
боты о нем. Я все прекрасно понял! Вы хотели вылечить
и душу его и тело. Вы одержали победу. Ваше бедное дитя
спасено! Что вы теперь собираетесь делать?
— Расстаться с ним навсегда, — ответила Тереза, —
или по крайней мере не видеть его долгие годы. Если оп
вернется во Францию, я останусь в Италии, а если он оста¬
нется в Италии, я вернусь во Францию. Разве я не гово¬
рила вам, что таково мое решение? Я откладывала минуту
прощания только потому, что решение мое твердо. Я знала,
что он тяжело перенесет наше объяснение, и не хотела
покинуть его в такой момент, когда ему будет слишком
трудно.
— А вы уверены в себе, Тереза? — задумчиво спросил
Палмер. — Вы убеждены, что в последний момент у вас
хватит сил?
— Убеждена.
— Мне кажется, что перед этим человеком невозможно
устоять, когда он в горе. Он может растрогать даже камень,
и все-таки, Тереза, если вы уступите ему, вы погибли, и он
вместе с вами. Если вы его еще любите, поверьте, вы мо¬
жете спасти его, только расставшись с ним!
— Я это знаю, — ответила Тереза, — но что вы гово¬
рите мне, мой друг? Вы тоже заболели? Вы забыли, что
я дала вам слово?
Палмер поцеловал ей руку и улыбнулся. Покой снова
воцарился в его душе*
199
На следующий день Лоран сказал им, что хочет уехать
и Швейцарию, чтобы там закончить лечение. Климат Ита¬
лии не подходил для него, это была правда. Врачи совето¬
вали ему уехать прежде, чем начнется жара.
Во всяком случае, было решено, что они расстанутся во
Флоренции. У Терезы пе было определенных планов, лишь
бы уехать от Лорана, но, видя, что он так утомлен вчераш¬
ним волнением, она обещала ему побыть во Флоренции еще
неделю, чтобы ему не пришлось уезжать, не восстановив
своих сил.
Эта неделя была, быть может, лучшей в жизни Лорана.
Он был великодушным, сердечным, доверчивым, искрен¬
ним — такого душевного состояния у него не бывало ни¬
когда, даже в первую неделю их союза с Терезой. Нежность
победила его, можно сказать, захлестнула, он был перепол¬
нен ею. Он не покидал своих друзей, ездил с ними в эки¬
паже в Cascines1 в те часы, когда там мало народа, ел
вместе с ними, радуясь, как ребенок, что будет обедать за
городом, шел под руку то с Терезой, то с Палмером, испы¬
тывая свои силы, пробовал немного заниматься гимнастикой
с Палмером, сопровождал их обоих в театр и составлял
вместе с великим туристом Диком маршрут своего путеше¬
ствия в Швейцарию. Они никак не могли решить, поедет
ли он через Милан или через Геную. Наконец он выбрал
последнее, чтобы побывать в Пизе и Лукке, а потом про¬
ехать вдоль побережья по земле или по морю в зависимости
от того, окрепнет он или ослабнет после первых дней путе¬
шествия.
Наступил день отъезда. Лоран с веселой меланхолией
закончил все приготовления. Он беспрестанно и с блеском
шутил по поводу своего костюма, своего багажа, по поводу
того, какой у него будет вид в непромокаемом пальто, кото¬
рое Палмер заставил его принять в подарок — тогда это
была еще новинка, — по поводу ломаного французского
языка слуги-итальянца, выбранного для него Палмером;
он с благодарностью и послушанием принимал все настав¬
ления и нежные заботы Терезы; он весело смеялся, хотя
в глазах его стояли слезы.
В ночь перед отъездом его слегка лихорадило. Он шутил
и по этому поводу. Кучер, которому он обещал платить по¬
200
денно, уже подъехал к дверям гостиницы. Утро было све¬
жее. Тереза встревожилась.
— Проводите его до Специи, — сказал Палмер. — Там
он сядет на пароход, если он плохо переносит езду в эки¬
паже. Я приеду за вами на другой день после его отъезда.
На меня только что свалилось неотложное дело, и я должен
еще на сутки остаться здесь.
Тереза, удивленная решением Палмера и его предложе¬
нием, отказалась ехать с Лораном.
— Я умоляю вас, — настаивал Палмер, — сам я никак
не могу поехать с вами!
— Ну, и не надо, друг мой, но ведь не обязательно и
мне ехать с Лораном.
— Нет, — возразил он, — вам нужно поехать.
Тереза поняла, что Палмер считает это испытание не¬
обходимым. Она удивилась и встревожилась.
— Можете вы дать мне честное слово, — спросила
она, — что у вас действительно важное дело?
— Да, — ответил он, — даю вам слово.
— Ну, так я остаюсь.
— Нет, вам нужно ехать.
— Не понимаю.
— Я объясню вам после, друг мой. Я верю вам, как
богу, вы же видите; доверьтесь и вы мне. Поезжайте.
Тереза быстро собрала свои вещи в небольшой сверток,
бросила его в экипаж и села с Лораном, крикнув Палмеру:
— Вы дали мне слово, что приедете за мной через два¬
дцать четыре часа!
VIII
Палмер, действительно вынужденный остаться во Фло¬
ренции и удалить из нее Терезу, видя, как она уезжает,
почувствовал смертельную боль в сердце. Однако же опас¬
ность, которой он страшился, не существовала. Сковать ра¬
зорванную цепь было невозможно. Лоран даже и не думал
снова привести в волнение чувства Терезы, но, уверенный,
что он все же не изгнан из ее сердца, решил вновь завое¬
вать ее уважение. Решил ли он это заранее? Нет, он по¬
ступал без всякого расчета, он совершенно естественно
почувствовал потребность вновь подняться в глазах этой
женщины, которая так выросла в его главах. Если бы он
201
теперь стал умолять ее, она легко бы дала ему отпор и,
может быть, стала бы его презирать. Но он сознательно не
делал этого или, скорее, не подумал об этом. Его чутье не
позволило ему совершить подобную ошибку. Он искренне
и с воодушевлением стал играть роль человека с разбитым
сердцем, послушного и наказанного ребенка, так что
в конце их путешествия Тереза даже стала сомневаться,
уж не он ли жертва этой роковой любви.
В течение трех дней, которые они провели с глазу на
глаз, Тереза была счастлива возле Лорана. Перед ней рас¬
крылась новая пора изысканных чувств, путь, еще неведо¬
мый ей, потому что прежде эти чувства из них двоих были
доступны только ей одной. Она наслаждалась радостью
любить без угрызений совести, без тревоги и без борьбы
Это бледное и слабое существо, от которого, можно ска¬
зать, остался лишь дух; она воображала, что уже в этой
жизни они обрели рай, где обитают только души, тот рай,
в котором люди мечтают встретиться после смерти.
Она не могла забыть, что была глубоко оскорблена и
унижена им; она негодовала и сердилась на себя: эта лю¬
бовь, принятая ею столь смело и великодушно, оставила
в ней такой осадок, какой могла оставить какая-нибудь лег¬
комысленная связь. Был момент, когда она презирала себя
за то, что позволила обмануть себя так грубо. Теперь она
чувствовала, что возрождается, она начала примиряться
с прошлым, видя, как на могиле этой погребенной страсти
вырастает цветок нежной и пылкой дружбы, более прекра¬
сной, чем страсть даже в ее лучшие дни.
Десятого мая опи приехали в Специю — живописный
городок па границе генуэзских и флорентийских земель,
на берегу голубой бухты, спокойной, как самое ясное небо.
Сезон морских купаний еще не наступил. Всюду царило
зачарованное безлюдье, стояла восхитительная свежая по¬
года. При виде этой прекрасной невозмутимой воды Лоран,
которого немного утомила езда в экипаже, решился про¬
должать путешествие по морю. Они осведомились о движе¬
нии судов: маленький пароход ходил в Геную два раза
в неделю. Тереза была довольна, что им не пришлось рас¬
ставаться в тот же час. Ее больной мог отдыхать еще целые
сутки. Она заказала ему каюту на пароходе, отходившем
на следующий день.
Хотя Лоран был еще слаб, он никогда не чувствовал
себя так хорошо. Он крепко спал и ел с аппетитом. В эти
202
первые дни полного выздоровления сладкая нега и восхи¬
тительное томление переполняли его. Воспоминания о про¬
шлом таяли, как дурной сон. Он чувствовал, что переме¬
нился окончательно и навсегда. Все его существо словно
обновилось, и он потерял способность страдать. Оп покидал
Терезу с какой-то торжественной радостью, хотя и обли¬
вался слезами. Это подчинение неумолимой судьбе казалось
ему добровольным искуплением, за которое она должна
была быть ему благодарна. Он не хотел этой разлуки, по
принял ее как раз в то время, когда узнал цену тому, чего
не понимал раньше. В своей жажде самоуничижения он
даже говорил ей, что она должна любить Палмера, что
Палмер — это лучший из друзей и величайший философ.
Потом он вдруг восклицал:
— Не говори мне ничего, милая Тереза! Не говори мне
о нем! Я еще не настолько окреп, я не вынесу, если ты ска¬
жешь, что любишь его. Нет, замолчи! Я умру от этого!..
Но знай, что я тоже люблю тебя... Что лучшее могу я ска¬
зать тебе?
Тереза ни разу не произнесла имени Палмера; и когда
Лоран, неспособный на такой героизм, задавал ей косвен¬
ные вопросы, она отвечала ему:
— Молчи. У меня есть тайна, которую я открою тебе
потом. Эт° не то, что ты думаешь. Тебе не угадать, не
старайся.
Последпий день они провели, катаясь на лодке по бухте
Специи. Время от времени они выходили на берег, сры¬
вали красивые ароматные растения, которые растут в песке,
даже там, куда достигают волны, ленивые и светлые. На
Этих живописных берегах мало тени, к ним отвесно спу¬
скаются горы, покрытые цветущими кустами. Жара уже
давала себя знать, и, увидя группу сосен, они высадились
на берег возле нее. Они взяли с собой еду и пообедали
на траве, среди лаванды и розмарина. День прошел, словно
сон, он показался им коротким, как мгновение, он оставил
обоим воспоминание о самых светлых чувствах, когда-
либо испытанных ими.
Солнце уже садилось, и Лорана охватила грусть. Он
издали видел дым «Феруччо» — парохода, стоявшего на
якоре у Специи, который разводил пары перед отплытием,
и черное облако окутывало его душу. Тереза поняла, что
она должна развлекать его до последней минуты, и спро¬
сила у лодочника, что еще можно посмотреть в бухте.
203
— Есть еще остров Палмариа и карьер портосского
мрамора. Если вы хотите туда поехать, вы сможете сесть
на пароход и там. Он проходит михмо острова перед тем, как
выйти в открытое море, и останавливается напротив, в
Порто-Венере, чтобы принять пассажиров и грузы. Вы
вполне успеете добраться до него. Ручаюсь.
Друзья велели везти себя на остров Палмариа.
Это мраморная скала, отвесным краем повернутая к от¬
крытому морю, а к заливу спускающаяся пологим склоном
с плодородной почвой. Посреди склона несколько домов, и
на самом берегу две виллы. Этот остров высится у входа
в бухту, как естественная крепость, и отделен совсем уз¬
ким проливом от порта, прежде посвященного Венере. От¬
сюда название этого городка — Порто-Венере.
Ничто в этом противном городишке не оправдывает
его поэтического названия, но его местоположение на голых
скалах, о которые бьются беспокойные волны, первые волны
настоящего моря, проникающие в пролив, весьма живо¬
писно. Трудно представить себе более подходящее место для
логова морских разбойников — это настоящее гнездо пи¬
ратов. Дома, черные и нищенские, изъеденные соленым воз¬
духом, непомерно высокие, поднимаются один над другим
по неровной скале. Нет ни одного целого стекла в их окон¬
цах, похожих на тревожные глаза, подстерегающие добычу
па горизонте. Нет ни одной стены, от которой штукатурка
не отваливалась бы большими лоскутами, похожими на
паруса, разорванпые бурей. Нет ни одной отвесной линии
в этих строениях, которые лепятся одно к другому и все
вместе готовы обрушиться. Все это поднимается вверх и
резко обрывается у края мыса, где высится старая, полу-
разрушенная крепость и устремляется в небо шпиль ма¬
ленькой колокольни, стоящей, как часовой у безграничности
моря. За Этой картиной, выделяющейся на фоне морской
воды, поднимаются огромные скалы мертвенного оттенка,
основание которых, радужное от отблесков моря, как будто
погружено в какое-то неопределенное и неосязаемое про¬
странство цвета пустоты.
Тереза и Лоран созерцали этот живописный пейзаж, стоя
у края мраморного карьера острова Палмариа, по другую
сторону узкого пролива. Заходящее солнце освещало весь
передний план красноватым светом, от которого все слива¬
лось в сплошную массу, так что с первого взгляда трудно
было различить утесы, старые стены и развалины; все, даже
204
церковь, казалось высеченным из одного куска, в то время
как большие скалы на заднем плане тонули в зеленоватой
мгле.
Лоран был поражен этим зрелищем; забыв обо всем, он
охватил его взглядом художника, и Тереза увидела, что
в его глазах, как в зеркале, отразились огни пылающего
неба.
«Слава богу, — подумала она. — Наконец-то в нем про¬
буждается художник!»
Действительно, с тех пор, как он заболел, Лоран ни
разу не вспомнил о живописи.
В карьере они пробыли недолго — посмотрели только на
огромные глыбы прекрасного черного мрамора с золотисто¬
желтыми прожилками, — и Лоран захотел взобраться по
крутому склону острова, чтобы сверху взглянуть на откры¬
тое море. Он поднялся на гору, поросшую соснами, где
идти было довольно трудно, до площадки, покрытой ли¬
шайником, и тут он словно затерялся в пространстве. Скала
нависла над морем; оно подтачивало ее основание, где
волны разбивались с грозным шумом. Лоран не ожидал,
что этот склон такой отвесный; у него сильно закружилась
голова, и если бы не Тереза, которая подошла к нему и
заставила его лечь и соскользнуть всем телом назад, он упал
бы в пучину.
В тот момент она поняла, что он охвачен ужасом, глаза
у него обезумели, как тогда в лесу ***.
— Что с тобой? — спросила она. — Неужели опять гал¬
люцинация?
— Нет! Нет! — воскликнул он, вставая и охватив ее
руками, как будто она была какой-то незыблемой силой,
способной удержать его. — Это уже не галлюцинация, это
действительность! Эт° море, ужасное море, оно сейчас уне¬
сет меня! Эт0 картина жизни, в которую я вновь погружусь!
Это бездна, которая сейчас разверзнется между нами! Это
шум моря, монотонного, неутомимого, ненавистного — я хо¬
дил слушать его ночью на берег в Генуе, а оно ревело мне
в уши свои проклятия, — я старался укротить его волны,
сидя в лодке, но они, словно рок, уносили меня к бездне
еще более глубокой и неумолимой, чем бездна вод! Тереза,
Тереза, знаешь ли ты, что делаешь, бросая меня в добычу
Этому чудовищу, — вот оно уже открывает свою мерзкую
пасть, чтобы сожрать твое бедное дитя?,
205
— Лоран! — сказала она, встряхнув его за руку. — Ло¬
ран, ты слышишь меня?
Узнав голос Терезы, Лоран словно очнулся в другом
мире, потому что, когда он позвал ее, ему казалось, что
с ним никого нет, а теперь, обернувшись, он с удивле¬
нием увидел, что дерево, в которое он судорожно вце¬
пился, было не чем иным, как дрожащей и усталой рукой
его подруги.
— Прости! Прости!—сказал он. — Это последний при¬
ступ, это ничего. Пойдем!
И он стремительно спустился по откосу скалы, на кото¬
рую они взобрались вместе.
Из бухты Специи на всех парах подходил «Феруччо».
— Боже мой, вот он! —воскликнул Лоран. — Как быст¬
ро он подходит! Хоть бы он пошел ко дну, прежде чем
успеет причалить!
— Лоран! — строго остановила она его.
— Хорошо, хорошо, не бойся ничего, мой друг, я спо¬
коен. Ты ведь знаешь, что теперь достаточно одного твоего
взгляда, чтобы я с радостью повиновался! Где наша лодка?
Ну, вот теперь все хорошо! Я спокоен, доволен! Дай мне
руку, Тереза. Видишь, я не просил у тебя ни одного поцелуя
за все эти три дня, что мы провели вдвоем. Я прошу у тебя
только эту благородную руку. Вспомни тот день, когда ты
сказала мне: «Никогда не забудь, что, прежде чем стать
твоей возлюбленной, я была твоим другом!» И вот то, чего
ты хотела, свершилось: я для тебя ничто, но я твой на всю
жизнь!
Оп бросился в лодку, думая, что Тереза останется на
острове и лодочник вернется за ней, когда он поднимется
на борт «Феруччо», но она прыгнула в лодку вслед за
ним. По ее словам, она хотела убедиться, что слуга, который
должен был сопровождать Лорана и который погрузил ба¬
гаж и сел на пароход в Специи, не забыл ничего из вещей,
необходимых его хозяину в пути.
Итак, она воспользовалась остановкой маленького паро¬
хода в Порто-Венере, чтобы подняться на борт вместе с Ло¬
раном. Вичентино, слуга, о котором шла речь, дожидался
их там. Читатель помнит, что это был доверенный человек,
рекомендованный Палмером. Тереза отозвала его в сторону.
1— Кошелек вашего хозяина у вас? — спросила она. —
Я знаю, что он поручил вам оплачивать все расходы по
путешествию. Сколько он вам доверил?
206
•— Двести флорентийских лир, синьора; но я думаю,
у пего еще есть деньги в бумажнике.
Тереза осмотрела карманы Лорана, пока он спал. Она
нашла бумажник, но заранее знала, что он почти пуст. Ло¬
ран много тратил во Флоренции; расходы во время его бо¬
лезни были весьма значительны. Он отдал Палмеру остатки
своего маленького состояния, попросив его записать, сколько
он истратил, но даже не взглянул на этот счет. В отношении
расходов Лоран был совсем ребенок, он до сих пор не знал,
что сколько стоит за границей, не знал даже курса денег
в различных провинциях. Ему казалось, что суммы, отдан¬
ной Вичентино, должно хватить надолго, а ее не хватило
бы даже доехать до границы человеку, у которого и поня¬
тия не было о расчетливости.
Тереза отдала Вичентино все, что у нее было с собой
в Италии; она даже не оставила себе суммы, необходимой,
чтобы прожить несколько дней; видя, что приближается
Лоран, она успела отложить для себя несколько золотых
монет из свертка, который быстро сунула слуге со словами:
-г- Вот это было у него в карманах, он очень рассеян¬
ный и предпочитает, чтобы деньги были у вас.
И она обернулась к художнику, чтобы на прощание по¬
жать ему руку. На этот раз она обманула его без угрызе¬
ний совести. Прежде он раздражался, приходил в отчаяние,
когда она хотела платить его долги; теперь она была для
него только матерью и имела право поступать так.
Лорап ничего не заметил.
— Еще минутку, Тереза,— сказал он сквозь слезы.— Про¬
вожающих предупредят, когда им пора будет сойти с кораб¬
ля в лодки, — зазвонит колокол.
Она взяла его под руку и пошла посмотреть его каюту;
спать в ней было довольно удобно, но там отвратительно
пахло рыбой. Тереза хотела отдать ему свой флакон с ду¬
хами, но она потеряла его на утесе Палмарии.
— О чем вы тревожитесь? — спросил он, растроганный
ее заботами. — Дайте мне веточку лаванды, которую мы
собирали вместе там, в песках.
Тереза приколола цветы к корсажу своего платья; отдать
их значило оставить ему нечто вроде залога любви. Ей по¬
казалось, что просьба эта пе совсем деликатна, женский
инстинкт не позволил ей отдать ему эти цветы, но, облокотив¬
шись па борт парохода, она увидела в одной из лодок, привя¬
занных к причалу, мальчика, предлагающего пассажирам
207
большие букеты фиалок. Она поискала у себя в кар¬
мане, с радостью обнаружила там последнюю монетку и бро¬
сила ее маленькому продавцу, а тот послал ей через борт
свой самый красивый букет; она ловко поймала его и раз¬
бросала цветы по каюте Лорана, который понял чувства
своей подруги, вызвавшие этот поступок, по никогда пе
узнал, что за фиалки Тереза отдала свою последнюю мо¬
нетку.
Какой-то молодой человек, дорожная одежда и аристо¬
кратический вид которого отличали его от остальных пасса¬
жиров — почти все они были торговцы оливковым маслом
и мелкие береговые лавочники, — прошел мимо Лорана и,
посмотрев па него, сказал:
— А, это вы!
Они обменялись холодным рукопожатием, поздоровав¬
шись с тем бесстрастным выражением лица, которое отли¬
чает людей хорошего тона. Однако это был один из тех
прежних приятелей Лорана по кутежам, о которых он,
когда скучал, отзывался Терезе как о своих лучших, един¬
ственных друзьях. В те минуты он добавлял: «Это люди
моего круга!», потому что, досадуя на Терезу, Лоран всегда
вспоминал, что он дворянин.
Но теперь он глубоко раскаялся и вместо того, чтобы
обрадоваться этой встрече, мысленно послал к черту докуч¬
ного свидетеля его прощания с Терезой. Господин де Ве-
рак — так звали его старого приятеля — знал Терезу, по¬
тому что был представлен ей в Париже Лораном; почти¬
тельно поклонившись, он сказал, что это большая удача
встретить на жалком маленьком «Феруччо» таких попутчи¬
ков, как она и Лоран.
— Но я не поеду с вами, — ответила она, — я остаюсь
здесь.
— Как здесь? Где? В Порто-Венере?
— В Италии.
— Вот как! Так, значит, Фовель выполнит ваши поруче¬
ния в Генуе и завтра вернется?
— Нет! — сказал Лоран, раздраженный этим любопыт¬
ством, которое показалось ему нескромным. — Я еду в
Швейцарию, а мадемуазель Жак туда не едет. Это вас удив¬
ляет? Ну, так знайте, что мадемуазель Жак покидает меня
и что я очень этим огорчен. Понимаете?
—Нет, — улыбаясь, ответил Верак, — но мне и не¬
зачем...
208
— Напротив, вам нужно понять, что произошло, про¬
должал Лоран несколько надменно и резко, — я заслужил
то, что со мной случилось, и подчиняюсь этому, потому что
мадемуазель Жак, несмотря на мои проступки, соблагово¬
лила быть мне сестрой и матерью во время смертельной
болезни, от которой я только что излечился; следовательно,
я обязан ей не только увая;ением и дружескими чувствами,
но и глубокой благодарностью.
Верак был очень удивлен тем, что услышал. Эта история
была для него совершенно непонятна. Он отошел из скром¬
ности, сказав Терезе, что его не удивляет ни один ее по¬
ступок, но краем глаза следил за прощанием обоих друзей.
Тереза, стоя у причала, где ее толкали и теснили мест¬
ные жители, которые бурно и шумно обнимались при зву¬
ках колокола, оповещавшего об отправлении, с материнской
заботой поцеловала Лорана в лоб. Оба они плакали; потом
она спустилась в лодку и велела причалить к бесформенной
и темной лестнице из плоских скал, по которой можно было
подняться в городок Порто-Венере.
Лоран удивился, что она направилась туда, вместо того
чтобы вернуться в Специю.
«Ах, Палмер, конечно, здесь и ждет ее», — подумал он,
Заливаясь слезами.
Но десять минут спустя, когда «Феруччо», не без труда
выйдя в море, поворачивал напротив мыса, Лоран, бросив
последний взгляд на эту мрачную скалу, увидел на пло¬
щадке старой, разрушенной крепости чей-то силуэт. Волосы,
золотившиеся в лучах заходящего солнца, развевались по
ветру; это были светлые волосы Терезы и ее обожаемый
Лораном профиль. Она была одна. Лоран пылко протянул
к ней руки, потом сжал их в знак раскаяния, и губы его
прошептали два слова, которые унес морской ветер:
— Прости! Прости!
Господин де Верак с удивлением смотрел на Лорана, и
Лоран, человек, больше всего па свете боящийся показаться
смешным, не обратил никакого внимания на присутствие
своего бывшего приятеля по кутежам. В тот момент он даже
с какой-то гордостью бросал ему вызов.
Когда берег исчез в вечернем тумане, Лоран сел на
скамью рядом с Вераком.
— Ну, расскажите же мне это странное приключение. —
сказал Верак. — Вы уже слишком много сказали, чтобы ос¬
тановиться на полпути. Все ваши парижские друзья, словом,
8 Ж. Санд, т. 8
209
весь Париж, потому что вы человек знаменитый, будут сира*
шивать, как окончилась ваша связь с мадемуазель Жак, ко*
торая тоже слишком известна, чтобы не возбуждать любо¬
пытства. Что я им отвечу?
— Что вы видели меня очень печальным и очень глу¬
пым. То, что я сказал вам, можно выразить в двух словах*
Надо ли повторять вам их?
— Значит, это вы покинули ее первый? Я хотел бы,
чтобы было так, для вас это было бы лучше!
— Да, я вас понимаю, мы смешны, когда нам изменяют,
но нас уважают все, если мы начнем первыми. Прежде
я рассуждал так вместе с вами, таков был наш кодекс, но
у меня совершенно другие понятия об этом с тех пор, как
я полюбил. Я изменил, меня покинули, я в отчаянии, зна¬
чит, наши старые теории противоречили здравому смыслу*
Найдите в этой науке жизни, которой мы придерживались
вместе с вами, какой-нибудь довод, чтобы он освободил
меня от моих сожалений и страданий, и я скажу, что вы
нравы.
— Я не стану искать доводов, мой милый, страдание
не рассуждает. Я жалею вас, потому что вы теперь несчаст¬
ны; только не знаю, существует ли женщина, достойная
того, чтобы о ней столько плакали, и не лучше ли было бы
со стороны мадемуазель Жак простить вам неверность, чем
покидать вас в таком горе. Для матери она слишком сурова
и мстительна.
— Да ведь вы не знаете, как я был виноват и безумен.
Неверность! Она простила бы мне ее, я убежден; но поно¬
шения, упреки... хуже того, Верак! Я сказал ей слова, кото¬
рых не может забыть ни одна уважающая себя женщина:
«Вы мпе надоели!»
— Да, это жестокие слова, в особенности если они прав¬
дивы. Но если это не было правдой? Если это было сказано
с досады?
— Нет, это было душевное утомление. Я не любил ее
больше! Или нет, еще хуже: я никогда не мог любить ее,
когда она принадлежала мне. Запомните это, Верак, смей¬
тесь, если вам угодно, но запомните для себя. Весьма воз¬
можно, что в одно прекрасное утро вы проснетесь и почувст¬
вуете, что вам опротивели ложные наслаждения и вы
страстно влюблены в порядочную женщину. Это может слу¬
читься с вами, как случилось со мной, ведь вы не более
развращены, чем был я. Так вот, когда вы преодолеете со-
210
противление вашей возлюбленной, с вами, вероятно, слу¬
чится то же, что случилось со мной: имея пагубную при¬
вычку к любовным утехам с женщинами, которых все пре¬
зирают, вы неизбежно ощутите потребность в той необуз¬
данной свободе, которую с ужасом отвергает возвышенная
любовь. Тогда вы почувствуете себя, как дикий зверь, укро¬
щенный ребенком и всегда готовый пожрать его, чтобы разо¬
рвать свои цепи. И в тот день, когда вы убьете своего
слабого стража, вы убежите один, рыча от радости и встря¬
хивая гривой; но тут... звери пустыни испугают вас, и так
как вы изведали клетку, вы не захотите жить на свободе.;
Как бы неохотно ваше сердце ни согласилось нести узду»
пусть самую слабую, оно будет жалеть о ней, как только
сбросит ее, оно погрузится в ужас одиночества, не в силах
сделать выбор между любовью и развратом. Это болезнь,
которой вы еще не знаете. Бог да сохранит вас от нее!
А пока насмехайтесь над ней, как насмехался я! Все равно
придет ваш день, если разврат еще не сделал из вас мерт¬
веца!
Господин де Верак, улыбаясь, слушал этот поток возвы¬
шенных излияний, который он воспринял, как хорошо спе¬
тую каватину в Итальянском театре. Лоран был, несо¬
мненно, искренен, но, возможно, его собеседник был прав
в том отношении, что не придавал большого значения его
отчаянию.
IX
Тереза потеряла из виду «Феруччо», когда стало уже со¬
всем темно. Она отпустила лодку, взятую утром в Специи,
за которую она заплатила вперед. Когда лодочник привез
ее с парохода в Порто-Венере, Тереза заметила, что он
пьян; боясь возвращаться одна с этим человеком и рассчи¬
тывая найти какую-нибудь другую лодку на берегу, она
отпустила лодочника.
Но когда Тереза подумала, что ей пора вернуться, она
вспомнила, что у нее нет ни одного су. Проще всего было
бы заехать в гостиницу «Мальтийского креста» в Специи,
где она останавливалась с Лораном, попросить, чтобы там
заплатили за лодку, которая привезла бы ее туда, и подо¬
ждать там приезда Палмера; но мысль о том, что у нее нет
ни гроша и что на следующий день Палмеру придется пла¬
тить за ее завтрак, внушала ей отвращение, может быть,
8*
211
ребяческое, но непреодолимое при тех отношениях, в кото¬
рых они находились. К тому же ее довольно сильно мучила
тревога: она не понимала причин его поведения с вей. Уез¬
жая из Флоренции, она заметила в его глазах терзающую
его печаль. Она не могла отогнать от себя мысль, что вне¬
запно возникло какое-то препятствие, мешающее их браку;
но в этом союзе она видела столько отрицательных сторон
для Палмера, что не считала себя вправе бороться против
этого препятствия, откуда бы оно ни появилось. Тереза
приняла совершенно инстинктивное решение: оставаться в
Порто-Венере до нового распоряжения Палмера. В свертке,
который она взяла с собой, было все необходимое, чтобы
провести четыре-пять дней в любом месте. Из драгоценно¬
стей у нее были часы и золотая цепочка; она могла оста¬
вить их в залог до тех пор, пока не получит деньги за свою
работу, которые должны были перевести в один из банков
Генуи. Она поручила Вичентино взять ее письма, получен-*
ные до востребования в Генуе, и переслать их в Специю.!
Надо было где-то переночевать, а Порто-Венере казался
не очень-то приветливым. Высокие дома, которые со сто¬
роны пролива спускаются до самой воды, внутри города
едва возвышаются над скалой, на которой они построены,
так что во многих местах нужно нагибаться, чтобы пройти
под их крышами, выступающими до середины улицы. На
Этой узкой, винтом поднимающейся в гору улице, вымо¬
щенной нетесанными плитами, копошится множество детей
и кур, а под стоками вкривь и вкось приткнувшихся друг
к другу крыш стоят большие медные сосуды, куда ночью
стекает доя«девая вода. Эти сосуды — местные барометры:
пресной воды здесь мало, и как только ветер начинает на¬
гонять облака, хозяйки торопятся поставить у своего дома
всю мало-мальски годную посуду, чтобы не потерять ничего
из благодеяния, посылаемого им небом.
Проходя мимо раскрытых дверей этих домов, Тереза
заметила комнату, показавшуюся ей чище других: здесь
хоть и пахло прогорклым оливковым маслом, но не так
сильно, как всюду. На пороге стояла бедная женщина, доб¬
рое и честное лицо которой внушало доверие; предупредив
намерение Терезы, она заговорила по-итальянски или на
языке, близком к итальянскому. Поэтому Тереза могла по¬
нять эту добрую женщину, которая услужливо осведоми¬
лась, не ищет ли она кого-нибудь. Тереза вошла, огляделась
и спросила, нельзя ли получить здесь комнату на ночь.
212
<— Да, конечно, комната есть, и лучше этой; там вам
будет спокойнее, чем в гостинице, где всю ночь распевают
лодочники! Но у меня не гостиница, и завтра я попрошу
вас громко сказать на улице, что вы меня знали прежде,
чем приехали сюда, иначе у меня будут неприятности.
— Хорошо, — сказала Тереза, — покажите мне, что
у вас есть.
Ей пришлось подняться на несколько ступеней, и она
оказалась в нищенски убранной просторной комнате, откуда
глазам являлась необъятная панорама открытого моря и
бухты. Терезе почему-то сразу полюбилась эта комната,
вероятно она показалась ей защитой от тех уз, к которым
не лежало ее сердце. Отсюда она на следующий день напи¬
сала матери:
«Моя дорогая, любимая, вот уже целых двенадцать ча¬
сов я совершенно спокойна и могу рассуждать здраво-
уж не знаю, надолго ли! Мне пришлось заново пересмот¬
реть все свои чувства, и сейчас вы сможете сами судить
о моем положении.
Эта роковая любовь, которая так пугала вас, не возобно¬
вилась и больше не вернется. На этот счет вы можете быть
спокойны. Я проводила своего больного и вчера посадила
на пароход. Если я не спасла его бедную душу — а я не
могу тешить себя этой надеждой, — он по крайней мере
раскаялся и на несколько мгновений почувствовал прелесть
дружбы. Если верить ему, он навсегда освободился от вол¬
новавших его бурь, но я ясно видела по его противоречи¬
вым чувствам, по его возвратам ко мне, что в нем еще оста¬
лось то, что составляет основу его натуры и что я могу
определить, только назвав это любовью к несуществующему.
Увы! Да, этот ребенок хотел бы иметь любовницей
что-то вроде Венеры Милосской, оживленной дыханием моей
покровительницы святой Терезы, или, вернее, женщину, ко¬
торая сегодня была бы Сафо, а завтра Жанной д’Арк. Как
могла я, себе на горе, поверить, что после того, как он в
своем воображении украсил меня всеми атрибутами боже¬
ства, глаза его не откроются на следующий день! Наверное,
сама того не подозревая, я очень тщеславна, раз я могла
взять на себя задачу внушить к себе обожание, как к бо¬
жеству! Но нет, я не была тщеславной, клянусь вам! Я не
думала о себе; в тот день, когда я позволила ему вознести
себя на этот алтарь, я говорила ему: «Если обязательно
213
нужно, чтобы ты боготворил меня, вместо того чтобы любить,
хотя для меня это было бы гораздо лучше, так боготвори
меня,— увы!—но только не разбивай своего кумира завтра!
Он разбил меня! Но на что я могу я1аловаться? Я пред¬
видела это и заранее этому подчинилась.
Однако, когда настал этот мучительный момент, я пала
духом, возмутилась, страдала; но мужество взяло верх, и бог
позволил мне излечиться быстрее, чем я надеялась.
Теперь я должна поговорить с вами о Палмере. Вы хо¬
тите, чтобы я вышла за него замуж, и он этого хочет, и я
тоже хотела этого! Хочу ли я этого теперь? Что мне сказать
нам, моя любимая? Меня снова мучат сомнения и страхи.
Может быть, в том есть и его вина. Он не смог или не за»
хотел провести со мпой последние минуты, которые я про¬
кола с Лораном; ои оставил меня с ним наедине на три
дня — три дня, вполне для меня безопасных, я это знала,
jjo он, Палмер, разве он знал это, и мог ли он за рто отве¬
чать? Или, что было бы еще хуже, не решил ли он испы¬
тать меня? В ртом было с его стороны какое-то романти¬
ческое бескорыстие или преувеличенная деликатность—*
у такого человека, как он, они могут свидетельствовать
только о добром чувстве, — и все-таки они навели меня
на размышления.
Я писала вам о том, что произошло между нами; каза¬
лось, он считает своим священным долгом жениться на мне,
чтобы заставить меня забыть перенесенные мною унижения.;
Я, воодушевленная благодарностью, растроганная и восхищен¬
ная, сказала «да». Я обещала быть его женой и еще сейчас
чувствую, что люблю его, насколько я еще способна любить.
Однако теперь я сомневаюсь, потому что мне кажется,
он раскаивается. Моясет быть, это мне только кажется?.
Не знаю, но почему он не мог поехать со мною сюда? Ко¬
гда я узнала об ужасной болезни моего бедного Лорана, .он
пе стал ждать, чтобы я сказала: «Я еду во Флоренцию»,
он сам сказал мне: «Едем!» Двадцать ночей, которые я про¬
вела у изголовья Лорана, он провел в соседней комнате и
ни разу не сказал мне: «Вы убиваете себя!», а только го¬
ворил: «Отдохните пемного, иначе у вас не хватит сил».
Никогда я не замечала в нем и тени ревности. Казалось,
что, по его мнению, я должна сделать все, чтобы спасти
ртого неблагодарного ребенка, которого мы оба словно усы¬
новили. Благородное сердце Палмера чувствовало, что его
доверие и великодушие только усиливали мою любовь к не¬
214
му, и я была ему бесконечно благодарна за то, что он рто
понял. Своим доверием он возвышал меня в моих глазах, и
я гордилась тем, что буду принадлежать ему.
Откуда же в последний момент ртот каприз? Почему оа
не смог поехать с нами? Непредвиденное препятствие?
У него такая сильная воля, что я не верю в возможные для
него препятствия; скорее мне кажется, что он хотел испы¬
тать меня. Признаюсь, это для меня унизительно. Увы!:
Я стала очень обидчивой со времени своего падения! Разве
Это не в порядке вещей? Он, который все понимает, по¬
чему он не понял этого?
Или, может быть, он переменил свое решепие и наконец
согласился с моими доводами, которые я приводила, убеж¬
дая его не думать обо мне: что в том было бы удивитель¬
ного? Я всегда знала, что Палмер — человек осторояшый и
благоразумный. Я очень удивилась, открыв в нем сокровища
пылких и глубоких чувств. Не такой ли это характер, кото¬
рый волнуют страдания и который может страстно полю-*
бить жертву? Это естественный инстинкт сильных людей,
это святая жалость счастливых и чистых сердец! Порой
я говорила это себе, чтобы примириться с собой, когда я
любила Лорана, потому что прежде всего и больше всего
я привязалась к нему из жалости к его страданиям!
Все, что я говорю вам, моя любимая, я не посмела бы
сказать Ричарду Палмеру, если бы он был здесь! Я боялась
бы жестоко огорчить его своими сомнениями и сейчас не
знаю, что делать, потому что эти сомнения возникают у меня
невольно, и я боюсь если не за сегодняшний, то за завтраш*
ний день. Не станет ли он смешным в глазах других, же¬
нившись на женщипе, которую он, по его словам, любит
уже десять лет, которой он никогда не сказал об этом ни
слова и которую решился завоевать, найдя ее окровавлен¬
ной и растоптанной ногами другого?
Я живу в ужасном и все же великолепном маленьком
приморском городке и безвольно жду, пока решится моя
судьба. Быть может, Палмер в Специи, за три мили отсюда*
Мы условились встретиться там. А я, дуясь на него или,
скорее, его боясь, не могу решиться поехать туда и ска-<
зать: «А вот и я!» Нет, нет! Если он сомневается во мне,
то между нами все кончено! Я прощала другому по пять
или шесть оскорблений на день. Ему же я не могла бы
простить даже тени подозрения. Это несправедливо? Нет!;
Теперь мне нужна или возвышенная любовь, или ничего!
215
Разве я искала его любви? Он сам предложил мне ее, ска¬
зав: «Это будет небесное счастье!». Другой предупреждал
меня, что он, быть может, готовит мне адские муки! И он
меня не обманул. Так вот, я не хочу, чтобы Палмер обма¬
нул меня, обманувшись сам, потому что после этой новой
ошибки мне останется только отказаться от всего и гово¬
рить себе, подобно Лорану, что по своей вине я навсегда
потеряла право верить, а я не знаю, смогу ли жить с та¬
ким убеждением!
Простите, моя родная, я знаю, мои волнения огорчают
вас, хоть вы и говорите, что хотите разделить их! Не беспо¬
койтесь по крайней мере о моем здоровье: я чувствую
себя превосходно, перед глазами у меня самое прекрасное
море, а над головой самое прекрасное небо, какое только
можно вообразить. Я ни в чем не нуждаюсь, я живу у слав¬
ных людей и, может быть, завтра напишу вам, что все мои
тревоги исчезли. Любите всегда вашу Терезу, которая вас
обожает».
Палмер и в самом деле уже накануне приехал в Спе¬
цию* Он нарочно явился туда через час после отхода «Фе¬
руччо». Не найдя Терезы в «Мальтийском кресте» и узнав,
что она посадила Лорана на пароход у входа в бухту, он
стал ждать ее возвращения. В девять часов вернулся лодоч¬
ник, которого она нанимала накануне и который работал
при гостинице. Он был один. Этот славный малый не был
пьяницей. Он опьянел от бутылки кипрского вина, которую
Лоран подарил ему после того, как они пообедали с Терезой
иа траве. Лодочник выпил эту бутылку, пока друзья нахо¬
дились на острове Палмариа: он довольно хорошо помнил,
что отвез синьора и синьору на «Феруччо», но совсем не
помнил, как он отвозил потом синьору в Порто-Венере.
Если бы Палмер расспросил его спокойно, он быстро
понял бы, что лодочник не очень ясно представляет себе это
последнее обстоятельство, но Палмер, несмотря на свой
серьезный и невозмутимый вид, был очень вспыльчив и
горяч. Он подумал, что Тереза уехала с Лораном, уехала
втихомолку, не решаясь или не желая сказать ему правду.
Он вообразил, что это так, и вернулся в гостиницу, где про¬
вел мучительную ночь.
Мы не намеревались рассказывать здесь историю Ри¬
чарда Палмера. Мы озаглавили нашу повесть «Она и он»,
то есть «Тереза и Лоран». Поэтому о Палмере мы скажем
216
только самое необходимое, чтобы объяснить события, к ко¬
торым он оказался причастен; мы думаем, характер его
будет в достаточной степени понятен из его поведения. По¬
спешим только сказать в двух словах, что Ричард был так
же пылок, как и романтичен, что он был горд, и гордость
заставляла его стремиться ко всему хорошему и прекрас¬
ному, но что воля его не всегда была столь сильна, как он
думал, и, беспрерывно желая возвыситься над человеческой
природой, он лелеял благородную мечту, в любви, быть мо¬
жет, и неосуществимую.
Он встал рано и прогуливался по берегу залива, во вла¬
сти мыслей о самоубийстве, от которого его спасло, однако,
нечто вроде презрения к Терезе; потом утомление бессонной
ночи вступило в свои права и подало ему разумные советы.
Тереза была только женщиной, и ему не следовало подвер¬
гать ее опасному испытанию. Ну что ж, раз так случилось,
раз Тереза, столь высоко вознесенная в его мнении, была
побеждена прискорбной страстью после того, как дала свя¬
щенные обещания, не следовало верить ни одной женщине,
и ни одна женщина не заслуживала того, чтобы благородный
человек пожертвовал для нее жизнью. К такому заключе¬
нию пришел Палмер, когда увидел, что к тому месту, где
он стоял, причаливает изящная черная лодочка, а в ней
стоит морской офицер. Восемь гребцов быстро вели длин¬
ную и узкую лодку по спокойной воде: в знак приветствия
они с военной четкостью подняли свои белые весла; офицер со¬
шел на берег и направился к Ричарду, которого он узнал
издали.
Это был капитан Лоусон, командующий американским
фрегатом «Юнион», уже год стоявшим в этой бухте. Изве¬
стно, что морские державы посылают в различные части
земного шара на несколько месяцев или даже лет корабли,
предназначенные для защиты их торговых операций.
Лоусон был другом детства Палмера, и Палмер дал
Терезе рекомендательное письмо к нему на тот случай, если
она захотела бы посетить корабль во время своей прогулки
по бухте.
Палмер подумал, что Лоусон будет говорить с ним о Те¬
резе, но он ошибся. Лоусон не получил никакого письма,
и Тереза никого к нему не посылала. Он предложил Пал¬
меру пойти позавтракать на корабль, и Ричард позволил
увести себя. «Юнион» должен был уйти из Специи в конце
весны, и Палмер тешился мыслью воспользоваться этим слу¬
217
чаем, чтобы вернуться в Америку. Ему казалось, что между
ним и Терезой все кончено, однако он решил остаться
в Специи, потому что вид моря всегда оказывал на него
благотворное влияние в тяжелые периоды его жизни.
Он провел там уже три дня, бывая на американском
корабле гораздо чаще, чем в гостинице «Мальтийского кре¬
ста», стараясь вновь обрести вкус к навигации, которой он
занимался большую часть своей жизни. Однажды утром, за
завтраком, молодой мичман, полусмеясь, полувздыхая, рас¬
сказал, что накануне он влюбился и что предмет его страсти
представлял собой загадку, о которой он хотел бы спросить
мнение такого светского человека, как Палмер.
Это была женщина на вид лет двадцати пяти—тридцати.
Он видел ее только у окна, где она сидела, занятая плете¬
нием кружев. Кружева из грубой хлопчатобумажной нити —-
изделие женщин из народа, распространенное по всему ге¬
нуэзскому побережью. Прежде эти кружева составляли це¬
лую отрасль коммерции, которая совсем зачахла после того,
как изобрели станок, но до сих пор женщины и девушки
побережья занимаются плетением кружев и получают от
Этого небольшой доход. Следовательно, та, в кого влю¬
бился молодой мичман, принадлежала к сословию ремеслен¬
ников: об этом свидетельствовал не только род ее работы,
но также бедность жилья, в котором он ее увидел. Однако
же покрой ее черного платья и изящество ее черт внушили
ему сомнения. У нее были волнистые волосы, не слишком
темные, мечтательные глаза, бледный цвет лица. Она очень
хорошо видела, что из гостиницы, где он укрылся от дождя,
молодой офицер смотрел на нее с любопытством. Она не
соблаговолила ни поощрить его, ни спрятаться от его взгля¬
дов. Она была для него не сулящим никакой надежды во¬
площением равнодушия.
Молодой моряк рассказал еще, что он расспросил хозяйку
гостиницы в Порто-Венере. Та ответила ему, что чужеземка
живет здесь уже три дня у здешней старушки, которая
выдает ее за племянницу и, наверное, лжет, потому что
Это старая интриганка: она сдает плохую комнату и тем
наносит ущерб настоящей гостинице, хозяйка которой
имеет патент. Эта старушка всячески старается заманить
путешественников; она их якобы кормит, но кормит, навер¬
ное, очень плохо, у нее ведь ничего нет, и поэтому она за¬
служивает презрения и порядочных людей и уважающих
себя путешественников.
218
Услышав все эго, молодой человек поспешил пойти к ста¬
рушке и попросил ее сдать комнату его другу, которого он
будто бы ждал, в надежде под предлогом этой истории вы¬
ведать что-нибудь о незнакомке; но старушка была непро¬
ницаема и даже неподкупна.
^Описание этой молодой незнакомки, услышанное от мо¬
ряка, привлекло внимание Палмера. Это могла быть Тере¬
за, но что она делала и почему пряталась в Порто-Венере?!
Конечно, она была там не одна: где-нибудь в другом углу,
должно быть, прятался Лоран. Палмер стал уже думать
о том, не поехать ли ему в Китай, чтобы не стать свидетелем
собственного несчастья. Однако же он принял самое разум¬
ное решение — узнать, в чем было дело.
Он тотчас приказал везти себя в Порто-Венере и без
труда нашел Терезу, которая жила там, где ему сказали,
и занималась плетением кружев. Объяснение было живым
и откровенным. Оба были слишком искренни, чтобы дуться
молча; оба признались, что сильно друг на друга сердятся:
Палмер — за то, что Тереза не сказала ему, где она скры¬
вается, Тереза — за то, что он не усердно искал ее и не.
обнаружил раньше.
— Друг мой, — сказал Палмер, — вы, кажется, упре¬
каете меня за то, что я как будто покинул вас в опасности.
Но я не верил в эту опасность!
— Вы были правы, и я благодарю вас за это. Тогда
почему же вы так огорчились и словно пришли в отчаяние,
видя, что я уезжаю? И почему, прибыв сюда, вы с первого
дня не могли узнать, где я нахожусь? Вы, значит, реши¬
ли, что я уехала и что искать меня бесполезно?
— Выслушайте меня, — сказал Палмер, избегая прямого
ответа, — и вы увидите, что за эти несколько дней у меня
было столько огорчений, что я мог потерять голову. Вы
поймете также, почему, зная вас еще совсем юной и имея
возможность предложить вам руку, я прошел мимо своего
счастья, сожаления и мечты о котором никогда не покидали
меня. Тогда я был любовником женщины, игравшей мной на
тысячу ладов. Я считал своим долгом, я в течение десяти
лет считал себя обязанным поддерживать ее и покровитель¬
ствовать ей. Наконец она дошла до предела неблагодарности
и коварства, и я смог покинуть ее, забыть и свободно рас¬
поряжаться собою. Так вот, эту женщину, — я думал, что
она в Англии, — я увидел во Флоренции в тот момент, когда
Лоран должен был уезжать. Покинутая своим новым любов¬
219
ником, который был моим преемником, она хотела и рас¬
считывала возобновить связь со мной: она столько раз убеж¬
далась в моем великодушии и слабости! Она написала мне
угрожающее письмо и, разыгрывая нелепую ревность, наме¬
ревалась оскорбить вас в моем присутствии. Я знал, что эта
женщина не отступит перед любым скандалом, и ни за что
на свете не хотел, чтобы вы стали хотя бы свидетельницей
ее безумств. Мне удалось убедить ее не показываться,
только обещав объясниться с ней в тот же день. Она сняла
комнату в том самом отеле, где мы жили с нашим больным,
и когда кучер, который должен был увезти Лорана, подъ¬
ехал к дверям, она была тут, готовая устроить скандал. Ее
отвратительное и нелепое намерение состояло в том, чтобы
кричать перед всеми, кто был в отеле и на улице, что я делю
свою новую возлюбленную с Лораном де Фовелем. Вот
почему я позволил вам уехать с ним, а сам остался, чтобы
развязаться с этой сумасшедшей, не компрометируя вас и
не ставя вас перед необходимостью видеть ее и слышать.:
Теперь не говорите больше, что я хотел вас испытать, оста¬
вив наедине с Лораном. Боже мой, я достаточно страдал
от этого, не обвиняйте меня! А когда я вообразил, что вы
уехали с ним, на меня набросились все фурии ада.
— Вот за это-то я вас и упрекаю, — сказала Тереза.
— Ах, что вы от меня хотите!—воскликнул Палмер.—
Меня так подло обманывали в жизни! Эта мерзкая жен¬
щина всколыхнула во мне целое море горечи и презрения.
— И это презрение вылилось на меня?
— О, не говорите так, Тереза!
— Однако меня тоже очень много обманывали, а все-
таки в вас я верила.
— Не будем больше говорить об этом, друг мой; я со¬
жалею о том, что мне пришлось рассказать вам свое про¬
шлое. Теперь вы подумаете, что оно может повлиять на мое
будущее и что, как Лоран, я заставлю вас платить за из¬
мены, которых мне пришлось испытать так много. Ну, милая
Тереза, прогоним эти грустные мысли. Вы поселились в та¬
ком мрачном месте — оно навевает сплин. Лодка ждет нас,
вы устроитесь в Специи.
— Нет, — сказала Тереза, — я остаюсь здесь.
— Как? Что же это такое? Мы, значит, будем сердиться
друг на друга?
— Нет, нет, милый Дик, — возразила она, протягивая
ему руку, — на вас я никогда не хочу сердиться. О, умоляю
220
вас, сделайте так, чтобы наши отношения стали идеалом
искренности; что до меня, то я хочу сделать для этого все,
ка что способна доверчивая душа; но я не знала, что вы
ревнивец, вы были им и признаете это. Так вот знайте: не
в моей власти избежать жестоких страданий от этой ревно¬
сти. Это настолько противоречит вашим обещаниям, что
я задаюсь вопросом, куда мы теперь идем и почему я долж¬
на, выйдя из ада, попасть в чистилище, я, которая мечтала
только о покое и одиночестве.
Я боюсь этих новых мучений и боюсь, что, по-видимому,
они ждут не только меня; если бы было возможно, чтобы
в любви один из двоих был счастлив, тогда как другой стра¬
дал бы, то путь самопожертвования был бы намечен зара¬
нее и по нему легко было бы идти; но дело обстоит не так,
и вы это видите: если я буду огорчена хотя бы одно мгнове¬
ние, вы это сразу почувствуете. И мне невольно придется
отравлять вам жизнь, и я, которая никому не хотела причи¬
нять вреда, вдруг стану причиной вашего несчастья! Нет,
Палмер, верьте мне: мы думали, что знаем друг друга, но
мы друг друга не знали. Больше всего меня трогало ваше
доверие ко мне, а вы его уже потеряли. Разве вы не пони¬
маете, что я, оскверненная, нуждалась именно в этом дове¬
рии и ни в чем другом, чтобы полюбить вас? Если лее теперь
я буду переносить вашу любовь со всеми ее тяготами и сла¬
бостями, со всеми сомнениями и бурями, разве вы не вправе
будете сказать себе, что, выходя за вас замуж, я действую
по расчету? О, не говорите, что у вас никогда не появится
такой мысли, она придет к вам против вашей воли. Я слиш¬
ком хорошо знаю, как мы переходим от сомнения к сомне¬
нию и по какому крутому склону мы катимся от первого
разочарования к оскорбительному отвращению! Нет, я уже
достаточно напилась этой желчи, я не хочу ее больше, я
твердо знаю, что не способна больше переносить то, что
переносила; я сказала вам это в первый же день, и если
вы это забыли, то я помню. Отложим же мысль о нашем
браке, — добавила она, — и останемся друзьями. Временно
я беру назад свое слово, до тех пор, пока смогу рассчиты¬
вать на ваше уважение, такое, каким я предполагала пользо¬
ваться. Если вы не хотите подвергаться испытанию, расста¬
немся сейчас же. Что до меня, то клянусь вам, в том поло¬
жении, в каком я нахожусь сейчас, я ничем не хочу быть
вам обязанной, даже самой небольшой услугой. Я объяс¬
ню вам свое положение, потому что нужно, чтобы вы поняли,
221
чего я хочу. Здесь меня приютили и кормят, веря мне на
слово, потому что у меня нет абсолютно ничего, я все отдала
Вичентино на дорожные расходы Лорана; но оказалось, что
я умею плести кружева быстрее и лучше, чем здешние жен¬
щины, и в ожидании денег, которые я должна получить из
Генуи, я могу ежедневно заработать столько, чтобы если и
не рассчитаться с моей доброй хозяйкой, то по крайней мере
заплатить ей за очень скромную пищу, которой она меня
снабяшет. Я не испытываю ни унижений, ни страданий от
такого положения. Так будет до тех пор, пока придут мои
деньги. Тогда я решу, что мне делать. А до тех пор возвра¬
щайтесь в Специю и приезжайте ко мне, когда захотите;
я буду плести кружева, беседуя с вами.
Палмеру пришлось подчиниться, и он подчинился без
споров. Он надеялся вновь завоевать доверие Терезы и чув¬
ствовал, что оно пошатнулось по его вине.
X
Несколько дней спустя Тереза получила письмо из Же¬
невы. Лоран письменно обвинял себя во всем, в чем уже
обвинял себя на словах, как будто хотел закрепить таким
образом свидетельство своего раскаяния.
«Нет, я не сумел заслужить тебя, — писал он. — Я был
недостоин такой великодушной, такой чистой, такой беско¬
рыстной любви. Я утомил твое терпение, о моя сестра, моя
мать! Я утомил бы даже ангелов! Ах, Тереза! По мере того
как ко мне возвращается здоровье и я снова начинаю жить,
мои воспоминания проясняются; я смотрю в свое прошлое,
как в зеркало, и оно показывает мне призрак человека,
которого я знал, но которого я теперь не понимаю. Этот
несчастный был во власти безумия; не думаешь ли ты, Те¬
реза, что за три или четыре месяца до начала этой ужасной
физической болезни, от которой ты чудом спасла меня,
у меня уже началась душевная болезнь и уже тогда я не
сознавал своих слов и поступков? О, если бы это было так,
разве не должна ты была простить меня?.. Однако то, что
я говорю сейчас, лишено здравого смысла. Что такое зло,
если не душевная болезнь? Разве отцеубийца не мог при¬
вести такое же оправдание? Добро, зло — я впервые мучи¬
тельно задумываюсь над этими понятиями. До того как я
Ш
узнал тебя и заставил страдать, моя бедная, моя любимая,
я никогда о них не думал. Зл° было для меня чудовищем
низшего порядка, апокалипсическим зверем, живущим среди
мерзких подонков общества и оскверняющим своими объя¬
тиями отбросы рода человеческого. Зло! Разве могло око
приблизиться ко мне, светскому человеку, парижскому ще¬
голю, благородному сыну муз! Ах, глупец! Так, значит,
потому, что борода моя была надушена и руки были в доро¬
гих перчатках, мои ласки облагораживали великую блудницу
всех народов, оргию, мою невесту, сковавшую меня с собою
такой Hte благородной цепью, как та, что сковывает каторж¬
ников на галерах? И я принес тебя в жертву, моя бедная,
нежная возлюбленная, своему грубому эгоизму, а потом
поднял голову, говоря: «Это было мое право, она принадле¬
жала мне; это не могло быть дурно, раз я имел на это пра¬
во!» Ах, я несчастный, несчастный! Я был преступником и
не подозревал об этом! Для того, чтобы понять это, мне
нужно было потерять тебя — тебя, мое единственное сокро¬
вище, единственное существо, которое меня когда-либо лю¬
било, которое было способно любить такое неблагодарное и
безумное дитя, каким был я! Только когда я увидел, что
мой ангел-хранитель, закрыв лицо, улетел от меня, чтобы
вернуться в небеса, я понял, что я навеки один и покинут
всеми на земле!»
Большая часть этого первого письма была написана
в экзальтированном тоне, искренность которого подтверж¬
далась подробностями из повседневной жизни и резкими
переменами настроения, столь характерными для Лорана.,
«Поверишь ли ты, что, приехав в Женеву, первое, что
я сделал, даже прелюде чем написать тебе, это пошел купить
себе жилет? Да, летний жилет, очень красивый, честное
слово, и хорошего покроя: я нашел его у французского порт¬
ного — приятная находка для путешественника, которому
не терпится покинуть этот город часовщиков и набиваль¬
щиков чучел? И вот я ходил по улицам Женевы, в восторге
от своего нового ясилета, и остановился перед книжным ма¬
газином, где одно издание Байрона, переплетенное с боль¬
шим вкусом, непреодолимо соблазняло меня. Что читать
в дороге? Я, кстати, терпеть не могу путеводителей, если
только в них не говорится о странах, куда я никогда ке
смогу поехать. Я больше люблю поэтов, которые водят нас по
223
стране своих грез, и я купил это издание. А потом я пошел
За прехорошенькой девушкой в короткой юбке — она про¬
ходила мимо, и щиколотка ее показалась мне чудом изяще¬
ства. Я шел за нею, гораздо больше думая о своем жилете*
чем о ней. Вдруг она свернула направо, а я налево, сам
того не заметив, и я очутился в своей гостинице; там, собин
раясь положить новую книгу в чемодан, я нашел махровые
фиалки, которые ты разбросала по моей каюте в минуту
нашего расставания. Я тщательно собрал их и сохранил,
как реликвию; и вот, когда я увидел их, я залился слезами,
словно водосточный желоб, глядя на свой новый жилет, по¬
купка которого была для меня главным событием в это
утро, и подумал:
„Вот такое дитя любила эта бедная женщина! “»
Дальше он писал:
«Ты взяла с меня обещание, что я буду следить за своим
здоровьем, ты сказала: «Так как это я вернула тебе здо¬
ровье, оно принадлежит немного и мне, и я имею право
запретить тебе его портить». Увы! Моя Тереза, что мне
делать с ним, с этим проклятым здоровьем, которое начи¬
нает опьянять меня, как молодое вино? Весна в цвету —
Это время любви, я согласен; но от меня ли зависит, чтобы
я полюбил? Ведь даже ты не смогла внушить мне настоящей
любви, и ты думаешь, что я встречу женщину, способную
совершить чудо, которого не могла совершить ты? Где я
найду ее, эту волшебницу? В свете? Конечно, нет; ведь
светские женщины не идут на жертвы, они не хотят ничем
рисковать. Они, конечно, совершенно правы, и ты могла бы
сказать им, мой милый друг, что те, кому мы жертвуем со¬
бой, этого не заслуживают; но не моя вина, если я не могу
согласиться на то, чтобы делить свою возлюбленную с му¬
жем или любовником. Полюбить незамужнюю девушку?
И, значит, жениться ка ней? О! Уж об этом, Тереза, ты не
можешь подумать без смеха... или без дрожи. Я, скованный
цепью закона, когда я не могу терпеть даже цепей своей
собственной воли!
Когда-то у меня был друг, который любил гризетку и
думал, что он счастлив. Я приударил за этой верной любов¬
ницей и получил ее за зеленого попугая, которого ее друг
не хотел подарить ей. Она наивно говорила: «Ну вот! Он
Ш
сам виноват, зачем он не подарил мне этого попугая!»
И с тех пор я дал себе слово никогда не любить содержанку,
то есть такое существо, которому хочется обладать всем
тем, чего оно не получает от своего любовника.
Словом, для меня остаются только авантюристки, кото¬
рых можно встретить на дорогах, — все они родились кня¬
гинями, но у всех были в жизни «несчастья». Слишком
много несчастий, покорно благодарю! Я не настолько богат,
чтобы заполнить бездны прошлого всех этих дам. Известная
актриса? Это часто меня соблазняло; но тогда нужно, чтобы
моя возлюбленная отказалась играть перед зрителями, а
зритель это любовник, заменить которого, я чувствую, у
меня не хватит сил. Нет, нет, Тереза, я не могу любить!
Я требую слишком многого и требую того, чего не могу
дать взамен; значит, придется мне вернуться к моей преж¬
ней жизни. Лучше уж так, по крайней мере твой образ ни¬
когда не будет осквернен во мне возможными сравнениями.
Почему бы мне не устроить свою жизнь так: женщину для
тела и возлюбленная для души? Хотим мы этого или нет,
Тереза, ты все равно останешься моей возлюбленной, тем
идеалом, о котором я мечтал, который потерял, оплакал
и о котором мечтаю больше чем когда-либо. Ты не можешь
считать это оскорблением, я никогда ничего не буду гово¬
рить тебе об этом. Я стану любить тебя в моих сокровенных
мыслях, и никто не будет знать об этом, и ни одна женщина
никогда не сможет сказать: «Я заменила ее, эту Терезу!»
Друг мой, ты должна сделать мне милость, в которой
ты отказала мне в эти последние, столь сладкие и дорогие
дни, проведенные нами вместе: ты должна поговорить со
мной о Палмере. Ты думала, что это еще причинит мне
боль. Так вот, ты ошиблась. Это сразило бы меня, когда
в первый раз я в запальчивости спрашивал тебя о Палмере;
я был еще болен и невменяем; но когда рассудок вернулся
ко мне, когда ты намекнула мне о тайне, которую ты не
обязана была мне открывать, я, как мне ни было больно,
почувствовал, что могу загладить свою вину, если не буду
препятствовать твоему счастью. Я внимательно следил за
вами, когда вы были вместе: я видел, что он тебя страстно
любит и что в то же время со мною нежен, как отец. По¬
веришь ли, Тереза, это глубоко взволновало меня. Я и не
представлял себе, что может быть такое великодушие, такое
величие в любви. Счастливец Палмер! Как он уверен в тебе!
Как он тебя понимает, а значит, как он достоин тебя! Это
225
напомнило мне те времена, когда я говорил тебе: «Полюбите
Палмера, я буду очень рад!» Ах, какое мерзкое чувство
было у меня тогда в душе! Я хотел освободиться от твоей
любви, которая угнетала меня угрызениями совести, а все-
таки если бы тогда ты ответила мне: «Ну, так я люблю
его!..» — я убил бы тебя!
Палмер — это доброе, великодушное сердце, он уже
любил тебя, но не побоялся посвятить себя тебе, когда ты,
быть может, еще любила меня! Я в подобных обстоятель¬
ствах никогда не решился бы рисковать. Во мне было слиш¬
ком много той гордости, которой мы так чванимся, мы, свет¬
ские люди, и которую так хорощо придумали глупцы, чтобы
помешать нам пытаться завоевать счастье, несмотря на риск
и опасности, или уметь хотя бы удержать его, когда оно
от нас ускользает.
Да, мой бедный друг, я хочу исповедаться до конца.
Когда я говорил тебе: «Полюбите Палмера», я порой думал,
что ты уже любишь его, и это окончательно отдаляло меня
от тебя. В последнее время я часто готов был броситься
к твоим ногам; меня останавливала такая мысль: «Слишком
поздно, она любит другого. Я так хотел, но она не должна
была пойти на это. Значит, она недостойна меня!»
Вот как я рассуждал в своем безумии, и все же — теперь
я в этом уверен — если бы я с чистым сердцем вернулся
к тебе, далее если бы ты уже полюбила Дика, ты пожертво¬
вала бы км для меня. Ты снова согласилась бы на то муче¬
ничество, которому я тебя подвергал. Послушай, я хорошо
сделал, что сбежал, не правда ли? Я чувствовал это, поки¬
дая тебя. Да, Тереза, это и дало мне силы уехать во Фло¬
ренцию, не сказав тебе ни одного слова. Я чувствовал, что
убиваю тебя день за днем и что у меня нет иного способа
искупить свою вину, как только оставив тебя одну с чело¬
веком, который по-настоящему тебя любит.
Это поддерживало во мне мужество в Специи в продол¬
жение того дня, когда я мог еще попытаться вымолить
прощение; клянусь тебе, друг мой, у меня даже не появля¬
лось такой недостойной мысли. Не знаю, сказала ли ты ло¬
дочнику, чтобы он не терял нас из виду, но поверь мне,
это было бы совершенно не нужно! Я скорее бы бросился
в море, чем захотел бы изменить доверию, которое Палмер
оказал мне, оставив нас вдвоем.
Скажи же ему, что я его по-настоящему люблю, на¬
сколько я умею любить, Скажи, что рто ему в той лее мере,
22G
как и тебе, я обязан тем, что приговорил себя и казнил.
Боже мой, сколько я выстрадал, прежде чем совершить
в себе это самоубийство прежнего человека! Но теперь я
горяеусь собой. Все мои прежние друзья сочли бы меня
глупцом или трусом, потому что я не пытался убить своего
соперника на дуэли, с тем чтобы потом покинуть изменив¬
шую мне женщину, плюнув ей в лицо! Да, Тереза, я сам,
вероятно, так же осудил бы у другого то поведение, кото¬
рое я с такой радостной решимостью избрал по отношению
к тебе и Палмеру. Дело в том, что я, слава богу, все-таки
не грубое животное! Я ничего не стою, но я понимаю то
малое, чего я все-таки стою, и я справедлив по отношению
я самому себе.
Говори же мне о Палмере и не бойся, что мне это будет
больно; совсем нет, это послужит мне утешением в часы
хандры. Это придаст мне силы: ведь твой бедный ребенок
еще очень слаб, и когда он начинает думать о том, чем он
мог бы быть и чем стал для тебя, у него до сих пор еще
мутится в голове. Но скажи мне, что ты счастлива, и я с
гордостью скажу себе: «Я мог бы смутить, оспаривать и, быть
может, разрушить ее счастье; я этого не сделал. Оно немного
и мое творение, и теперь я имею право на дружбу Терезы».
Тереза с нежностью ответила своему бедному ребенку.
Под таким именем он отныне был погребен и словно на¬
бальзамирован в святилище прошлого... Тереза любила Пал¬
мера, по крайней мере она хотела любить его и верила,
что любит. Ей казалось, что она уже не будет жалеть о том
времени, когда каяедое утро она просыпалась, боясь, что дом
обрушится ей на голову.
Однако ей чего-то не хватало, и какая-то грусть охва¬
тила ее с тех пор, как она жила на этом голом утесе
в Порто-Венере. Она как бы отреклась от жизни и в этом
порой находила какую-то прелесть; но ее томили уныние и
подавленность, что вовсе не было ей свойственно и чего
она сама не могла бы объяснить.
Она не в силах была исполнить просьбу Лорана относи¬
тельно Палмера: в своем письме она лишь кратко упомянула
о том, как высоко она его ценит, и передала от него Лорану
уверения в самых дружеских чувствах, но не могла заста¬
вить себя рассказать ему о своих отношениях с Палмером.
Она не хотела открывать Лорану свое истинное положение,
то есть говорить о своих обещаниях, на выполнение которых
227
она сама еще окончательно не решилась. И даже если бы
она уже приняла решение, было бы еще слишком рано
заявить Лорану: «Вы все еще страдаете, тем хуже для вас!
Л я выхожу замуж!»
Только через две недели она получила долгожданные
деньги. Все это время она плела кружева с усердием, огор¬
чавшим Палмера. Став наконец обладательницей нескольких
банковских билетов, она щедро заплатила своей доброй
хозяйке и позволила себе прокатиться с Палмером вдоль
берегов бухты; но она решила остаться в. Порто-Венере еще
на некоторое время — она сама не могла объяснить, почему
ей так полюбилось это унылое и нищенское местечко.
Бывают душевные состояния, которые можно чувство¬
вать, но трудно определить. Терезе удавалось излить душу
только в письмах к матери.
В июле она писала ей:
«Я все еще здесь, несмотря на гнетущую жару. Я приле¬
пилась, как раковина, к этой скале, где никогда не взду¬
мает расти ни одно дерево, но где дуют сильные и живи¬
тельные морские ветры. Климат здесь резкий, но здоровый,
а беспрерывно видеть море, которое прежде я не могла пе¬
реносить, кажется, стало для меня необходимостью. Мест¬
ность, лежащая позади меня, куда я могу за два часа до¬
браться на лодке, весной была восхитительна. Если пройти
подальше, в том направлении, куда врезается бухта, то
в двух или трех километрах от берега увидишь удивитель¬
ные места. Почва, развороченная какими-то происходившими
давным-давно землетрясениями, образует там причудливые
складки. Это РЯД красных песчаных холмов, покрытых
соснами и вереском, надвигающихся друг на друга; на их
гребнях образовались довольно широкие естественные до¬
роги, которые вдруг отвесно падают в пропасть, так что вы
не знаете, как продолжать путь. Если вернуться обратно
по своим следам и заблудиться в лабиринте узких тропинок,
протоптанных стадами, то окажешься у края других про¬
пастей; мы с Палмером иногда целыми часами блуждали
по этим лесистым вершинам в поисках дороги, которая при¬
вела нас туда. Потом спускаешься на необъятные равнины
возделанной земли, пересекаемые здесь и там с известной
правильностью все теми же странными холмами, а за этой
безграничностью равнины расстилается синяя безгранич¬
ность моря. С этой стороны горизонт кажется бесконечно
228
далеким. С севера и востока высятся Приморские Альпы,
резко очерченные гребни которых были еще покрыты сне¬
гом, когда я приехала сюда.
Но сейчас уже нет и в помине этих пустошей, покрытых
цветущим дроком и кустами белого вереска, распростра¬
нявших такой свеяшй и тонкий аромат в первые дни мая.
Тогда здесь был рай земной: в лесах благоухало ложное
черное дерево, иудино дерево, душистый терновник и ракит¬
ник, сверкающий, словно золото, среди черных кустов мир¬
та. Теперь все выжжено, сосны источают терпкий аромат,
на полях люпина, еще недавно цветущих и таких душистых,
торчат только обрезанные стебли, черные, как будто их
опалил огонь; жатва убрана, на полуденном солнце над зем¬
лей поднимается пар, и нужно вставать очень рано, чтобы
прогулка не превращалась в мучение. А так как, чтобы до¬
браться в лодке ли, пешком ли до хорошего леса, нужно не
меньше четырех часов, то возвращаться оттуда неприятно;
высоты же, непосредственно окружающие бухту, великолеп¬
ны по форме и живописны, но такие голые, что легче всего
дышится все-таки в Порто-Венере или на острове Палмариа.
И потом, в Специи есть бич — москиты, порождаемые
стоячими водами маленького соседнего озера и огромными
заболоченными пространствами, которые земледельцы отво¬
евывают у моря. Здесь мы не страдаем от избытка пресной
воды; у нас только море и скалы, а значит, нет насеко¬
мых, нет ни одной травинки, но зато какие облака, пур¬
пурные, золотые, какие величественные бури, какой торже¬
ственный покой! Море — это картина, краски и настроение
которой меняются каждую минуту дня и ночи. Здесь есть
пучины, откуда доносятся страшные вопли, невообразимые,
пугающие, нестройные; здесь раздается плач отчаяния, зву¬
чат проклятия ада, и по ночам я слышу из своего око¬
шечка эти голоса бездны, то ревущие в какой-то неслыхан¬
ной вакханалии, то поющие дикие гимны, которые наводят
страх даяее тогда, когда наступает почти полное затишье.
И вот теперь я полюбила все это, — а я ведь всегда
предпочитала поля, меня тянуло к спокойным зеленым угол¬
кам. Потому ли, что во время моей роковой любви я при¬
выкла к грозам и не могу теперь обходиться без шума?
Может быть, и так! Мы, женщины, такие странные созда¬
ния! Должна признаться, вам, моя любимая: прошло не¬
мало дней, пока я привыкла существовать без мук. Я не
знала, что делать с собой, потому что мне некому было
229
прислуживать, не за кем ухаживать. Было бы лучше, если бы
Палмер стал хоть чуть-чуть несносным; но вот какая неспра¬
ведливость: едва лишь я заметила в нем что-то похожее иа
Это, как я взбунтовалась, а теперь, когда он снова стал ан¬
гельски добрым, я не знаю, на ком мне выместить ужасней¬
шую скуку, которая охватывает меня по временам. Увы!
Да, это так!.. Сказать вам? Нет, лучше мне и самой не
знать этого или, если я это знаю, не огорчать вас своим
безрассудством. Я хотела рассказать вам только о здешних
местах, о моих прогулках, о моих занятиях, о моей печаль¬
ной комнатке под крышей или, вернее, на крыше, где мне
нравится быть одной, никому не известной, забытой всем
миром, без обязанностей, без заказчиков, без дел, без вся¬
кой работы, кроме той, которая мне нравится. Я заставляю
позировать маленьких детей и для забавы образую из них
живописные группы; но всего этого вам недостаточно, и
если я не скажу вам, к чему влечет меня мое сердце и чего
я хочу, вы еще больше встревожитесь. Так вот, знайте,
я твердо решила выйти замуж за Палмера, и я люблю его;
но до сих пор я не могла отважиться сказать ему, когда
это будет: я боюсь, боюсь и за себя и за него. Что станется
с нами назавтра после этого нерасторжимого союза? Я уже
вышла из возраста иллюзий, и после такой жизни, как моя,
у мепя накопилось за сто лет опыта, а значит, столько же
и страхов! Я думала, что совершенно отдалилась от Лорана;
так оно и было в Генуе, в тот день, когда он сказал мне,
что я его бич, убийца его гения и славы. Теперь я чувст¬
вую, что не совсем еще оторвана от него; после его болезни,
его раскаяния и его прелестных писем, полных нежности и
отречения, которые он писал мне за два последних месяца,
я понимаю, что великий долг еще связывает меня с этим
несчастным ребенком, и я не хотела бы обидеть его, поки¬
нув его окончательно. А ведь это может случиться на сле¬
дующий день после моей свадьбы. Палмер уже проявлял
минутную ревность, и она может вернуться в тот день,
когда он будет иметь право сказать мне: «Я так хочу!»
Я больше не люблю Лорана, моя дорогая, клянусь вам, я
лучше хотела бы умереть, чем снова полюбить его, но в тот
день, когда Палмер захочет разбить те дружеские чувства,
которые пережили во мне этУ несчастную страсть, быть мо¬
жет, я разлюблю Палмера.
Все это я сказала ему; он меня понял, так как гордится
тем, что он великий философ, и твердо уверен: то, что ка->
230
жется ему справедливым и хорошим сегодня, никогда но
изменится в его глазах. Я тоже верю в это и все-таки прошу
его подождать, пока протекут дни, не считая их, и продлить
Это спокойное и приятное состояние, в котором мы сейчас
пребываем. Правда, у меня бывают приступы хандры, но
по природе своей Палмер не очень проницателен, и я могу
скрыть их от него. Я могу в его присутствии выглядеть, по
выражению Лорана, как больная птица, и Палмера это не
испугает. Если в будущем нам не грозит иной опасности,
кроме той, что, когда я буду нервничать и грустить, он
Этого не заметит, и не встревожится, мы уживемся и будем
по возможности счастливы. Но если он станет следить за
моим рассеянным взглядом, будет стараться угадать мои
мысли и наконец станет повторять все те жестокие ребяче¬
ства, которыми меня угнетал Лоран в часы моей душевной
подавленности, то я чувствую, что у меня уже не будет сил
бороться; пусть лучше меня убыот сейчас же, и пусть все
будет кончено — чем скорее, тем лучше».
В эти же дни Тереза получила от Лорана такое пылкое
письмо, что она встревожилась. Опять это были излияния,
но уже не дружбы, а любви. Молчание, которое Тереза
хранила о своих отношениях с Палмером, вернуло худож¬
нику надежду на ее возвращение. Он не мог больше жить
без нее; напрасно старался он забыться в своих прежних
утехах. Теперь они опротивели ему до тошноты.
«Ах, Тереза! — писал он ей. — Прежде я упрекал тебя
в том, что ты слишком целомудренна и создана скорее для
монастыря, чем для любви. Как я мог так святотатствовать?
С тех пор как я стараюсь вновь пристраститься к пороку,
я чувствую, что опять становлюсь целомудренным, как само
детство, и женщины, с которыми я встречаюсь, говорят, что
я гожусь в монахи. Нет, нет, я никогда не забуду того, что
между нами было нечто большее, чем любовь: эта материн¬
ская нежность, часами согревавшая меня растроганной и без¬
мятежной улыбкой, эти излияния сердца, эти взлеты ума,
Эта поэма, пережитая вдвоем, в которой мы, сами о том
не думая, были и авторами и героями. Тереза, если ты не
принадлежишь Палмеру, ты можешь быть только моей!
С кем другим обретешь ты снова эти пылкие волнения, рту
глубокую нежность? Разве все дни у нас были горькими?
231
Разве пе было и прекрасных? А впрочем, разве ты ищешь
счастья, ты, воплощенное самопожертвование? Можешь ли
ты не страдать ради кого-то, и не называла ли ты меня ино¬
гда, когда ты прощала мне мои безумства, своей дорогой
мукой и пыткой, без которой ты не можешь обойтись?
Вспомни, вспомни, Тереза! Ты страдала, и все-таки ты жи¬
вешь. А я заставлял тебя страдать и умираю от этого! Разье
я недостаточно искупил свою вину? Вот уже три месяца,
как душа моя в агонии!..»
Затем начинались упреки. Тереза сказала ему либо
слишком много, либо слишком мало. Изъявления ее дру¬
жеских чувств были слишком пылкими, если это была толь¬
ко дружба, и слишком холодными и осторожными, если это
была любовь. Нужно, чтобы у нее хватило мужества заста¬
вить его жить или дать ему умереть.
Тереза решилась ответить ему, что она любит Палмера
и хотела бы любить его всегда; однако же она умолчала
об их предполагаемом браке, на который она не могла за¬
ставить себя смотреть как на дело решенное. Она насколько
могла смягчила удар, который это признание должно было
нанести гордости Лорана.
«Знай, — писала она ему, — что я отдала свое сердце и
жизнь другому не для того, чтобы, как ты говорил, наказать
тебя. Нет, я простила тебя от всей души в тот день, когда
ответила на любовь Палмера, и доказательство моего про¬
щения то, что во Флоренцию мы помчались вместе с ним*
Неужели ты в самом деле думаешь, мое бедное дитя, что,
ухаживая за тобой, во время твоей болезни, я была только
сестрой милосердия? Нет, нет, не долг приковал меня к тво¬
ему изголовью, а материнская нежность. Разве мать не про¬
щает всегда? Вот видишь, так всегда и будет! Каждый раз,
когда, не посягая на то, чем я обязана Палмеру, я смогу
быть тебе полезной, ухаживать за тобой и утешать тебя, ты
снова обретешь меня. Только потому, что Палмер не препят¬
ствует этому, я смогла полюбить его, только потому я его
и люблю. Если бы мне пришлось перейти из твоих объятий
в объятия твоего врага, я возненавидела бы себя, но он
тебе не враг. Наши руки соединились в тот миг, когда мы
поклялись друг другу всегда заботиться о тебе и никогда
тебя не покидать».
232
Тереза показала это письмо Палмеру, которого оно глу-^
боко взволновало; он захотел тоже напксать Лорану и обе¬
щать ему постоянные заботы и искреннюю дружбу.
После этого Лоран долго не писал. Мечта, которую он
снова начал было лелеять, теперь улетела без возврата.
Сперва он испытывал жгучую боль, но решил стряхнуть
с себя это горе, так как чувствовал, что не в силах выдер¬
жать его. С ним произошла одна из тех резких и полных
перемен, которые то губили его, то спасали ему жизнь, и
он написал Терезе:
«Благословляю тебя, моя обожаемая сестра; я счастлив,
Я горжусь твоей верной друясбой, а дружба Палмера рас¬
трогала меня до слез. Почему ты не сказала мне раньше,
жестокая? Я не страдал бы так сильно. В самом деле, что
мне было нужно? Знать, что ты счастлива, и ничего больше.
Ведь только потому, что я воображал тебя грустной и оди¬
нокой, я хотел припасть к твоим ногам и сказать тебе: «Ну
что ж, если ты страдаешь, будем страдать вместе. Я хочу
разделить твою грусть, твои горести и твое одиночество».
Разве это не было моим долгом и моим правом? Но ты
счастлива, Тереза, а значит, и я тоже! Благословляю тебя
за то, что ты сказала мне это. Теперь я наконец освобожден
от угрызений совести, которые терзали мое сердце. Я могу
идти с высоко поднятой головой, дышать полной грудью и
повторять себе, что я не осквернил и не испортил жизнь
лучшей из подруг! Ах, я так горжусь тем, что ощущаю эту
благородную радость вместо отвратительной ревности, кото¬
рая мучила меня прежде!!.
Дорогая Тереза, мой милый Палмер, вы мои ангелы-
хранители. Вы принесли мне счастье. Благодаря вам я по¬
нял наконец, что родился не для такой жизни, какую вел.
Я возрождаюсь, я чувствую, как небесные флюиды спуска¬
ются в мои легкие, жаждущие чистого воздуха. Все мое су¬
щество обновляется. Я буду любить!
Да, я буду любить, я уже люблю!.. Я люблю прекрасное
и чистое дитя, которое еще ничего не знает об этом и возле
которого я испытываю неизъяснимое наслаждение хранить
тайну моего сердца, казаться и быть таким же наивным,
таким же веселым, таким же ребенком, как она сама. Ах!
Как они прекрасны, эти первые дни зарождающегося вол¬
нения! Разве нет чего-то возвышенного и пугающего в этой
мысли: я предаю себя, другими словами — я себя отдаю!
233
Завтра, быть может — сегодня вечером, я уяее не буду при¬
надлежать себе?
Радуйся, моя Тереза, такому завершению печальной и
безумной юности твоего бедного сына. Скажи себе, что это
обновление существа, которое казалось погибшим, а теперь,
вместо того чтобы барахтаться в тине, раскрывает крылья,
как птица, — и все это дело твоей любви, твоей доброты,
твоего терпения, твоего гнева, твоей строгости, твоего про¬
щения и твоей дружбы! Да, нужны были все перипетии этой
интимной драмы, в которой я был побежден, чтобы заста¬
вить меня открыть глаза. Я твое создание, твой сын, твой
труд и твое воздаяние, твое мученичество и твой венец.
Благословите меня оба, друзья мои, и молитесь за меня,
я полюбил!»
Все письмо было написано в таком духе. Получив этот
гимн радости и благодарности, Тереза впервые почувство¬
вала, что и ее счастье полно и прочпо. Она протянула обе
руки Палмеру и сказала ему:
— Ну, так когда же и где мы обвенчаемся?
XI
Было решено, что свадьба их состоится в Америке. Пал¬
мер был бесконечно рад, что сможет представить Терезу
своей матери и что та будет присутствовать при свадебном
обряде. Мать Терезы не могла надеяться на счастье быть
на этой церемония, далее если бы ее дочь венчалась во
Франции. Она была вознаграждена за это лишение радост¬
ной уверенностью в том, что Тереза помолвлена с человеком
разумным и преданным. Она терпеть не могла Лорана и всег¬
да дрожала при мысли, что он снова станет мучить Терезу.:
«Юнион» готовился к отплытию. Капитан Лоусон пред¬
лагал взять с собой Палмера и его невесту. Для офицеров
корабля было бы настоящим праздником совершить переход,
имея на борту эту всеми любимую пару. Молодой мичман,
стараясь загладить свою дерзкую попытку, держал себя по
отношению к Терезе в высшей степени почтительно и выра¬
жал ей самое искреннее уважение.
Когда Тереза уже приготовилась к тому, чтобы восемна¬
дцатого августа сесть на корабль, она получила письмо от
матери, которая умоляла ее заехать в Париж, хотя бы на
234
одни сутки. Она тоже должна была приехать туда по семей¬
ным делам. Кто знает, когда Тереза сможет вернуться из
Америки? Другие дети не принесли счастья бедной матери,
потому что, по примеру недоверчивого и раздражительного
отца, относились к ней непочтительно и холодно. Поэтому
она обожала Терезу, которая одна из всех детей была ей
кежной дочерью и преданным другом. Она хотела благо¬
словить и обпять ее, быть может, в последний раз, потому
что чувствовала себя преждевременно состарившейся, боль¬
ной и усталой от жизни, в которой не было ни душевного
покоя, ни нежной любви.
Палмера сильно раздосадовало ее письмо, хотя он и не
хотел в этом признаться. Он, как будто всегда охотно уве¬
рявший Терезу в своей прочной дружбе с Лораном, все же
беспрестанно мучился тревогой, какие чувства могут про¬
снуться в сердце Терезы, когда она снова его увидит. Пал¬
мер, конечно, сам не отдавал себе отчета в своих опасениях
и заявлял, что совершенно спокоен, но он ясно ощутил эту
тревогу, когда пушка американского корабля разбудила эхо
вокруг бухты Специи своими прощальными залпами, повто¬
рявшимися весь день восемнадцатого августа.
При каждом залпе он вздрагивал, а при последнем так
сильно сжал руки, что хрустнули пальцы.
Тереза удивилась. Ей казалось, что с того времени, как
он приехал в эти края и объяснился с нею, он был совер¬
шенно спокоен.
— Боже мой, что же это такое? — воскликнула она,
пристально глядя на Палмера. — Что у вас за предчув¬
ствие?
— Да, верно, — поспешно ответил Палмер, — предчув¬
ствие... Оно относится к Лоусону, моему другу детства. Не
знаю, почему... Да, да, это предчувствие!
— Вы боитесь, что с ним случится несчастье в море?
— Может быть! Кто знает? В конце концов, слава богу,
вам ничто не угрожает — ведь мы едем в Париж.
— «Юнион» заходит в Брест и остановится там на две
недели. Мы сядем на корабль там?
— Да, да, коиечно, если до тех пор не случится не¬
счастья.
Палмер оставался печальным и озабоченным, а Тереза
и не догадывалась, что в нем происходило. Да и как могла
она догадаться? Лоран был на водах в Баденз. Палмер это
235
прекрасно знал; Лоран тоже собирался жениться, он ужа
написал им об этом.
Они уехали на следующий день в почтовой карете и,
нигде не останавливаясь, вернулись во Францию через Ту¬
рин и гору Сени.
Это путешествие было необыкновенно печальным. Пал¬
мер всюду видел дурные предзнаменования; он призна¬
вался в суеверии и малодушии, совсем не свойственных его
характеру. Он, всегда такой спокойный, такой нетребова¬
тельный, не сдерживаясь, впадал в необузданный гнев на
кучеров почтовой кареты, па дороги, на таможенных чи¬
новников, на проезжающих. Тереза никогда не видела его
таким. Она не могла удержаться и выразила ему свое удив-:
ление. Он ответил ей какими-то незначительными словами,
но с таким мрачным лицом и с такой заметной досадой
в голосе, что она испугалась его, а значит, и своего буду¬
щего.
Есть люди, к которым судьба неумолима. В то время
как Тереза и Палмер возвращались во Францию через гору
Сени, Лоран возвращался туда через Женеву. Он приехал
в Париж за несколько часов до них, терзаемый мучитель¬
ной заботой. Он наконец уяснил себе, что для того, чтобы
обеспечить ему возможность путешествовать в течение не¬
скольких месяцев, Тереза отдала в Италии все, что у нее
тогда было; он узнал (потому что рано или поздно все
узнается) от одного человека, проезжавшего в то время
через Специю, что мадемуазель Жак жила в Порто-Венере
в крайне стесненном положении и плела кружево, чтобы
платить за комнату шесть ливров в месяц.
Униженный и терзаемый угрызениями совести, рассер¬
женный и печальный, он хотел выяснить, каково теперь
положение Терезы. Он знал, что она слишком горда, чтобы
принять деньги от Палмера, и не без оснований предпола¬
гал, что если ей еще не заплатили за ее работу в Генуе, ей
пришлось продать свое имущество в Париже.
Он помчался на Елисейские поля, содрогаясь при мыс¬
ли, что незнакомые люди поселились в этом дорогом ему
домике, к которому он всегда приближался с сильно бью¬
щимся сердцем. Так как швейцара не было, ему пришлось
позвонить у калитки садика, не зная, кто откликнется на
звонок. Он был далек от мысли, что Тереза выходит замуяс,
не подозревал даже, что она теперь свободна и может рас¬
полагать собой. Последнее письмо, в котором она писала
Ш
ему об этом, пришло в Баден на другой день после его
отъезда.
Лоран страшно обрадовался, когда калитку ему откры¬
ла старушка Катрин. Он бросился ей на шею, но тут же
опешил, увидя недовольное лицо этой доброй женщины.
— А зачем вы пришли сюда? — сердито сказала она
ему. — Значит, вы знаете, что мадемуазель приезжает се¬
годня? Разве вы не можете оставить ее в покое? Вы опять
задумали что-то дурное? Мне говорили, что вы расстались,
и я обрадовалась, потому что раньше я любила вас, а те¬
перь терпеть не могу. Вы думаете, я не знала, что это вы
виновник ее неприятностей и огорчений? Ну, идите, идите.
Нечего вам ждать ее здесь! Вы что, хотите совсем ее по¬
губить?
— Вы говорите, она сегодня приезжает? — повторял
Лоран.
Это все, что дошло до него из отповеди старой служан¬
ки. Он вошел в мастерскую Терезы, в маленькую сирене¬
вую гостиную, заглянул и в спальню, приподнимал небеле¬
ное полотно, которое Катрин расстелила всюду, чтобы не
выгорала мебель, по очереди разглядывая все эти прелест¬
ные вещицы, изысканные произведения искусства, за кото¬
рые Тереза заплатила своим трудом; все было на месте.
Казалось, положение, которое она создала себе в Париже,
совсем не изменилось, и Лоран растерянно повторял, глядя
на Катрин, которая ходила за ним по пятам, не сводя
с него подозрительных глаз:
— Она приезжает сегодня!
Когда он писал, что любит какое-то прелестное дитя лю¬
бовью такою же чистой и светлой, как сама эта девушка,
Лоран только хвастался. Ему казалось, что он не лжет,
рассказывая об этом Терезе с воодушевлением, всегда ох¬
ватывавшим его, когда он говорил ей о себе, и составляв¬
шим такой контраст с холодным и насмешливым тоном,
который он считал нужным принимать в свете. Он так и
не признался в любви этой девушке — предмету его грез.
Достаточно было пролететь какой-нибудь птичке или об¬
лаку набежать на вечернее небо, чтобы разрушить хрупкое
здание счастья и освобождения, возникшее утром в вооб¬
ражении поэта, наивного, как ребенок. Ему помешала бо¬
язнь показаться смешным или же страх излечиться от своей
непобедимой и роковой страсти к Терезе.
237
Он не уходил и ничего не отвечал Катрин, которая, то¬
ропясь приготовить все к приезду своей дорогой хозяйки,
решилась наконец оставить его одного. Лоран был во вла-<
сти мучительной тревоги. Он терялся в догадках, почему
Тереза возвращалась в Париж, не сообщив ему об этом.
Приезжает ли она тайно с Палмером, или, быть может, она
поступила так же, как он, Лоран? Быть может, она сооб¬
щила ему о счастье, которое еще не осуществилось и са¬
мая мысль о котором теперь уже исчезла? Не скрывался ли
за этим неожиданным и таинственным возвращением ее
разрыв с Диком?
Лорана это радовало и в то же время пугало. В его
мозгу и нервах сталкивались тысячи мыслей, тысячи при-'
чин для волнения. Был момент, когда он незаметно для себя
забыл о действительности и ему показалось, что все э™
предметы, покрытые серым полотном, были могилами на
кладбище. Он всегда испытывал ужас перед смертью и не¬
вольно, но беспрестанно думал о ней. Он видел ее вокруг
себя во всех обличьях. Ему почудилось, что вокруг него
колеблются саваны, и, в страхе вскочив, он закричал:
— Кто же это умер? Тереза? Палмер? Я вижу, я чув¬
ствую, кто-то здесь умер!.. Нет, это ты,— продолжал он,
говоря с самим собой,— это ты, проживший здесь, в ее
доме, единственные счастливые дни в твоей жизни, теперь
возвращаешься сюда безвольный, покинутый, забытый, как
мертвец!
В комнату вошла Катрин — он не заметил этого,— она
сняла чехлы, вытерла пыль с мебели, распахнула окна, под¬
няла жалюзи, поставила цветы в большие китайские вазы
на золоченых столиках. Потом она подошла к нему и ска¬
зала:
— Послушайте,, что вы тут делаете?
Лоран очнулся от забытья и, растерянно оглядевшись во-
круг, увидел цветы, отраженные в зеркалах, мебель ра¬
боты Буля, сияющую на солнце, и весь этот праздничный
облик комнаты, как по волшебству сменивший тот мрак, ко¬
торый бывает в доме, когда его покинули хозяева и когда
кажется, что дом этот посетила смерть.
У него возникли другие галлюцинации.
■— Что я здесь делаю? — повторил он, мрачно улыба¬
ясь,— да, что я здесь делаю? Сегодня у Терезы праздник,
это день опьяняющей радости и забвения. Хозяйка этого
дома назначила здесь любовное свидание, и, конечно, она
238
ждет не меня — ведь я мертв! Что делать мертвецу в этой
комнате, где будут праздновать свадьбу? И что она ска¬
жет, когда увидит меня здесь? Она скажет то же, что и
ты, бедная старушка, она мне скажет: «Уходи отсюда! Твое
место в гробу!»
Лоран говорил как в бреду. Катрин стало жаль его.
«Он сумасшедший, — подумала она, — он всегда был
таким».
В то время, как она искала добрые слова, чтобы ласково
выпроводить его, Катрин услышала, что перед домом оста¬
новился экипаж. От радости, что увидит Терезу, она за¬
была Лорана и бросилась открывать.
Палмер стоял у калитки вместе с Терезой, но, торопясь
стряхнуть с себя дорожную пыль и не желая доставлять Те¬
резе неудобства, перенося свои вещи из почтовой кареты
к ней в дом, он тут же снова сел в экипаж и приказал
везти себя в гостиницу «Мерис», сказав Терезе, что через
два часа привезет ей ее чемоданы и пообедает вместе
с ней.
Тереза обняла свою добрую Катрин и, расспрашивая,
как жилось старушке в ее отсутствие, вошла в дом с тем
нетерпеливым, тревожным или радостным любопытством,
которое инстинктивно охватывает нас при возвращении
в места, где мы долго жили. Катрин не успела предупре¬
дить ее о том, что Лоран здесь, и Тереза неожиданно уви¬
дела его, бледного, отчужденного и словно окаменевшего
на диване в гостиной. Он не слышал ни стука экипажа, пи
хлопанья стремительно открывшихся дверей. Он все еще
был погружен в свои мрачные мысли, когда увидел ее пе¬
ред собой. Он издал душераздирающий крик, бросился
к ней, чтобы обнять ее, и упал, задыхаясь, почти без чувств,
у ее ног.
Пришлось развязать ему галстук и дать ему понюхать
эфира; он тяжело дышал, и сердце его билось так сильно,
что все его тело сотрясалось, словно от электрических раз¬
рядов. Видя его в таком состоянии, Тереза испугалась и
подумала, что он опять заболел. Однако румянец, свойст¬
венный молодости, скоро вновь проступил па его щеках, и
Тереза заметила, что он пополнел. Он тысячу раз поклялся
ей, что никогда не чувствовал себя лучше и что он счаст¬
лив видеть ее похорошевшей, с такими же ясными гла¬
зами, как в первые дни их любви. Он встал на колени и
целовал. ей ноги в знак своего уважения и обожания. Его
239
излияния были так пылки, что Тереза встревожилась я
поспешила напомнить ему, что она скоро уезжает и выхо¬
дит замуж за Палмера.
— Как? Что? Что ты говоришь? — вскричал Лоран, по¬
бледнев так, как будто гром грянул над его головой. —
Уезжаешь? Выходишь замуж!.. Каким образом? Почему?
Неужели это все еще сон? Ты в самом деле произнесла
эти слова?
— Да, — ответила она, — я их произнесла. Я тебе пи¬
сала об этом; ты, значит, не получил моего письма?
— Уезжаешь! Выходишь замуж! — повторял Лоран. —
Но ведь прежде ты говорила, что это невозможно! Вспо¬
мни! Были дни, когда я жалел, что не могу заставить замол¬
чать терзавших тебя людей, отдав тебе мое имя и всю мою
жизнь. А ты, ты отвечала: «Ни за что, ни за что, пока бу¬
дет жить этот человек!» Так, значит, он умер? Или ты
любишь Палмера так, как меня ты никогда не любила, раз
ты пренебрегаешь для него щепетильностью, которую и я
находил обоснованной, и не боишься ужасного скандала,
который я считаю неизбежным?
— Графа *** не стало, и я свободна.
Лорана так поразило это неожиданное известие, что он
забыл все свои мечты о братской и бескорыстной дружбе.
То, что Тереза предвидела в Генуе, осуществилось самым
душераздирающим образом. Лоран вообразил себе упои¬
тельное счастье, которым он мог бы наслаждаться, став
мужем Терезы; он разразился потоками слез, и никакие
уговоры Терезы не могли успокоить его смятение и отчая¬
ние. Его горе выражалось так бурно и слезы были так ис¬
кренни, что Терезу невольно взволновала эта патетическая
и горестная сцена. Она никогда не могла видеть страданий
Лорана, не чувствуя глубокой материнской жалости; она
журила его и все-таки всегда бывала побеждена. Напрасно
старалась она удержать слезы. То не были слезы сожале¬
ния, она понимала, что Лоран сам обманывает себя; так
оно и было, но состояние его волновало ее нервы, а у та¬
ких женщин, как она, нервы — это фибры души; они со¬
дрогались от боли, которой она не могла себе уяснить.
Наконец ей удалось успокоить Лорана мягкими, неж-
аыми словами и заставить его принять ее замужество как
решение самое благоразумное и лучшее для нее и для
него. Лоран согласился с грустной улыбкой.
240
— Да, конечно, — говорил он, — я был бы отврати¬
тельным мужем, а с ним ты будешь счастлива! Небо по¬
сылает его тебе как награду и воздаяние за все тобою пе¬
режитое. Ты совершенно права, когда благодаришь его за
это и считаешь, что твой брак спасет нас: тебя — от жал¬
кого существования, меня — от угрызений совести, еще бо¬
лее горьких, чем прежние. Все это так верно, так мудро,
так логично и так прекрасно устроено, и потому-то я так
и несчастен!
И он снова заливался слезами.
Они не слышали, как вернулся Палмер. Правда, он был
во власти ужасного предчувствия и без всякой предвзятой
цели вошел, как подозрительный ревнивец, позвонил едва-
едва и старался ступать так, чтобы паркет не скрипел у пе¬
го под ногами. Он остановился у дверей гостиной и узнал
голос Лорана.
«Ах! Я так и знал»,— подумал он, рванув перчатку, ко¬
торую он начал натягивать как раз перед этой дверью, оче¬
видно для того, чтобы дать себе время собраться с мыслями
прежде, чем войти. Он решил, что должен постучать.
— Войдите! — быстро крикнула Тереза, удивленная,
что кто-то мог оскорбить ее этим стуком в дверь ее го¬
стиной.
Увидя Палмера, она побледнела. То, что он сделал сей¬
час, было красноречивее слов — он подозревал ее.
Палмер заметил эту бледность и не понял ее истинной
причины. Он увидел также, что Тереза только что плакала,
а расстроенное лицо Лорана совсем его смутило. Первый
взгляд, которым обменялись эти двое мужчин, был полон
ненависти и вызова; потом они пошли навстречу друг дру¬
гу, не зная, обменяются ли они рукопожатиями или схва¬
тят друг друга за горло.
Из них двоих Лоран в этот момент оказался лучше и
чистосердечнее; его искренние порывы часто искупали все
его ошибки. Он раскрыл объятия и горячо расцеловал Пал¬
мера, не пряча от него своих слез, которые снова начали
душить его.
— В чем же дело? — спросил его Палмер, глядя на Те¬
резу.
— Не знаю, — ответила она твердо. — Я сейчас ска¬
зала ему, что мы уезжаем с тем, чтобы обвенчаться. Он
в большом горе. Он, видимо, думает, что мы скоро его
9 Ж. Санд, т. 8
241
забудем. Скажите ему, Палмер, что где бы ни были, мы все^
гда будем любить его.
— Он просто избалованное дитя! — возразил Палмер.—
Он ведь знает, что я пе меняю своего слова и что важнее
всего для меня ваше счастье. Неужели нам придется взять
его в Америку, чтобы он перестал горевать и доводить вас
до слез, Тереза?
Эти слова были произнесены тоном, который трудно
было бы определить. В нем был и оттенок отеческой ласки
и примесь какой-то глубокой и непреодолимой досады.
Тереза поняла. Она спросила шаль и шляпу и сказала
Палмеру:
— Мы пойдем обедать в кабачок. Катрин ждала меня
одну, и на двоих обеда пе хватит.
— Вы хотите сказать — на троих, — возразил Палмер;
в его голосе все еще слышались и горечь и ласка.
— Нет, я с вами не обедаю, — вмешался Лоран, кото¬
рый наконец понял, что происходит в душе Палмера. —
Я покидаю вас; я еще приду с вами попрощаться. Когда
вы едете?
— Через четыре дня, — сказала Тереза.
— Не раньше! — подхватил Палмер, как-то странно по¬
смотрев на Терезу. — Но это не помешает нам пообедать
сегодня вместе. Мы пойдем к «Братьям провансальцам», а
потом покатаемся по Булонскому лесу. Это напомнит нам
Флоренцию и Кашины. Пожалуйста, прошу вас.
— Я занят, — сказал Лоран.
— Ну, так освободитесь, — продолжал Палмер. — Вот
бумага и перья! Пишите, пишите ясе, прошу вас!
Палмер говорил таким решительным тоном, что трудно
было сомневаться в его искренности. Лорану показалось,
что он, по своему обыкновению, говорит то, что думает.
Терезе хотелось, чтобы Лоран отказал; она могла бы взгля¬
дом намекнуть ему на это, но Палмер не спускал с нее
глаз и, казалось, был готов понять все в самом мрачном
смысле.
Лоран был очень искренним. Когда он лгал, то прежде
всего лгал самому себе. Он считал себя достаточно силь¬
ным, чтобы выдержать это деликатное положение; у пего
было прямое и благородное намерение вновь обрести до¬
верие Палмера. К несчастью, когда человеческий дух, ув¬
леченный возвышенными устремлениями, достигает изве¬
стных высот и у него начинается головокружение, он уже
242
не спускается с этих высот, а бросается вниз, в пропасть.
Это случилось и с Палмером. Человек исключительно доб¬
рый, смелый и честный, он захотел победить душевную тре¬
вогу, возникшую при таком слишком деликатном положе¬
нии. Силы изменили ему; кто бы стал осуждать его за это?,
И он бросился в пропасть, увлекая за собой Терезу и Ло¬
рана. Кто бы не пожалел всех троих? Все трое мечтали
вознестись на небо и достичь тех безмятежных краев, где
страсти уже лишены всего земного; но это не дано чело¬
веку; для него уже счастье, если он на мгновение поверил,
что способен любить без тревог и подозрений.
Обед был томительно грустный; хотя Палмер, взявший
на себя роль Амфитриона, обязательно хотел попотчевать
своих гостей самыми изысканными блюдами и винами, все
показалось им горьким, и Лоран, после тщетных усилий
вернуть себе то расположение духа, которым он наслаж¬
дался в обществе их обоих после своей болезни во Фло¬
ренции, отказался ехать с ними в Булонский лес. Палмер,
который, чтобы рассеяться, выпил немного больше, че.м
обычно, настаивал так, что это стало раздражать Терезу.,
— Послушайте, — сказала она, — не будьте же так уп-<
рямы. Лоран прав, что отказывается; в Булонском лесу, в ва-<
шей открытой коляске, мы будем на виду у всех и сможем
встретить знакомых. Они не обязаны знать, в каком ис*
ключительном положении мы все трое находимся, и смогут
подумать о каждом из нас весьма неприятные вещи.
— Ну что ж, тогда вернемся к вам, — сказал Палмер, —
потом я поеду кататься один, мне нужно подышать свежим
вйздухом.
Лоран удивился, видя, что Палмер как будто нарочно
решил оставить его вдвоем с Терезой, очевидно, для того,
чтобы наблюдать за ними или захватить их врасплох. Он
вернулся домой очень грустный, поняв, что Тереза, быть
может, несчастлива, и невольно испытывая удовлетворение
от того, что, как оказалось, Палмер вовсе пе был существом,
возвысившимся над человеческой природой, каким пред¬
ставлял его себе Лоран и каким рисовала его в своих письч
мах Тереза.
Мы не будем останавливаться на описании следующей
недели, во время которой возвышенный роман, с разной си¬
лой увлекший воображение трех несчастных друзей, с каж¬
дым часом становился все более недостойным той высоты,
9*
243
па которую они его вознесли. Самые неосуществимые ил¬
люзии строила себе Тереза, потому что, вопреки довольно
обоснованным страхам и предчувствиям, опа все-таки ре¬
шила связать свою судьбу с Палмером и теперь, несмотря
на всю его несправедливость, должна была и хотела сдер¬
жать свое слово.
Но Палмер неожиданно освободил ее от этого слова,
после целого ряда подозрений, проявившихся в его молча¬
нии, еще более оскорбительном, чем вся та брань, которою
прежде осыпал ее Лоран.
Одну из ночей Палмер провел, спрятавшись в саду Те¬
резы; утром, когда он хотел уйти, она появилась у ка¬
литки и остановила его.
— Так, значит, вы караулили здесь в течение шести
часов; я видела вас из своей комнаты. Теперъ-то вы хорошо
убедились, что никто не приходил ко мне этой ночью?
Тереза была рассержена, и все же, вызывая Палмера
на объяснение, в котором он ей отказывал, она еще надея¬
лась вернуть его к доверию; но он понял ее иначе.
— Я вижу, Тереза, — сказал он, — что вы устали от
меня, раз вы требуете признания, после которого получите
право презирать меня. А ведь вам ничего не стоило за¬
крыть глаза на слабость, которая не очень-то и докучала
вам. Почему вы не позволили мне страдать молча? Разве
я бранил вас или осыпал вас горькими сарказмами? Разве
я писал вам целые тома оскорблений, а на следующий день
плакал у ваших ног и изливался в бредовых уверениях,
с тем чтобы назавтра снова начать вас мучить? Обращался
ли я к вам хоть с одним нескромным вопросом? Что вам
мешало спокойно спать в эту ночь, пока я сидел здесь на
скамье, не смущая ваш покой криками и слезами? Неуже¬
ли вы не способны простить мне страдание, за которое я,
может быть, краснею, но по крайней мере горжусь тем,
что хочу и умею его скрыть. Вы прощали гораздо больше
тому, у кого не было такого мужества.
— Я ничего не простила, Палмер, раз я покинула его
безвозвратно. Что же касается тех страданий, в которых
вы мне признаетесь и которые, по-вашему, вы так хорошо
скрываете, то знайте, что они ясны как день и что я стра¬
даю от них больше, чем вы сами. Знайте, что они глубоко
унижают меня и что со стороны человека такого сильного
и разумного, как вы, они обижают меня в сто раз больше,
чем оскорбления ребенка, охваченного бредом.
244
— Да, да, это правда, — отвечал Палмер. — Значит» я
вас обидел, и вы навсегда рассердились на меня! Ну что ж,
Тереза, все между нами кончено. Сделайте для меня то,
что вы сделали для Лорана, — сохраните вашу дружбу ко
мне.
— Итак, вы меня покидаете?
— Да, Тереза; но я не забыл о том, что когда вы со¬
благоволили дать мне обещание, я положил к вашим ногам
мое имя, состояние и мое положение в обществе. Я всегда
держу свое слово и сделаю то, что обещал вам: обвенча¬
емся здесь, без шума и без радости, примите мое имя и
половину моих доходов, а потом...
— Потом? — спросила Тереза.
— Потом я уеду, я хочу обнять свою мать... А вы бу¬
дете свободны!
— Вы что, угрожаете мне самоубийством?
— Нет, клянусь вам честью! Самоубийство — подлость,
в особенности когда имеешь такую мать, как моя. Я буду
путешествовать, опять объеду вокруг света, и вы обо мне
больше не услышите!
Терезу возмутило такое предложение.
— Я сочла бы это за неудачную шутку, Палмер, —
сказала она, — если бы не знала вас как человека серьез¬
ного. Я хочу верить, что вы не считаете меня способной
принять это имя и эти деньги, которые вы мне предлага¬
ете для очистки совести. Никогда не повторяйте подобного
предложения, оно меня оскорбляет.
— Тереза! Тереза! — пылко воскликнул Палмер, до
боли сжимая ей руку. — Поклянитесь мне памятью вашего
ребенка, которого вы потеряли, что вы больше не любите
Лорана, и я упаду к вашим ногам и буду умолять вас про¬
стить мне мою несправедливость.
Тереза вырвала свою руку, которую он сжал так, что
остались синяки, и молча посмотрела на него. Она была
оскорблена до глубины души тем, что он требовал от нее
такой клятвы, и слова его показались ей еще более жесто¬
кими и грубыми, чем физическая боль, которую он ей
причинил.
— Дитя мое, — воскликнула она наконец, стараясь по¬
давить рыдания, — клянусь тебе — тебе, который смотрит
на меня с небес, что ни один мужчина не осквернит больше
твоей бедной матери?
245
Она встала, ушла в свою комнату и заперлась там. Она
риала, что ни в чем не виновата перед Палмером, и не могла
унизиться до того, чтобы оправдываться перед ним, как
женщина, знающая за собой вину. И потом, она понимала,
какое ужасное будущее ждет ее с человеком, умеющим так
хорошо скрывать глубокую ревность. Ведь он два раза ста-
1шл ее в такое положение, которое сам считал опасным, а
теперь обвинял ее, как в преступлении, в своей собствен¬
ной неосторожности. Она думала о несчастной жизни своей
матери с мужем, ревновавшим ее к прошлому, и справед¬
ливо говорила себе, что после таких мук, какие принесла
ей страсть Лорана, было безумием верить в счастье с дру¬
гим человеком.
Палмер тоже был достаточно умен и горд, чтобы после
описанной нами сцены потерять всякую надежду на сча¬
стливый брак с Терезой. Он чувствовал, что не сможет из¬
лечиться от своей ревности, и упорно считал ее обоснован¬
ной. Он написал Терезе:
«Друг мой, простите, если я огорчил вас, но невозмож¬
но не признать, что я чуть не увлек вас в бездну отчаяния.
Вы любите Лорана, вы всегда его любили, не в силах со-
иладать с собой, и, быть может, всегда будете любить его.
Эго ваша судьба. Я хотел избавить вас от нее, вы тоже
хотели этого. Я признаю также, что, принимая мою лю¬
бовь, вы были искренни и сделали все возможное, чтобы от¬
ветить на нее. Я строил себе много иллюзий, но после
Флоренции я чувствовал с каждым днем, как они меркнут.
Если бы он упорствовал в своей неблагодарности, я был
бы спасен; но когда он раскаялся и признал всю вашу
доброту, вы растрогались. Я сам был смущен, и все-таки
мне хотелось верить, что я спокоен. Напрасно. С тех пор
у вас обоих было из-за меня много горьких минут, о ко¬
торых вы мне не рассказывали, по которые я, конечно,
угадал. У пего опять проснулась преяшяя любовь к вам, а
вы, сопротивляясь ей, жалели, что связаны со мной. Увы!
Тереза, тогда-то вы и должны были взять назад свое слово.
Я был готов вернуть вам его. Я предоставил вам свободу
уехать с ним из Специи; почему вы не сделали этого?
Простите меня, я упрекаю вас за то, что вы много стра¬
дали, чтобы осчастливить меня и связать свою судьбу
с моей. Я тоже много боролся, клянусь вам! И теперь,
если вы еще согласны принять мою преданность, я готов
246
снова бороться и снова страдать. Подумайте, хотите ли вы
страдать и надеетесь ли, поехав со мной в Америку, изле¬
читься от этой несчастной страсти, которая сулит вам пе¬
чальное будущее. Я готов увезти вас с собой, но умоляю
вас, не будем больше говорить о Лоране и не вменяйте мне
в преступление то, что я угадал правду. Останемся друзья¬
ми, живите у моей матери, и если через несколько лет вы
не сочтете меня недостойным вас, примите мое имя и согла¬
ситесь жить в Америке, но с тем, чтобы уже никогда боль¬
ше не возвращаться во Францию.
В течение недели я буду ждать вашего ответа в Париже.
Ричард»,
Тереза отвергла это предложение, оскорбляющее ее гор¬
дость. Она еще любила Палмера и в то же время была глу¬
боко обижена тем, что он принимает ее из милости, когда
ей не в чем себя упрекнуть. Поэтому она скрыла от него
свои душевные терзания. Она тоже понимала, что не могла
возобновить с ним какие бы то ни было отношения, не
подвергая его вновь этой муке, скрывать которую у него
уже не было сил, и что жизнь их превратилась бы в бес¬
престанную борьбу и горькое страдание. Она уехала из
Парижа с Катрин, не сказав никому куда, и заперлась в де¬
ревенском домике, который она сняла в провинции на три
месяца.
XII
Палмер уехал в Америку, с достоинством унеся с со¬
бой свою глубокую рану, но не соглашаясь признать, что
он ошибался. Палмер был упрям, и иногда это упрямство
толкало его на решительные поступки, однако, чтобы одо¬
леть скорбный и поистине трудный путь, ему не хватало
упорства. Он думал, что способен излечить Терезу от ее
роковой любви, и своей восторженной верой, быть может,
неосторожно совершил это чудо, но он утратил плод своих
усилий в тот миг, когда готов был сорвать его, потому что
его вера не выдержала последнего испытания.
Правда, нужно сказать, что заключить прочный союз
труднее всего бывает в том случае, когда желаешь слиш¬
ком быстро овладеть сердцем, которое только что было раз¬
бито. Заря такого союза встает в ореоле великодушных
247
иллюзий; по ревность к прошлому — неизлечимая бо¬
лезнь; она порождает бури, которые не всегда рассеиваются
даже в старости.
Если бы Палмер был действительно сильным человеком
и если бы при этом он был спокойнее и рассудительнее, он
мог бы спасти Терезу от несчастий, которые предвидел для
нее. Быть может, в этом состоял его долг, потому что она
доверилась ему с искренностью и бескорыстием, достой¬
ными забот и уважения; но многие мужчины, которые хо¬
тят быть сильными и воображают, что сильны, на самом
деле всего лишь энергичны, а Палмер был из тех, на чей
счет можно долго ошибаться. Каким бы он ни был,
он, несомненно, заслуживал сожаления Терезы. Мы скоро
увидим, что он был способен на благороднейшие порывы и
на самые смелые поступки. Палмер был неправ в одном:
он поверил в непоколебимую прочность того чувства, кото¬
рое было порождено в нем только недолгим усилием воли.
Лоран сначала не подозревал об отъезде Палмера в
Америку; он был изумлен, узнав, что и Тереза уехала, не
простившись с ним. Он получил от нее только три строчки:
«Вы единственный, кто знал во Франции о моем пред¬
полагаемом браке с Палмером. Этот брак не состоится. Со¬
храните все в тайне. Я уезжаю».
Когда Тереза писала эти ледяные слова Лорану, она ис¬
пытывала по отношению к нему какую-то досаду. Разве
жестокий рок не послал ей это дитя, чтобы оно стало при¬
чиной всех ее несчастий и разочарований?
Однако она скоро поняла, что на этот раз ее досада не¬
справедлива. Лоран безупречно вел себя с Палмером и с ней
в дни той несчастной недели, в течение которой все было
потеряно. Справившись с охватившим его отчаянием, он
простосердечно покорился судьбе и сделал все возможное,
чтобы не омрачать радости Палмера. Он ни разу не попы¬
тался воспользоваться несправедливостью жениха Терезы,
чтобы вернуть себе ее любовь. Он не переставал говорить
о нем дружелюбно и с уважением. В этом странном сплете¬
нии чувств именно он, Лоран, оказался благороднее Пал¬
мера. И потом, Тереза не могла не признать, что если по¬
рой безумства Лорана доходили до жестокости, то мелоч¬
ность и низость всегда были чужды его натуре.
В течение трех месяцев, прошедших после отъезда Пал¬
мера, поведение Лорана оставалось достойным дружбы Те¬
резы. Он сумел открыть место ее уединения, но не стал бес¬
248
покоить ее там. Он только написал ей, чтобы смиренно по¬
жаловаться на холодность ее прощального письма, чтобы
упрекнуть ее за то, что она в своем горе не чувствовала
к нему доверия, относилась к нему не как к брату: разве
он создан и рожден не для того, чтобы служить ей, уте¬
шать ее, отомстить за нее в случае надобности? Затем сле¬
довали вопросы, на которые Тереза волей-неволей должна
была ответить. Не оскорбил ли ее Палмер? Не нужно ли
поехать к нему и потребовать у него удовлетворения?
«Допустил ли я какую-нибудь неосторожность, которая
обидела тебя? Можешь ли ты упрекнуть меня в чем-ни¬
будь? Видит бог, я не хотел ни в чем тебя обидеть! Если
я причина твоей боли, то брани меня; если же я в ней не¬
виновен, то скажи, что позволяешь мне поплакать вместе
с тобой».
Тереза оправдала Ричарда, не желая ничего объяснять.
Она запретила Лорану говорить с ней о Палмере. Велико¬
душно решившись не омрачать воспоминание о своем же¬
нихе, она позволила Лорану думать, что причиной разрыва
была она одна. Быть может, это означало вернуть Ло¬
рану надежду, которую она совсем не хотела ему подавать;
но бывают такие обстоятельства, при которых, что бы ты
ни сделал, ты всегда поступаешь неудачно и роковым об¬
разом стремишься к гибели.
Письма Лорана были бесконечно ласковыми и неж¬
ными. Лоран писал бесхитростно, без претензий, часто не
заботясь о вкусе и не исправляя написанного. Стиль его
был то откровенно патетичным, то обыденным без ложного
стыда. Несмотря на все их недостатки, его письма были
глубоко искренни и потому непреодолимо убедительны; в
каждом их слове чувствовался пыл молодости и кипящий
темперамент талантливого художника.
К тому же Лоран с жаром принялся за работу, решив
навсегда отказаться от беспорядочной жизни. Сердце его
обливалось кровью при мысли о тех лишениях, которым
подвергалась Тереза, чтобы предоставить ему возможность
двигаться, вдыхать свежий воздух и набираться сил во
время путешествия по Швейцарии. Он решил расплатиться
с ней как можно скорее.
Тереза скоро поняла, что ей приятна привязанность ее
«бедного ребенка», как он все еще называл себя, и что если
характер этой привязанности не изменится, то это будет
249
самое чистое и благородное чувство, которое он питал к ко¬
му-либо в жизни.
Она с материнской заботой отвечала Лорану, ободряя
его на пути творческого труда, который он, по его словам,
избрал окончательно. Письма ее были ласковые, в них зву¬
чала примиренность с судьбой и целомудренная нежность;
но в словах ее Лоран угадывал смертельную грусть. Тереза
признавалась, что она не совсем здорова и что в голову ей
приходят мысли о смерти, над которыми она смеялась с пе¬
чальной меланхолией. Она и в самом деле была больна.
Без треволнений любви и без напряженной работы ее сне¬
дала скука. Она взяла с собой немного денег, оставшихся
от заработанных в Генуе, и строго экономила их, чтобы
прожить в деревне как можно дольше. Париж она вознена¬
видела. И потом, быть может, в ней постепенно зарожда¬
лось желание, смешанное со страхом, увидеть Лорана, пе¬
ременившегося, послушного и совершенно раскаявшегося,
каким он стал, судя по его письмам.
Она надеялась, что он жепится; ведь однажды у него
уже появилась такая склонность, и эта хорошая мысль
могла вернуться. Тереза уговаривала его решиться на это.
Он отвечал то да, то нет. Тереза все ждала, чтобы из пи¬
сем Лорана исчезли последние следы прежней страстной
любви; эта любовь все еще угадывалась, но теперь он вы¬
ражал ее с изысканной деликатностью, и в этих возвратах
к не до конца подавленному чувству преобладала сладост¬
ная пежность, пылкая чувствительность, нечто вроде сынов¬
него обожания.
Когда настала зима, средства Терезы подошли к концу,
и она была припуждепа возвратиться в Париж, куда ее
призывала клиентура и долг по отношению к самой себе.
Она скрыла свое возвращение от Лорана, не желая сразу
свидеться с ним; но, двияшмый каким-то предчувствием,
он пришел па тихую улицу, где стоял ее домик. Он увидел,
что ставни открыты, и зашел, пьяный от радости. То была
наивная, почти ребяческая радость, перед которой всякое
недоверие и сдержанность показались бы смешным ханже¬
ством. Оп оставил Терезу обедать одну, упросив ее вече¬
ром прийти к нему, чтобы посмотреть картину, которую он
закончил и о которой обязательно хотел узнать ее мнение,
прежде чем сдать ее заказчику. Эта картина была уже про¬
дана и деньги за нее получены, но если бы Тереза дала бы
ему какие-нибудь советы, он поработал бы над ней еще не¬
250
сколько дней. Прошли те печальные времена, когда Тереза
«ничего в этом не понимала», когда у нее были «узкие ре¬
алистические суждения портретистов», когда она «не спо¬
собна была понять картину, созданную вдохновением ху¬
дожника», и т. д. Теперь она была «его музой и вдохно-
вляющей силой». Без помощи ее божественного влияния он
пи на что не был способен. С ее советами, при ее поощре¬
нии он должен был осуществить все надежды, которые по¬
давал его талант.
Тереза забыла прошлое и, не слишком, впрочем, опья-
няясь настоящим, подумала, что не может отказать ему
в том, в чем ни один художник никогда не отказал бы
своему собрату. После обеда она взяла экипаж и поехала
к Лорану.
В ателье горели все лампы; картина была великолепно
освещена. То было прекрасное произведение мастера. Это г
необыкновенно талантливый художник способен был, отды¬
хая, быстрее совершенствовать свое искусство, чем другие,
случается, путем упорного труда. Из-за своих путешест¬
вий и болезни Лоран целый год не работал, но казалось,
что путем одних лишь размышлений он избавился от,
недостатков того раннего периода, когда живопись его стра¬
дала преувеличениями. В то же время он приобрел новые
качества, казалось бы, не свойственные его порывистой на¬
туре: правильность рисунка, сладостную красоту образов,
совершенство выполнения — все, что теперь должно было
правиться публике, не уменьшая его мастерства в глазах
художников.
Тереза была растрогана и восхищена. Она живо вы¬
разила ему свой восторг. Она сказала ему все, что сочла
подходящим, чтобы благородная гордость его таланта вос¬
торжествовала над пагубными увлечениями прошлого. Ей
нечего было критиковать, и она далее запретила ему по¬
правлять что-либо.
Как бы скромны ни были манеры и речь Лорана, в нем
таилось больше гордости, чем хотела внушить ему Тереза.
В глубине души он был опьянен ее похвалами. Он пони¬
мал, что из всех, кто способен был его оценить, она была
самым придирчивым и внимательным критиком. И он снова
испытывал властную потребность делиться с ней всеми му¬
ками и радостями художника и своей надеждой стать ма¬
стером, а значит, и настоящим человеком, которую в ми¬
нуты его душевной слабости только она могла ему вернуть*
251
После того как Тереза долго созерцала картину, Лоран
попросил ее обернуться. Он приготовил ей сюрприз, кото¬
рый, по его мнению, должен был обрадовать ее еще боль¬
ше; Тереза ожидала, что это будет еще одна картина, но
вместо этого увидела свою мать — она стояла, улыбаясь,
на пороге спальни Лорана.
Госпожа С*** приехала в Париж, точно не зная, когда
Тереза вернется туда. На этот раз ее привели сюда серьезные
дела: ее сын собирался жениться, и сам господин С*** уже
некоторое время находился в Париже. Мать Терезы, зная
от нее, что она возобновила переписку с Лораном и боясь
за ее будущее, неожиданно приехала к художнику с тем,
чтобы высказать ему все, что мать может сказать человеку,
которому она хочет помешать стать причиной несчастья ее
дочери.
Лоран умел говорить с сердечной искренностью. Он ус¬
покоил бедную мать и попросил ее подождать.
— Тереза сейчас придет, — сказал он, — я хочу по¬
клясться ей у ваших ног, что всегда буду для нее только
тем, кем она захочет сама: братом, мужем, но, во всяком
случае, ее рабом.
Встретить здесь свою мать, которую она не ожидала
увидеть так скоро, было очень приятным сюрпризом для
Терезы. Они обнялись, плача от радости. Лоран повел их
в маленькую гостиную, полную цветов, где был с роскошью
сервирован чай. Лоран разбогател, он только что заработал
десять тысяч франков. Он был счастлив и горд, что может
возместить Терезе все, что она истратила на него. В этот
вечер он был очарователен; он завоевал сердце дочери и
доверие матери, он был достаточно тактичен, чтобы не го¬
ворить Терезе ни слова о своей любви. Напротив, целуя
соединенные руки обеих женщин, он искренне воскликнул,
что это прекраснейший день в его жизни и что никогда на-
едине с Терезой он не чувствовал себя таким счастливым и
не был так доволен собой.
Первой, кто через несколько дней заговорил с Терезой
о замужестве, была госпожа С***. Эта бедная женщина,
которая всем пожертвовала ради мнения света, которая, не¬
смотря на несчастную семейную жизнь, считала свое
поведение правильным, не могла перенести той мысли, что
Палмер покинул ее дочь, и думала, что теперь Тереза долж¬
на прекратить все пересуды, сделав другой выбор. Лоран
стал знаменитым и был в большой моде. Казалось, певоз-
252
можно было подобрать лучшей пары. Молодой и необык¬
новенно талантливый художник преодолел все свои заблуж¬
дения. Влияние Терезы восторжествовало в самые тяжелые
моменты его трудного перерождения. Он питал к ней не¬
победимую привязанность. Для них обоих стало долгом
навсегда замкнуть цепь, сковывавшую их; она никогда не
рвалась окончательно; теперь, несмотря даже на все их уси¬
лия, она уже не могла порваться.
Лоран объяснял свои ошибки в прошлом очень своеоб¬
разным рассуждением. Тереза, говорил он, вначале избало¬
вала его чрезмерною мягкостью и терпеливостью. Если бы
после первой его неблагодарности она показала бы ему,что
обижена, он отучился бы от приобретенной в общении
с дурными женщинами привычки уступать своему гневу
или своим прихотям. Она научила бы его уважению, ко¬
торым мужчина обязан женщине, отдавшейся ему по
любви.
Чтобы снять с себя вину, Лоран приводил еще одно со¬
ображение, которое казалось более серьезным и на которое
он уже намекал в своих письмах.
— Вероятно, — говорил он Терезе, — я, сам того не
не зная, был уже болен, когда впервые провинился перед
тобой. Внешне горячка поражает сразу, как молния, од¬
нако же нет ничего невозможного в том, что молодой
и сильный человек, быть может, задолго до проявления бо¬
лезни уже страдает недугом, из-за которого ум его мутится,
а воля становится бессильной. Не это ли произошло со
мной, бедная моя Тереза, при приближении той болезни,
от которой я чуть не погиб? Ни ты, ни я не могли отдать
себе в этом отчета; что до меня, то я часто просыпался
утром, думая о том, как ты страдала накануне, и был не
в силах отличить реальность от своих ночных кошмаров. Ты
ведь знаешь, что я не мог работать, что место, где мы жи¬
ли, вызывало во мне болезненное отвращение, что уже
в лесу*** у меня была странная галлюцинация; наконец,
когда ты с мягкостью упрекала меня за мои жестокие слова
и несправедливые обвинения, я слушал тебя с изумленным
видом, думая, что все это тебе приснилось. Бедняжка! А я
еще обвинял тебя в том, что ты сходишь с ума! Ведь ясно
же, что я был безумен, неужели ты не можешь простить
мне мою невольную вину? Сравни мое поведение после бо¬
лезни с тем, как я вел себя до нее! Разве это не было
словно пробуждение моей души? Разве ты не увидела
253
сразу, что я такой же доверчивый, послушный, преданный,
каким был скептическим, раздражительным, эгоистичным
перед тем кризисом, который вернул мне разум? А с тех
пор разве ты можешь в чем-либо меня упрекнуть? Разве я
не принял твой брак с Палмером как наказание, которое я
заслужил? Ты видела, как я умирал от боли при мысли,
что могу навсегда потерять тебя: разве я вымолвил хоть
слово против твоего жениха? Если бы ты приказала мне
бежать за ним и даже застрелиться, чтобы вернуть тебе его,
я бы сделал это, до такой степени моя душа и жизнь при¬
надлежат тебе! Быть может, ты еще хочешь этого? Скажи
одно слово, и если моя жизнь мешает тебе и губит тебя, я
готов с ней покончить. Скажи одно слово, Тереза, и ты
никогда не услышишь об этом несчастном, которому нечего
больше делать на свете, как только жить и умереть для
тебя.
Характер Терезы уже не был таким сильным после это¬
го раздвоения ее чувств, которое, в общем, представляло
собой лишь два действия одной и той же драмы. Без этой
оскорбленной и разбитой любви Палмеру никогда и в го¬
лову не пришла бы мысль жениться на Терезе, а усилие,
которым она заставила себя дать ему слово, было, воз¬
можно, только реакцией на отчаяние. Лоран никогда пе
исчезал из ее жизни, потому что Палмер, убеждая ее сон
гласиться на брак с „ним, постоянно говорил об этой пагуо-<
ной связи, стремясь заставить Терезу забыть ее и роковым
образом беспрестанно о ней напоминая.
К тому же возвращение к дружбе после разрыва было
для Лорана подлинным возвращением к страстной любви,
тогда как для Терезы это было новой фазой преданности,
более утонченной и более нежной, чем сама любовь. Она
страдала от того, что Палмер покинул ее, но не проявляла
малодушия. У нее еще хватало сил, чтобы устоять перед
несправедливостью; можно даже сказать, что все ее силы
были при ней. Она была не из тех женщин, которые вечно
страдают и сетуют, непрестанно твердя о своих бесполез¬
ных сожалениях и невыполнимых желаниях. Ей были свой¬
ственны бурные порывы, и ее довольно развитый ум, есте¬
ственно, помогал ей при этом. Выше всего она ставила нрав¬
ственную свободу, и когда ей приходилось обманываться
в любви и доверии других, у нее хватало справедливой
гордости не обсуждать по пунктам договор, разорванный
а клочки. В таких случаях ей даже нравилось великодушно
254
и без упреков вернуть независимость и покой тому, кто их
требовал.
Но она стала гораздо менее стойкой, чем была в ранней
молодости, в том смысле, что она вновь обрела потребность
любить и верить, долго дремавшую в ней из-за постигшей
ее трагедии. Она долго воображала, что так и будет жить
одна и что искусство станет ее единственной страстью. Она
ошиблась, и теперь уже не могла строить себе иллюзий на
будущее. Ей нужно было любить кого-то, и главное ее не¬
счастье состояло в том, что она умела любить, только жерт¬
вуя собой, чтобы какой угодно ценой утолить тот порыв
материнского чувства, который составлял как бы роковую
необходимость ее характера и жизни. Она уже привыкла
страдать ради кого-нибудь; ей хотелось снова страдать, та¬
кая потребность, как это ни странно, существует у иных жен¬
щин и даже у некоторых мужчин, и если Тереза не была
так же милосердна к Палмеру, как и к Лорану, то это по¬
тому, что Палмер казался ей слишком сильным, чтобы нуж¬
даться в ее преданности. Итак, Палмер ошибся, предлагая
ей опору и утешение. Терезе не хватало уверенности в том,
что она необходима этому человеку именно потому, что он
убеждал ее думать только о себе.
Лоран, более простодушный, обладал той особой преле¬
стью, которая роковым образом пленяла ее, — слабостью!'
Он не скрывал этого, он признавался в этом трогательном
недостатке своего гения в искренних излияниях, с неис¬
черпаемой нежностью. Увы! Он тояее ошибался. На самом
деле он не был таким уж слабым, а Палмер — таким уж
сильным человеком. Временами он все еще говорил как
невинный младенец, и едва лишь его слабость побеждала,
он снова обретал силу, чтобы мучить других, как это бы¬
вает со всеми обожаемыми детьми.
Лоран был под властью неумолимого рока. Он сам го¬
ворил это в минуты прозрения. Казалось, что, родившись
от связи двух ангелов, он был вскормлен молоком фурии, и
от этого в крови у него осталось что-то, порой будившее
в нем бешенство и отчаяние. Он принадлежал к тому типу
людей, более распространенному среди представителей че¬
ловеческого рода обоих полов, чем это принято думать, ко¬
торые, при всей возвышенности мыслей и сердечных поры¬
вов, не могут достичь апогея своих способностей, не впа¬
дая вслед за тем в какую-то нравственную эпилепсию.
255
А кроме того, он так же, как и Палмер, хотел пред¬
принять невозможное — хотел привить ростки счастья к от¬
чаянию и вкусить небесные радости супружеской веры и
святой дружбы на развалинах только что разрушенного
прошлого. Этим Двум душам, источающим кровь из нане¬
сенных им ран, было необходимо успокоение, Тереза мо¬
лила о нем с такой тоской, какая бывает только при ужас¬
ном предчувствии, но Лорану казалось, что со времени их
разлуки прошло не десять месяцев, а десять веков; он про¬
сто был болен от избытка душевных порывов, а их Терезе
следовало бояться больше, чем порывов его страстей.
Именно платонический характер его любви, к несча¬
стью, успокоил Терезу. Лоран, казалось, возродился до та¬
кой степени, что в нем снова возобладала духовная любовь,
и, оставаясь наедине с Терезой, он не докучал ей, как
раньше, своими страстными порывами. Он умел в течение
целых часов говорить с ней о самой возвышенной любви;
по его словам, он долго считал себя немым, а теперь на¬
конец почувствовал, что гений его распростер свои крылья
и взлетел в небесные сферы! Он утверждал, что неотделим
от будущего Терезы, беспрестанно доказывая ей, что она
должна выполнить свою священную обязанность: спасти
его от увлечений юности, от бесплодного тщеславия зрелого
возраста и от порочного эгоизма старости. Он говорил о се¬
бе и только о себе: почему бы и нет? Он говорил так хо¬
рошо! Благодаря ей он станет великим художником с ве¬
ликим сердцем, великим человеком; она обязана сделать это
для него, потому что она спасла ему жизнь! А Тереза, с ро¬
ковым простодушием любящих сердец, в конце концов на¬
шла это рассуждение непререкаемым и стала считать своим
долгом то, что прежде он вымаливал у нее как прощение.
Словом, Тереза вновь замкнула роковую цепь; но, по
счастью, она отложила свадьбу, чтобы испытать решимость
Лорана, боясь, что он не сможет выдержать нерасторжи¬
мых уз. Если бы дело касалось только ее, она, со свойст¬
венной ей неосторожностью, связала бы себя безвозвратно.
В первый раз счастье Терезы «продолжалось меньше не¬
дели», как грустно поется в веселой песенке; второй раз —
меньше суток. Смена настроения у Лорана наступала не¬
ожиданно и резко, так же как внезапно его охватывала
безудержная радость. Мы говорим: смена настроения; Те¬
реза говорила: его отречение, и это было точное слово. Он
повиновался той непобедимой потребности, которую испы¬
256
тывают некоторые подростки, убивая или разрушая то, что
привлекает их страсть. Эти жестокие инстинкты порой про¬
являются у людей с самыми разными характерами; в ис¬
тории их принято называть порочными инстинктами; пра¬
вильнее было бы считать их инстинктами, извращенными
то ли болезнью мозга, полученной в той среде, где роди¬
лись эти люди, то ли безнаказанностью, пагубной для их
разума, которую известные обстоятельства обеспечили им
с первых шагов в жизни. Бывало, молодой король убивал
лань, которую он, казалось, обожал, только для того, чтобы
видеть ее еще трепещущие внутренности. Гениальный ху¬
дожник — это тоже король в той среде, где он вырос; бо¬
лее того — это король с совершенно неограниченной вла¬
стью, и власть опьяняет его. Таких людей порой терзает
жажда господствовать, и если это господство утверждается,
их радость доходит до неистовства.
Таков был Лоран; в нем, несомненно, боролись два раз¬
ных человека. Казалось, две души, взаимно оспаривая пра¬
во одухотворять его тело, вступили в ожесточенную борь¬
бу, стараясь изгнать одна другую. Во власти этих противо¬
положных дуновений несчастный терял способность судить
Здраво и каждый день падал без сил после победы ангела
или демона, которые старались вырвать его друг у друга.
И когда он пытался анализировать самого себя, порой
казалось, что он читает магическую книгу, с пугающей и
ослепительной проницательностью объясняя эти таинствен¬
ные заговоры, устроенные с целью завладеть им.
— Да, — говорил он Терезе, — я страдаю тем недугом,
который кабалисты называли одержимостью. Два духа овла¬
дели мной. Правда ли, что один из них добрый, а другой
злой? Нет, я не верю этому: тот, который пугает тебя —
скептический, резкий, страшный, творит зло только потому,
что он не властен делать добро в том смысле, как он его
понимает. Он хотел бы быть спокойным, философски на¬
строенным, веселым, терпеливым; другой не допускает этого.
Он хочет вести себя, как подобает доброму ангелу: хочбт
быть пылким, восторженным, безупречным, преданным, а
так как его противник издевается над ним, отрицает все,
что он говорит, и оскорбляет его, он тоже становится мрач¬
ным и жестоким, и, таким образом, два ангела, живущих
во мне, в конце концов порождают демона.
На эту странную тему Лоран высказывал и писал Терезе
свои прекрасные и пугающие домыслы, казавшиеся правди-
257
еыми и словно еще подтверждавшие те права на безнака-1
данность по отношению к ней, которые он, по-видимому,
себе присвоил.
Все мучения, связанные с Лораном, которых страшилась
Тереза, когда она решила стать женою Палмера, выпали ей
на долю, как только она вновь стала подругой Лорана; но
причиной их теперь оказался Палмер. Ужасная ревность
к прошлому, худшая из всех, потому что она цепляется за
все и ничего не может проверить, грызла сердце и терзала
мозг несчастного худояхника. Воспоминание о Палмере
стало для него призраком, вампиром. Он неотступно требо¬
вал от Терезы, чтобы она отдала ему отчет о всех подроб¬
ностях своей жизни в Генуе и в Порто-Венере, и, когда
она отказалась, он обвинил ее в том, что уже с тех пор
она старалась «обмануть» его. Забывая, что в то время Те¬
реза написала ему: «Я люблю Палмера» и что немного
позже она сообщила: «Я выхожу за него замуж», он упре¬
кал ее за то, что она никогда не выпускала из своих уве¬
ренных и коварных рук ту цепь надежды и желания, кото¬
рая связывала ее с ним. Тереза положила перед ним всю их
корреспонденцию, и он признал, что она честно и вовремя
сказала ему все для того, чтобы отдалить его от себя. Он
успокоился и согласился с тем, что она щадила его еще не
остывшую страсть с исключительной деликатностью, гово¬
рила ему правду лишь постепенно и только тогда, когда
он, по-видимому, готов был принять ее безболезненно, а
также по мере того, как она сама начинала верить в свое
будущее с Палмером. Лоран признал, что она никогда не
допустила по отношению к нему ни тени лжи, даже когда
она отказывалась объясниться с ним, и что вскоре после
его выздоровления, когда он еще льстил себя надеждой на
уже невозмояшое примирение, она сказала ему: «Все меж¬
ду нами кончено. То, что я решила и приняла для себя,—;
Это моя тайна, и ты не имеешь права меня расспрашивать».
— Да, да, ты права! — воскликнул Лоран. — Я был не¬
справедлив; мое роковое любопытство — пытка, и с моей
стороны преступно заставлять тебя делить ее со мной. Да,
бедная Тереза, я подвергаю тебя унизительным допросам,
тебя, которой следовало бы забыть меня и которая дарует
мне великодушное прощение! Я путаю роли: я веду след¬
ствие по твоему делу и забываю, что я один — виновный и
обвиняемый! Я стараюсь святотатственной рукой сорвать
покров стыдливости, которым душа твоя имеет право и, ра¬
258
зумеется, должна окутать себя во всем, что касается твоих
отношений с Палмером. Ну что ж, благодарю тебя за твое
гордое молчание. За него я уважаю тебя еще больше. Оно
доказывает мне, что ты никогда не позволяла Палмеру рас¬
спрашивать тебя о тайнах наших горестей и радостей. Те¬
перь я понял: женщина не обязана делать эти интимные
признания своему возлюбленному, более того — она должна
ему в них отказывать. Человек, который домогается их, уни¬
жает ту, кого он любит. Он требует от нее подлости и в то
же время оскверняет ее в своих мыслях, связывая ее образ
со всеми призраками, преследующими его. Да, Тереза, ты
права, надо самому стремиться сохранить чистоту своего
идеала, а я, я беспрестанно стараюсь осквернить его и вы¬
рвать из храма, который я ему построил!
Казалось, что после таких объяснений должен был
вновь воцариться покой, — Лоран говорил, что готов подпи¬
сать это своею кровью и своими слезами, — должно было
начаться счастье. Но не тут-то было! Пожираемый тайным
бешенством, Лоран на следующий день возобновлял свои
вопросы, свои оскорбления, свои сарказмы. Целые ночи
проходили в ненужных спорах, когда казалось, что он
упорно, словно ударами хлыста, старался подгонять свой
собственный дух, ранить его, терзать, чтобы он породил про¬
клятия устрашающего красноречия и довел и его и Терезу
до последних пределов отчаяния. После этих бурь каза¬
лось, что им остается только вместе покончить самоубий¬
ством. Тереза всегда ожидала такого исхода и была к нему
готова, потому что жизнь ужасала ее, но Лорану еще не
являлась эта мысль. Он засыпал в изнеможении, и, казалось,
к нему возвращался его добрый ангел, чтобы баюкать его
сон и посылать ему небесные видения, от которых на усгах
его блуждала блаженная улыбка.
У этой необыкновенной натуры существовало неизмен¬
ное правило, необъяснимое, но непреложное: сон изменял
все его решения. Если он засыпал с сердцем, преисполнен¬
ным нежности, то просыпался с жаждой борьбы и убий¬
ства, и, наоборот, если накануне он уходил, проклиная, то
на следующий день прибегал с благословениями.
Три раза Тереза покидала его и уезжала далеко от Па¬
рижа, три раза он мчался к ней в отчаянии и заставлял ее
простить его, потому что, как только он терял Терезу, он
снова начинал ее обожать и, умоляя ее, обливался слезами
пылкого раскаяния.
259
Тереза была одновременно доетойна и презрения и вос¬
хищения, когда она, закрыв глаза, не жалея своей жизни,
погрузилась в этот ад. В своей преданности она доходила
до такого самопожертвования, от которого содрогались ее
друзья и которое вызывало порой порицание, почти высо¬
комерное осуждение людей гордых и благоразумных, не
Знающих, что значит любить.
Да к тому же эта любовь Терезы к Лорану была непо¬
нятна для нее самой. Это не было чувственное влечение,
напротив, Лоран стал для нее отвратительнее трупа, по¬
тому что, отчаявшись погасить свою любовь усилием воли,
он старался убить ее, оскверняя себя развратом, в который
он вновь погрузился. У нее больше не было для него ласк,
и он даже не смел требовать их от нее. Ее уже не побеж¬
дало и не покоряло очарование его красноречия и детская
прелесть его раскаяния. Она не могла больше верить в бу¬
дущее, и яростные порывы нежности, которые столько раз
примиряли их, были теперь для нее только пугающими
симптомами бури и кораблекрушения.
Привязывала ее к нему та огромная жалость, которая
становится властной привычкой, если речь идет о тех, кому
мы многое прощали. Прощение как будто порождает про¬
щение, вплоть до пресыщенности, до глупой слабости. Ко¬
гда мать понимает, что ее сын неисправим и ему остается
только умереть или стать убийцей, у нее нет иного выбора,
ей приходится или отречься от него, или принять все. Те¬
реза ошибалась каждый раз, когда пыталась излечить Ло¬
рана, покинув его. Правда, тогда он становился лучше, но
это лишь при условии, что он надеялся на ее прощение.
Перестав надеяться, он с головой уходил в лень или распут¬
ство. Тогда она возвращалась, чтобы образумить его, и
с трудом заставляла его работать в течение нескольких
дней. Но как дорого приходилось ей платить за ту малую
пользу, которую ей удавалось ему принести! Когда его
снова охватывало отвращение к разумной жизни, он осы¬
пал ее обвинениями, упрекая ее в том, что она хочет сде¬
лать из него то же самое, что «ее покровительница Тереза
Лавассер» сделала из Жан-Жака, то есть, по его словам,
«маньяка и идиота».
И все-таки к этой жалости Терезы, о которой он молил
ее так страстно, хотя и оскорблялся, едва лишь она согла¬
шалась внять его мольбе, примешивалось восторженное ува-,
жение, быть может, немного фанатичное, к гению худож¬
2G0*
ника. Эта женщина, которую он обвинял в том, что она
ограниченная мещанка, хотя видел, что она кротко и упор¬
но добивается его благополучия, была художницей в высо¬
ком смысле этого слова, во всяком случае — в том, что ка¬
салось ее любви: она терпела деспотизм Лорана, считая, что
он оправдан божественным правом, и жертвовала ему своей
собственной гордостью, своим собственным трудом и тем,
что другая, менее преданная, быть может, назвала бы своею
собственной славой.
А он, несчастный, видел и понимал этУ преданность, и,
когда он сознавал свою неблагодарность, его пожирали
угрызения совести, выносить которые у него не хватало сил.
Ему нужна была бы беззаботная и здоровая любовница, ко¬
торая смеялась бы над его гневом и над его раскаянием, не
страдала бы ни от чего, лишь бы ей властвовать над ним.
Тереза не была такой. Она умирала от усталости и горя, и,
видя, что она гибнет, Лоран старался, убивая свой ум
отравой опьянения, хоть на время осушить свои собствен¬
ные слезы.
XIII
Однажды вечером он так долго и так беспричинно из¬
водил ее упреками, что она перестала его слушать и заснула
в кресле.
Через несколько секунд легкий шорох заставил ее от¬
крыть глаза. Лоран швырнул на пол что-то блестящее: это
был кинжал. Тереза улыбнулась и снова закрыла глаза.
Смутно, словно сквозь пелену сна, она поняла, что у него
явилось намерение убить ее. В тот момент для Терезы все
было безразлично. Только бы отдохнуть от жизни и от
мыслей — сон это будет или смерть, она оставляла выбор
на волю судьбы.
Смерть она презирала. Лоран подумал, что это презре¬
ние относилось к нему, и, сам презирая себя, наконец ушел
от нее.
Три дня спустя Тереза, решившись сделать заем, кото¬
рый позволил бы ей совершить большое путешествие, уехать
надолго (такая жизнь, полная потрясений и бурь, не да¬
вала ей возможности работать и разоряла ее), пошла иа
Цветочную набережную и купила куст белых роз, который
послала Лорану, не сказав своего имени рассыльному. Так
она попрощалась с Лораном. Вернувшись домой, она нашла
Ш
там куст белых роз, присланный неизвестно кем: это с ней
прощался Лоран. Оба хотели уехать, оба остались. Эти два
куста белых роз, одновременно посланные ими друг другу,
до слез взволновали Лорана. Он помчался к Терезе; она
заканчивала укладывать свои вещи. Место в дилижансе
было заказано на шесть часов вечера. Лоран заказал себе
место на то же время и в той же карете. Оба хотели снова
увидеть Италию, но на этот раз не вместе.
— Ну, так поедем вдвоем! — воскликнул он.
— Нет, я уже не еду, — ответила она.
— Тереза, — сказал он, — хотим мы этого или пет, эта
мучительная связь, соединяющая нас, не порвется никогда.
Безумие далее думать об этом. Моя любовь выдержала все,
что может разбить какое угодно чувство, все, что может
убить душу. Придется тебе любить меня таким, какой я
есть, или мы должны умереть вместе. Ты хочешь любить
меня?
— Если бы я и хотела этого, то напрасно, я не могу
больше, — сказала Тереза. — Мое сердце исчерпалось: я ду¬
маю, оно мертво.
— Ну так хочешь умереть?
— Я не боюсь смерти, ты это знаешь, но с тобой вме¬
сте я пе хочу ни жить, ни умереть.
— Ах, да! Ты веришь в то, что наше «я» бессмертно!
Ты не хочешь встретить меня в иной жизни! Бедная мучени¬
ца, я тебя понимаю!
— Мы не встретимся, Лоран, я в этом уверена. Каждая
душа пойдет к своему центру притяжения. Меня зовет по¬
кой, тебя же всегда и повсюду будет привлекать буря.
— Значит, ты не заслужила ада!
— Ты тоже не заслужил его. У тебя будет другое небо,
вот и все!
— Что ждет меня на этом свете, если ты покинешь
меня?
— Слава, когда ты перестанешь искать любви.
Лоран задумался. Он несколько раз машинально по*
вторил: «Слава!», потом опустился на колени перед камином
и стал помешивать дрова щипцами, как он делал всегда,
когда хотел остаться наедине с собой. Тереза вышла, чтобы
отказаться от места в дилижансе. Она отлично знала, что
Лоран поехал бы за пей.
Когда она вернулась, он был совсем спокоен и очень
весел.
262
— Этот мир, — сказал он, — всего лишь жалкая коме¬
дия; но зачем нам пытаться возвыситься над ним, раз мы
не знаем, что находится выше и есть ли там вообще что-
нибудь. Слава, над которой ты смеешься про себя, я это
прекрасно знаю...
— Я не смеюсь над славой других...
— Кого это — других?
— Тех, кто в нее верит и любит ее.
— Бог знает, верю ли я в нее, Тереза, и не смеюсь ли
я над ней, как над глупой шуткой! Но можно ведь любить
вещь и в то же время знать ей цену. Любим нее мы норо¬
вистую лошадь, которая может сломать нам шею, табак,
который нас отравляет, плохую пьесу, которая нас смешит,
и славу, хотя она не что иное, как маскарад! Слава! Что
значит слава при жизни художника? Газетные статьи, в ко¬
торых вас ругают и заставляют публику говорить о вас, а
потом похвалы — их никто не читает, потому что людей
забавляет только желчная критика, а если их кумира пре¬
возносят до небес, они перестают и думать о нем. А затем
группы людей толпятся и сменяют друг друга перед рас¬
писанным вами полотном, и вы получаете заказы на мону¬
ментальные произведения, которые радуют вас и тешат
ваше самолюбие, а потом вы чуть не умираете из-за них от
усталости, так и не воплотив своей идеи... А потом... ака¬
демия... собрание людей, которые вас терпеть не могут, а
сами...
Тут Лоран пустился в горчайшие сарказмы и закончил
свою речь словами:
— Что ж делать! Такбва слава в этом мире! Мы на нее
плюем, но не можем без нее обойтись за неимением лучи
шего!
Их разговор продолжался до вечера: философский и пол-«
ный иронии, он стал понемногу совершенно отвлеченным.
Видя и слыша их, можно было подумать, что это мирная
беседа двух друзей, которые никогда не ссорились. Такое
странное успокоение повторялось уже много раз, сменяя
порою самые бурные сцены: это значило, что, когда сердца
их умолкали, умом они понимали друг друга и находили
взаимный отклик.
Лоран проголодался и попросил Терезу накормить его
обедом.
— А ваш отъезд? — сказала она. — Ведь уже скоро
пора.
263
— Но раз вы не уезжаете!
— Я уеду, если вы останетесь.
— Ну, так я еду, Тереза. Прощайте!
Он стремительно вышел, но через час верпулся.
— Я опоздал к почтовой карете. Поеду завтра. Вы еще
пе обедали?
Тереза, занятая своими мыслями, забыла, что обед на
столе.
— Дорогая Тереза, — сказал он, — окажите мне послед¬
нюю милость: пойдем куда-нибудь обедать, а вечером по¬
едем вместе в театр. Я хочу снова стать вашим другом,
только другом. Это излечит меня и спасет нас обоих. Испы¬
тайте меня. Я больше не буду ни ревнивым, ни требователь¬
ным, ни даже влюбленным. Послушайте: у меня есть другая
любовница, хорошенькая маленькая светская женщина, кро¬
шечная, как малиновка, беленькая и тонкая, как веточка лан¬
дыша. Это замужняя женщина. Я друг ее любовника, и я
обманываю его. У меня два соперника, две смертельные
опасности, которым я подвергаюсь каждый раз, как она
соглашается на свидание со мной. Это очень пикантно, и
в этом-то весь секрет моей любви. Итак, мои чувства и мое
вообраягение с этой стороны удовлетворены: я предлагаю
вам лишь свое сердце и духовное общение.
— Я отказываюсь от них, — сказала Тереза.
— Как! Вы настолько тщеславны, что ревнуете к че¬
ловеку, которого вы больше не любите?
— Конечно, пет! Но ведь я не могу уже отдавать ему
свою жизнь, а я не признаю такой дружбы, какой вы у меня
просите, без полной преданности. Приходите ко мне, как
и остальные мои друзья, я ничего не имею против; но не
требуйте от меня более тесной близости, даже внешней.
— Я понимаю, Тереза, у вас есть другой любовник!
Тереза пожала плечами и ничего не ответила. Он уми¬
рал от желания, чтобы она похвасталась каким-нибудь
своим любовным похождением, как он только что похва¬
стался ей. Силы его вернулись к нему, и он жаяадал борь¬
бы. Он с нетерпением ждал ее ответа на свой вызов, го¬
товый забросать ее упреками, уничтожить презрением и,
может быть, объявить ей, что он сейчас придумал этУ лю¬
бовницу в надежде, что и она тоже признается в какой-
нибудь интриге. Он не „понимал пассивности Терезы. Он
предпочитал, чтобы она ненавидела его или обманывала,
т
только бы не быть ей безразличным, не наводить на нее
скуку.
Наконец он устал от ее безмолвия.
— До свидания,— сказал он.— Я поеду обедать, а от¬
туда на бал в Оперу, если не слишком опьянею.
Тереза, оставшись одна, в тысячный раз заглянула
в бездну ртой таинственной судьбы. Чего не хватало Ло¬
рану, чтобы эта судьба стала одной из прекраснейших че¬
ловеческих судеб? Разума.
«Но что же такое разум? — спрашивала себя Тереза.—
И как гений может обходиться без разума? Быть может,
огромная сила гения способна убить и переяшть свой ра¬
зум? Или, быть может, разум — это только обособленное
качество, единство которого с остальными не всегда обя¬
зательно?»
Она погрузилась в какие-то метафизические размышле¬
ния. Ей всегда казалось, что разум — это совокупность идей,
а не какое-то свойство организма, что все способности хорошо
организованного существа по очереди берут от него и от¬
дают ему что-то, что разум — это одновременно и сред¬
ство и цель, что всякое мастерское произведение искусства
подчиняется его законам и что ни один человек не может
воспользоваться всеми своими возможностями, если он ста¬
нет упорно попирать ногами свой разум.
Она вспоминала великих художников прошлого и ду¬
мала такясе о художниках современных. Она повсюду ви¬
дела слияние законов правдивого с мечтой о прекрасном;
повсюду, впрочем, попадались исключения, пугающие от¬
клонения от нормы, лица, сияющие и трагические, как лицо
Лорана. Тяготение к возвышенному было болезнью времени
и среды, в которой жила Тереза. Какая-то лихорадка
охватила молодежь и заставляла ее презирать условия ра¬
зумного счастья и обязанности обыденной жизни. Силой
обстоятельств, не предвидя и не желая этого, Тереза тоже
была брошена в этот роковой круг человеческого ада. Она
стала подругой, духовной половиной одного из этих возвы¬
шенных безумцев, сумасбродных гениев; она присутство¬
вала при беспрерывной агонии Прометея, при все возрож¬
дающейся ярости Ореста; она сама страдала от этих невы¬
разимых страданий, не понимая их причины, не в силах
найти способ излечить их.
Но бог еще пребывал в этих мятежных и измученных ду¬
шах: бывали часы, когда Лоран снова становился восторжен¬
265
ным и добрым, потому что в нем не иссяк чистый источник
священного вдохновения, талант его не истощился; это был
человек, быть может, еще с большим будущим. Могла ли она
покинуть его, бросить его во власть бреда и отупляющей
усталости?
Тереза, как мы уже сказали, так часто приближалась
к этой бездне, что порой голова ее тоже кружилась. Ее соб¬
ственные талант и характер чуть не вступили, против ее
воли, на этот отчаянный путь. У нее бывала эта э^залма-
ция страдания, которая преувеличивает все мелкие горести
жизни и колеблется между пределами действительного н
воображаемого; но теперь у нее возникла естественная ре¬
акция: душа ее ягаждала правдивого, чего-то такого, что
не было бы ни недостижимым идеалом, ни реальностью,
лишенной поэзии. Она чувствовала, что в этом-то и сле¬
дует искать прекрасное и надо стремиться к жизни матери¬
альной, простой и достойной, чтобы вернуться к логиче¬
ской жизни души. Она серьезно упрекала себя за то, что
так долго пренебрегала своими обязанностями по отно¬
шению к себе самой; потом, мгновение спустя, начинала
укорять себя в том, что слишком много заботилась о своей
собственной судьбе, в то время как судьбе Лорана грозила
страшная опасность.
Всеми своими голосами — голосом дружбы, голосом мол*
вы — свет кричал ей, чтобы она опомнилась, вернулась
к прежней жизни. По мнению света, это был ее долг, а
в подобных случаях долг — это то же самое, что общепри¬
нятый порядок, дань интересам общества: «Идите по пра¬
вильному пути, пусть погибают те, кто от него отклоняет¬
ся». А официальная религия добавляла: «Мудрым и пра¬
ведникам — вечное блаженство, слепым и непокорным —■
геенна огненная!» Так, значит, мудрому нет дела до того,
что безумец погибнет?
Тереза возмутилась против такого заключения.
«В тот день, когда я сочту себя самым совершенным
существом, самым драгоценным и превосходным на све¬
те, — подумала она, — я признаю смертный приговор для
всех других, но если этот день настанет для меня, разве
не буду я безумнее всех остальных безумцев? Прочь от
меня, безумие гордыни, порождающее эгоизм! Лучше снова
страдать, но только за других!»
Было около полуночи, когда она поднялась с кресла,
в которое четыре часа тому назад упала, безвольная и
266
сломленная. У дверей позвонили. Это рассыльный принес
картонку и записку. В картонке лежали домино и черная
атласная маска. В записке были только эти слова, напи¬
санные рукой Лорана: «Senza veder, senza parlar». «Не видя
друг друга и не говоря друг с другом...» Что означала
Эта загадка? Может быть, он хотел, чтобы она пошла на
маскарад и там стала его интриговать? И его привлекало
такое банальное приключение? Может быть, он хотел попы¬
таться завязать с ней любовную интригу, не узнав ее? Что
Это: прихоть поэта или наглость распутника?
Тереза послала картонку обратно и снова упала в крес¬
ло; но тревога прервала ее размышления. Разве не должна
она испытать все, чтобы попытаться спасти этого несчаст¬
ного от его адских заблуждений?
— Я пойду, — сказала она, — я буду следовать за ним
по пятам. Я увижу, услышу его в те часы, когда он жи¬
вет без меня, я узнаю, есть ли правда в тех мерзостях, ко¬
торые он мне рассказывает, узнаю, до какой степени он
любит разврат, искренне или притворно, правда ли у него
порочные вкусы, или он только хочет рассеяться. Если я
узнаю все, чего не хотела знать о нем и об этом дурном
обществе, все, что я с отвращением изгопяла из его воспо¬
минаний и из своего воображения, я открою, быть может,
какую-то связь, найду какой-то способ вырвать его из
Этой бездны.
Она вспомнила о домино, которое Лоран прислал ей и
ка которое она едва посмотрела. Оно было из атласа. Она
послала за другим, из грубой неаполитанской ткани, на¬
дела маску, тщательно подобрала волосы, прицепила банты
из разноцветных лент, чтобы изменить свой облик на тот
случай, если Лоран заподозрит, что под этим костюмом
скрывается она, и, приказав позвать фиакр, полная реши^
мости, одна поехала на бал в Оперу.
Она никогда не бывала на таких балах. Маска каза¬
лась ей невыносимой, душила ее. Она никогда не пыталась
изменять свой голос, но хотела, чтобы ее никто не узнал.
Поэтому она безмолвно ходила по коридорам, прячась
в уединенные уголки, когда уставала ходить, но едва лишь
кто-нибудь направлялся к пей, удалялась, делая вид, что
проходит > мимо, и ей удавалось легче, чем она думала,
оставаться совершенно одинокой и свободной в этой бес¬
покойной толпе.
267
В те времена на балах в Опере не танцевали и появля¬
лись только в одном костюме — в черном домино. Поэтому
одетая в темное, с виду степенная толпа, быть может, и
занятая столь же далекими от высокой морали интригами,
как и те оргии, что происходят в других местах, в общем,
если глядеть на нее сверху, казалась вполне респектабель¬
ной. Потом вдруг, через каждый час, шумный оркестр на¬
чинал играть бешеную кадриль, как будто распорядители
бала, не слушаясь полиции, соблазняли толпу преступить
запрет, но никто, по-видимому, об этом и не думал. Чер¬
ный муравейник продолжал медленно двигаться и шептать¬
ся среди этого шума, который заканчивался выстрелом из
пистолета; но этот странный, фантастический финал, ка¬
залось, не в силах был рассеять видение мрачного празд¬
нества.
В течение нескольких секунд Тереза была так поражена
Этим зрелищем, что, забыв, где она находится, вообразила
себя в мире печальных грез. Она искала Лорана и не на¬
ходила его.
Она отважилась пройти в фойе, где без масок и домино
толпились люди, известные всему Парижу. Обойдя это
фойе кругом, она уже хотела уйти оттуда, когда услышала,
что в одном углу произносят ее имя. Она обернулась и
увидела человека, столь горячо любимого ею прежде; он
сидел между двумя девицами в масках, в голосе и тоне
которых чувствовалась какая-то вялость и вместе с тем
желчность, что свидетельствовало об утомлении чувств и
душевной горечи.
— Так, значит, ты ее наконец бросил, твою знаменитую
Терезу? Оказывается, она тебе изменяла там, в Италии, а
ты не хотел этому верить?
— Он начал об этом догадываться, — вставила вто¬
рая ,— в тот день, когда ему удалось прогнать счастливого
соперника.
Тереза была смертельно оскорблена, слыша, что самый
мучительный роман ее жизни служит предметом таких пе¬
ресудов, но еще больше ее обидело поведение Лорана: он
улыбался, возражая этим девицам, что они болтают че¬
пуху, и переменил тему разговора без возмущения, как
будто не запомнил того, что только что услышал, и не при¬
дал этому значения. Тереза никогда бы не поверила, чтобы
он мог так предавать их дружбу. Теперь она в этом
268
убедилась! Она осталась в фойе, продолжая слушать и
чувствуя, как маска прилипает к ее лицу от холодного
пота.
Однако же Лоран не говорил этим девицам ничего та¬
кого, чего нельзя было бы слушать всем. Он болтал с ними,
забавлялся их щебетанием и отвечал на него как веселый
собеседник. Они были совсем неостроумны, и два-три раза
он зевал, почти не пытаясь это скрыть. И все же он оста¬
вался с ними, нисколько не смущенный тем, что его видят
в этой компании, позволял им ухаживать за собой, зевая
от усталости, а не от настоящей скуки, мягкий, рассеян¬
ный, но любезный, и говорил с этими случайными встреч¬
ными, как будто это были женщины из лучшего общества,
чуть ли не порядочные и серьезные знакомые, с которыми
его связывали общие воспоминания о вполне приличных
развлечениях.
Это продолжалось добрых пятнадцать минут. Тереза не
двигалась с места. Лоран сидел к ней спиной на банкетке,
в нише с закрытыми застекленными дверями, лицом к этим
дверям. Когда группы людей, прохаживающихся по внеш¬
нему коридору, останавливались против дверей, фраки и
домино создавали непрозрачный фон и стекло становилось
черным зеркалом, где появлялось отражение Терезы, чего
она не замечала. Лоран видел ее несколько раз, не узнавая
ее, но постепенно неподвижность этого лица в маске встре¬
вожила его, и он сказал своим собеседницам, показывая на
темное зеркало:
— Вы не находите, что маска — вещь пугающая?
— Значит, ты и нас боишься?
— Нет, вас не боюсь, я знаю, какой у вас нос под
Этим куском атласа; но лицо, которого не угадываешь, ко¬
торого не знаешь и которое пристально смотрит на тебя
горящими зрачками... Я ухожу отсюда, с меня довольно.
— Значит, с тебя довольно нас? — возразили они.
— Нет, с меня довольно этого бала, — сказал он. —
Здесь задыхаешься. Хотите посмотреть на снег? Я еду
в Булонский лес.
— Но ведь там можно замерзнуть!
— Ну да! Разве кто-нибудь там замерзает? Так по¬
едем?
— Ой, нет!
— Кто хочет поехать со мной в домино в Булонский
лес? — спросил он, повысив голос.
2С9
Группа черных фигур, как стая летучих мышей, сле¬
телась к нему.
— А сколько ты нам заплатишь? — спросила одна.
— А ты напишешь мой портрет? — приставала другая.
— Пешком или в экипаже? — спрашивала третья.
— Сто франков каждой, — ответил он, — только за то,
чтобы погулять по снегу при лунном свете. Я пойду за
вами издали. Чтобы посмотреть, как это будет выглядеть...
Сколько вас? — добавил он через минуту. — Десять? Ма¬
ловато! Ну, да ничего, пошли!
Три передумали:
— У него нет ни гроша. Мы схватим из-за него воспа¬
ление легких, вот и все.
— Вы остаетесь? — спросил он. — ^Значит, семеро.
Браво, это кабалистическое число, семь смертных грехов!
Слава богу! Я думал, что буду скучать, но эта затея спа¬
сает меня.
«Ну, это творческая фантазия!.. — подумала Тереза.—
Он вспомнил, что он художник. Еще не все потеряно».
Она проводила эту странную компанию до выхода, что¬
бы проверить, действительно ли будет осуществлена эта
фантастическая идея, но холод заставил отступить самых
решительных, и Лоран дал отговорить себя от поездки. Все
захотели, чтобы вместо нее он угостил их ужином.
— Ну уж нет!—сказал он. — Вы трусихи и эгоистки,
совсем такие же, как порядочные женщины. Я пойду в при¬
личное общество. Пеняйте на себя!
Но они снова увели его в фойе, и мея*ду ним, другими
молодыми людьми, его знакомыми, и группой каких-то наг¬
лецов завязался такой оживленный разговор, с обсужде¬
нием таких замечательных проектов, что Тереза, побежден¬
ная отвращением, ушла, решив, что уже слишком поздно.
Лоран любил порок; она уже ничего больше не могла для
него сделать.
В самом ли деле Лоран любил порок? Нет, раб не лю¬
бит ярмо и кнут; но если он стал рабом по своей вине,
если он позволил отнять у себя свободу, когда у него не
хватило мужества или осторожности, чтобы отстоять ее, он
привыкает к рабству и ко всем связанным с ним страда¬
ниям; он оправдывает то глубокое изречение древности,
которое гласит, что когда Юпитер делает человека рабом,
он отнимает у него половину души.
270
Когда рабство тела было страшным следствием победы
врага, небо поступало так из жалости к побежденному; но
когда душа попадает в пагубные объятия разврата, она
должна полностью нести наказание. Лоран заслужил его
теперь. У него была возможность выкупить себя: Тереза
тоже рисковала половиной своей души, но он этим не вос¬
пользовался.
Когда она садилась в экипаж, чтобы ехать домой, ка¬
кой-то человек, взволнованный и возбужденный, вскочил
в него вслед за ней. Это был Лоран. Он узнал ее в тот
момент, когда она выходила из фойе, по ее невольному и
бессознательному жесту, выражавшему отвращение.
— Тереза, — воскликнул он, — вернемся в Оперу!
Я хочу сказать всем этим мужчинам: «Вы грубые живот¬
ные!» и всем женщинам: «Вы подлые твари!» Я хочу крик¬
нуть твое имя, твое священное имя эт°й глупой толпе, хочу
упасть тебе в ноги и глотать пыль, призывая на себя все
презрение, все оскорбления, весь позор! Я хочу громко
произнести свою исповедь среди этого огромного маскарада,
как первые христиане исповедовались в языческих хра¬
мах, внезапно очищенные слезами покаяния и омытые
кровью мучеников...
Этот экстаз длился до тех пор, пока Тереза не отвезла
Лорана домой. Она не могла понять, как и почему этот
человек, почти не пьяный, так хорошо владевший собой,
так приятно беседовавший с девицами на костюмированном
балу, вновь попадал во власть беспредельной страсти, как
только она появлялась перед ним.
— Это я свожу вас с ума, — сказала она. — С вами
только что говорили обо мне как о последней девке, и даже
Это не разбудило вас. Я стала для вас каким-то мститель¬
ным призраком. Совсем не этого я хотела. Расстанемся же,
если я теперь могу приносить вам только зло.
XIV
И все-таки они опять встретились на следующий день.
Он умолил ее подарить ему последний день братской беседы
и совершить вместе с ним «мещанскую» прогулку, друже¬
скую, спокойную. Они пошли в 3оологический сад, сидели
под большим кедром^ бродили по лабиринту. Было тепло;
снегу не осталось и следа. Бледное солнце светило сквозь
271
сиреневые облака. Почки уже наливались соком. В тот день
Лоран был портом, только портом и художником-созерца-
телем; он был глубоко, необычно для него спокоен: ни
угрызений совести, ни желаний, ни надежд; временами наив¬
ная веселость. Тереза, наблюдавшая за ним с удивлением,
не могла поверить, что между ними все кончено.
На следующий день без причины, без предлога вновь
разразилась страшная буря, совершенно так же, как она
возникает в летнем небе только потому, что накануне была
прекрасная погода.
Потом с каждым днем все больше и больше темнело,
пока не наступил словно конец света: кромешный мрак как
будто прорезали беспрерывные вспышки молний.
Однажды ночью он пришел к ней очень поздно, ничего
не соображая и не зная, где он находится; не сказав ей ни
слова, он повалился на диван в гостиной и тут же заснул.
Тереза ушла в свою мастерскую и в отчаянии стала го¬
рячо молить бога, чтобы он избавил ее от этой пытки. Она
упала духом; чаша ее страданий переполнилась. Она пла¬
кала и молилась всю ночь.
Занималась заря, когда она услышала звонок. Катрин
спала, и Тереза подумала, что это какой-нибудь запозда¬
лый прохожий ошибся дверью. Звонок повторился; он по¬
вторился три раза. Тереза пошла на лестницу посмотреть
в окошечко над входной дверью. Она увидела мальчика лет
десяти—двенадцати, хорошо одетого; он смотрел на нее
снизу вверх; лицо его показалось ей ангельским.
— Что случилось, дружок? — спросила она. — Вы за¬
блудились в этом квартале?
— Нет, — ответил он, — меня сюда привели; я ищу да¬
му, которую зовут мадемуазель Жак.
Тереза спустилась, открыла мальчику дверь и смотрела
на него с необычайным волнением. Ей казалось, что она
уже где-то видела его или что он был похож на кого-то, чье
имя она не могла вспомнить. Ребенок тоже держался сму¬
щенно и нерешительно.
Она повела его в сад, чтобы там расспросить, но вме¬
сто ответа он сказал, весь дрожа:
— Так это вы мадемуазель Жак?
— Зто я> дитя мое. Что вы от меня хотите? Что я могу
для вас сделать?
— Взять меня и оставить у себя, если вы согласны,
чтобы я жил у вас!
272
— Но кто же вы?
— Я сын графа ***.
Тереза едва удержалась, чтобы не закричать; первым
ее движением было оттолкнуть ребенка, но вдруг ее пора¬
зило его сходство с лицом, которое она написала недавно,
глядясь в зеркало, чтобы отослать этот портрет своей ма¬
тери, — это было ее собственное лицо.
— Погоди! — воскликнула она, судорожно заключив
мальчика в объятия.— Как тебя зовут?
— Маноэль.
— О боже! Кто же твоя мать?
— Это... Мне строго наказывали не гозорить вам сразу!
Моя мама сначала была графиня ***, там, в Гаване; она меня
не любила и очень часто говорила: «Ты не мой сын, я не
обязана любить тебя». Но мой отец любил меня и всегда
говорил: «Ты только мой, у тебя нет матери». А потом он
умер, полтора года тому назад, и графиня сказала: «Ты мой
и останешься со мной». Эт° потому, что отец завещал ей
деньги с тем условием, что я буду считаться их общим
сыном. А все-таки она так и не любила меня, и мне было
очень скучно с ней. И вот приехал один господин из Со¬
единенных Штатов — его зовут господин Ричард Палмер —
и стал просить, чтобы графиня меня отпустила. Графиня
сказала: «Нет, я не хочу». Тогда господин Палмер сказал
мне: «Хочешь, я отвезу тебя к твоей настоящей маме? Она
думает, что ты умер, и будет очень рада увидеть тебя».
Я сказал: «Да, конечно!» Тогда господин Палмер приехал
ночью в лодке, потому что мы жили на берегу моря; а я встал
тихо-тихо, и мы оба плыли до большого корабля, а потом
мы пересекли все большое море, и вот мы здесь.
— Вы здесь! — сказала Тереза, прижимая ребенка
к груди; вся дрожа от счастья, она согревала его своим те¬
лом и, пока он говорил, покрывала его пылкими поце¬
луями.— Где же он, Палмер?
— Не знаю, — сказал мальчик. — Он привел меня
к дверям, сказал: «Позвони!», и потом я больше его не
видел.
— Поищем его, — сказала Тереза, — он, наверное, не¬
далеко!
И, побежав вместе с мальчиком, она быстро нашла Пал¬
мера, который стоял поодаль, ояшдая, пока не уверится
в том, что ребенок признан своею матерью.
10 Ж. Санд, т. 8
273
■— Ричард! Ричард! — воскликнула Тереза, бросаясь
к его ногам посреди еще пустынной улицы (она сделала бы
то же самое, даже если бы улица! была полна народа). —
Вы для меня бог!
Больше она не могла говорить; задыхаясь от счастливых
слез, она почти обезумела.
Палмер увел ее под деревья на Елисейских полях и за¬
ставил сесть. Ей понадобился по меньшей мере час, чтобы
успокоиться, прийти в себя и обрести способность ласкать
своего сына без риска задушить его.
— Теперь я заплатил свой долг, — сказал ей Палмер. —i
Вы подарили мне дни надежды и счастья, я не хотел оста¬
ваться в долгу. Я возвращаю вам любовь и утешение на всю
жизнь, потому что ребенок этот — ангел, и мне не легко
расстаться с ним. Я лишил его наследства и взамен должен
оставить ему другое. Вы не имеете права препятствовать
Этому; я уже принял меры, и все формальности соблю¬
дены. У него в кармане бумажник, который обеспечит ему
настоящее и будущее. Прощайте, Тереза! Считайте меня
своим другом до гроба.
Палмер уехал счастливый; он совершил хороший посту¬
пок. Тереза не захотела больше переступать порог дома,
где спал Лоран. Она послала рассыльного к Катрин, чтобы
передать ей свои распоряжения, которые она написала
в маленьком кафе, где позавтракала вместе с сыном. Затем
она взяла фиакр, и они провели весь день, разъезжая по
Парижу и покупая все необходимое для долгого путеше¬
ствия. Вечером Катрин присоединилась к ним с вещами, ко¬
торые она запаковала в течение дня, и Тереза уехала в
глубь Германии, чтобы спрятать там своего ребенка, свое
счастье, свой покой, свой труд, свою радость, свою жизнь.
Счастье ее было эгоистичным: она больше не думала о том,
что станется без нее с Лораном. Она была матерью, а мать
безвозвратно убила в ней возлюбленную.
Лоран проспал весь день и проснулся в одиночестве. Он
встал, проклиная Терезу за то, что она где-то гуляет, не
заботясь о его ужине. Оп удивился, не найдя и Катрин,
послал к дьяволу весь этот дом и вышел.
Только по прошествии нескольких дней он понял, что
произошло. Когда он увидел, что дом Терезы снова сдан
впаем, что мебель запакована или продана, когда он про¬
ждал педели и месяцы, не получив от нее ни слова, онпог
274
терял надежду и стал думать лишь о том, чтобы как-ни¬
будь заглушить свое горе.
Только через год он нашел способ передать Терезе
письмо. В своем несчастье он обвинял одного себя, он про¬
сил ее не отказать ему в прежней дружбе, потом, возвра¬
щаясь к своей страстной любви, закончил письмо такими
словами;
«Я знаю, что не заслуживаю даже этого, потому что я
тебя проклял и в отчаянии от того, что я потерял тебя,
прибегал к средствам отчаявшегося, чтобы излечиться от
своей любви. Да, я старался очернить твой характер и твое
поведение в моих собственных глазах, я осуждал тебя с те¬
ми, кто тебя ненавидит, и с удовольствием слушал о тебе
дурное от тех, кто тебя не знает. В твое отсутствие я вел себя
с тобою так же, как когда ты была здесь! Но почему тебя
здесь больше нет? Если я сойду с ума, виновата будешь
ты, не надо было покидать меня... О, я, несчастный, я ненави¬
жу тебя и вместе с тем боготворю. Я чувствую, что вся моя
жизнь пройдет в любви к тебе и в обращенных к тебе про¬
клятиях... И я прекрасно вижу, что ты меня ненавидишь!
Я хотел бы убить тебя! Но если бы ты была здесь, я упал
бы к твоим ногам! Тереза, Тереза, ты, значит, стала чудо¬
вищем, раз ты не знаешь больше жалости? О, ужасное воз¬
мездие, эта неизлечимая любовь и этот неутолимый гнев!
Что же я сделал такого, о боже, чтобы потерять все, даже
свободу любить или ненавидеть?»
Тереза ответила ему:
«Прощай навсегда! Но знай, что ты ничего не сделал
против меня, чего бы я не простила, и что ты и впредь на
сможешь сделать ничего такого, чего бы я снова не могла
простить. Бог обрекает иных гениальных людей па то, что¬
бы они блуждали среди бурь и творили в страданиях. Я до¬
статочно изучила тебя, я знаю твои теневые и светлые сто¬
роны, твое величие и твою слабость и знаю, что ты жертза
судьбы и что к тебе нельзя подходить с той же меркой, как
к большинству других людей. Твои страдания и твои со¬
мнения, то, что ты называешь твоим возмездием, быть мо¬
жет, необходимые условия для твоей славы. Научись же
переносить их. Ты изо всех сил стремился к идеалу сча¬
10*
273
стья, но ловил его только в мечтах. Так знай же, что твои
мечты, дитя мое, — это твоя действительность, это твой та¬
лант, это твоя жизнь; разве ты не художник? Будь спо¬
коен, бог простит тебе то, что ты не мог любить. Он обрек
тебя на эту неутолимую жажду, чтобы твоя молодость не
была поглощена одной женщиной. Женщины грядущего,
те, кто будут созерцать твои произведения в веках, — вот
твои сестры и возлюбленные».
ИСПОВЕДЬ
МОЛОДОЙ ДЕВУШКИ
Господину М.-А.
Мой друг, перед тем как принять серьезное решение,
к которому вы меня побуждаете, я хочу самым искренним
образом поведать вам о себе и о своей жизни. Мой рассказ
будет долгим, точным, подробным, иногда несколько наив¬
ным. Я просила вас дать мне возможность в течение трех
месяцев побыть в одиночестве, чтобы собраться с мыслями,
привести в порядок свои воспоминания и спросить свою со¬
весть, нет ли у нее ко мне упреков. Позвольте мне не при¬
нимать никакого решения, не высказывать даже никакого
мнения о предложении, которое вы мне делаете, прежде чем
ртот рассказ не будет представлен вашему вниманию.
Люсьена
I
30 июня 1805 года госпожа де Валашки ехала в своей
старой карете, представлявшей собою весьма странное и
сложное сооружение, в котором было что-то от коляски,
что-то от таратайки и что-то от ландо, но которое, в сущ¬
ности, не было ни тем, ни другим, ни третьим. Это был один
из тех причудливых экипажей, которые провинциальные
фабриканты изобрели для удобства путешественников во
времена Директории, в рту эпоху перемен, поисков всле¬
пую и всяческих прихотей во всех областях жизни.
279
Тяжелая и прочная карета была еще вполне пригодна,
а госпожа де Валанжи отнюдь не стремилась изменить свои
привычки. Она избежала революционных гроз, укрывшись
в своем замке Бельомбр, где-то в глубине горного ущелья
Прованса, сохранив в неприкосновенности свое скромное
состояние и свои умеренные взгляды. Это была превосходная
женщина, малообразованная, выражаясь литературным язы¬
ком, но зато кроткая, любящая и преданная, обладавшая
безошибочной чуткостью сердца. Не она сдала Тулон анг¬
личанам и желала побед чужеземцам. И не она взяла Тулон
обратно и желала побед Республике или Империи.
— Я уже старуха, — говорила она, — и прошу только,
чтобы меня оставили в покое. Кроме того, я женщина, а по¬
тому не могу желать никому зла.
Эта прекрасная женщина спокойно ехала сейчас в своей
карете. Рядом с нею сидела крепкая провансальская кресть¬
янка, держа на руках здоровенького грудного младенца,
родную внучку госпожи де Валанжи, мадемуазель Люсьену,
которой было десять месяцев. Этот ребенок, привезенный
в Прованс, родился в Англии, где его отец, маркиз де Ва-
лапжи, женился во время пребывания за границей на ир¬
ландке из хорошей семьи. Английский климат не был бла¬
гоприятен для двух первых детей, рожденных от этого
брака, и они умерли во младенчестве. Почти с самого рожде¬
ния Люсьену доверили французской кормилице и поручили
заботам ее бабушки, которая приехала за ней в Дувр и
затем в течение трех месяцев благополучно воспитывала ее
под южным солнцем. Этот ребенок, которого в силу обстоя¬
тельств его рождения и положения его отца увезли за гра¬
ницу, отнюдь не нарушил своим возвращением покоя Фран¬
ции, но ему суждено было самым странным образом нару¬
шить покой своей собственной семьи.
Дорога поднималась в гору все выше. Жара стояла не¬
выносимая. Открытая и низкая карета двигалась так мед¬
ленно, как только могут плестись две старые клячи, если
кучер крепко уснул на козлах. Видя, что госпожа де Ва¬
ланжи тоже заснула, кормилица хорошенько закутала в бе¬
лое муслиновое покрывало затихшую Люсьену, которая за¬
дремала раньше всех, и решила, конечно, зорко следить за
своим сокровищем. Но было так жарко и они ехали так
медленно, что когда они достигли перевала и лошади, по¬
чуяв запах конюшни, сами прибавили рыси, все вдруг про¬
снулись. Кучер, чтобы показать, что он не спит, начал на¬
280
хлестывать лошадей, а госпожа де Валанжи бросила спо¬
койный и нежный взгляд на покрывало, под которым спала
ее внучка... Но вдруг кормилица, почувствовав, что под по¬
крывалом никого нет, что нет никого и у нее на руках, что
нет никого у нее на коленях, вскочила с помутившимся от
ужаса взором. Она лишилась дара речи, ее глаза блуждали,
она казалась полумертвой, полусумасшедшей: ребенок исчез.
Она не издала ни звука, она не могла вымолвить ни
слова, она выскочила на дорогу, она упала, она лишилась
чувств. Кучер остановил лошадей и, смутно соображая, что
ребенок, вероятно, выпал из рук кормилицы на дорогу, не
стал ожидать приказания своей оцепеневшей от ужаса хо¬
зяйки, а постарался как можно скорее повернуть карету
назад. Разочарованные лошади не выказывали особого усер¬
дия. Бедняга кучер сломал даже свой кнут, но дело от
Этого вперед не продвинулось. Старуха, полагая, что может
бежать, вышла из кареты. Тем временем кучер, хлеща что
есть сил лошадей кнутовищем, опередил ее. Кормилица, как
только пришла в себя, изнемогая потащилась за старухой. На
пыльной дороге не видно было ни одного прохожего, все
следы уже были сметены свежим бризом, всегда дующим в
Этих местах. Несколько крестьян, работавших в отдалении,
примчались на крики женщин и тоже с воплями и причита¬
ниями пустились на поиски. Наиболее усердным все-таки
был кучер, который с ужасом ожидал, что вот-вот они най¬
дут в колее раздавленного колесами ребенка. Он всхлипы¬
вал, как человек добросердечный, извергая в то же время
кощунственные ругательства, как настоящий язычник.
Но куда там! Ничего не нашли — ни раздавленного ре¬
бенка, ни обломка кареты, ни клочка ткани, ни капли крови,
никакого следа, никакого знака на этой пустынной и немой
дороге! Огромные мельницы, старинные владения монаше¬
ских орденов, расположены здесь в двух-трех лье друг от
друга, вдоль бурного течения Дарденны. Кучер взывал о по¬
мощи, расспрашивал всех, стараясь выяснить, бия себя в
грудь, когда же он уснул. Никто не мог ему этого сказать,
настолько все привыкли видеть его спящим на козлах! Ни¬
кто не обратил внимания, когда ребенок исчез из кареты.
Никаких следов! Через несколько часов вся округа была на
ногах, от замка Бельомбр до деревушки Реве, где карета де¬
лала остановку и где ребенка еще видели прильнувшим
к груди кормилицы. Полиция не так уж скоро прибыла на
место происшествия, но зато она сделала все, что было.
281
возможно. Обыскали все столь редкие жилища этой долины,
обследовали все овраги и ямы, арестовали несколько бродяг,
подвергли допросу всех, кого было можно... Но минул день,
неделя, месяц, год, и никто далее представить себе не мог,
что, собственно, произошло с малюткой Люсьеной.
II
Кормилица впала в состояние буйного помешательства,
пришлось держать ее взаперти. Старик кучер, которого сне¬
дало горе и терзало уязвленное самолюбие, стал искать уте¬
шения — или, скорее, забвения — в вине. И однажды вечером
он утонул вместе с одной из своих лошадей в Дарденне, ко¬
торая выступила из берегов. Говорят, что маркиз де Валанжи
скрывал как можно дольше от своей жены эту зловещую и
таинственную историю. Когда она узнала правду, она умерла.
Маркиз сделался сумрачен, раздражителен, несправедлив
и поклялся, что его останки не будут преданы земле на его
неблагодарной и столь роковой для его судьбы родине. Он
отверг предложения госпояш де Валанжи, которая умоляла
его принять все меры для возвращения во Францию. Он
объявил, что никого и ничего больше не любит. Он не мог
простить своей матери, что она не уберегла его единствен¬
ного ребенка. Только старая госпожа де Валанжи устояла
под градом ужасных ударов, которые обрушились на ее
семью. Она преисполнилась набожности и благочестия, да¬
вала обеты и делала вклады во все церкви округи, не теряя
надежды на то, что какое-то нежданное чудо вернет ей бед¬
няжку внучку.
Прошло четыре года. Наступил 1809 год. Госпоже де Ва-
ланяш было уже семьдесят лет. Однажды утром к пей при¬
шла женщина с поблекшими щеками, которую отпустили из
больницы. Это была Дениза, кормилица, оправившаяся
от умственного расстройства, но страшно постаревшая и
истощенная до такой степени, что ее едва можно было
узнать.
— Сударыня, — сказала она, — мой покровитель святой
Денис три раза являлся мне во сне. Трижды он велел мне
отправиться к вам и сказать, что мадемуазель Люсьена вер¬
нется, и вот я пришла. Лекари уяее давно считают меня
здоровой, Только эти господа, которые ни во что не верят,
Ш
твердят, Что у меня с головой что-то неладно. Вот почему
я дважды не вняла голосу святого, моего покровителя. Но
на третий раз я уже не посмела идти наперекор ему. По¬
слушайте, что я скажу вам, а потом поступайте, как вам
будет угодно. Я знаю, что выполнила свой долг.
Появление Денизы испугало старую даму, но опа успо¬
коилась, увидев ее мягкий, искренний и полный внутрен¬
ней решимости взгляд. К тому же видение, представшее
Денизе, отвечало ее смутным мечтам и негаснущим на¬
деждам. Она вознесла столько молитв, раздала столько ми¬
лостыни, столько раз ездила на богомолье, заказала столько
обеден, что для нее просто невозможно было не уповать
на помощь божью. Галлюцинации Денизы казались ей не¬
кими откровениями. Ей желательно было знать, в каком
виде являлся ей святой, сколько ему могло быть лет, во что
он был облачен, в каких выражениях он объяснялся с нею.;
Дениза была совершенно простодушной, она была начисто
лишена фантазии, она не хотела да и не могла ничего вы¬
думать. Ей предстал некто, в ком она узнала святого, она
слышала слова, которые возвещали о возвращении ребенка,
и больше она ничего не знала.
Госпожа де Валанжи попросила своего врача и своего
священника освидетельствовать и расспросить Денизу. Док¬
тор объявил, что мозг ее в порядке. Пастырь провозгласил
ее чистой душой, и все это было верно. Старая дама заклю¬
чила отсюда, что видение есть неоспоримый факт и пред¬
сказанию можно верить. Ока все время держала Денизу при
себе и снова начала поиски, как будто ее внучка пропала
только вчера.
Это необъяснимое происшествие наделало в округе
много шуму. Но его уже начали постепенно забывать, как
вдруг разнесся слух, что внучка нашлась так же таин¬
ственно, как и пропала. Друзья, родственники, бездельники
и просто любопытные толпами отправились в замок, чтобы
все разузнать, подозревая, не обман ли все это, но испол¬
ненные решимости установить истину. Дениза весьма ра¬
достно принимала всех, вопя о чуде и злобно шипя на тех,
кто не хотел этому верить. Госпожа де Валанжи была на¬
строена совсем иначе. Она объявила, что помощь провиде¬
ния тут вполне естественна и что ее дорогую малютку до¬
ставили ей здоровой и невредимой добрые люди, которые
ее где-то нашли. Все хотели увидеть ребенка. Но она отка¬
зывалась сделать это, говоря, что девочка устала от путеше^
283
ствия и чувствует себя растерянной в новой обстановке. Это
было заявлено столь решительным тоном, что все разъеха¬
лись, одни — убежденные в том, что госпожа де Валанжи
говорит всерьез, другие — что у нее есть какие-то малопо¬
нятные причины распускать слухи, лишенные всякого осно¬
вания. Два ближайших друга семьи, доктор и адвокат, были
единственными, кому было дозволено поглядеть на Люсьену,
и вот что поведала им бабушка.
Некое лицо, имени которого она назвать не пожелала и
даже не сообщила, какого оно пола, попросило ее спуститься
в Зеленую залу — так называлось одно место в парке, рас¬
положенное в овраге ниже замка. Там ее заставили по¬
клясться, что она никогда не обмолвится ни одним словом,
которое могло бы навести на следы виновников этого дела.
На этих условиях ей отдадут ребенка и докажут его подлин¬
ность. Госпожа де Валанжи поклялась на Евангелии. То¬
гда ей рассказали такие вещи, которые не оставили у нее
ни малейшего сомнения в том, что это и есть ее внучка, й
следующей ночью в той же самой Зеленой зале ей возвра¬
тили ребенка, не пожелав даже получить никакого возна¬
граждения или компенсации за те заботы, которыми была
окружена девочка в течение четырех лет, или за путевые
расходы по ее возвращению. Так что нечего было и задавать
бесполезные вопросы госпоже де Валанжи или надеяться,
что она нарушит свою клятву. Она добавила притом, что
так как девочка говорит только на иностранном языке, ко¬
торый мог бы выдать место, откуда ее привезли, то никто
ее не увидит, пока она этот язык не забудет.
Адвокат, господин Бартез, пояснил госпоже де Валанжи,
что те предосторожности, которыми она по необходимости
окружает самый факт возвращения своей внучки, могут
впоследствии повлечь за собой серьезные затруднения в во¬
просе об установлении гражданского положения ребенка,
если только не будут представлены неоспоримые доказа¬
тельства подлинности ее личности.
— У меня будут такие доказательства, — возразила
госпожа де Валанжи. — У меня и сейчас уже их достаточно,
чтобы укрепиться в своей уверенности. А те, которые могут
потребоваться по закону, в свое время и в должном месте
будут предъявлены. Я уполномочиваю вас сообщать всем,
что вы видели мою внучку, присовокупляя при этом,
что я в здравом уме и твердой памяти, что я не приписываю
ее возвращения чуду, что меня не обманули, не воспользо-
284
вались мною для своих целей и, наконец, что я знаю, что
Это именно она, и я это со временем докажу. Каждый пой¬
мет, что я не могу да и не хочу выдавать тайну лица неви¬
новного, которое близко, однако, к виновникам, и я не
должна предать их в руки правосудия.
III
Вот и все, что я знаю об обстоятельствах своего вто¬
ричного появления в мире, ибо вновь найденный ребенок —
Это я, и сейчас я поведу речь от собственного имени, чтобы
попытаться воскресить воспоминания своего раннего дет¬
ства. Самое отчетливое из этих воспоминаний — белое
платье, самое первое в моей жизни, а также цветы и розо¬
вые ленты на моей кудрявой головке. Этот наряд как-то
особенно волновал меня, но я не могла бы сказать, где
меня в него облачили; помню только, что это было под от¬
крытым небом, теплой ночью, при лунном сиянии. Меня
закутали в легкое пальто и понесли в какую-то пропасть.
Мне кажется, что меня нес мужчина, но рядом шла жен¬
щина, которую я называла мамой, а она меня дочкой»
Дальше в моих воспоминаниях начинается какая-то пу¬
таница. Кажется, меня взяли и увели две другие женщины,
которых я совсем не знала, а моя мать, кого я тщетно при¬
зывала, несмотря на мои крики, отчаяние и сопротивление,
так и не пришла ко мне на помощь.
Я полагаю, что это было самое первое горе в моей жиз¬
ни, и это было ужасно, ибо я не помню, как долго оно дли¬
лось. Мне кажется, что я просто на время умерла, хотя мне
говорили, что я даже не больна, но я твердо помню, что это
было какое-то душевное оцепенение, застой во всей моей
нравственной и умственной жизни. То, что я собираюсь по¬
ведать об этих ранних временах, было рассказано кем-то
мнр самой, и я передаю это лишь со слов третьих лиц.
Моя бабушка и моя кормилица — так как меня возвра¬
тили именно им — не могли извлечь из меня в течение не¬
скольких недель ни одного французского слова. Француз¬
ский не был моим родным языком, но все-таки меня ему
немножко обучили, ибо я его понимала, а легкость, с кото¬
рой я его изучила позднее, когда развеялась моя тоска, до¬
казывала, что я его уже где-то слышала раньше, как и дру¬
гой язык или местное наречие, на котором я предпочитала
285
изъясняться. Видимо, подобное предпочтение было с моей
стороны злостной выходкой, и еще долго потом я упор-
ствовала, не желая отвечать ни слова многочисленным
посетителям, которые являлись полюбоваться на меня как на
чудо, причем большинство из них, моряки или путешествен¬
ники, задавали мне самые разные вопросы на всевозможных
языках. Но когда убедились, что эта назойливость только
усиливает мою строптивость, меня оставили в покое, и ба¬
бушка сочла за благо не относиться больше ко мне ласково
и ни в чем не потакать мне.
Однажды, когда меня повели на прогулку к Зелен°й
зале, я вдруг вспомнила о своей матери и начала истошно
кричать. Потом меня долго туда не водили. Меня оставляли
играть в полном одиночестве в саду, уступами спускавшемся
ениз, под наблюдением бабушки, которая сидела в гостиной
первого этажа и вышивала, делая вид, что не обращает на
меня никакого внимания. Бедняжка Дениза, которая просто
обожала меня, хотя я не могла выносить ее, потихоньку при¬
таскивала мне разные лакомства и раскладывала их на сту¬
пеньках сада или на краю бассейна, где струилась ключевая
вода. Я решительно ничего не желала принимать из рук кор¬
милицы и только выжидала удобного момента, когда меня
никто не видит, чтобы завладеть этими лакомствами. Я не
хотела ни с кем здороваться, не хотела никого благода¬
рить. Я старалась укрыться куда-нибудь от всех, чтобы по¬
играть с куклой, которая казалась мне верхом совершен¬
ства, — это я отлично помню. Но как только на меня обращали
внимание, я швыряла ее ка землю, отворачивалась к стене
и не двигалась, пока докучные зрители не удалялись прочь.
Я смутно припоминаю, что именно горе сделало меня такой
злой. Может быть даже, я ощущала в своем сердце какую-то
обиду, которую сама не могла себе объяснить. Вероятно,
меня больше всего задевало, что я была так безжалостно
покинута той, кого я в глубине души называла своей ма¬
терью. Вероятно и то, что я уже умела выражать своз
горе словами, потому что мне рассказывали, что иногда
я разговаривала сама с собой на языке, которого пе понимал
никто.
— Не будь этого, — уверяла потом моя кормилица, —
тебя бы все считали немой.
А может быть, такую дикую робость вызывала во мне
бабушка, одежда и прическа которой были для меня неви¬
данным, фантастическим зрелищем. Меня, должно быть, до
286
тех пор воспитывали в бедности, ибо роскошь, среди которой
я вдруг очутилась, порождала во мне что-то вроде ослепле¬
ния, смешанного с испугом.
По всей видимости, моя угрюмость вызывала у всех
беспокойство, да и длилась она гораздо дольше, чем этого
следовало ожидать от ребенка моих лет. Наверно, и переход
от этого яростного настроения к более спокойному располо¬
жению духа происходил довольно медленно. Наконец в один
прекрасный день, после того как на меня было потрачено
много терпения и доброты, было признано, что я очарова¬
тельна. Не знаю уж, сколько тогда мне было лет, по я совер¬
шенно забыла свой чужеземный язык, свою мать, которой
я так и не знала, и фантастическую страну своего раннего
детства.
Однако какие-то смутные воспоминания еще сохранились
во мне, и их-то я не забыла. Однажды меня привели на бе¬
рег моря, которое было от нас хорошо видно, но от нашей
долины до него было около пяти лье. Издали я всегда гля¬
дела на него равнодушно, когда же я оказалась на берегу
и увидела, как огромные волны разбиваются о гальку —
в этот день на море было большое волнение, — меня охва¬
тила неистовая радость. Нисколько не боясь бушующих
валов, я порывалась бежать вслед за ними, я собирала ра¬
кушки, которые нравились мне гораздо больше, чем все мои
игрушки. Я унесла их к себе домой как драгоценность. Мне
казалось, что я нашла что-то давно мною утраченное. Вид
рыбачьих лодок тоже пробудил во мне смутные видения
прошлого. Дениза, которая готова была исполнить малей¬
шее мое желание, согласилась покататься со мной на лодке.
Сети, рыба, плывущая лодка — все это волновало меня.
Я совсем не робела и не держалась надменно, как с дру¬
гими еще незнакомыми мне людьми, наоборот, я резвилась и
смеялась вместе с этими моряками, как со старыми знако¬
мыми. Когда пришло время с ними расставаться, я самым
дурацким образом разревелась. Дениза, приведя меня обрат¬
но к бабушке, сказала ей, что она уверена, что я воспиты¬
валась где-то у рыбаков, потому что соленая морская вода
мне так же близка, как маленькой чайке.
Именно тогда бабушка, которая дала обещание не за¬
ниматься розысками виновника моего похищения, но от¬
нюдь не отказалась от попытки узнать что-то о моей про¬
шлой жизни — увы, у меня уже было прошлое!—стала зада¬
вать мне самые разные вопросы, на которые я даже не знала,
287
как ответить. Я уже ничего о себе не помнила, но, как это
часто бывает, особенно когда Дениза, которой было строго-
настрого запрещено расспрашивать меня, куда-то уходила,
мне начинали приходить в голову такие мысли, о каких
другие дети и представления не имели. Мне казалось, что
я не похожа на других детей, потому что вместо того, что¬
бы поведать мне о том, кто я и кем была раньше, меня
самое заставляли рассказывать об этом. Я предавалась ди¬
ким мечтам, и так как Дениза перед сном рассказывала мне
разные благочестивые истории вперемеяеку со сказками
о феях, моя бедная фантазия неистово заработала. Однажды
я вообразила себе, что я — выходец из фантастического мира
чудес, и я самым серьезным образом рассказывала своей слав¬
ной бабушке, что сначала я была серебряной рыбкой и что
огромная птица схватила меня и унесла на вершину дерева.
Там оказался ангел, который вознес меня в облака, но некая
Злая фея сбросила меня вниз, в Зеленую залу, где меня
хотел съесть волк, а я спряталась под большой камень, пока
не пришла Дениза, не взяла меня оттуда и не надела на меня
прекрасное белое платье.
Бабушка, видя, что я несу всякую чушь, перепугалась,
как бы я не сошла с ума. Она сказала, что все это вранье,
а так как я упорствовала и даже слишком решительно, дала
мне клятву, что все это я видела во сне, и совершенно пере¬
стала меня о чем-нибудь расспрашивать. Болезнь не разви¬
валась дальше, но она глубоко укоренилась во мне. Я не
была лгуньей, я просто была чересчур романтичной. Реаль-
пая действительность меня не удовлетворяла. Я искала чего-
то более необычного и блистательного в мире мечты. Такой
я и осталась до сих пор; это и послужило причиной всех
моих дальнейших бедствий, а может быть, также и первона¬
чальным истоком всех моих жизненных сил.
IV
Кажется, мне было семь или восемь лет, когда я познако¬
милась с Фрюмансом Костелем. Ему тогда было лет девят¬
надцать—двадцать. Он был сирота, племянник священника
нашего прихода. Странный приход была эта деревушка
Помме! Я не могу говорить о Фрюмансе, не дав описания
местности, где бабушка отыскала его, чтобы доверить ему
мое образование. Ибо хотя лицо, для которого я пишу,
288
и знает мой Прованс, но я не могу рассказать ни об одном
событии, не обрисовав фона, иа котором оно происходило.
Редкие деревушки в наших горах, по преданию, были
древними римскими колониями, которые были захвачены,
разграблены и потом заняты сарацинами, а затем уже отняты
у тех туземцами. Какими туземцами? Трудно допустить,
чтобы эти дикие гнезда, затерянные в безводных оврагах,
могли иметь других обитателей, кроме отважных колонистов
или пресыщенных добычей пиратов. Утверждают, однако,
что эти области, ныне столь опустошенные, играли важную
роль в те времена, когда ценнейшее насекомое, дававшее
пурпур, обитало в листве карликового дуба, который бота¬
ники называют хвойным дубом. Что произошло с пурпуром?
Что произошло с насекомым? Что произошло с великоле¬
пием наших морских берегов? Большая часть наших земель
состоит из узких, плодородных участков, изрезанных рус¬
лами горных потоков, пересыхающих почти на три четверти
года, и из редких оливковых рощ, расположенных на нижних
уступах гор. Долина Дарденны, где вода не пересыхает круг¬
лый год, это настоящий оазис в пустыне, а вся округа пред¬
ставляет собою не что иное, как нагромождение живописных
скал и горных хребтов, то крутых, то плоских, каменистых
и весьма унылых для прогулок и для осмотра. Рядом
с нашим приходом на красивых холмах все-таки можно
найти немного растительности. Округлая вершина горы,
которая возвышается над этой местностью, покрыта скудной
Зеленью, восхитительной в мае и выжженной солнцем
в июле. Там есть также и естественный источник и ручей,
впадающий в Дарденну. Деревушка состоит из полусотни
домиков, разбросанных по крутому склону горы, и маленькой
церкви, где господин Костель, дядя Фрюманса, занимал долж¬
ность священника.
Я всегда буду помнить, как мы первый раз пришли
в гости к этому священнику. Так как деревушка была рас¬
положена на склоне ущелья напротив нас и, чтобы перейти
Дарденну по камням и добраться до другой стороны холма,
нужно было иметь не такие ноги, как у моей бабушки, нам
приходилось совершать длинный объезд в карете, и даже
в этом случае дорога была такой трудной, что бабушка завела
обычай служить мессу в маленькой церкви Бельомбра. Свя¬
щенник из Помме, наскоро отслужив обедню своим прихо¬
жанам, проворно спускался по крутому холму, мгновенно
перелетал ложбину по тропин«ам и, отслужив нам,
289
с разрешения своего епископа, вторую короткую мессу, уса¬
живался за внушительный завтрак, сервированный для него
бабушкой и Денизой, которые очень заботились о нем и вдо¬
бавок вручали любезному кюре небольшую дополнительную
плату.
Добрый священник был невероятным ходоком и невероят¬
ным едоком. Это был человек высокого роста, сухой, желтый
и ужасно неряшливый; но его ум и образованность могли
вполпе сравниться с его нищетой и аппетитом. Мне кажется,
что больше всего ему недоставало религиозного рвения, ибо
за пределами своей службы он никогда не заговаривал о делах
небесных. Нечего было и говорить с ним на эту тему за сто¬
лом, так как у нас он наедался чуть ли не на целую неделю.
Однажды он дал нам знать, что из-за легкого недомога¬
ния принужден сидеть дома и не сможет прийти к нам
и отслужить мессу. Это легкое недомогание оказалось
первым приступом еще неведомой ему подагры. Бабушка
полагала, что небо не покарает нас, если мы разок обой¬
демся без мессы, но Дениза, католичка более пылкая, испро¬
сила позволения пойти со мной в Помме. Я уже была доста¬
точно большой девочкой, чтобы совершать такие прогулки,
и весьма ловко прыгала по скалам. Все на свете забывается,
ибо бабушка запамятовала, что Дениза уже один раз поте¬
ряла меня и после этого стала немного придурковатой.
И вот мы в дороге, идем по полям и лугам. Стояло лето,
и Дарденна разбилась на тонкие полоски воды и узкие ру¬
чейки, еле зыблемые на своем долге. Мы легко перешли ее,
даже не замочив обуви, затем мы вошли в оливковую рощу,
потом в сосновую, прошли по изрезанным оврагами тропин¬
кам и наконец благополучно добрались до крутого спуска, где
приютилась наша полуразрушенная церквушка.
Я полна была ликования и гордости, потому что прошла
пешком весь путь, считавшийся столь утомительным, но вид
деревушки удивил и даже немного испугал меня. По край¬
ней мере половина домов была разрушена, а остальные сто¬
яли запертые, и, вероятно, уж давно, ибо все двери и окна
увили виноградные лозы и плющ и войти туда можно было
бы разве только с помощью серпа. На улицах не было видно
ни телеги, ни скота, нигде ни живой души.
Когда я обратила на это внимание Денизы, она объяс¬
нила мне, что из деревни ушли почти все жители, и теперь
здесь осталось только пять человек, включая мэра, священ¬
ника и полевого сторожа. Так как в этот день мэр поехал
290
по делам в Тулон, а сторож заболел, то священник служил
свою мессу совершенно один в пустой церкви. Когда я го¬
ворю — совершенно один, то это не совсем точно: ему помо¬
гал его ризничий, юноша высокого роста, такой же сухой и
желтый, как он сам. Это и был его племянник, Фрюманс
Костель.
Пустая церковь и покинутая деревня произвели на меня
сильное впечатление, и так как я вовсе не была привержен¬
ной к религии, просто из чувства противоречия Денизе, кр-
торая была уж чересчур фанатичной и этим докучала мне,
то я во время мессы старалась представить себе те романти¬
ческие или ужасные события, которые до такой степени
опустошили Помме. Может быть, это была чума, которая
в былые времена производила такие неслыханные опусто¬
шения в наших местах? Мне рассказывали об этом, но я не
имела точного представления о хронологии. А может быть,
Это были волки, разбойники или злые чары какой-нибудь
колдуньи? Мозг мой работал так усердно, что мне стало
страшно, и мои глаза устремились на дверь: я ждала, что
вот-вот оттуда выскочит какое-нибудь чудовище. Высокая
трава и черные гирлянды ползучих лилий вокруг иззубрен¬
ной аркады свода вызывали во мне трепет каждый раз, ко¬
гда ветер слегка колыхал их.
Месса, к счастью, продолжалась недолго; священник по¬
вел нас к себе, и я, хотя и была разочарована, вместе с тем
несколько успокоилась, узнав, что со времен сарацин дере¬
вушка не была ни завоевана врагами, ни разграблена, ни
сожягена, а жители ее не были перебиты. или съедены вол¬
ками. Она обезлюдела потому, что вся округа постепенно
становилась все менее плодородной, дороги все ухудшались,
и вся молодежь переселилась на берег моря, где, как со
вздохом заметил священник, работы хватает на всех. Ста¬
рики мало-помалу перемерли, просто от старости. Неболь¬
шой участок плодородной земли, принадлежавший ушедшим,
был передан пятому жителю, крестьяыипу-вдовиу, который
вместе с мэром, кюре, Фрюмансом и сторожем составлял
отныне все население деревни. Эта деревушка была не
единственной, которую так покинули се обитатели. Есть
даяге целые старые города, расположенные высоко в горах,
которые постепенно спустились на морской берег или в глубь
долин.
Домик священника был в неслыханном запустении и
смутно напоминал мне какое-то жалкое пристанище,
291
которое я видела в далеком детстве. Мне казалось, что и этот
домик я вижу не впервые. Может быть, моя приемная мать,
когда привела меня в Бельомбр, нашла себе здесь времен¬
ный приют.
V
Служанки у священника не было; эту обязанность вы¬
полнял его племянник, и надо сказать, что выполнял он ее
очень плохо, ибо этот жалкий церковный домик был просто
лачугой. Нам хотели приготовить завтрак, и за яйцами не
пришлось ходить далеко — куры неслись прямо на кроватях.
Но так как Фрюманс мучительно старался придумать для
нас еще что-то, Дениза успокоила его, притащив корзинку,
где нашлось кое-что из съестного. Я ужасно проголодалась
и ужасно боялась, как бы священник не посягнул на часть
моего завтрака, которая, как я справедливо полагала, не
окажется ничтожной. Но хотя Дениза предложила ему приг
нять участие в трапезе, он скромно отказался. Я-то, впро¬
чем, не совсем еще успокоилась, видя, как этот верзила
племянник распаковывает наши припасы и с голодным
видом суетится вокруг нас. Я не знала еще тогда гордости
и сдержанности этого человека.
Несмотря на то, что Дениза весьма почитала лиц духов¬
ного звания, она любила чистоту и опрятность и объявила,
что я привыкла есть на свежем воздухе, и мы отправились
завтракать на уступ скалы, который считался садиком кюре,
но где под сенью ююбы пробивалась лишь скудная травка.
Вскоре дождь заставил нас вернуться в церковь, и тут раз¬
разилась такая неистовая гроза, что нечего было и думать
пускаться в обратный путь, прежде чем она кончится. Доб¬
родушный священник очень беспокоился, как это мы пойдем
назад сразу после такого ливня. Тропинка стала очень
трудной, а Дарденна даже опасной. Кюре так сильно хро¬
мал, что не мог нас проводить, и поручил сделать это сво¬
ему племяннику.
Все шло хорошо до перехода через поток, который, хотя
и не представлял собой серьезной угрозы, зато залил камни
и сделал их очень скользкими. Фрюманс предложил пере¬
нести меня на руках, но я уже чувствовала себя маленькой
принцессой, а его воскресный черный костюм был так за¬
сален, черные волосы так взлохмачены даже в воскре¬
сенье, что вид его внушал мне непреодолимое отвращение.
292
Я отказалась, скорее из боязни, чем из вежливости, от этого
предлоя;ения и, взяв за руку Денизу, смело пустилась вниз
по созданным природой ступеням, по которым шумно пе¬
нилась вода. Когда мы уже были почти на середине потока,
мне показалось, что Дениза дрожит; я увидела, или мне это
почудилось, что она ведет меня совсем не туда, потому что
у нее началось головокружение, и, потащив ее изо всех сил
обратно, я чуть не свалила ее в воду.
— Скорей, скорей, не ссорьтесь, идите вперед! — за¬
кричал Фрюманс, шедший за нами.
Это восклицание заставило меня бросить взгляд на реку
вверх по течению. Она вздулась, помутилась и гнала вперед
волну желтой пены, которая быстро приближалась к нам.
Дениза совсем потеряла голову и начала искать меня спра¬
ва, тогда как я шла слева от нее, а я совсем не соображала,
что я делаю. Меня охватил безотчетный страх, по мне не
хотелось, чтобы они это видели. Мы уже, вероятно, были
в опасности, когда Фрюманс быстро вклинился между нами,
схватил Денизу за руку, а меня поднял, как перышко, и
посадил себе на плечо, как он это сделал бы с маленькой
обезьянкой. Он довел нас так до берега, подталкивая впе¬
ред мою совсем растерявшуюся кормилицу и не обращая
никакого внимания на то, что я ужасно злилась, что меня
несут, как девочку, меня, которая уже считала себя взрослой
девицей.
Я оказалась весьма неблагодарным созданием, ибо бед¬
ный юноша, спасая меня и Денизу, еле удержался на ногах
под неистовым напором потока, вымок по колена и вы¬
пачкался илом и тиной чуть ли не до пояса. Он даже не
замечал этого и, радуясь, что на мое розовое платье не
попало ни пятнышка грязи, настоял на том, чтобы донести
меня до самого замка, утверждая, что я устала. Я пришла
в совершенную ярость, но не посмела сопротивляться, так
как, чтобы спрыгнуть на землю или начать отбиваться от
него, мне пришлось бы запачкать свое платье об его на¬
сквозь промокший костюм. Я прямо ненавидела его, и если
бы не отвращение, которое мне внушали его курчавые во¬
лосы, я с превеликим удовольствием выдрала бы из них
порядочный клок. Вот так я позпакомилась с тем, кому суж¬
дено было стать лучшим другом моей юности.
Тут мы увидели людей, вышедших нам навстречу. Ба¬
бушка уже очень беспокоилась и ожидала нас на ступень¬
ках террасы. Дениза, вообще склонная к преувеличениям,
293
расписала ей Фрюманса как самоотверженного героя, кото¬
рый вырвал нас из пасти верной смерти. Добрая старушка
приняла Фрюманса самым ласковым образом; она хотела,
чтоб его уложили в постель с грелкой и дали ему бокал
горячего вина. Он засмеялся и, поблагодарив ее, просто по¬
шел на кухню обсушиться у огонька, а потом вернулся, что¬
бы проститься с нами. Тут как раз наступило время обеда,
и его, конечно, не хотели отпустить голодным. Он заставил
себя долго упрашивать, но наконец согласился и вел себя
очень скромно, совсем не так, как его дядя.
Он выказал себя сдержанным, но без застенчивости,
и назойливость Денизы, казалось, была ему неприятна. За
десертом он остался с бабушкой и со мной и немного разго¬
ворился. Бабушка расспрашивала его так ласково и добро¬
душно, что он в конце концов решился кое-что рассказать
о себе.
— Вы делаете мпе большую честь, — начал он, — назы¬
вая меня господин Костель. Но я вовсе не прихожусь пле¬
мянником или родственником вашему досточтимому кюре.
Я найденыш, да, найденный ребенок в полном смысле слова,
он нашел меня у дверей своего дома. Он меня крестил,
вскормил и вспоил, он меня воспитал, он называет меня
своим приемным племянником и хочет, чтобы я носил его
имя, говоря, что это единственное, что он может оставить
мне в наследство.
— Вот благородный поступок, который досточтимый свя¬
щенник всю жизнь от меня скрывал! — воскликнула ба¬
бушка.
— Тем более благородный, — подхватил Фрюманс, —<
что он дорого за него заплатил.
Затем, когда оп перешел к подробностям, которых я не
должна была знать, бабушка попросила меня пойти собрать
клубники покрупнее, потому что Дениза забыла подать ее
к столу, и, пока я была в саду, Фрюманс рассказал ба¬
бушке все то, что я узнала только впоследствии. В то
время когда он был найден священником, у того был не¬
большой приход вблизи Пьерфё, получше, чем теперешний.
Никто из прихожан и не подумал вменить ему в вину по¬
явление подкидыша у его двери или чувство милосердия,
которое заставило его взять младенца на воспитание. Вы¬
сокая нравственность его была известна всем, и в тот мо¬
мент ни одна из деревенских девушек пе могла вызвать
подозрения, Так прошло несколько лет, и вдруг на госпо¬
294
дина Костеля был подан донос одной из прихожанок, старой
ханжой, которая обвинила его в том, что он толкует Евангелие
слишком ясно и просто, в духе протестантов и атеистов. Он,
мол, заядлый галликанец, он пе столько творит молитвы,
сколько занимается чтением газет, он кичится тем, что он
скорее эллинист, чем христианин, и, наконец, при нем про¬
живает ребенок, у которого нет ни отца, ни матери, и все
Это, дескать, доказывает, что господин Костель не отлича¬
ется высокой нравственностью.
Епископ не оставил так этого дела. Он вызвал к себе
господина Костеля, убеждал его признать свои ошибки,
обещая за это отнестись к нему снисходительно. Но Кос¬
тель отличался гордостью и резкостью и, к несчастью для
себя, был плохим дипломатом. Он ответил епископу, не стес¬
няясь в выражениях и несколько свысока. Тогда он попал
в опалу, и его перевели в эту несчастную деревушку Пом¬
ме, где побочных доходов не было и кругом царила нищета.
Собирая клубнику, я все время думала о том, что Фрю¬
манс рассказал бабушке в моем присутствии. Я совершенно
не знала, что означает слово «найденыш», но так как я
знала о том, что я сама была найдена на Зелеи°й зале, то
мне казалось, что в жизни Фрюманса, как и в моей, когда-то
произошло нечто таинственное я сверхъестественное. Эт0
немного возвышало его в моих глазах, и мне очень хотелось
бы услышать, что такое он там рассказывает бабушке, так
как я полагала, что речь шла о феях и духах.
Когда я принесла клубнику, он рассказывал ей о тех
серьезных научных занятиях, которые вел с ним господин
Костель, когда он подолгу жил у него в заброшенной дере¬
вушке. Бабушка широко открыла глаза, узнав, что дядя и
племянник были совершенно счастливы вдвоем, предаваясь
чтению и научным занятиям, которые полностью поглощали
их внимание и заставляли забыть о лишениях и тоске оди¬
ночества.
— Но как же это? — спрашивала она. — Вы, такой об¬
разованный и трудолюбивый, не нашли себе подходящего
занятия, чтоб хоть как-то облегчить жизнь бедпого, доб¬
рого кюре?
— Я несколько раз пытался давать уроки в городе, —
ответил Фрюманс, — но это все-таки слишком далеко. Я те¬
рял целый день на ходьбу туда и обратно, а кроме того...
я был не очень-то прилично одет. Если сразу видно, что
человек нищий, то ему платят как можно меньше. Пробовал
295
я .также устроиться учителем в коллеж, но для этого прихо¬
дилось оставлять бедного дядю совсем одного в горах, и
через месяц, когда я смог его навестить, я увидел, что он
так ослабел и так угнетен своим одиночеством, что я бо¬
ялся, вдруг он заболеет. Он взял себе служанку, но никак
не мог с ней поладить. Праздная женщина, которой не с кем
поболтать, настоящее бедствие для человека ученого, для
которого просто невыносимо слушать всякую ерунду. К во¬
просам ведения хозяйства господин Костель был совершенно
равнодушен. Он привык обходиться без излишней роскоши!
Он так тяжело переживал мое отсутствие, что ему совсем
не нуяша была моя небольшая денежная поддержка. В одни
прекрасный день он откровенно сказал мне об этом, и с той
поры я решил больше не разлучаться с ним. Я помогаю ему
служить мессу, и ему не нужно держать ризничего. Я уха¬
живаю за козой и курами, я чиню, как умею, его башмаки,
я даже научился от одного бывшего матроса подшивать ему
рукава. Ну что же вы хотите? Делаешь все, что возможно,
и бедность не такое уж несчастье, как иногда себе это пред¬
ставляют! Но я злоупотребляю добротой, с которой вы меня
слушаете, сударыня, и мне пора вернуться к моему дорогому
дяде; он, вероятно, будет беспокоиться обо мне, если я за¬
держусь, как вы недавно беспокоились о своей внучке.
Затем этот честный и достойный юноша взял свою
ужасную шляпу, которую он застенчиво сунул куда-то в уго¬
лок, и удалился, попрощавшись со мной как со взрослой.
Это немножко примирило меня с ним.
— Идите по направлению к мельницам! —крикнула ему
бабушка с террасы. — Не пытайтесь перейти вброд. Я даже
отсюда вижу, какое волнение на реке.
— Ничего, — ответил Фрюманс с улыбкой. — Пройти
можно.
Он словно хотел сказать, что представляет собой слиш¬
ком ничтожное создание, чтобы река взяла на себя труд
унести его.
Я имела дерзость подумать вслух, что ему не помешало
бы искупаться.
— Дорогая моя, — сердито сказала бабушка, — такого
человека, как он, отмыть от грязи легче, чем злое сердце.
— А разве у меня злое сердце? — растерянно спросила я.
— Да нет же, слава богу, — ответила бабушка. — Но,
сама того не сознавая, ты сказала вещь очень нехорошую.
Этот юноша сегодня утром спас тебе жизнь, а ты даже и
296
не думаешь о том, что, возвращаясь вечером домой, он
подвергает опасности свою собственную яшзнь.
— Но зачем же он подвергает ее опасности? Он вполне
мог бы остаться у нас до завтра.
— Но его дядя беспокоился бы и волновался за него
всю ночь, а ты видишь, что Фрюманс любит своего дядю
пуще собственной жизни.
Я поняла, что бабушка дала мне хороший урок. Она
давала мне обычно уроки не прямо, а косвенно, и я их
прекрасно понимала. Но Дениза чуть ли не боготворила
меня, и раз одна потакала всем моим слабостям, я готова была
оказывать сопротивление другой. Это, может быть, толкало
меня даже на путь неблагодарности, наперекор моим при¬
родным склонностям, которые отнюдь не были уж такими
плохими. Возможно также, что в раннем детстве я испы¬
тала много страданий, и во мне осталась какая-то раздра¬
жительность, непонятная мне самой.
В следующее воскресенье у нас вновь появился аббат
Костель, и бабушка стала выговаривать ему за то, что он
не взял с собой племянника.
— Он помог бы вам служить мессу гораздо лучше,
чем мой садовник, — говорила она, — и нам бы доставило
удовольствие видеть его у себя. Мы его как-то очень по¬
любили.
Священник ответил, что его племянник где-то непода¬
леку, ибо, видя, что дядя еще немного хромает, славный
юноша вызвался проводить его до брода, но что он слишком
стеснителен, чтобы прийти в замок без приглашения.
— Надо пойти за ним! — воскликнула бабушка.— Я сей¬
час отправлю туда Мишеля.
И, многозначительно взглянув на меня, она добавила:
— Он вел себя героем по отношению к моей внучке,
а Люсьена не такое уж неблагодарное создание.
Я сразу поняла этот упрек и, скорее из чувства гордости,
чем доброты, попросила разрешения пойти вместе с Ми¬
шелем, чтобы передать приглашение бабушки господину
Фрюмансу.
— Да, деточка, вот это очень мило, — сказала бабушка
и поцеловала меня. — Иди, конечно. Мы подождем его с обе¬
дом. А господин кюре пока слегка закусит — ведь он, ве¬
роятно, уже как следует проголодался.
Я пошла с лакеем. Мы нашли Фрюманса шагах в пятиде¬
сяти от дома; он сидел на берегу с удочкой, а на коленях
297
у него лежала книга. Оя снял сюртук, и на нем была белая
рубашка, вся рваная. Однако в таком виде он внушал мне
меньше отвращения, чем в своем сюртуке с засаленным во¬
ротом, и я довольно любезно выполнила поручение. Сна¬
чала он, видимо, был недоволен, что ему помешали, но,
зная, что его ждут, он отдал Мишелю пойманных им ры¬
бешек и предложил мне руку, чтобы подняться к замку. Эта
рука, которой он только что дотрагивался до рыб, мне не
очень-то улыбалась. Я ответила ему, что могу идти сама, и,
чтобы доказать рто, пустилась бежать вперед, как лань.
Оборачиваясь иногда, чтобы посмотреть, идет лц он
за мной, я каждый раз встречала его взгляд, устремленный
на меня с выражением какого-то детского восхищения, и я
слышала, как он говорил слуге:
— Что за дитя! Я никогда в жизни не видел более обво¬
рожительного и милого создания.
Бедняга Фрюманс! Он воплощал для меня что-то урод¬
ливое и отталкивающее, мне было трудно удержаться и не
высказать ему рто, а я казалась ему самым милым суще¬
ством на свете!
Не знаю уж, благородство ли его души заставило меня
покраснеть, или мне как-то льстило восхищение, которое
я ему внушала, но мне начало казаться, что он не такой
уж тупица, и, может быть даже, я инстинктивно рисовалась
перед ним легкостью походки и изяществом манер. Могу при¬
знаться в ртом без ложного стыда. Я вспоминаю, что все
дети обычно любят рисоваться и что они всегда упиваются
похвалами, как самые настоящие дикари.
VI
Пока меня не было, священник, воздавая должное завт-.
раку, занимал бабушку разговором о благородном характере
и редкостных достоинствах своего приемного племянника.
Он охарактеризовал его как кладезь учености, как ангела
душевной чистоты и самоотверженности. Значительно позд¬
нее я узнала, что он ничего пе преувеличил. Добрейшая
бабушка, которая была воплощением милосердия и забот¬
ливости, пыталась найти способ воспользоваться свободным
временем Фрюманса, чтобы как-то улучшить жизнь его
дяди, но господин Костель упрашивал ее не предпринимать
в ртом смысле никаких мер.
298
Даже и не говорите о том, чтобы нас разлучить, —
сказал он, — мы вполне счастливы и так, как мы живем.
Меня очень беспокоила наша бедность, ибо я считал, что
наступит день, когда мне придется как-то устроить этого
мальчика, чтобы он тут не испортился. Но этот момент так
и не наступил. Фрюмансу уже двадцать лет, и он никогда
со мной не скучал, стало быть, у него нет никаких дурных
мыслей. Он учен, как философ, и чист, как источник. Зд°~
ровье у него великолепное, и он очень неприхотлив. Моего
содержания вполне хватает па нас двоих, и так как я, прав я
или не прав, в принципе не считаю, что священнику должны
оплачиваться требы, я ничуть не огорчен тем, что сумма
моих доходов равняется нулю. Фрюманс все-таки что-то за¬
рабатывает: он сведущ в земледелии, и дядюшка Пашукен
иногда нанимает его на поденную работу — обрезать олив¬
ковые деревья или собирать фрукты.
Дядюшка Пашукен был пятым обитателем Помме, ко¬
торый взял в аренду земли всех уехавших отсюда людей.
Бабушка, узнав теперь все о Фрюмансе, стала изыски¬
вать средство найти ему менее утомительную работу, не
разлучая его притом с дядей. Но все, что она предлагала
в тот день и в следующие воскресенья, было отвергнуто обо¬
ими отшельниками. Они ссылались или на свою гордость,
или на беззаботность, только бы их оставили в покое. Доб¬
рая бабушка сожалела о том, что она недостаточно богата,
чтобы позволить себе роскошь стать благодетельницей. Она
бы, конечно, могла взять к себе дядю вместе с племянни¬
ком. Но когда она высказывала свои сожаления Денизе, та
только качала головой. Дениза понемногу обнаружила, или
полагала, что обнаружила, будто оба Костеля не истинно
верующие. Она была слишком невежественна, чтобы спорить
с ними, но чувствовала, что ее приверженность к чудесам
не одобряется священником и только вызывает смех у Фрю¬
манса.
Бабушка очень любила Денизу и даже относилась к ней
с уважением, но они резко расходились в своих религиоз¬
ных убеждениях. Если одна и та же вера объединяла их
у подножия одного и того же алтаря, то различное толко¬
вание религии отдаляло их друг от друга: бабушка считала,
что духовенство должно ограничиваться выполнением обря¬
дов и не вмешиваться в общественную жизнь. Деииза, все
более и более подпадая под власть религии, не допускала
и мысли о том, что па этом свете можно быть честной и
299
полезной, не трудясь на благо церкви. Трудиться на благо
церкви значило для нее отдавать все свое время украшению
часовен и обряжению мадонн; пылая страстью к этим изо¬
бражениям, она понемногу безотчетно становилась идоло¬
поклонницей. Сначала бабушка боялась, чтобы она не сбила
меня с толку, потом она стала бояться, чтобы презрение
к суетной мелочности этой несчастной женщины не превра¬
тило меня в неверующую. Но она успокоилась, видя, что
я люблю и слушаюсь только ее. Как только я забыла свою
незнакомую приемную мать, бабушка безраздельно завла¬
дела моим сердцем, и я всегда и во всем была ей послушна.
Здесь я опускаю какой-то период времени, который не
был ознаменован никакими особыми событиями, до начала
моего обучения. Мне разрешили немного пожить вольготно
и порезвиться — таково было предписание врача. Когда
меня возвратили бабушке, я была, как говорили, крепкой,
хорошо сложенной девочкой, но перемена образа жизни и
климата сделала меня вялой и бессильной. В первый год
меня даже не учили читать. Когда же потом мне стали пока¬
зывать буквы, то обнаружили, что я читаю довольно бегло,
но из лености или из упрямства не хочу этим хвалиться.
Местность, где мы жили, оказывала большое влияние на
мое развитие, ибо эта местность была пустынной. Близ¬
ких соседей у нас не было, из Тулона к нам доходили уже
запоздалые новости, и бабушка так привыкла жить, не по¬
спевая за ходом событий, что она просто испугалась бы,
если бы ее заставили поинтересоваться настоящим, которое
для нее всегда было прошлым. Когда люди подобным обра¬
зом привыкают к пассивному восприятию того или иного
события, становится совершенно бесполезным его объяснять,
и они уже не дают себе труда что-либо как следует понять,
а принимают все с почти фаталистическим равнодушием.
В этом отношении некоторые южные кантоны в ту эпохУ
имели определенное сходство с Востоком.
И своим видом наша местность оказывает отупляющее
влияние на ум человека. Долина Дарденны — один из ред¬
костных оазисов департамента Вар, но тем, кто побывал
в центральных и северных провинциях Франции, он пока¬
жется весьма сухим и бесплодным. Хотя наша усадьба
была расположена в самой прохладной и лучше всего оро¬
шаемой части ущелья, голые горы кругом с их пепельными
склонами и белыми известковыми вершинами обжигают
взор и приводят в оцепенение разум. Тем не менее это пре¬
300
красная местность, с резкими очертаниями, вся открытая
воздействию солнца, суропая, безжалостная и внешне непри¬
влекательная, ничуть не кокетливая, но и отнюдь не по¬
шлая или жеманная. Понятно, почему ее любили мавры: она,
казалось, была самой природой создана для этих воинственных
племен, которые не стремятся к лучшему и живут с верей
в свою незыблемую судьбу. Ее сравнивают и с Иудеей, ко¬
лыбелью учения, которое отрекается от земных наслажде¬
ний и видит в горных высотах лишь мечту о бесконечном.
Не могу ничего сказать о своих первых впечатлениях.
Я не могла отдать себе в них ясного отчета, но я прекрасно
Знаю, что год за годом этот Прованс производил на мой ум,
если можно так сказать, подавляющее впечатление, тогда
как моя личность, стремясь к действию, вздымала во мне
целые ураганы, но без грозовых разрядов и вспышек мол¬
ний. Поэтому-то так бурно развилась во мне мечта и в та¬
ком застое оставался мой разум.
Бельомбр — старинный маркизат, принадлежавший од¬
ному ныне угасшему роду. Муж моей бабушки, дворянин
из Прованса и морской офицер высокого ранга, купил эту
усадьбу еще до революции, и его вдова никогда больше от¬
туда не уезжала. Она поздно вышла замуж и через несколь¬
ко лет потеряла мужа. Поэтому она прожила одна большую
часть своей жизни. Ее сын шестнадцати лет уехал в эмигра¬
цию, и она жила пятнадцать лет совершенно одиноко,
пока не нашла меня и не сосредоточила на мне всю свою
любовь. Привычка к одинокой, беззаботной и тихой
жизни породила в ней какую-то отрешенность мысли, и ей
стало трудно общаться с людьми. Хрупкое здоровье было
еще одной причиной ее сидячего образа жизни, и, обладая
самым нежным и преданным сердцем, она как бы создавала
между собой и теми, кого она любила, зияющую пропасть.;
Говорила она мало, и в семьдесят лет в ней чувствовалась
еще какая-то странная застенчивость. Не получив, как боль¬
шинство благородных девиц ее времени из тех же мест, ни¬
какого образования, она весьма сдержанно относилась ко
многим вопросам, о которых боялась высказать свое мнение.
И, если уж говорить все до конца, ее считали женщиной
любезной, хорошо воспитанной, гостеприимной и добродуш¬
ной, но ни во что ее не ставили. В этом была большая
несправедливость, так как она здраво судила обо всем, тонко
и благородно оценивала все явления и даже отличалась
умом весьма приятным, когда бывала в настроении.
301
Неспособность действовать была результатом шаткости ее
здоровья, инертности окружающей среды, власти привычки,
а совсем не отсутствия способностей. Да если бы она и
обладала лишь одной способностью — любить, разве не ко¬
щунством было бы ни во что не ставить эту благородную
душу?
Я должна была сказать это раз и навсегда, чтобы полная
независимость, в которой я воспитывалась, никого не удив¬
ляла и чтобы терпимость бабушки не приписывали какой-то
нравственной апатии. Скорее всего это было заранее обду¬
манным решением, в ожидании того, что возраст сам под¬
скажет, как надо действовать. Она яшла почти незаметно,
боясь ветра, жары и пыли — всех неудобств нашего кли¬
мата, никогда не испытывая потребности куда-нибудь по¬
ехать или утратив силы бороться с усталостью. Она кротко
жаловалась на свое состояние и ни в коем случае не хотела,
чтобы я шла тем же путем. Она очень волновалась, видя,
как я спокойно сижу около нее, и все время гнала меня
на свежий воздух, говоря, что отец и мать для ребенка — это
прежде всего солнце. Позднее, мягко упрекая себя в том,
что она не заботилась о развитии своего интеллекта, ба¬
бушка приобщила меня к умственной жизни, и ей нрави¬
лось наблюдать, как широко раскрываются передо мной жиз¬
ненные горизонты. Конечно, я была избалована, по я
утверждаю, что так поступали, следуя определенной системе,
а отнюдь не из-за простой небрежности,
VII
Жилище бабушки являлось как бы необходимой рамкой
для ее милого облика. В ртом старом, тяжелом четырех¬
угольном доме, бесформенном с архитектурной точки зре¬
ния, на этих раскаленных скалах, высоко возносивших его
кад руслом Дарденны, владелица поместья создала себе не¬
кий оазис покоя, тишины и свежести. Ни за какие деньги
не хотела она продавать свои древние деревья морскому
флоту, этому неумолимому врагу тенистой листвы побе¬
режья. Дом был целиком в тени, и обычно семь раз приме¬
ряли, прежде чем отрезать какую-нибудь ветку, которая
угрожала ворваться в комнаты. Кроме того, здесь позволили
свободно разрастаться виноградным лозам, жимолости, вью¬
щимся розовым кустам, бегониям и азорским жасминам,
302
стебли которых тянулись от итальянских колонок, украшав¬
ших дорожки цветника; их гирлянды вились по проволокам,
переплетаясь повсюду, так что ьесь сад, идущий уступами
вниз, утопал в цветах и зелени. Низкорослых растений, ко¬
нечно, не было, их выращивали на склоне холма. Бабушка
жила под этим зеленым сводом, и особенно ей нравились не¬
которые экзотические кустарники, семена которых были
когда-то привезены ее мужем из его далеких морских похо¬
дов. Между ними был один китайский питтосфор, который
разросся в целое дерево, и его гладкий черный ствол возвы¬
шался над террасой и немного закрывал широкий вид на
море из окон гостиной. Приходилось выходить из дому,
чтобы полюбоваться морем. Но питтосфор был так красив,
так усыпан цветами весной, давал столько тени, да к тому
же дерево этой породы и величины было во Франции такой
редкостью, что было бы просто кощунством подрезать его
ветви.
Я, конечно, находила наш сад не слишком просторным..
Я предпочитала крутизну Зеленой залы, куда можно было
попасть через огород, когда вода стояла низко, но куда
я любила добираться узким и опасным проходом между ска¬
лами, выше по течению реки. Эта Зелеыая зала представляла
собою небольшую круглую площадку, окруженную отвес¬
ными скалами, густо поросшими зеленью; воды Дарденны
каскадами падали на каменные глыбы, раскиданные с дикой
живописностью, затем утихали, образуя крохотное озерцо,
а там снова, бурля и грохоча, текли дальше. Это было чу¬
десное место, но заснуть во время грозы тут было опасно,
потому что внезапный подъем воды в потоке мог отрезать
вам выход с обеих сторон. Мне было запрещено ходить
туда одной, но как только я оставалась одна, я сейчас же
устремлялась туда.
Ниже по течению реки, как раз под нашим замком,
стояла старая мельница, питавшаяся водой из канала, про¬
веденного еще во времена мавров; он всегда содержался
в хорошем состоянии и доставлял нам чистую и светлую
воду Дарденны. Поток у Зелен°й залы был уже довольно
многоводен. Наш канал, соединясь несколько ниже с этим
потоком, превращался в настоящую реку, которая приводила
в движение все другие мельницы, располоясенные по дороге
в Тулон. Ущелье, круто наклоненное к морю, спускалось
вниз все расширяющимися уступами. У подножия длинной
и внушительной горы Фарон, с того места, где мы находились,
303
мы могли созерцать глубокое пространство между высокими
и великолепными холмами и отвесной лазурной стеной
Средиземного моря. Вдалеке все время гремели пушеч¬
ные залпы из фортов: оглушительный вход кораблей в га¬
вань, все сигналы и салюты десятикратно повторялись гор¬
ным эхом. Дарденна тоже часто ревела, когда грозы делали
ее свирепой и заставляли преодолевать огромные естествен¬
ные ступени известковых скал, на которых росли мирты и
олеандры. Резкий контраст этих внезапных и чудовищных
звуков с унылым и пустынным пейзая«ем был одним из са¬
мых ранних впечатлений моего детства, и оно живо запе¬
чатлелось в моей памяти. Позднее я часто сравнивала все
Это с моей внутренней бурной и фантастической жизнью
в лоне жизни внешней, столь скудной и однообразной.
Моя бабушка все продолжала изыскивать средство как-то
смягчить нищету аббата Костеля и его приемного сына,
когда внезапно представился подходящий случай. Умерла ее
племянница, которую бабушка очень любила, и когда я уви¬
дела в первый раз, как она плачет, я была растрогана до
глубины души. Племянница, всегда жившая в Грассе,
навещала нас так редко, что я едва ее помню. Это была
девица д’Артиг, вышедшая замуж бесприданницей за од¬
ного из Валанжи, жившего в Дорфинё, человека весьма
надменного и весьма ничтожного, который оставил ее в
крайней бедности с малолетним сыном. В свою очередь, уми¬
рая, она выразила желание, чтобы моя бабушка взяла на
себя заботу о ее единственном сыне, которому тогда было
двенадцать лет, и стала бы его воспитательницей. Наследст¬
во, оставленное ею, состояло из тридцати тысяч франков,
помещенных на хранение к нотариусу в Грассе.
Бабушка охотно приняла на себя эту новую миссию, и
юный Мариус де Валанжи в одно прекрасное утро почтовым
дилижансом прибыл к нам в Тулон. Слуга поехал за ним
в двуколке, а мы в это время уже готовили гостю комнату
и ужин.
Я очень обрадовалась, что у меня хоть на несколько
недель появился товарищ, с которым мояшо будет играть,
и побежала на дорогу встречать своего кузена. Я немного
оробела, увидев, как он вышел из повозки, подошел и по¬
целовал мне руку с изяществом и уверенностью тридцати¬
летнего мужчины, а затем, вложив мою руку под свою, повел
меня в дом, расспрашивая о своей двоюродной бабушке,
304
о которой слышал, что она лучшая из женщин, и с которой
жаждет познакомиться и обнять от всего сердца.
Не знаю уж, выучил ли он все это заранее, но говорил
он так хорошо, был такого высокого роста для своих лет,
у него было такое очаровательное лицо, такие прелестные
белокурые вьющиеся волосы, такая стройная фигура в чер¬
ной бархатной курточке, такая открытая шея в накрахма¬
ленном воротничке, такие изящные ноги в маленьких гетрах
с блестящими пуговицами, словом — он был такой краси¬
вый, такой вежливый, такой чистенький и нравственно и
физически, что сразу внушил мне чувство самого высокого
почтения и глубокого уважения.
— Это настоящий аристократ! — сказала бабушка Де¬
низе, когда он приветствовал ее точно так же, как и меня. —
Я вижу, что он получил великолепное воспитание и не до¬
ставит нам ни малейших затруднений.
Но в глубине души бабушка, вероятно, думала, что было
бы лучше, если бы он молча бросился в ее объятия и по¬
плакал вместе с ней о своей так недавно умершей матери.
VIII
Но я об» этом не думала. Как бы вызванная на соревно¬
вание превосходными манерами моего кузена, я хотела до¬
казать ему, что я тоже не какая-нибудь деревенская дура,
и начала ухаживать за ним с торжественностью, исполнен¬
ной изящества. Мы оба производили весьма комическое впе¬
чатление. Бабушка обладала достаточным количеством здра¬
вого смысла, чтобы сразу же не заметить этого. Она
порекомендовала нам держаться не столь напыщенно и, в
ожидании ужина, немного побегать по саду.
Мариус не уловил насмешки. Оп снова предложил мне
руку, что было весьма лестно, и мы стали чинно прогули¬
ваться по аллеям парка, где, казалось, не было ничего до¬
стойного внимания Мариуса. Я так часто слышала, как рас¬
хваливали наши цветники и гирлянды, подвешенные на
тройном ряду итальянских колонок, наши раковины, в кото¬
рых слышался шум моря, великолепный вид с террасы на
море и красоту китайского питтосфора, что мне хотелось,
чтобы и он все это высоко оценил. Но он нашел питтосфор
слишком тяжеловесным и слишком черным, раковины —
11 Ж. Санд, т, 8
305
ужасно уродливыми, колонки — страшно ветхими, а вид
на море — очень забавным.
— Почему же он забавный? — спросила я.
— Не знаю. Все это уходит куда-то вглубь, как огром¬
ная улица. А вот внизу, эта голубая штуковина, это и есть
море?
— Да. Вы должны были видеть его очень близко по
дороге в Тулон.
— Может быть. Я его не рассмотрел. Так, значит, это
и есть океан?
Я решила, что он просто смеется надо мной. Может ли
такой элегантный молодой человек и вдобавок так хорошо
воспитанный не знать, что Прованс омывается Средизем¬
ным морем. Я не осмеливалась возражать ему, боясь, что
у меня не хватит остроумия поддержать шутку, и тогда я
спросила, не очень ли ему было грустно расставаться со
своими родными местами,
— Ничуть, — ответил он, как будто и не вспомнив даже
о потере матери,— у меня были такие скучные учителя, и
если бабушка хочет, чтобы я остался в деревне, я буду
очепь рад поездить верхом и поохотиться. Тут есть дичь?
— Да, у нас это частое блюдо. Вы, стало быть, умеете
стрелять из руя*ья?
— Конечно, и я привез свое ружье с собою.
— Наверно, оно очень большое и тяжелое?
—- Нет. Но из него можно превосходно стрелять куро¬
паток.
-— И много вы уже их настреляли?
— Да, я уже одну убил, а другую ранил.
Я пришла к выводу, что мой кузен довольно-таки глуп*
По постаралась отбросить от себя эту мысль, сочтя свое
скромное мнение дерзостью. В это время гонг позвал нас
к столу.
Как деликатно и аккуратно ел мой кузен! Никогда он
не вытирал рот скатертью, как Фрюманс, никогда не заливал
себе подбородок соусом, как аббат Костель, никогда не
тянул руку, чтобы взять себе конфетку или какой-нибудь
плод с десертного блюда, как это иногда случалось даже
со мной. Он держался на своем стуле прямо, он не дозво¬
лял ни одному пятнышку появиться на своей вышитой ру¬
башке. Он был весьма предупредителен и вовсю расхваливал
наш обед бабушке и мне. Дениза просто замирала от вос¬
хищения, и на этот раз я готова была с ней согласиться*
306
IX
Теперь пришло время сказать о том скромном круге
знаний, которым я овладела тогда (дело было в 1813 году).
Бабушка научила меня почти всему тому, что знала сама:
читать, писать, шить и считать. Я знала даже больше, чем
она, ибо она не была сильна в орфографии, а я благодаря
зрительной памяти и постоянному чтению инстинктивно
научилась писать так хорошо, как редко пишут в моем воз¬
расте. Я безумно любила читать и знала наизусть несколько
доступных мне повестей и романов, которые составляли
вашу скудную библиотеку. Мне позволяли рыться в книгах
совершенно невозбранно: все, что там можно было найти,
было невинным чтением, но там нельзя было найти истинно
поучительного. Однако именно там я приобрела некоторые
познания по истории, географии и мифологии. Но мне хо¬
телось знать гораздо больше. Запас бабушкиных сведений
уже подходил к концу, а кроме того и зрение ее быстро
ухудшалось. Она часто говорила, что пора бы уже найти мне
гувернантку, которая не скучала бы в нашем захолустье и
ладила бы с Денизой. Но особу такого рода найти было не¬
легко.
Когда же ей пришлось подумать и о Мариусе, то ее за¬
дача еще больше осложнилась. Мариус был очень спокойным
мальчиком, и все упражнения в верховой езде и охотничьи
подвиги, возвещенные им столь громогласно, ограничива¬
лись лишь гибелью нескольких воробьев, которых он весьма
терпеливо выслеживал, а затем убивал почти в упор, и не¬
сколькими поездками верхом на чрезвычайно смирной ло¬
шадке мельника. Однажды ружье, заряженное им слишком
туго, дало сильную отдачу, и он перепугался. В другой раз
лошадка, которую он вздумал пришпорить, стала брыкаться
и сбросила его из седла на траву. После этого он стал очень
осторожным. С прогулками пешком дело обстояло ничуть
не лучше. Он хвастался тем, что он великолепный ходок
и что у него ноги альпиниста. Когда он видел, как я бегом
лечу вниз, в Зеленую залу, и перехожу через поток по
огромным камням, он делал хорошую мину при плохой
игре и устремлялся вслед за мною, но он заявил, что это
омерзительное место и что ему больше нравится сад. А море,
куда нас возили в карете, он объявил вещью совершенно
идиотской, ибо едва он вошел в лодку, как у него началось
11*
307
головокружение и он растянулся во весь рост и захныкал,
что умирает.
Доброй бабушке нечего было бояться, что в ее доме
Заведется буйный и дерзкий дьяволенок. Она на него не
жаловалась. В конце концов, Мариус был хорошим мальчи¬
ком, душевно чистым и с прекрасным характером. Если он
не обладал никакими выдающимися достоинствами, то в нем
не было и никаких внушающих опасение недостатков, ни¬
каких серьезных пороков. Она вполне могла держать его
у себя, доверить нас друг другу и спать совершенно спо¬
койно. Но какое образование могла она дать этому маль¬
чику, раз она считала себя неподходящей воспитательницей
даже для девочки? Она решила посоветоваться по этому
поводу с аббатом Костелем и Фрюмансом, дружба с кото¬
рыми крепла у нее все больше и больше.
— Прежде всего следовало бы выяснить, — сказал свя¬
щенник, — каковы знания этого молодого человека, и, если
хотите, Фрюманс устроит ему небольшой предварительный
Экзамен.
— Хорошо, — ответила бабушка. — Боюсь, что я слиш¬
ком мало знаю, чтобы самой проэкзаменовать его. Если
господин Фрюманс возьмет на себя этот труд, он окажет
мне большую услугу.
Мариус де В алан леи всегда любезно и вежливо относился
ко всем стоящим ниже его. Но когда он узнал, что бедняга
Фрюманс приглашен судить о его познаниях, он проявил
к нему такое презрение, которое уже граничило с дерзостью.
Он принял по отношению к нему в высшей степени насмеш¬
ливый тон и в ответ на его вопросы нес такую чушь, кото¬
рая меня весьма удивила. Но у него не хватило ума, чтобы
сбить с толку Фрюманса, который отвечал ему гораздо
более ехидными колкостями. Мариус, униженный до пре¬
дела, разразился слезами, но так как он, в сущности, не был
ни мстительным, ни по-настоящему наглым, то в конце кон¬
цов признался, что не знает ничего из тех предметов, о ко¬
торых его спрашивали.
— Может быть, это и не ваша ошибка, — заметил Фрю¬
манс. — Может быть, вам просто все это плохо объяснили.
И когда он остался наедине с дядей и моей бабушкой,
Фрюманс объявил им, что Мариус еле-еле умеет читать,
имеет весьма слабое представление о самых элементарных
вещах, что он, быть может, и умеет танцевать и исполнять
кадриль на скрипке, как он сам хвастался, но ничего не
308
смыслит ни в латыни, ни во французском языке и что если
его поместить в коллеж, то его примут только в восьмой
класс.
— Избави бог, — сказала бабушка, — чтобы я отдала
Этого двенадцатилетнего мальчугана, которому на вид уже
пятнадцать, в низший класс, где он будет сидеть вместе
с малышами. Я вижу, что его мать не пошла на такое уни¬
жение, и я не должна теперь подвергать его тому же. Вот
что, господин Фрюманс, у меня давно была — а теперь я все
больше думаю об этом — одна мысль. Вам, с вашими вели¬
колепными длинными ногами, потребуется не более полу¬
часа, чтобы добраться сюда. Приходите каждый день к нам
на шесть часов, включая и время на еду. Утро и вечер вы
будете проводить с вашим дорогим дядей, но вы уж разрешите
мне вознаградить вас за потраченное на нас время и
труды, как это позволят мне мои средства. Я знаю, что если
у нас с вами и возникнут затруднения, то только потому,
что мне придется заставлять вас принять то, что вы заслу¬
живаете. Но вы должны обещать мне, что сделаете все так,
как я хочу.
Фрюманс отказался получать какие-нибудь деньги, ссы¬
лаясь на то, что завтрак и обед — уже достаточный расход
для бабушки. Кроме того, ему казалось столь же странным
продавать знания тем, кого он любил, как его дяде — прода¬
вать таинства верующим.
— Если вы не примете плату, — возразила бабушка, —■
то я не смогу принять ваше беспокойство и труды.
Фрюманс колебался. Он не осмеливался отказаться быть
полезным бабушке, которую действительно любил и ува¬
жал. Но он ясно понимал, что устроить себе ежедневное
беспокойство, да еще обучать такого непросвещенного моло¬
дого человека, как мой кузен, было бы для него весьма не¬
приятной жертвой, которой он, конечно, предпочел бы свою
бедность, свой черный хлеб и свою изношенную одежду,
— Дайте ему совет в его же интересах, — сказала ба¬
бушка Костелю.
— Он стремится, сударыня, — философски ответил кю¬
ре, — иметь как можно меньше неприятностей в этом пе¬
чальном мире, и я полагаю, что те трудности, с которыми
он встретится, обучая вашего племянника, могут принести
ему много огорчений, если он потерпит неудачу и если
мальчик, что весьма возможно, будет испытывать к нему
отвращение,
309
-— Вы правы, дядюшка! — воскликнул Фрюманс. — Вот
ртого я больше всего и боюсь.
— А вы пеправы, — возразила бабушка. — Мариус очень
милый мальчик, и если он не такой способный, как я счи¬
тала, то это, может быть, возместится вам моей внучкой,
которая просто жаждет заниматься и которая отнюдь не
глупа.
Тут лицо Фрюманса так быстро изменилось, что я была
поражена. Его большие черные глаза заблестели, он смот¬
рел на меня, и яркий румянец вдруг разлился по его желто¬
ватым щекам.
— Разве, — пробормотал он, не отрывая от меня взгля¬
да, — разве я буду также иметь честь... и удовольствие да¬
вать уроки мадемуазель Люсьене?
— Ну конечно, — ответила бабушка. — Она будет вам
крайне благодарна, и вы сможете ею гордиться.
— Правда ли это, мадемуазель Люсьена? — повторил
Фрюманс с выражением неотразимой искренности и сер¬
дечности.
Я ответила, что это правда, но в этот момент дие
огромные слезы покатились по моим щекам. Я разрывалась
между сочувствием и уважением, которые Фрюманс, без¬
условно, заслуживал, и чувством отвращения, которое вну-<
шала мне его нищета. Мое волнение не было правильно
понято, или, может быть, бабушке вздумалось приписать его
только благородному чувству великодушия.
— Вот и хорошо, девочка моя, — сказала она, — умни¬
ца, поцелуй меня.
— Разрешите пожать вам руку, — сказал Фрюманс,
глубоко растроганный.
Пришлось мне протянуть ему свою маленькую ручку,
о которой я начала тщательнейшим образом заботиться
с тех пор, как Мариус выразил свое глубочайшее презре¬
ние к ногтям с черной каймой. Но когда Фрюманс поднес
мою руку к губам, я вдруг испытала такое отвращение, что
чуть не упала в обморок. Бабушка поняла, что во мне про¬
исходит какая-то внутренняя борьба, и сейчас же услала
меня вместе со священником к моему кузену.
То, что она сказала Фрюмансу, который с той минуты
в энтузиазмом взялся за должность наставника, я потом
узнала от него самого. Она сказала ему, что я очень слабо¬
нервная и что нужно устранить все причины, могущие вы¬
звать антипатию или насмешку между ним и его учениками,
310
Она заставила его взять пемного денег вперед, и, таким:
образом, были приняты меры, чтобы осуществить метамор¬
фозу, в блеске которой Фрюманс появился перед нами
в следующее воскресенье.
Мы с Мариусом оясидали его, как вы можете себе пред¬
ставить, без особого нетерпения: всю неделю мы провели,
изливая свои жалобы по поводу решения бабушки. Мариус
высказал свое полнейшее презрение к педанту в лохмотьях,
которого нам навязали, и со своим обычным бахвальством по¬
обещал сыграть с ним самые скверные шутки и ничему у него
не учиться. Я чувствовала, что Мариус неправ, но когда он
начинал копировать фигуру и манеры Фрюманса, когда он
изображал с помощью очень смешно сложенной и ловко
проткнутой старой газеты его поношенную одежду и шля¬
пу, когда он говорил мне: «На уроках я буду надевать пер¬
чатки, чтобы не дотрагиваться до перьев, уже побывавших
у него в руках. Бабушка хорошо сделает, если снабдит нас
для занятий черной бумагой и белыми чернилами, потому
что когда они побывают у него в лапах, чернил уже на
белой бумаге не увидишь», и делал тысячи других сарка¬
стических замечаний, я уже не только не осмеливалась
сказать ни слова в защиту бедного педагога, но и сама на¬
чинала изощряться в разных выдумках вместе с моим не¬
сравненным кузеном.
X
Наконец Фрюманс появился, и в первую минуту я его
просто не узнала. На нем было совершенно новое белоснеж¬
ное белье, новый скромный костюм и шляпа, новые ботин¬
ки. Волосы были причесаны, подстрижены, приглажены и
напомажены. На нем были перчатки, а когда он снял их,
мы увидели безукоризненно чистые руки и ногти, хотя пока
еще затвердевшие и грубые от постоянной работы в саду.
Бороду он сбрил, чистое лицо как бы просветлело, несмотря
на загар и естественную смуглость. Словом, Фрюманс не
только блеснул новизной своей внешней оболочки, по видно
было, что он дал себе твердое обещание заняться собствен¬
ной наружностью и надеялся сдержать это слово. Он был
нескладен, неуверен в себе, и в течение нескольких дней еще
был смущен своим новым обличьем, но этим все и кончилось.
Он остался безупречным в своей одежде и в своих привычках
311
и очень скоро стал похож на человека, всегда жившего
в достатке и не чуждого светского общества. Я тогда поду¬
мала, что нечто подобное, вероятно, случилось и со мной,
что подобная метаморфоза должна была произойти во мне,
когда от бродячей жизни, может быть даже от крайней нуж¬
ды, я перешла в благоухающие ароматами руки моей ба¬
бушки.
Что до Фрюманса, то уход и обильная еда вскоре сделали
свое дело — от его худобы не осталось и следа, а блед¬
ность лица сменилась здоровым румянцем. В один прекрас¬
ный день Дениза сказала бабушке:
— Вы знаете, сударыня, что господин Фрюманс сейчас
очень хорошо выглядит и вообще он очень красивый моло¬
дой человек? А что об этом думает Люсьена?
— Я? Я очень довольна, что он расстался с грязью! —
воскликнула я.— Но я считаю его все-таки очень уродли¬
вым. Мариус, не правда ли, он ужасен?
— Нет, — ответил Мариус,— он славный мужлан.
— Он великолепен,— возразила бабушка, считавшая
полезным время от времени слегка сбивать спесь со своего
двоюродного внука.— У него замечательные глаза, зубы,
волосы, фигура...
— И лапы! — перебил ее Мариус.
— Большие лапы превосходной формы, которыми он
Знает как управляться, — продолжала бабушка. — Хотела
бы я, мой дорогой, чтобы ты когда-нибудь стал похож во
всех отношениях на этого человека.
Мариус сделал гримасу и ничего не ответил, но, пошеп¬
тавшись со мной в уголку, поспешил уверить меня в том,
что у Фрюманса никогда не будет приличного вида и что на¬
стоящее место для подобных красавчиков за плугом. Или,
когда их облачат во все новое, — на запятках кареты.
В сущности говоря, меня мало волновало, красив Фрю¬
манс или некрасив. Дети в этом ничего не понимают; мой
кузен был для меня образцом благовоспитанности. Отказы¬
вая в этой благовоспитанности, естественной или благо¬
приобретенной, нашему учителю, он тем самым невольно воз¬
действовал на то мнение, которое постепенно складывалось
у меня о Фрюмансе. Отвращение исчезло, на смену ему
вполне естественно явилось уважение и даже дружба.
Но несмотря на чуткую заботу бабушки, которая всячески ста¬
ралась подчеркнуть бескорыстие и гордость Фрюман¬
са, достаточно было одного слова Мариуса, чтобы я рассма¬
312
тривала нашего учителя как что-то подчиненное, низшее по
сравнению с моим кузеном. В то время у нас, конечно, не
было никакой теории общественной иерархии: мы повино¬
вались тому инстинкту, который заставляет детей искать
нечто еще им неизвестное среди людей, стоящих выше их
самих, но никогда или очень редко ниже. В этом смысле
дети похожи на все человечество, которое никогда не хочет
возвращаться к прошлому, но они не могут понять, что их
идеал может таиться во внутренних достоинствах. Они хотят,
чтобы он был облачен в золото и атлас и обитал во дворце
фей. Для меня изящные курточки, маленькие руки и краси^
вые белокурые локоны моего кузена, а может быть, также
его цепочка от часов и его розовая помада давали ему
бесспорное преимущество над всеми теми, кто нас окружал.
Но не нужно думать, что мое сердце или рано проснувшееся
чувство было хоть как-то затронуто им, Я была в полном
смысле слова ребенком и должна предупредить в самом на¬
чале моего рассказа, что не только тогда не была влюблена
в него, но и никогда впоследствии. Отсюда-то и возникала
необычность чувства, которому суждено было тревожить
как меня, так и его.
Его превосходство надо мной было, в сущности, тем
более трудно объяснимо, что он всегда вызывал у меня не¬
терпение или скуку. Общих склонностей у нас с ним не
было, и он очень редко жертвовал ради меня своими, в то
время как я постоянно, то безропотно, то с неохотой, жертво¬
вала моими ради него. У меня была привычка и даже по¬
требность в стремительном движении, и, всецело отдаваясь
тому, что я делала, я страстно полюбила наши уроки. Для
него же урок с Фрюмансом был настоящим бедствием, ко¬
торому он покорялся, протестуя против него всей своей не¬
победимой инертностью, а любое движение вызывало такую
усталость, которой он при всей своей силе воли не мог пре
одолеть так, как я. Его здоровье было столь же шатким,
сколь ум его был ленивым. Поэтому он все время мешал
успехам, которые я хотела бы и могла бы сделать на уроках
Фрюманса, и если бы бабушка не потребовала, чтобы я,
вместе с Мариусом или без пего, продолжала свои обычные
занятия, то я все свободное время проводила бы, играя с ним
в карты или глядя, как он показывает свое искусство в биль¬
боке.
313
XI
Я еще ничего не сказала о небольшой группе людей, ко¬
торые, кроме аббата Костеля и Фрюманса, господина Бар-<
теза, адвоката, доброго и подлинного друга нашей семьи,
и доктора Реппа, представляли собою круг наших знако¬
мых. Я не могу сказать «наше окружение», потому что у нас
почти не было соседей. Только по воскресеньям нам нано¬
сили из Тулона визиты, которые бабушка по своему возра¬
сту и нездоровью вообще не могла отдавать, разве что раз
или два в год.
Самыми значительными из этих гостей были: адмирал,
начальник порта, личность, которая меняла пункт своего пре¬
бывания как раз тогда, когда вы знакомились с ней, префект,
который делал то же самое и с которым бабушка, умерен¬
ная роялистка, всегда держалась очень сдержанно, импер¬
ский прокурор, который был старинным другом дома, пре¬
красный человек, очень дотошный, у которого не было иной
мысли, иной забавы, кроме исполнения своих обязанностей.
У него была прыщеватая жена, которую он иногда привозил
с собою и которая все время укоряла нас за то, что мы жи¬
вем так уединенно, и советовала нам переселиться в город,
хотя, впрочем, рассказывала нам о нем всякие страшные
вещи.
Приезжал также и один разорившийся дворянин, кото¬
рый немного поправил свои дела торговлей и уверял, что
приходится нам кузеном. Его звали господином де Малаваль,
и он был еще относительно молод. Этот человек, очень че¬
стный в делах, очень искренний, на которого вполне можно
было полагаться, отличался одной необъяснимой странно¬
стью, в которой упрекают всех жителей Средиземноморья,
коих он был законченным образцом. Он не мог сказать и
трех слов, не сболтнув самой невинной лжи. То ли он совер¬
шенно не думал о том, что говорит, и не хотел выражаться
кратко, то ли факты представлялись ему неестественными
и словно вывернутыми наизнанку, но все его высказывания
были настолько пронизаны ложью, что их всегда следовало
понимать наоборот. Если его спрашивали о расстоянии от
одного места до другого, он называл вам пе допускающим
возражения тоном фантастическую цифру, которая всегда
была вдвое больше или вдвое меньше реальной. Если раз¬
говор заходил о высоте горы, он без колебаний заявлял,
что в пей тысяча двести туазов, когда в действительности
314
в ней дай бог было двести, и» наоборот, он говорил, что гора
маленькая, когда она была большая. Если он сообщал
нам о новостях на рейде, то объявлял о прибытии и пере¬
числял названия кораблей, существовавших только в его
воображении, или об отплытии тех, которые не вышли из
гавани. Все анекдоты, которыми он уснащал разговор, все
исторические сведения, которыми он хвастался, — все это
было ложью чистейшей воды. Большего лгуна мне никогда
зе приходилось встречать. Он всегда вычитывал из газет
какие-то необычайные события, о которых нигде не было
и речи, и при этом он не был ни пессимистом, ни распро¬
странителем тревожных слухов, ибо всегда объявлял нам
о какой-нибудь победе великой армии за шесть недель до
битвы. Однажды он утверждал, что имперский прокурор, по
праву своей должности, приговорил накануне к смерти одного
человека, который, наоборот, как раз был оправдан. Он, ви¬
дите ли, присутствовал в зале суда, он слышал, как прочи¬
тали приговор, и уж не знаю, кажется, даже видел этого
человека на эшафоте.
Самое странное во всем этом было то, что у господина
Малаваля был закадычный друг, господин Фурьер, бывший
капитан корабля, у которого мозги были также набекрень,
как и у его друга, и который с той же самоуверенностью
и самым невинным образом утверждал всякую чушь. Без
увлечения, без задней мысли, без всякой причины эти два
человека старались перещеголять друг друга, искажая все¬
возможные события и факты. У них была фальшивая па¬
мять, как иногда бывает фальшивый голос: они рассказы¬
вали в два голоса тут же придуманные истории и все время
перебивали друг друга, чтобы уточнить свои воспоминания,
причем каждый старался с полной серьезностью в чем-то
превзойти бредовые выдумки другого. Их можно было легко
принять за сумасшедших. Однако в практической жизни они
были довольно разумны. Бабушка говорила, что ее покой¬
ный отец страдал тем же недостатком, и она приписывала
Эту странность излишнему потреблению горячительных
напитков, а также бурным переживаниям, которыми полна
жизнь моряка.
Остальные не стоят внимания, но я должна упомянуть
о некой госпоже Капфорт, которая выдавала себя за англи¬
чанку и иногда называла себя Кэпфорд, хотя все знали ее
дредков, из поколения в поколение бывших мельниками.
315
Она обитала на самой большой мельнице у входа в долину;
это было старинное, обветшавшее, но еще крепкое здание,
похожее на крепость, которое она охотно именовала своим
замком* Госпожа Капфорт была высокая и сухощавая жен¬
щина, с плоской талией, лицом и характером, втершаяся
к нам смиренно и в то же время нагло под предлогом при¬
общить бабушку к делам благотворительности и к религи¬
озным сборищам. Ее никто не любил, и ее собственные
мельники, с которыми она обращалась самым безжалост¬
ным образом, говорили, что она запутывала все расчеты
и присваивала себе значительную часть пожертвований на
церковь, сборщицей коих она сама себя назначила, чтобы
поправить свои дела и увеличить приданое своей дочери.
Эта дочь, прямая, как аршин, и сухая, как раковина,
иногда отправлялась сама по домам собирать пожертво¬
вания. Говорили, что главная цель ее — подыскать себе
мужа. Уж не знаю, кто из них, дочь или мать, казался мне
более ненавистным, более кислым, более медоточивым и бо¬
лее лицемерным. Они пользовались религиозностью как сред¬
ством проникать в разные семьи, делая вид, что им покро¬
вительствует высшее духовенство, и выдавая себя За на¬
божных и всеми уважаемых дам в старинных дворянских
домах нашей местности. Они уже давно морочили голову
бабушке, а Дениза любила посплетничать вместе с ними
о господине Костеле и других неверующих в округе. Но
бабушка, здравый смысл которой с годами все возрастал,
не придавала этим дамам особого значения и приказала
моей кормилице помалкивать.
XII
Что особенно помогло просветить ум моей дорогой ба¬
бушки — это уроки Фрюманса, на которые она часто при¬
ходила. Зрение ее ухудшалось со дня на день: она уже
почти не могла владеть иглой, и даже когда она вязала, ей
нужно было, чтобы я сидела рядом и поднимала все время
спускавшиеся петли. Сначала она вообще не прислушивалась
к тому, что делается на наших уроках: она вбила себе в го¬
лову, что абсолютно ничего в них не поймет.
— Я всегда жила неученой, — говорила она, — и ради
того небольшого отрезка времени, что мне остается про¬
жить, право же, не стоит менять свои привычки.
316
Но объяснения Фрюманса были такими ясными и ин¬
тересными, что она незаметно вошла во вкус, и с ней про¬
изошла вещь совершенно необычайная: в семьдесят пять
лет она приобрела знания гораздо более широкие, чем в мо¬
лодости. Как лампа, которая вспыхивает гораздо ярче пе¬
ред тем как погаснуть, так и ум бабушки озарился на
закате ее жизни. Ее религиозность очистилась от всякой при¬
меси суеверия, и даже ее представления об обществе осво¬
бодились от предрассудков ее времени и среды. Когда Им¬
перия рухпула и возвращение Бурбонов вновь принесло
с собой притязания и верования иной эпохи, она сумела
удержаться от ложного опьянения и относилась весьма
сдержанно к жестокостям и ребячествам легитимистской
реакции. В глубине души бабушка всегда сохраняла чи¬
стый источник мудрости и разума, который ни ужасные го¬
рести, ни в иные моменты вредное влияние Денизы не
могли замутить. Вновь обретя независимость ума, она, без
сомнения, обрела наконец сама себя.
Но Дениза была неспособна к какому-то движению впе¬
ред. Ее вскоре стало беспокоить то положение, которое
Фрюманс занял в нашей семье. После того как она встре¬
тила его так приветливо и так восхищалась им в первое
время, ее охватила тревога по поводу его безверия, и она
начала мучить его самым изощренным образом. Дениза
была еще совсем молодая женщина и выдавала себя за
вдову, но бабушка хорошо знала, что она никогда не была
Замужем и вполне могла еще без памяти влюбиться. Тог¬
да-то па моих глазах и разыгралась небольшая драма, в Ко¬
торой ни Мариус, ни я не могли ничего понять, хотя одно
обстоятельство, весьма поразившее меня, могло бы навести
меня на путь многих открытий и выводов.
Однажды, — мне было тогда около двенадцати лет, я
училась очень хорошо и все просто восхищались мною, —
я получила от бабушки, в награду за свое примерное по¬
ведение, разрешение пойти посмотреть на Рега вместе
с Фрюмансом, Мариусом и Денизой. Рега, или регаж, рагаж
или рага, — это название применяется во всех разновидно¬
стях местного наречия ко всем пропастям в наших горах, —
есть не что иное, как естественный колодец, где на страш¬
ной глубине безмолвно застыла вода, еле доступная взору.
Отверстие этого колодца представляет собою огромную вер¬
тикальную щель, прорезанную в отвесной скале, в расще¬
лине которой растет великолепное фисташковое дерево,
317
одно-единственное в этой местности, не без изящества возвы¬
шающееся на этой грандиозной и пустынной громаде. Пло¬
щадка, которая служит как бы решеткой ворот в этУ
пропасть, подобна тупику, который является последней сту¬
пенью, доступной на пути к последней вершине, и превра¬
щается в какой-то дикий сад, полный деревьев и цветов, по-'
среди раскиданных всюду скал и огромных глыб.
Чтобы добраться сюда от русла Дарденны, надо в те¬
чение получаса преодолевать почти отвесный подъем. Ма¬
риус, выбившись из сил и заявив, что решительно все ужасно
в этом отвратительном месте, бросился на траву и по¬
грузился в глубокий сон. Я совершенно не устала, и это
место было мне очень по душе, хотя я не осмеливалась
в этом признаться. Грандиозность окружающей природы
говорила многое моему воображению. Средиземное море,
видное пам оттуда, простиралось вдали, подобно отвесной
лазурной стене, между причудливых очертаний вершин,
расположенных ближе к нам. Другие вершины, идущие
уступами вплоть до нашей, были белы как снег. Искрив¬
ленные и уродливые сосны, лепившиеся по их бокам, ку¬
сты алоэ, заполнившие их расщелины, казались черными,
как чернила. Эти вершины, пересеченные хребтами, одного
из которых мы сейчас достигли, скрывали от нас вид на
долину. Все это казалось раскаленным и суровым. Я чув¬
ствовала возбуждение и прилив новых сил в одно и то же
время, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы
выслушать объяснения, которые нам давал Фрюманс о та¬
ком редкостном явлении природы, каким был Рега. Он по¬
казал нам высохшее русло потока, который изливается из
Этой огромной вертикальной пасти, когда дожди перепол¬
няют бездну.
— Это происходит всего только раз или два в год, —
сказал он, — когда в течение двух или трех дней льет как
из ведра. Вы видите, однако же, что дождь не может по¬
пасть отсюда в эту пещеру, но вода проникает сюда из
всех расщелин или из притоков, скрытых внутри горного мас¬
сива. Она накапливается здесь, как в сифоне, а затем, когда
колодец переполняется доверху, вода яростно вырыва¬
ется наружу и водопадами низвергается вниз, вздувая
ложе Дарденны и являясь, вероятно, одним из ее наибо¬
лее изобильных источников, впрочем, также и одним из
самых бесполезных, потому что у него нет естествен¬
ного выхода. Быть может, наступит такой день, когда
318
попытаются прорыть подземный канал от нижнего русла
Дарденны до уровня этого источника. Я часто приходил
сюда и производил исследования вместе с дядей. Мы при¬
шли к выводу, что во время засухи в этом колодце всегда
скапливается огромное количество воды, которая могла бы
питать такой город, как Тулон. Но, чтобы проникнуть
в мощную толщу этой горы, пришлось бы открыть двига¬
тельную силу, значительно превосходящую ту, которой сей¬
час могут располагать люди без излишних затрат времени
и денег.
Видя, что я предалась своим мечтам, Фрюманс пред¬
ложил мне собрать гербарий на площадке Рега, и я по¬
могла ему наполнить его ящик дамасской чернушкой, чьи не-
бесно-голубые цветы, свисая с высоких и хрупких стеблей,
вызвездили кругом почву, образцами ракитника, тростнико¬
вой вязели, мыльнянки, мирта, толокнянки, листьев
мастикового дерева, средиземноморской сосны, сассапарели,
циста и лаванды. В кустарниках поблизости мы собрали
белый озирис, красивую афиланту, различные виды подсол¬
нечников, млечник, а на скалах — белый шпеофил и десятка
два других средиземноморских растений, которые уже
были мне знакомы. Я сохранила этот гербарий и могла бы
назвать все растения, но это не продвинуло бы вперед мой
рассказ и помогло бы мне только вспомнить один из са¬
мых таинственных дней моего детства.
Когда мой учитель посвятил меня в тайны этих немно¬
гочисленных образцов альпийской флоры, он предложил
мне немного отдохнуть. Я легла на траву неподалеку от
Мариуса, который уже давно храпел вовсю, и постаралась
уснуть, но эт° мне никак не удавалось. Без всякого любо¬
пытства и сначала без малейшего интереса я машинально
прислушивалась к разговору Денизы с Фрюмансом в не¬
скольких шагах от меня. Так как я закрыла лицо, чтобы
Защитить его от мошек и солнца, они решили, что я сплю,
а когда я уже начала жадно вслушиваться, то старалась
не пошевелиться, чтобы они думали, что это действительно
так. Я передаю их диалог с того момента, как он показался
мне странным. Дениза говорила тихим и как бы слегка дро¬
жащим голосом:
— Ага, вот вы и разозлились, господин Фрюманс. Я же
вижу, что вы разозлились.
Почему же это я разозлился, мадемуазель Дениза?,
319
— Потому что ее лицо закрыто, и вы не можете по¬
жирать ее глазами, как это вы обычно делаете.
— Пожирать ее глазами? Вечно вы любите преувели¬
чивать! Я считаю, что она хорошенькая, умная и добрая,
и, конечно, всегда рад ее видеть. Но я отнюдь не собира¬
юсь ее пожирать — ни глазами, ни как-нибудь иначе.
— Ну, что касается ума и миловидности, то этого у нее
не отнимешь. Но добрая — это уж извините! Она развле¬
кается тем, что издевается над вами и надо мной и так и
старается устроить нам какую-нибудь пакость вместе со
своим двоюродным братцем, от которого она без ума.
— Пусть дети забавляются, Дениза. Это вовсе не зна¬
чит, что они злые.
— О, вы ее всегда защищаете. Вы прощаете ей все.
— А вы сами разве ее тоже не балуете? Ведь это так
естественно!
— Я? Да, я ее раньше баловала, но больше не буду.
Теперь я терпеть ее не могу.
— Что вы говорите, Дениза? От вас ли я это слышу?
— Да, от меня. И вы прекрасно понимаете, что я хочу
вам сказать.
Нет, клянусь честью, даже не догадываюсь.
— Попробуйте-ка отрицать, что вы влюблены. Да, да,
влюблены как безумный. Вы и есть безумный.
Фрюманс был настолько ошарашен, что даже не на¬
шелся сразу, что ответить.
— Попробуйте-ка отрицать это! — закричала Дениза
так неистово, что проснулся бы любой, кто не спал таким
крепким сном, как Мариус.
— Мне нечего отрицать, — ответил Фрюманс. — И я не
обязан отдавать вам отчет в своих чувствах, каковы бы
они ни были. Но если бы даже я и влюбился, что в моем
возрасте совсем не удивительно, какое отношение могла бы
иметь моя любовь к дружбе, которую я питаю к этой ма¬
ленькой девочке?
— Ну, пускай к маленькой девочке! Но ведь она ра¬
стет. Боже ты мой, как быстро растет это дьявольское от¬
родье!
— Дениза, — очень строго сказал Фрюманс, — я знаю,
что вы особа в высшей степени взбалмошная. Но мне ка-
ягется, что сейчас вы совершенно потеряли рассудок.
— Не говорите об этом! — возбужденно возразила Де¬
низа. — Не говорите об этом никогда, господин Фрюмапс!
320
Меня в свое время сочли сумасшедшей, меня заперли на
замок, меня заставили выносить ужасные мучения, и все
из-за этого проклятого ребенка, которого у меня украли и
который без меня никогда бы не вернулся. Да, это от горя
мой рассудок тогда помутился, но я вовсе не была сума¬
сшедшей, и только моя вера, мои молитвы помогли вернуть
малышку. Разве это могла бы сделать сумасшедшая, я вас
спрашиваю? Я сумасшедшая? Ах, как несправедлив
мир!
— Ну, если вы не сумасшедшая, — ответил Фрюманс, —
так, значит, вы вконец испорченное создание. Ну, довольно,
разбудим детей и пойдем отсюда. Я совершенно не желаю
с вами разговаривать.
— А я, — яростно возразила Дениза, — я хочу вам ска¬
зать все. Не так часто представляется такой удобный
случай. Когда я улучу момент, вы поворачиваетесь ко мне
спиной. Вот увидите, вы будете причиной моей смерти, если
раньше не изведете меня вконец!
— Хватит, Дениза, хватит уж! — с раздражением ска¬
зал Фрюманс. — Если дети услышат...
— Пусть слушают, если им угодно! — воскликнула Де¬
низа, держась от него на некотором расстоянии и повышая
голос, будучи не в силах сдержать обуревавшие ее чувства.
Фрюманс говорил вполголоса, и мне удалось уловить
только несколько слов.
— Эта девочка, этот бедный невинный ангелочек! —
говорил он. — Это просто возмутительно, ужасно — то, что
вы думаете.
— Вот уж нет! — кричала Дениза. — При чем тут воз¬
раст? Через несколько лет ее увидят все. Вы сейчас видите
ее раньше других, вот и все. Вы такой неблагоразумный,
такой глупый, такой нечестивый! Вы ни во что не верите,
вы революционер! Вы думаете, что вам ее отдадут, эту
красивую барышню, богатую и знатную, вам, найденышу,
такому же несчастному, как и я, слуге, немного более об¬
ласканному, вот и все! Но как только вы заикнетесь о ва¬
ших прекрасных мечтах, вас выдворят за порог, и она, ко¬
торая влюблена в своего кузена и кокетничает с вами толь¬
ко ради забавы, она будет вас презирать, можете быть
в этом уверены, она плюнет вам прямо в лицо!
Говоря это, она начала всхлипывать и кричать. Мариус
проснулся, и мне пришлось прервать свой притворный сон,
321
чтобы поспешить на помощь Фрюмансу, который старался
заставить замолчать Денизу и поднять ее с земли, потому
что она теперь была во власти какого-то истерического
припадка. Я хотела подойти к ней, но она посмотрела на
меня блуждающим взглядом и, схватив камень, швырнула
бы им в меня, если бы Фрюманс не успел вырвать его у нее
из рук.
— Ничего, ничего! — крикнул он, видя, что я страшно
испугалась. — Это у нее нервный припадок, солнечный
удар, это сейчас пройдет. Спускайтесь медленно по тро¬
пинке, дети, через несколько минут она тоже сможет пой¬
ти. Я помогу ей, не бойтесь.
— Я останусь здесь, — ответила я, — я не боюсь. Ма¬
риус тоже не боится. Не так ли, Мариус? Скажите, что
нам нужно делать, господин Фрюманс.
— Ничего. Вот она уже почти успокоилась. Все кон¬
чилось. Пойдемте. Я возьму ее под руку. А вы, дорогой
Мариус, помогите вашей кузине. По этой тропинке не так-
то легко спуститься.
Мариусу было тогда пятнадцать лет, и он стал более
выносливым, чем раньше, хотя он по-прежнему боялся
солнца и усталости. Он продолжал презирать Фрюманса и
очепь любил Денизу, но Дениза безумная внушала ему
скорее страх, чем жалость, и он ускорил шаги, чтобы отой¬
ти от нее подальше, забыв обо мне и о просьбе Фрюманса.
У подножия горы мы увидели слугу, приехавшего в дву¬
колке за нами. Фрюманс посадил туда Денизу, которая,
казалось, немного успокоилась, и предложил нам пройтись
домой пешком. Я очень обрадовалась, но Мариус не по¬
слушался: он вскочил на козлы рядом с кучером и пред¬
ложил мне последовать его примеру. Я уже собиралась
по привычке подчиниться его капризу, как вдруг почув¬
ствовала, что Фрюманс как-то по-особенному взял меня
под руку.
— Если вы не устали от жары, — сказал он, — я пред¬
почел бы, чтобы вы тихонько прошлись пешком. — Милая
девочка, — сказал он, когда мы остались на тропинке вдво¬
ем, — я не опасаюсь того, что Дениза вообще относится
к вам плохо. Однако у этой бедной девушки некоторое
время тому назад появились очень странные мысли, и сей¬
час она даже, по-видимому, не узнает тех, кого любит. Вот
почему я позволил себе разлучить вас с ней, не сердитесь
уж на меня. Помимо наших уроков, я присваиваю себе
322
только такую власть над вами, которая способна предохра¬
нить вас от опасности или горя.
— Разве Дениза опять сойдет с ума да так и останет¬
ся? — спросила я и заплакала.
— Нет, нет, это пройдет. Но вы, значит, думаете, что
она уже сходила с ума?
— Да, я знаю об этом, — ответила я, — мне говорила
старая Жасинта.
Фрюманс сделал вид, что сомневается в этом. Его бес¬
покоило то, что я так взволнована: он, в противополож¬
ность Денизе, ратовал за то, чтобы дети пребывали в без¬
мятежном неведении и ничего не знали о темных сторонах
жизни.
— Спать и расти, — часто повторял он, — вот что им
нужно прежде всего. Все, что нарушает эти две важней¬
шие жизненные функции, поистине отвратительно.
Как встревожился и опечалился бы бедный Фрюманс,
если б у него закралось хоть малейшее подозрение, что я
слышала бредовые речи Денизы и что мой возбужденный
ум уже искал ключ к этой загадке! Почему Дениза обви¬
няла Фрюманса в том, что он в меня влюблен? Но преясде
всего — что такое любовь? Не было ли эт° слово изобре¬
тено для разных Амадисов и Персине из старинных легенд?
Не то же ли это самое, что и дружба, только дружба более
утонченная, романтическая и способная совершать великие
подвиги? Могло ли случиться, что Фрюманс влюбился в ме¬
ня и мечтал когда-нибудь жениться на мне, он, который
в свои двадцать три года казался мне глубоким стариком.
А кроме того, ведь Фрюманс сказал в заключение: «Нет,
Это было бы нехорошо!», а я привыкла относиться к его
словам с уважением. Так я молча и прошла весь остальной
путь, мучительно раздумывая обо всех этих неразрешимых
и даже опасных в моем возрасте вопросах. Фрюманс при¬
писал мой задумчивый вид тому печальному эпизоду, сви¬
детельницей которого я невольно стала, и воздал должное
моим чувствам. Когда мы уже были около усадьбы, он взял
меня за руку и сказал:
— Не думайте, что вас на длительное время разлучат
с вашей кормилицей; она, несомненно, выздоровеет.
— Значит, бедняжка Дениза все-таки должна уехать?
— Я думаю, что небольшое путешествие пойдет ей па
пользу. Доктор скажет, как нужно ее лечить.
323
XIII
Не знаю, Фрюманс ли сообщил обо всем бабушке, или
Дениза, с которой она беседовала вечером, сама обнаружила
перед ней помрачение своего рассудка. Я только видела,
что в доме царит беспокойство, и добрая бабушка велела
поставить мою кроватку в своей комнате. Раньше я всегда
спала в комнате рядом со спальней Денизы. Неужели опа¬
сались, что она может причинить мне какое-нибудь зло?
Я не могла себе этого представить. Когда припадок безу¬
мия прошел, бедная девушка снова, как и раньше, стала
относиться ко мне с какой-то ребяческой и сердечной
дружбой, и даже впоследствии мне думалось, что, удвоив
свои заботы и ласки, она старалась доказать, что действо¬
вала в каком-то бреду и что я по-прежнему остаюсь ее ку¬
миром.
Я видела, что она огорчена и раскаивается, и относи¬
лась к ней ласковее, чем обычно. Ее возбуждение, ее осо¬
бое пристрастие ко мне от этого только усиливались, но
она была вполне искренна, в этом у меня нет сомнения.
Она была ужасно огорчена тем, что бабушка, как я пола¬
гаю, запретила ей сопровождать меня на прогулках и не
спускала с меня глаз, когда Фрюманса не было поблизости.
Без меня Дениза испытывала страшные муки. Создавалось
впечатление, что она находится под домашним арестом.
С утра до вечера она плакала. Ей было запрещено также
появляться на уроках, и Фрюманс тщательнейшим образом
избегал ее. Иногда мне удавалось проскользнуть к ней
в комнату, чтобы хоть как-то ее утешить, и мне казалось,
что она уже совсем здорова.
Через несколько недель она стала совсем безвольной и
очень кроткой. Доктор считал, что лечение, которое он на¬
значил, пошло ей на пользу. Понемногу все успокоились,
приписав все, что с ней произошло, сильному воздействию
майского солнца.
Однажды утром бабушка велела заложить лошадей
в большую карету и решила отдать визиты своим друзьям
в Тулоне. Большая карета — так ее у нас называли — была
та самая, из которой меня когда-то украли. Та самая
карета, которую с тех пор уже не раз переделывали и пере¬
краивали. После переделок и изменений эта карета пре¬
вратилась в открытый шестиместный шарабан. Мариус уселся
на переднюю скамью вместе со слугой и Фрюмансом,
324
у которого были дела в городе. Бабушка с Денизой сели на
заднюю, а я поместилась между ними. Мы проехали около
лье довольно спокойно, как вдруг Дениза начала неистово
обнимать и целовать меня с риском испортить мою соло¬
менную шляпку и смять ленты, которыми я так гордилась.
Я раза два оттолкнула ее прочь, но наконец попросила ба¬
бушку сказать ей, чтобы она оставила меня в покое.
— О сударыня! — воскликнула Дениза.— Подумать толь¬
ко, что на этой дороге, в этой самой коляске и, может быть,
на этом самом месте у меня украли эту бедняжку, мое
дорогое сокровище!
— Незачем говорить об этом, — ответила бабушка. —
И так уж ты достаточно наболтала девочке, которая ничего
не поняла из твоих рассказов. А кроме того, это вовсе и
не здесь было, а около Реве. Ну, можно ли так ошибаться?
Успокойся, пожалуйста, иначе я больше никогда не возьму
тебя с собою.
— Я буду послушной, — сказала Дениза с кротостью
младенца. — Но пусть Люсьена позволит поцеловать себя
еще раз, в последний разочек сегодня, клянусь вам.
— Ну, поцелуй ее разочек, ладно уж, — разрешила ба¬
бушка, — и хватит об этом.
Дениза привлекла меня к себе, заставила сесть к ней
на колени и стала неистово целовать, произнося какие-то
бессвязные слова и бросая на меня такие пылающие взгля¬
ды, что мне стало страшно. Вдруг, в то время как я с по¬
мощью бабушки хотела освободиться от ее назойливых
ласк, я почувствовала, что она с какой-то неслыханной
силой приподнимает меня и хочет швырнуть в пропасть,
мимо которой мы проезжали. Я закричала от ужаса и изо
всех сил уцепилась за шею Фрюманса, который сидел ко
мне спиной. Но он, обеспокоенный возбуждением Денизы,
уже зорко следил за нею.
Он схватил меня в объятия, посадил рядом с собою,
приказал остановить лошадей и совершенно спокойно, с
удивительным присутствием духа сказал бабушке:
— Одна из лошадей захромала. Я полагаю, сударыня,
что нам следует вернуться на мельницу, чтобы ее подко¬
вать.
Бабушка сразу же все поняла. А Мариус ничего не по¬
нял. Мы вернулись в усадьбу, где Денизу в лихорадочном
бреду уложили в постель. Вместо того чтобы везти нас
в Тулон, карета отправилась за доктором, чей домик был
иедалеко от мельницы госпожи Капфорт. Он нашел, что
больная уже успокоилась, но затем у него был серьезный
разговор с бабушкой и Фрюмансом, после чего было реше¬
но, что несчастная Дениза больше не может оставаться
с нами. В сумасшедший дом ее помещать не хотели, не
убедившись прежде, что она может выздороветь и в дру->
гом месте. Госпожа Капфорт, прибывшая вместе с докто¬
ром в надежде, что ее услуги понадобятся, и увидевшая
тут возможность выманить хитростью или даже вырвать си¬
лой побольше доверия, в котором ей вовсе отказывали, да¬
ла совет, показавшийся бабушке не таким уж плохим. Этот
совет, как оказалось впоследствии, имел свои отрицатель¬
ные стороны, но сейчас он, вероятно, был единственно
подходящим. Она предложила приехать за Денизой на сле¬
дующий день и отвезти ее к одной из знакомых монахинь,
которая убедит ее остаться в монастыре. Туда Денизу возь¬
мут за благочестивость, дадут ей работу в часовнях, как-то
рассеют ее и, может быть, даже совершенно излечат от
черной меланхолии и припадков бешенства. По крайней
мере попробуют это сделать, но если после такого заботли¬
вого ухода ее все-таки сочтут неизлечимой, то будет при-<
знано желательным запереть ее покрепче.
Все было сделано так, как посоветовала услужливая со-:
седка, и на следующий день Денизу увезли, в то время как
Фрюманс повел нас на прогулку в противоположную сто-*
рону. Верный своей методе не волновать детей тяжелыми
зрелищами, он помог бабушке скрыть от нас состояние
Здоровья моей кормилицы и возможный срок ее изгнания.;
Добрая бабушка скрыла от нас также и свое большое горе,
но я-то видела его, несмотря на ее попытки скрыть его,
в то же время скрывая от нее мое горе, которое оказалось
более глубоким, чем я могла бы в том признаться Мариусу..
Мариус все высмеивал и развлекался, издеваясь надо мной
и охлаждая мои, как он называл их, возвышенные порывы
чувствительности.
Так как все на свете имеет свою оборотную сторону и
противоположность, то отъезд Денизы избавил нас от многих
беспокойств и неприятностей. Уже давно ее манеры, бессвяз-1
ные речи и дикие выходки утомляли бабушку и сбивали
меня с толку. Думаю, что Фрюманс, который, вызвав сна¬
чала ее ненависть, внушил ей потом, сам того не ведая,
безответную страсть, тоже облегченно вздохнул, ибо теперь
ему уже не нужно было спасаться от ее диких фантазий
326
и упреков. Мариус, тщеславие которого она неосторожно
подхлестывала своими непомерными похвалами и востор¬
гами, стал вести себя более разумно и более внимательно
относиться к урокам. Наши прогулки с Фрюмансом не от¬
равлялись отныне постоянными страхами, как бы чего не
случилось. Словно по какому-то внушению свыше я не го¬
ворила никому, даже Мариусу, об опасности, которой Де¬
низа дважды подвергала мою жизнь, и о странной ненави¬
сти ко мне, таившейся в ее больной душе под маской под¬
черкнутой нежности. Бабушка, которая знала все, никогда
со мной об этом не говорила. Я чувствовала, что такяее
должна молчать — из уважепия к песчастью моей корми¬
лицы, а может быть, даясе ради себя самой. Детство отли¬
чается тонкостью переживаний, которая дается ему тем
более легко, что оно не представляет себе ясно их глу¬
бины.
Недоумение, внесенное Денизой в мои представления
о человеческих чувствах, рассеялось тем быстрее, что я ни¬
кому о нем не говорила. Я лишь изредка узнавала что-то
о своей кормилице, когда нас навещали госпожа Капфорт
или доктор. Иногда они говорили мне: «Она чувствует себя
не худо», а иногда: «Особых улучшений незаметно». Все
Это плохо согласовалось между собою и не могло дать мне
точного представления о состоянии ее здоровья. Несмотря
на ужас, который она мне внушала, я хотела бы ее по¬
видать. Бабушка не разрешила этого, хотя госпожа Кап¬
форт и предлагала повезти меня в монастырь. Дениза сде¬
лалась поводом для назойливых ухаживаний этой особы за
бабушкой, которая прекрасно могла бы обойтись и без
них, но не решалась отвечать на столь деспотическую пре¬
данность неласковым приемом.
Госпожа Капфорт была любопытна, как сорока: она
высматривала все, что можно, выспрашивала всех, кого мог¬
ла, и когда, чтобы дать ей понять, что она уж слишком на¬
вязчива, ее заставляли подождать в гостиной, она делала
вид, что восхищена ртим обстоятельством. Она шныряла
повсюду — появлялась в окрестностях, на мельнице, в поле;
она возвращалась в кухню и снова появлялась у нас, перего¬
ворив со всеми бог знает о чем. Она знала лучше нас, что тво¬
рится в нашем доме. Она знала все дела наших арендаторов,
все прошлое и настоящее наших слуг. Мариус, настроенный
теперь весьма иронически, сравнивал ее с «музеем, где ста¬
туи и картины завалены грудой всякого хлама
327
сломанпых гребней, яблочных огрызков, горлышек от буты¬
лок и стоптанных башмаков».
— Вот и все, — говорил он, — что можно было бы из¬
влечь из мозга миледи Кэпфорд, если преодолеть в себе
отвращение и покопаться в нем.
Я почти ничего еще не сказала о докторе Реппе, а ведь
он был одним из наших завсегдатаев, когда жил на даче
по соседству с мельницей Капфорт. Зто был человек очень
добродушный, румяный и полный, почти так же плохо оде¬
вавшийся в деревне, как и аббат Костель, но, как говорили,
довольно богатый. Ему было около пятидесяти пяти лет, и
врач он был неплохой — в том смысле, что не верил в ме¬
дицину и, не утруждая себя бесполезными исследовани¬
ями, почти никогда ничего не прописывал своим больным.
У него ни к кому не было затаенной злобы, и ни к кому
он не был привязан, за исключением девочки Капфорт,
к которой он относился как к родной дочери, каковою на са¬
мом деле она, может быть, и являлась. Я также ничего
не сказала об одном человеке, который должен был играть
Значительную роль в моей жизни. Но что могла бы я ска¬
зать о моем отце? Я не знала его, и никогда его не видела,
я думала даже, что никогда его и не увижу. Я хорошо знала,
что у меня есть отец, человек обаятельный, как гово¬
рила мне Дениза, человек светский, как говорила бабушка,
но Дениза знала его очень мало, а бабушка немногим боль¬
ше. Он уехал за границу в шестнадцать лет, он искал
убежища и счастья в чужой стране, он там дважды же¬
нился, он имел уже нескольких детей от второго брака
и жил безбедно. Когда наши друзья, всегда равнодушно,
но с вежливой улыбкой на устах, спрашивали бабушку:
«Как давно нет новостей о господине маркизе?», она неиз¬
менно отвечала им с той же сдержанной улыбкой: «Благо¬
дарю вас, он чувствует себя превосходно».
При ртом она не говорила им, что он аккуратно писал
ей раз в год, не чаще, что бы ни случилось, что письма
его были малоинтересны, но что в неизменном постскрип¬
туме он осведомлялся о Люсьене, никогда не называя ее
своей дочерью. Я знала его только по детскому портрету
в гостиной, исполненному пастелью и вставленному в доро¬
гую раму. Он мне ничего не говорил. Представление об
отце, изображенном в детском возрасте, не может сложить¬
ся у ребенка, который старше, чем тот, что на портрете.
Мой отец на холсте выглядел пухлым пятилетним маль¬
328
чуганом, розовеньким, с напудренными волосами и в крас¬
ном костюмчике. Мариус ужасно издевался над этим ко¬
стюмчиком, и его дядя, столь странно наряженный, внушал
ему так мало уважения, что он не мог на него смотреть
без того, чтобы не сделать ему гримасу или насмешливый
реверанс.
Беседуя со мной о своем сыне, бабушка всегда гово¬
рила, что я должна уважать его и молиться за него. Но
никогда она не требовала, чтобы я любила его, пока од¬
нажды я не спросила:
— А он меня любит?
На что она ответила очень кратко:
— Он должен тебя любить.
Я знала, что моя мать умерла. Но я не знала, что мое
похищение было причиной ее смерти. К счастью, Дениза
Этого тоже не знала, иначе она не побоялась бы ужаснуть
мою душу этим открытием. Однако она не преминула ска¬
зать мне, что мой отец женился вторично.
— Стало быть, у меня есть новая мама? — несколько
раз спрашивала я бабушку.
— У тебя есть мачеха, — отвечала она, — но у тебя нет
другой матери, кроме меня.
Рано привыкнув к такому странному и неопределенному
положению, я не обращала на это ни малейшего внимания.
Настоящее было безмятежно и безоблачно. Моя бабушка
была существом ангельской доброты, и я даже не помыш¬
ляла о том, что могу когда-нибудь ее потерять.
XIV
Однако она все больше слабела с каждым днем, хотя
ни Мариус, ни я этого не замечали. Ее ум оставался ясным
и воля незыблемой, но ее зрение быстро ухудшалось, и
она была уже не в силах вести хозяйство. Теперь нам очень
и очень не хватало Денизы: хотя она вела хозяйство из рук
вон плохо, она избавляла бабушку от излишнего утомления, и
хотя Фрюманс задерживался у нас дольше положенного
времени, приводя в должный порядок счета, он все-таки не
мог следить за ведением домашних дел. Меня никогда не
посвящали в эти низменные подробности, столь полезные и
необходимые для каждой женщины. Я уже опоздала найти
в этом вкус, да я была еще и слишком юной, чтобы полу¬
329
чить обо всем этом подлинное представление. У Денизы
была привычка распоряжаться довольно грубо, и в конце
концов ее вопли и крики внушили мне непреодолимое от¬
вращение к любым приказам.
Бабушка чувствовала, что в доме нужна женщина, за¬
ботам и надзору которой она могла бы поручить мою бес¬
ценную особу, да и сама она в этом крайне нуждалась. Она
посоветовалась с аббатом Костелем, который то ли из
скромности, то ли по лености не слишком любил вмеши¬
ваться в чужие дела и предложил ей обратиться к Фрю-
мапсу.
— Фрюманс, — сказал он, — более практичен, чем я,
особенно с тех пор, как он все время проводит у вас и ви¬
дится с разными людьми. Думаю, что он знает кого-нибудь...
У Фрюманса с бабушкой состоялся разговор, после ко¬
торого мне показалось, что она взволнована и обрадована.
— Фрюманс обещает раздобыть мне сокровище, — ска¬
зала она. — Теперь я смогу спокойно прожить остаток дней.
— Значит, это кто-то знакомый вам, дорогая бабушка?
— Только по слухам, деточка. Эта женщина будет
очень привязана к тебе, и я прошу заранее полюбить ее
так же, как я люблю ее... даже не зная ее.
■— Она скоро сюда приедет?
<— Надеюсь, что да, хотя Фрюманс еще не уверен,
удастся ли ее уговорить.
Фрюманс собирался что-то писать. Он подозвал меня
к себе.
— Если бы вы захотели, — сказал он, — приписать две
строчки в моем письме, эта особа, вероятно, согласилась
бы приехать сюда ухаживать за вашей бабушкой и завами.
Мне показалось, что возложенная на меня обязанность
придает мне некую значительность.
— Вы, стало быть, уверены, — сказала я, — что она нас
по-настоящему полюбит?
— Я ручаюсь вам за это.
— И вы думаете, что бабушка будет с ней счастлива?
■— Я совершенно уверен в этом.
!— Значит, я должна написать этой даме?
>— Таково мое убеждение.
— Вы будете мне диктовать?
— Нет, вы сами должны решить, что нужно сказать,
чтобы вызвать в ней доверие к вам. Та, о которой я вам
говорю и которой пишу сейчас, не будет никому служить
330
иначе, как в знак преданности, и при условии, что ее тоже
будут любить.
— Разве можно дать обещание любить того, кого еще
не знаешь?
— Предложите ваши условия: если она их не выпол-»
нит, ваше право не любить ее, и тогда она уедет.
Все более проникаясь сознанием собственной важности,
я начала писать на чистом листе, который мне дал Фрю¬
манс: «Мад...»
— Ее нужно называть мадемуазель?
— Нет, мадам. Она вдова.
Я написала:
«Мадам, если вы хотите приехать к нам и любить мою
бабушку от всего сердца, то я тоже полюблю вас всем
сердцем.
Люсъена де Валанжи».
— Это великолепно, — сказал Фрюманс,
И он сложил письмо, но опустил его в карман, не над¬
писав адреса.
— Как зовут эту особу? — спросила я.
Он ответил, что она сама мне это скажет, когда при¬
едет, а когда я захотела узнать, где она живет, он заявил,
что сейчас этого не знает, но у него есть способ доставить
ей наше письмо.
— Наверно, это будет какая-нибудь бедная родственни¬
ца, — съязвил Мариус, когда я сообщила ему об этом. —<
Особа, приведенная сюда Костелями, вероятно, такое же
изголодавшееся существо, как этот несчастный кюре. Что
до меня, то мне абсолютно все равно, кто это будет. Ду¬
маю, что мне теперь уже недолго осталось здесь маяться.
За последнее время Мариус несколько раз заговаривал
об отъезде, и каждый раз у меня сжималось сердце и на
глаза навертывались слезы. То, что я была постоянно ря¬
дом с ним, стало чем-то очень важным в моей жизни. Была
Это дружба или эгоизм — не знаю. Он, конечно, меня не
любил и ни в чем мне не помогал, но он всегда был рядом
со мною и как бы отрывал меня от самой себя. Он препят¬
ствовал мне быть собою, и я не знала бы, что мне делать
с собой без него. Я часто испытывала потребность уйти от него
и вновь обрести себя, но через несколько часов мне его уже
опять недоставало. И, кажется, ему тоже недоставало меня*
331
Мы дружили, как два щенка, которые слегка грызутся, но
тем не менее не могут расстаться друг с другом.
Склонный к праздности, Мариус, для своих лет весьма
мало развившийся умственно и нравственно, считал меня
еще ребенком, не способным выслушивать его, противоре¬
чить ему и вообще занимать его внимание. Но он и не со¬
мневался в том, что я была ему необходима, и бессозна¬
тельно привлекал меня к себе и не отпускал от себя. По
мере того как он становился все более взрослым, в нем
возникало желание заглянуть в свое будущее и как-то вы¬
рваться из уединения, в котором мы жили, однако он никак
не мог представить себе, что он хочет делать в жизни и кем
собирается стать. Он очень серьезно спрашивал меня об
Этом, но я не знала, что ему ответить. Тогда он обижался
и делал вид, что ужасно хочет уехать, чтобы заставить
меня придумывать вместе с ним, куда, собственно, он хочет
отправиться.
У бедняжки не было почти ничего, хотя сам он считал
себя богатым. Он слышал о том, что унаследовал тридцать
тысяч франков, и полагал, что это состояние, способное
обеспечить ему независимость и роскошь в течение всей
жизни. Напрасно Фрюманс, с которым он на этот счет со¬
изволил посоветоваться, убеждал его, что тридцать тысяч
франков лишь вполне приличное подспорье для того, кто
работает и живет скромно, но ничто для того, кто без¬
дельничает, а сам хочет жить роскошно. Мариуса все это не
убедило: он продолжал верить, что, живя на широкую ногу
и пе работая, он никогда не исчерпает до конца свое на¬
следство. Он также разглагольствовал о такой профессии,
которая даст ему возможность слоняться без дела и оде¬
ваться, как ему вздумается. Бабушка, воспитывавшая и
одевавшая его с ног до головы на собственный счет, чтобы
сохранить в неприкосновенности его небольшое состояние,
строго ограничила его широкие потребности в области
Элегантных нарядов. Она одевала его прилично и добротно,
и все же ему приходилось не раз краснеть за фасон своих
костюмов и форму своих шляп, ибо они отнюдь не согла¬
совались с последним криком моды, рто было для него под¬
линным источником стыда и досады, и когда мне разреша¬
лось подарить ему одну из своих новых косынок, чтобы он
сделал себе галстук, он целые дни торчал у зеркала, с
безумной радостью завязывая и перевязывая его на различ¬
ные лады. Он лелеял надежду, что наступит день, когда
332
у него будет собственный портной или он обзаведется кра¬
сивым мундиром. Ему нравилась статная выправка юных
моряков, и бабушка хотела, чтобы он избрал себе эту про¬
фессию, в которой отличились ее муж и другие представи¬
тели их семьи, но Мариус не очень-то был силен в матема¬
тике и питал к морю непреодолимое отвращение. Он хотел
стать моряком, не вступая на борт корабля.
— Значит, ты хочешь служить в пехоте? — спраши¬
вала я.
— Да, — отвечал он. — Я должен быть гусаром или
стрелком: только у них красивые мундиры.
— Но ты еще не дорос до того, чтобы стать солдатом?
— Я и не буду солдатом. Я хочу быть офицером, ведь
я Hte дворянин.
— Но Фрюманс говорит, что тогда надо поступать в во¬
енное училище, где изучают математические науки, но что
ты их никогда не усвоишь, если не будешь как следует
учиться.
На этом дело кончалось, так как Мариус не хотел да и
не мог ничему учиться. Самое большее, на что он был спо¬
собен, это делать вид, что слушает Фрюманса и внима¬
тельно следит за его объяснениями. Но это было лишь по¬
бедой, одержанной его несколько высокомерной вежливо¬
стью над отвращением к любому принуждению. Он обладал
только одной силой — мягкостью, которой он пользовался,
чтобы побудить и других быть с ним мягкими. Когда Фрю¬
манс — образец терпеливости — бывал доведен до крайно¬
сти его отсутствующим видом, Мариус говорил ему с пре¬
увеличенной вежливостью:
— Прошу прощения, сударь, не будете ли вы любезны
выражаться несколько яснее.
Как будто в этом был виноват учитель, а не он сам!
Когда же это начинало раздражать меня, он говорил:
— Ты знаешь, что я вовсе не собираюсь злиться, и мо¬
жешь болтать себе все, что угодно: мне это совершенно
безразлично.
И он изрекал это таким гордым и спокойным тоном, что
гроза моментально проходила, не затронув его, не взволно¬
вав ни на мгновение, не потревожив ни волоска на его изя-
щно завитом хохолке, взбитом надо лбом наподобие уголь¬
ника. Он продолжал быть самым красивым мальчиком на
свете, что не мешало ему притом быть и самым ничтож¬
333
ным. Я уже привыкла к его лицу и не находила в нем
больше никакого очарования. Его элегантпые манеры уже
больше не ослепляли меня, а постоянное стремление приче¬
сываться и тщательная чистка ногтей начинали не на шутку
раздражать меня. Его бильбоке вызывало во мне нена¬
висть, а охотничьи приключения с Фрюмансом, который
убивал всю дичь, по которой Мариус промазал, произво¬
дили на меня комическое впечатление. Но он покорял меня
своей невозмутимостью.
Потом я узнала, что бабушка, сперва очень озабочен-1
ная его будущим, положилась далее на волю божью, истор¬
гнув из Фрюманса признание в полной неспособности его
ученика.
— Что ж, — сказала она, — запасемся терпением и по¬
стараемся не сделать его несчастным. Не осознавая своих
ошибок, он не поймет и кары за них. Кем он станет? Мо¬
жет быть, жалким мелкопоместным дворянчиком, как сотни
других, который будет отказывать себе во всем целый год,
чтобы пускать пыль в глаза в течение недели, или увле¬
чется охотой и вообще не будет блистать в свете, или из
него получится какой-нибудь несчастный унтер-офицер, лет
двадцать ожидающий эполет. Пусть только он не следует
примеру моего сына, который был красивым мальчиком и,
умея лишь привлекать внимание дам, дважды спасся удач¬
ной Яхенитьбой.
Бедная бабушка не знала, что окажется пророчицей.
XV
Недели через две, как-то вечером, когда Фрюманс уже
ушел от нас, мы вдруг увидели, что он возвращается, слег¬
ка чем-то взволнованный. Он был не один: за ним шла ма¬
ленькая смуглая женщина, приятное лицо которой понра¬
вилось мне с первого же взгляда. Хотя она была тоненькой
и миниатюрной, выглядела она крепкой и энергичной.
У нее были тонкие черты лица, и загар подчеркивал све¬
жесть ее румянца. Одета она была очень чисто, во все но¬
вое, на манер наших крестьянок. Ее взор сразу остановился
на мне, и так как она не знала, как начать разговор, я,
увлекаемая непреодолимым порывом, бросилась к ней и
крепко обняла ее. Она разразилась слезами, покрыла мои
руки поцелуями и сказала с легким иностранным акцен¬
334
том, который вовсе не шел к ее одежде, но который пока¬
зался мне как-то странно знакомым:
— Я чувствовала, что полюблю вас, но вот уже я вас
люблю, и если захотите, то на всю жизнь.
Я привела ее к бабушке, которая приняла ее весьма лю-
безно и усадила рядом, чтобы обсудить с ней, с чего она
должна начать у нас свою деятельность. Когда я уходила,
какое-то любопытство вдруг заставило меня замедлить ша¬
ги, и, оглянувшись, я через полуоткрытую дверь гостиной
увидела, как бабушка обняла ее и прижала к груди, назы¬
вая «мое дорогое дитя» и ласково целуя в лоб. Я решила,
что Фрюманс, вероятно, рассказал бабушке что-нибудь не¬
обычайно хорошее о нашей новой домоправительнице, и
благодаря тайне, окружавшей это открытие, мои уважение
и симпатия, которые я уже испытывала к ней, возросли еще
больше.
С этого вечера госпожа Женни Гийом (под таким име¬
нем она вошла в наш дом) приступила к исполнению своих
обязанностей, не пожелав даже отдохнуть с дороги, не вы¬
казав даже признаков усталости. Не знаю уж, сообщил ли
ей Фрюманс в своем письме о наших привычках и харак¬
терах, но нет сомнения в том, что управлялась она за ужи¬
ном так, как будто никогда ничего другого в жизни не де¬
лала. Бабушка, вероятно, хотела, чтобы она поужинала
с нами. Но она отказалась от этой чести и с самого на¬
чала заняла положение скромной управительницы, которая
приказывает слугам в силу своей должности, но за преде¬
лами своих обязанностей держится с ними наравне.
О, моя благородная и возвышенная Женни, какого дру¬
га, какую настоящую мать суждено мне было обрести
в тебе! Именно тебе я обязана великодушием и отвагой, ко-<
торые теперь открылись во мне.
Она не была так суматошна и навязчиво нежна, как
Дениза. Ее фигурка не сгибалась в поклоне по любому по¬
воду, ее глаза не были полны слез, ежеминутно готовых
брызнуть. Но одно ее слово стоило для меня больше, чем
все ребяческие ласки моей кормилицы. Какое различие
было между ними, и насколько Женни во всем превосхо¬
дила мою несчастную безумицу! Она обладала интеллек¬
том, который я еще не способна была по достоинству оце¬
нить, но он воздействовал на меня с покоряющей силой
истины. Так как она никогда ничего не рассказывала
о своем прошлом и не разрешала задавать о нем вопросы,
335
нельзя было понять, где она научилась всему тому, что она
знала. Она читала и писала лучше меня и, конечно, лучше
Мариуса и бабушки. Она говорила, что неустанно работала
всю жизнь и прочла бесчисленное количество хороших и
посредственных книг, достоинства и недостатки которых
определяла с поразительной тонкостью. Благодаря ли чте¬
нию или глубокой интуиции озарила она свой разум, про¬
никла в тайны человеческого сердца и с безошибочностью
познала все оттенки человеческих чувств? Она отличалась
также замечательной наблюдательностью и удивительной
памятью. Когда она вместо бабушки присутствовала на на¬
ших уроках, она или шила что-нибудь у окна, или чинила
белье, не отрывая глаз от своей работы, но она не упу¬
скала ни слова из того, что нам объясняли. Когда у меня
возникали затруднения с завтрашним уроком, я вечером
в своей комнате обращалась к ней за помощью, и она ис¬
правляла мои ошибки или разъясняла мне все непонятное
лростым и ясным языком, который был как бы самой сутью
того, что по необходимости столь подробно и пространно
объяснял Мариусу Фрюманс.
Где находила она всеобъемлющую способность перехо¬
дить от мелочей кухни и птичьего двора, — ибо она смотрела
за всем, — к этим упражнениям, требующим интеллекта и ра¬
зума? Она даже немного знала математику и латынь. Для
Этого энергичного и ясного ума не было ничего таинствен¬
ного. Гораздо более одаренная, чем я, она в беседе застав¬
ляла меня запоминать исторические даты и технические
термины, которые все время ускользали у меня из памяти.
Но ей мало было этой работы, она еще часть ночи прово¬
дила в постели за чтением. Ей вполне достаточно было
поспать четыре-пять часов. Она всегда ложилась последняя,
вставала утром первая, ела мало, никогда днем не отды¬
хала, никогда ничем не болела, а если и болела иногда, то
никто об этом не знал, да вряд ли знала и она сама. Ее
лицо, на котором играл свежий румянец, несколько непо¬
движное в правильных очертаниях камеи, никогда не отра¬
жало следов усталости и горя.
Это удивительное создание, безусловно, продлило су¬
ществование бабушки, отведя от нее все житейские хло¬
поты и все ужасы старости. Она установила в доме поря¬
док, чистоту и разумное ведение хозяйства, что сделало
для нас жизнь легкой и ясной, как прозрачная вода, кото¬
рая широко льется в мраморный бассейн. Никаких остано¬
336
вок, никаких выходов из берегов. Казалось, что она дер¬
жит в руках все замки от шлюзов нашей жизни. Бабушка
почувствовала, что как бы остановилась на несколько лет
между старостью и дряхлостью. Слуги прекратили совер¬
шать злоупотребления, и у них не было ни разу оснований
пожаловаться на нарушение круга их обязанностей. Арен¬
даторы стали более добросовестны, они были теперь до¬
вольны своей судьбой. Аббат Костель стал строже следить
За собою и, оставаясь по-прежнему философом и ученым,
сделался как-то чистоплотнее и воздержаннее. Госпожа
Капфорт стала приезя«ать к нам не так часто и усвоила
себе, что слуги уже менее расположены отвечать на ее по¬
стоянные расспросы обо всем. Только господин Малаваль
и его друг Фурьер не умерили пыла своих фантастических
выдумок. И при этом Женни никогда не выходила из своей
роли, никогда не позволяла себе сказать хоть слово за
пределами своих обязанностей. Она не делала никаких за¬
мечаний по поводу посторонних людей, и никогда еще наш
дом не был столь уважаем всеми. Но на бабушке и на всех
нас появился какой-то отпечаток прямоты ума и твердости
духа Женни. Благодаря совместной жизни с нею мы стали
более стойкими в своих мыслях и более сдерясанными
в своих манерах. Общий вид дома и все, кончая хозяйст¬
венными делами и приемом пищи, носило теперь на себе
печать некоего декорума и достоинства, под которым чув¬
ствовалось чье-то тайное влияние. Непринужденность жиз¬
ни средиземноморского побережья уступила место подлин¬
ному гостеприимству, более действенному, потому что его
больше поддерживали.
Я наслаждалась полным счастьем. Какое право имела
я в то время жаловаться на свою судьбу? Мною так восхи¬
щались, меня все так любили. Сколько других невинных
детей в моем возрасте знали только заброшенность и не¬
справедливость!
XVI
В 1818 году мне было четырнадцать лет, а Мариусу
семнадцать. Мое образование было вполне достаточным для
моего возраста, его — лишь таким, каким оно могло быть.
Оно принесло ему какую-то пользу в том смысле, что, ус¬
ваивая объяснения вещей, которые он слушал плохо и по¬
нимал мало, он все-таки получил какое-то представление об
12 Ж. Саяд, т. 8
337
Этих вещах и мог что-то сказать о них как о чем-то знако¬
мом. Он был красив, у него было знатное имя, природный
ум, он умел вести приятную и шутливую беседу. В свет-*
ском обществе он всем нравился, ибо уже начал появ-
ляться в свете. Бабушка разрешила ему завести себе ло-
шадку и поддерживать знакомства в Тулоне и Марселе,
куда он время от времени наведывался. Его первые вы¬
ступления в провинциальном обществе ознаменовались боль-*
шим успехом, чем этого мог ожидать добросовестный и не¬
сколько наивный Фрюманс. Ибо, тогда как он краснел за
посредственность свого питомца и опасался, как тот будет
держаться в обществе, Мариус отовсюду слышал похвалы,
завязывал новые знакомства и всегда возвращался домой
таким непринужденным и самоуверенным, что мы просто
поражались. Он знал, как вести себя, и усваивал обычаи
с легкостью человека, который ставит обычаи превыше
всего. Однако его великолепное умение жить отнюдь не
мешало ему постоянно подчеркивать, что у нас ему ужасно
скучно и он жаждет как можно скорее расстаться с нами.
Видя, как нетерпеливо он стремится к этому, бабушка снова
стала беспокоиться о том, какую профессию он должен
себе избрать. У нас в некоторых аристократических семьях
еще сохранились предрассудки против коммерции, промыш¬
ленности и большинства свободных профессий. Молодой че¬
ловек из приличной семьи, но без средств, может быть
только моряком или военным. Но, чтобы стать военным, то
есть сразу офицером, как это представлял себе Мариус,
нужно было пройти через непреодолимые преграды, и ба¬
бушка, хорошо зная надменность и тонкость чувств своего
внука, не осмеливалась предложить ему стать юнгой или
простым солдатом.
Однажды в незыблемом спокойствии нашей жизни про¬
изошла небольшая драма, смысл которой открылся мне го¬
раздо позднее и последствия которой я увидела ясно, хотя
и не понимала их причины.
А причина была очень простая. Мариус, который еще
не был подвластен зову плотских страстей и был слишком
недоверчив или слишком благоразумен, чтобы его вовлекли
где-то вдали от нас в какую-нибудь недостойную авантюру,
вдруг стал беспокойным, рассеянным, возбужденным, даже
несколько сумрачным. Он ненавидел Женни, которая ему
никогда не льстила, и тем не менее в одно прекрасное
утро он сделал попытку установить с ней более дружеские
338
отношения, объявив ей, что она красавица. В ответ на это
Женни только пожала плечами. Несколько дней подряд он
все повторял ей, что она красавица. Не знаю уж, какой
урок она ему дала, но он разозлился на нее и стал резок
и дерзок с Фрюмансом. В моем присутствии он позволял
себе какие-то странные насмешки над предпочтением, ко¬
торое Женни якобы оказывала этому фатоватому верзиле-
педагогу, которого он, Мариус, совершенно не выносит.
Как-то Мариус явился на урок в охотничьем костюме и
с ружьем в руках. Он вручил Фрюмансу свои тетради.
— Будьте любезны поскорее поправить их, — сказал
он. — Сегодня я предполагаю отправиться на охоту.
Это была явная демонстрация. Фрюманс ничего не от¬
ветил, взял тетрадки, поправил их и вернул ему, сказав
с невозмутимым спокойствием:
— Желаю вам удачной охоты, господин Мариус.
— Господин Фрюманс, — возразил Мариус, искавший
предлога для ссоры, — меня зовут господин де Валанжи.
— Тогда, — продолжал Фрюманс с кроткой улыбкой, —*
я желаю удачной охоты господину де Валанжи.
— Благодарю вас, господин Фрюманс. Я ухожу и став-*
лю вас в известность, что отныне буду заниматься один.
— Это уж как вам будет угодно, — ответил Фрюманс.
— Но, — не унимался Мариус, — так как не принято,
чтобы у молодой девицы был наставник, когда у нее уже
есть гувернантка, я полагаю, что вы могли бы теперь из¬
бавить себя от необходимости сопровождать мою кузину на
прогулках; по крайней мере хотя бы тогда, когда ее гувер¬
нантка не будет ощущать необходимость в вашем обще¬
стве, в каковом случае у меня больше не будет к вам ни¬
каких замечаний.
— Вы могли бы избавить себя от необходимости делать
и это замечание, — сказал Фрюманс, покраснев. — Я на¬
хожу его безвкусным и бестактным.
— А я нахожу ваше замечание дерзким.
— Но ваше является обидным.
— Вы считаете себя обиженным, господин Фрюманс?
— Да, господин Мариус, и довольно об этом. Прошу
вас не продолжать дальше.
— А если я все-таки буду продолжать, что тогда?
— Тогда вы проявите неуважение к дому вашей двою¬
родной бабушки.
12*
339
— К дому моей двоюродной бабушки, то есть к ее
людям?
— К ее людям, если угодно. Я ожидал всего этого от
лас, понимая, в каком настроении вы находитесь. Но вы
действуете наперекор своему характеру, который выше, чем
ваши сегодняшние слова. Я не хочу раздражать вас сво¬
ими ответами, и больше вы от меня ничего не услышите.
Он взял мои тетрадки и углубился в их рассмотрение,
как будто Мариуса здесь и не было. Тут я увидела, что
Мариус взял книгу и уже поднял руку, чтобы швырнуть
книгой в Фрюманса. Я мгновенно пересела на стул рядом
с Фрюмансом, по другую сторону стола. Теперь Мариус
не мог метнуть свой снаряд, не задев меня. По моему
стремительному движению он понял, что я хочу предосте¬
речь его от безумной выходки, от скверного поступка. Он
швырнул книгу на пол и вышел из комнаты.
Видя, что я побледнела и вся дрожу, Фрюманс закрыл
тетради и, взяв на другом столе стакан с водой, протянул
его мне.
— Успокойтесь, мадемуазель Люсьена, — сказал он, —
рто все пустяки. Господин Мариус обычно мягок и вполне
безобиден: это просто приступ лихорадочного безумия.
— О боже! — воскликнула я. — Неужели с ним при¬
ключится то же самое, что с нашей бедной Денизой?
— Нет, он еще молодой, в его возрасте это проходит
очень быстро. Идите прогуляться немножко с госпожой
Женни. А я немедленно переговорю с вашим кузеном, чтобы
окончательно успокоить его, когда он сам немного придет
в себя.
Я пошла искать Женни. От нее у меня не было тайн.
Я попросила ее объяснить мне, что, собственно говоря,
произошло. Она сделала вид, что тоже ничего не пони¬
мает, и, как и Фрюманс, сказала, что Мариус, вероятно, не
совсем здоров и ему надо куда-нибудь уехать, чтобы
немного рассеяться. Мариус уже куда-то исчез, и притом
так, что его нигде нельзя было найти, а вечером он также
не вернулся. Мы бы ужасно беспокоились, если бы он че¬
рез одного крестьянина, встретившегося ему по дороге, не
сообщил нам, что останется до завтра в Тулоне.
На следующий день к нам приехал доктор Репп иска-1
зал бабушке, что Мариус сейчас у него. Он встретил его
на пути в Тулон и воспрепятствовал ему поступить очертя
голову — сделаться моряком.
340
— Вы, может быть, напрасно его отговорили, — заме-*
тила бабушка. — Мальчик стал мужчиной, который не мо«
жет больше оставаться здесь без всякого дела.
— Да, да, конечно, — подхватил доктор. — Я знаю, по¬
чему он так возбужден, и госпожа Капфорт, эта дьяволь¬
ски тонкая, превосходнейшая женщина, вынудила у него
признание, что он больше не в силах оставаться здесь. Мы
посоветовали ему адресоваться к вашему родственнику, гос¬
подину де Малавалю, не даст ли он ему какое-нибудь ме¬
сто в своей конторе.
— Мариус в роли счетовода! — воскликнула бабуш¬
ка. — Но ведь он же питает отвращение к цифрам!
— Чепуха! С него многого не потребуют, а возьмут
сверх штата, чтобы дать ему время перебеситься. Вы доляс-
ны сами обсудить все это с господином де Малавалем,
Они посмотрят, как юноша будет себя вести, а там выяс¬
нится, что из него получится. Во всяком случае, знаете,
тут надо применять выжидательную терапию. Это единст¬
венное, что будет согласоваться с ходом времени и осо¬
бенностями организма.
Бабушка вступила в необходимые деловые переговоры
с господами Малавалем и Фурьером, но, рассердившись на
Мариуса, она запретила им говорить ему об этом. Он про¬
вел неделю в летней резиденции Реппа, бездельничая в об¬
ществе доктора и почтенной Капфорт, причем первый учил
его, как нужно ловить подходящий момент, а вторая пы¬
талась вдолбить в его бедную голову эгоистические рас¬
четы и влить яд неблагодарности.
XVII
Через неделю Мариус вернулся домой. На следующий
день он должен был начать свою деятельность в конторе
«Малаваль, Фурьер и К°» — вести коммерческую коррес¬
понденцию и изучать движение прибылей и убытков в тор¬
говом флоте. Он был абсолютно спокоен и с удивительной
невозмутимостью попросил у бабушки прощения за ми¬
нутную вспышку гнева, причем, как он сказал, она отнюдь
не вызвана была поведением господина Фрюманса Костеля
по отношению к нему. Он сожалел, что я была свидетель¬
ницей этой сцены, но не полагал необходимым, несмотря
на уговоры бабушки, примириться со своим наставником.
341
— Теперь я не скоро его увижу, —- добавил он, —= и
раз между пами не будет возникать никаких трений, тоне
будет и никаких споров или раздоров. Я хочу поблагода-
рить вас за доброту ко мне и сказать вам, дорогая тетушка,
что я собираюсь в момент своего совершеннолетия возна¬
градить некоей суммой господина Фрюманса за уроки, ко¬
торые он мне давал, и господина Малаваля — за гостепри¬
имство, которое он намерен мне оказать на время моей
службы у него. Я не хочу быть в долгу ни перед кем и
надеюсь, что вы это понимаете и никогда в этом не со¬
мневались.
Бабушка казалась чем-то очень огорченной, особенно
последние два дня, и, услышав его надменно-холодные
слова, она не могла удержаться, чтобы не выразить ему
свое порицание и сочувствие.
— Бедное дитя!—сказала она, обнимая его как-то
особенно значительно. — Я хотела бы, чтобы тебе была да¬
рована свобода от всех обязательств и благодарностей по
отношению к кому бы то ни было. Но правду, которую я
скрыла бы от тебя, если бы ты остался со мною и вел себя
благоразумно, я теперь вынуждена сказать тебе со всей
резкостью, раз ты, не посоветовавшись со мною, избрал
собственный путь в жизни. Итак, выслушай меня, а ты,
Люсьена, поди к Женни.
Через час я увидела, как Мариус вышел от бабушки и
с опущенной головой побрел к {Зеленой зале. Меня охватил
непреодолимый ужас. Женни только что поведала мне, что
у Мариуса нет ничего. Хранитель его небольшого капи¬
тала обанкротился: бабушка только позавчера узнала о ка¬
тастрофе, которая низвергла Мариуса на грань нужды.
— Да, пойдите вместе с ним, — сказала Женни. — Не
бойтесь, что он покончит с собой, но утешьте его, как мо¬
жете, ибо он и вправду достоин сожаления.
Я нагнала Мариуса у небольшого озера, которое он со¬
зерцал зловещим взором, но — я теперь в ртом совершенно
уверена — не испытывая ни малейшего желания броситься
в воду.
— Я знаю, что ты разорен, — сказала я, взяв его за
руку и ничуть не обижаясь на то, что он оттолкнул меня
довольно грубо. — Но, видишь ли, и в несчастье есть свои
хорошие стороны, как говорит Женни, Теперь ты оста¬
нешься с нами?
342
— Это Женни тебе так сказала? — спросил он с вне¬
запной живостью.
— Нет, это я сама говорю.
— Дело в том, что Женни терпеть меня не может, а я
плачу ей тем же. Но ты... ты не в силах сделать так, чтобы
я остался здесь, не покрыв себя позором. Ты, стало быть,
не понимаешь?.. Ты еще ребенок, и напрасный труд объ¬
яснять тебе вещи, которые выше твоего разумения.
— Если на то пошло, — возразила я, — то именно и
надо мне все объяснить. Я уже достаточно взрослая, чтобы
все понять.
— Ну, ладно, — сказал он, — пойми, что если меня
оставят здесь из жалости, я должен буду безропотно выно¬
сить все, что меня оскорбляет и ранит, и прежде всего ма¬
демуазель Женни, эту подлинную хозяйку дома, с ее пре¬
зрительным и дерзким видом, а затем — господина Фрю¬
манса, который вечно сожалеет о моей неспособности
к точным наукам. Ну, я знаю теперь, как мне держаться
по отношению к этим двум высокоуважаемым личностям. Ма¬
демуазель Женни не что иное, как интриганка, которая
разыгрывает роль бескорыстного создания, чтобы моя те¬
тушка оставила ей побольше по завещанию, а господин
Фрюманс просто хам, у которого, возможно, даже двойная
цель: жениться на Женни, когда она разбогатеет, или же...
Но остального ты не поймешь, я уже и так сказал тебе
достаточно много.
— Нет, я хочу знать все. Надо, чтобы я знала все, что
ты думаешь.
— Ну хорошо, тогда постарайся бросить взгляд за пре¬
делы своего возраста, постарайся заглянуть в будущее.
Тебе четырнадцать лет. Через год-два уже, может быть,
начнут подумывать о том, что тебя пора выдать замуж, и
если этот педагог будет тут болтаться, ты будешь скомпро¬
метирована.
— Скомпрометирована? Что это значит?
— Ну вот, ты сама видишь, что не понимаешь.
— Тогда объясни мне.
— Это очень трудно, очень уя* деликатная штука. Это
значит, что тебя будут подозревать.
— Но в чем?
— В том, что ты думаешь выйти замуж за Фрюманса*
-— Я? Да разве это возможно?,
343
— Это было бы возможно, если бы ты оказалась столь
недостойной имени, которое ты носишь, чтобы променять
его на имя деревенского мужика, а так как ты собираешься
пребывать с этим человеком, так сказать, тет-а-тет, тебя будут
подозревать в том, что ты поощряешь его план. И тогда,
пойми ты, честные люди будут тебя презирать, а я, который
не сумел прогнать его отсюда, ибо даже после скандала, ко¬
торый я ему закатил, он все еще здесь и собирается и дальше
тут околачиваться, я подвергнусь всеобщему осуждению за
то, что примирился с таким положением вещей.
— И ты думаешь, что господин Фрюманс может леле¬
ять на мой счет такие планы... Он, который вполне мог
бы быть моим отцом?
— Господину Фрюмансу всего двадцать пять лет, и оп
никак не мог бы быть твоим отцом. Что касается его пла¬
нов, то он лелеет их уже давно, он с ними и пришел сюда.
— Но ты бредишь, Мариус, не может этого быть.
— А почему? Он прекрасно знал, что ты вырастешь,
станешь богатой и когда-нибудь выйдешь замуж. Ну, до¬
пустим даже, что он никогда не надеялся стать твоим мужем,
но он говорил себе: «Она будет скомпрометирована моим
присутствием, и все само устроится, и у меня будут боль¬
шие деньги или хорошее место, которое я заставлю ее себе
дать». Ты мотаешь головой, ты мне не веришь?
— Нет.
— Ну ладно, тогда спроси у доктора или у других сосе¬
дей в округе — ведь все же это знают, — почему изгнали
отсюда бедную Денизу. Она, может быть, сейчас немножко
и рехнулась, ведь она натерпелась столько горя. Но она не
была такой слабоумной, когда ее посадили под замок.
Я ведь знаю все: она любила Фрюманса!
— Да что ты?
— Вот тебе и да что ты! Господин Фрюманс не столь
уж добродетелен, как о нем думают. Он, конечно, пообе¬
щал ей жениться, а когда потом раздумал, она видела все,
что происходило. Фрюманс очень ласково относился к тебе,
он баловал тебя, носился с тобою, как с маленьким ребен¬
ком. Он хотел привязать тебя к себе, как добрый папочка,
чтобы потом управлять тобою, как ему угодно. Тогда
Дениза, особа весьма впечатлительная, стала ревновать его
к тебе. Она стала говорить о мести, наговорила уйму раз¬
ных глупостей. Все перепугались, и Фрюманс поспешил
выдать ее за сумасшедшую...
344
— Это, значит, доктор говорит теперь, что она не схо¬
дила с ума?
— Доктор говорит то, что ему прикажут, ты рто пре¬
красно знаешь. Иногда он говорит — да, иногда — нет, ко
я-то знаю все подробности от других лиц, которым Дениза
во всем призналась и все рассказала.
— Эти другие лица — это госпожа Капфорт? Говори же!
И действительно, бедный мальчик был лишь эхом
Этой злыдни. Он, который всегда презирал ее и насмехался
над нею, сейчас прислушивался к ее словам, ибо, недоволь¬
ный собою, испытывал необходимость оправдать в собст¬
венных глазах ошибку, которую некогда совершил, обра¬
щаясь со своими первыми любезностями к достойной ува¬
жения Женни и считая Фрюманса своим соперником. К тому
же Мариус, забывая о собственных недостатках и пуще
всего опасаясь, как бы я их не распознала, утешался в своем
нелепом поведении мыслью, что он оказал много чести
Этим жалким личностям и что отныне он должен всемерно
разрушать их интриги.
На одно мгновение я была ошеломлена этими мерзкими,
клеветническими откровениями и, надо признаться, была
на грани того, чтобы поверить им. Мариус в моем пред¬
ставлении был уже мужчиной, человеком, побывавшим
в светских кругах, который, невзирая на недостаток книж¬
ной премудрости, обладал собственным суждением и опы¬
том в практических вопросах. А я была в этом смысле еще
таким ребенком! Меня воспитывали в такой чистоте и пол¬
ном неведении зла! Каждый раз, когда в моем присутствии
заходила речь о каком-нибудь преступлении или непри¬
стойном событии, бабушка сейчас же старалась удалить
меня, чтоб я ничего не слышала. Женни уводила меня куда-
нибудь, Фрюманс давал мне прочесть какую-нибудь инте¬
ресную повесть, и, если я начинала волноваться, мне
говорили:
— Люди, которые причиняют зло, попросту больные
люди. Не думай о них, пусть этим занимаются врачи.
Со времени эпизода с Денизой этот довод всегда
казался мне достаточно убедительным, ибо Дениза меня
любила и в то же время стремилась меня убить.
После рассказа Мариуса мне показалось, что безумие
повсюду окружает меня, разрушая и опустошая души,
в которых моя душа находила прибежище, помутив все
умы, в которых мой ум находил себе опору и образец.
345
Я начинала бояться, что сама уже схожу с ума и что вме¬
сто того, чтобы защитить своих друзей и разбранить Ма¬
риуса, я только впадаю в бред, ужасаюсь вместе с ним,
как будто мы оба внезапно рухнули в какую-то бездну»
XVIII
В конце концов я справилась с этим наваждением,
ко мне вернулся разум, и я отвергла подозрения с такой
Энергией, что Мариус был ошеломлен и ему стало стыдно
за свою доверчивость. Но он не желал полностью признать
несостоятельность своих рассуждений.
— Ну, допустим, — сказал он, — что все это преувели¬
чено и господин Фрюманс не настолько коварен и дально¬
виден, чтобы таить подобные замыслы. Но несомненно то,
что его дальнейшее пребывание здесь именно теперь,
когда я уезжаю, становится бесполезным и даже опасным
для твоего будущего. Моя тетушка очень стара, и Женни
взяла над нею полную власть. Женни покровительствует
Фрюмансу, для меня это ясно, и возможно, что она не от¬
дает себе отчета в грозящей опасности. В конце концов,
Женни, несмотря на свой ум, не что иное, как женщина
из народа, и не имеет никакого представления о свете, его
обычаях и злословии, которому подвергается всякое собы¬
тие, выходящие за рамки приличия. То, что ты говоришь
о госпоже Капфорт, можно применить и ко многим дру¬
гим. Люди подозрительны и склонны приписывать разные
скверные поступки тем, кто не согласен с их мнением. Ты
принадлежишь к светскому обществу, и когда-нибудь тебе
придется вести себя в соответствии с его правилами. Ты
должна с самого начала подчиниться ему и бояться его.
Значит, Фрюманс не должен остаться здесь, будь он хоть
самым честным человеком на земном шаре. Обещай мне
отказаться от его уроков, иначе я буду думать, что ты хо¬
чешь жить как дикарка, насмехаться над тем, что будут
о тебе говорить, и разорвать все связи с обществом поря¬
дочных людей. Тогда, как ты понимаешь, я умою руки и
больше никогда сюда не вернусь.
— Тебе гораздо проще было бы остаться здесь, — ска¬
зала я. — Если бы ты пожелал, Фрюманс помог бы тебе
наверстать потерянное время.
346
— Нет, дорогая моя, — ответил Мариус, слишком
поздно. Здесь я никогда ничему не научусь, здесь нет со¬
перничества, и тетушка оказала мне весьма скверную ус¬
лугу, не определив меня в Сен-Сир, где я, может быть,
учился бы не хуже, чем другие.
Так Мариус, покидая нас, только упрекал всех — даже
бабушку, свою благодетельницу, даже меня, которую он,
по-видимому, не считал способной возбудить в нем дух
того, что он именовал соперничеством! Его неблагодарность
показалась мне в этот миг чудовищной. Я не в силах была
что-нибудь сказать ему, и мы молча покинули Зеленую
залу. На сердце у меня лежала огромная тяжесть, но я
чувствовала, что гордость моя уязвлена, и плакать мне со¬
всем не хотелось. Мариус шел с высоко поднятой головой
и рассеянным видом, в холодной ярости, и то ломал ветки,
то топтал растения, как будто презирал и ненавидел все,
что попадалось ему на пути.
— Ну что ж, — вымолвил он, когда мы поднялись на
луг, — ты тоже дуешься на меня? Хочешь поскорее уви¬
деть меня в лапах дьявола?
— А ты в самом деле отправляешься в ад? — спросила
я, пытаясь замаскировать шуткой свое беспокойство.
— Да, дорогое дитя, — сказал он с горечью, которую
напрасно старался превратить в непринужденность. — Мне
придется спать в каком-то чулане с крысами и блохами.
Пальцы у меня будут в чернилах, а одежда в смоле. Я буду
заниматься сложением и вычитанием по десять — двена¬
дцать часов в сутки. Я прекрасно знаю, что господин де
Мал аваль разрешит мне обедать вместе с ним, хотя бы для
того, чтобы я, несчастный, выслушивал его враки. А затем
вечером мне предложат для развлечения небольшую про¬
гулочку в лодке по территории порта, от одного корабля
к другому. Вот-то будет безумно весело! Что поделать! Ко¬
гда ты беден, то тебе приходится мыкать горе. Вот что
мне все говорят... чтобы утешить меня!
— Ты преувеличиваешь. Наша добрая бабушка всегда
даст тебе денег.
— Твоя добрая бабушка будет давать их мне, пока я
не стану сам получать жалованье. Но она не очень-то бо¬
гата, да и молодому человеку вообще не дают почти ни¬
чего, боясь, чтобы он не натворил каких-нибудь глупостей.
Вот почему за меня будут платить, пока я не получу но¬
вую должность, и мне будут, вот как сегодня, совать в кар-
347
мап двадцать франков, говоря: «Пойди, мальчуган, повесе¬
лись как следует!»
Этот разговор был прерван Фрюмансом, который искал
нас, чтобы проститься с нами.
— Господин Мариус покидает нас, — сказал он мне, —
и теперь вам, мадемуазель Люсьена, нужен уже не учитель,
а гувернантка. Ваша бабушка поняла это и разрешает мне
удалиться. Мне жаль, что приходится прекратить уроки,
которые я имел удовольствие давать вам и которые вы так
хорошо воспринимали. Но, с другой стороны, мой дядюшка
без меня скучал, и я нужен ему, чтобы помогать перево¬
дить один большой памятник античной литературы. Я буду
иметь честь иногда в воскресенье являться сюда, чтобы за¬
свидетельствовать свое почтение госпоже де Валанжи, и на¬
деюсь, что если вы, в свою очередь, совершите как-нибудь
прогулку в Помме, дядюшка будет иметь честь принять вас
у себя.
Так просто и спокойно простился с нами Фрюманс.
Я была столь изумлена и растрогана этим неожиданным ре¬
шением, что не могла ответить ему ни слова. По моему
виду он понял, что я очень огорчена, и протянул мне свою
огромную ручищу, куда я вложила свою руку, еле удержи¬
ваясь от слез. Я надеюсь, что он догадался, что со мной
творится, и для него не было сомнений в том, как я
к нему отношусь. Что до Мариуса, то он был так смущен,
увидев, что его обвинения были триумфально опровергну¬
ты уходом Фрюманса, что был ошеломлен еще больше ме¬
ня. Он, который так изящно умел отдавать прощальные по¬
клоны, на этот раз с трудом и очень неловко ответил на
холодно-вежливый поклон нашего учителя.
— Вот видишь, — сказала я, когда мы остались од¬
ни, — ты уверовал в ужасную ложь, и мерзкие замыслы,
подозреваемые тобою, попросту не существуют. Признайся,
что ты был крайне несправедлив, и не дай уйти нашему
бедному другу, которому ты причинил такую боль, не при¬
мирившись с ним.
Мариус обещал мне исполнить это, и, конечно, он как
следует обдумал все за ночь, ибо на следующее утро он
оседлал свою лошадь и отправился с визитом к Фрюман-
су. Не знаю, хватило ли у него мужества открыто попро¬
сить у него прощения. Но его поступок явился актом раска¬
яния и уважения к Костелям, которые были ему за это
весьма признательны. Вечером Мариус, прощаясь с бабуш¬
348
кой и со мной, даже расплакался. В первый раз он проде¬
монстрировал хоть чуточку чувства, и я была необычайно
растрогана. Я не задавалась вопросом, горюет ли он от¬
того, что лишается привольной жизни дома или ласкового
отношения к нему в нашей семье. Он плакал, и это было
событием столь редкостным, что бабушка тоже была глу¬
боко тронута. Когда настало время садиться в карету, ко¬
торая должна была отвезти его со всеми вещами в Тулон,
он сделал над собой неслыханное усилие, подошел к Женни
и попросил у нее прощения за свое нелепое поведение.
Женни как будто не поняла его, протянула ему руку, за¬
верила, что не помнит за ним никакого особого зла, и по¬
советовала ему присылать ей свое белье для починки.
Кучер уже сидел на козлах с кнутом в руке, когда Ма¬
риус пошел сказать последнее прости, которое было для
него более душераздирающим, чем все прочие: он пошел
проститься со своей лошадью. Эт° была уже не маленькая
лошадка мельника, а красивая корсиканская лошадь, куп¬
ленная для него бабушкой в прошлом году. Я увидела, что
Мариус плачет еще пуще, выходя из конюшни, чем осво¬
бождаясь от наших объятий, но, право же, в этот момент
мне было не до наблюдений. Мне было жаль его, потому
что он терял все сразу — и свои привязанности и удоволь¬
ствия. Я обещала ему добиться, чтобы его лошадь не про¬
давали, что он найдет ее здесь, когда приедет повидаться
с нами.
XIX
Когда Мариус уехал, я почему-то испытала чувство ог¬
ромного облегчения. Я осознала, что принадлежу только
себе, и так как мне уже не нужно было развлекать его, я
целый день забавлялась сама, как хотела. Я могла снова,
уже в который раз, начать засаживать цветами свой садик,
надеясь, что теперь уж его не будут ради озорной забавы
вытаптывать, и что там, где я посадила гиацинты, я не
найду потом спаржи. Но уже на следующий день я начи¬
нала упрекать себя в эгоизме, и мне казалось, что Мариус
несчастен, лишен, быть может, всего, что ему нужно, и это
он, столь утонченный, которому приказывают и которого
унижают, его, такого независимого и надменного! Как-то
раз Женни увидела, что я плачу где-то в уголке. Она, как
могла, утешила меня, и когда я пожаловалась, что у меня
349
нет денег для моего бедного кузена, чтобы хоть немного
облегчить его тяжелую жизнь, она ответила:
— Они у вас есть. Подите возьмите в моей комнате
сколько вам нужно.
А я даже и не знала, что у меня есть сбережения! Она
уверила меня, что скопила их, откладывая кое-что из по¬
дарков к Новому году и ко дню рождения, которые делала
мне бабушка. Я была ребенком, меньше всего способным что-то
считать и рассчитывать. В том, что мне сказала Женни,
у меня не было никаких сомнений, и дрожащим голосом
я спросила ее, есть ли у меня сто франков. На мой взгляд,
это были огромные деньги для скромных удовольствий
юноши, но я не считала себя вправе предложить меньшую
сумму Мариусу, у которого было столько расходов.
— У вас больше, чем сто франков, — объяснила мне
Женни. — Но не давайте ему сразу много, лучше делайте
ему такие приятные сюрпризы почаще.
Но я не могла удержаться. Как только у меня в руках
оказались сто франков и Мариус приехал повидаться с на¬
ми, я предложила ему их с какой-то ребяческой радостью.
Он рассмеялся мне прямо в лицо и спросил, откуда я их
взяла. Он, который всегда занимался всякими расчетами,
прекрасно знал, что у меня нет ни гроша.
— Послушай, — сказал он, с досадой оттолкнув от себя
деньги и увидев, что я заплакала, — как можно быть та¬
кой дурой, чтобы представить себе, что я способен принять
милостыню?
— Почему же ты называешь это милостыней? Просто
я делаю тебе подарок. Я полагаю, что ты можешь принять
от меня подарок.
— Нет, бедняжечка Люсьена, не могу.
— Почему?
— Почему! Почему! Потому что это деньги Женни!
— Ну, а если она дала мне их взаймы?
— Нет, нет, спасибо, Люсьена! Не надо мне ничего.
Ты хорошая девочка, у тебя доброе сердце. Я тебя очень
люблю, поняла? Я тебе об этом никогда не говорил, глупо
ведь говорить такие вещи совершенно зря. Но мне было
жаль расставаться с тобой. Не хочу я твоих денег, вот и
все. Это было бы низко!
Я совершенно не понимала его доводов и упрек¬
нула его в том, что он относится ко мне совсем не
по-дружески.
350
— Обходиться со мной как с маленькой девочкой —*
это уж слишком! — возмутилась я. — Женни ценит меня
гораздо выше. Она считает, что мы никогда не бываем
слишком маленькими, чтобы любить своих родственников и
беспокоиться за них. Я вижу, что я для тебя ничто и ты
попросту хочешь нас всех забыть.
Мариус дал излиться потоку моих упреков, он как будто
не знал, что мне ответить. Наконец он принял грандиозное
решение, которое, казалось, ему дорого стоило. Он насиль¬
но положил деньги мне в карман.
— И довольно об этом, — сказал он. — Чем больше ты
мне говоришь об этом, тем больше я убеждаюсь, что ты
ничего не смыслишь в делах света. Но надо, чтобы я всс-
таки попытался тебе это объяснить. Мужчина может при¬
нять покровительство и благодеяния только от трех жен¬
щин: от своей матери, сестры или...
— Или от кого?
— Или от своей жены. Ну так вот, матери у меня нет,
а тетушка... как бы она ни была добра, это все-таки не то.
А сестра... ты же не моя родная сестра.
— А я думала, что это все равно.
— Сейчас да, но через два-три года это уже будет ке
все равно. Ты выйдешь замуж, а мужья не любят кузенов.
— Почему?
— Какая ты дура со своими вечными почему! Да по¬
тому что они ревнуют! Они всегда подозревают, что ку¬
зены влюблены в своих кузин.
— Но ты же в меня не влюблен.
— Я-то нет, потому что ты еще слишком мала. Но ко¬
гда ты станешь старше, я бы мог тебя полюбить, но какой
в этом прок? Ты слишком богата для меня.
— Богатство ничего не значит, если мы будем друг
друга любить.
— Что верно, то верно. Первый раз слышу от тебя ра¬
зумные речи. Когда люди равны по происхождению, когда
они воспитывались вместе и оба не уроды, то тут брак
вполне возмоисен, и тогда что есть у одного, то и у другого.
Если жена владеет богатством, то муж тоже старается обо¬
гатиться. Все приходит с возрастом и опытом, и свет одоб¬
ряет это. Но чтобы вступить в брак, нужно, чтобы люди
еще и подходили друг к другу, а ты, когда вырастешь, быть
может, будешь обладать тщеславием, кокетством и целым
рядом других недостатков, которых пока еще у тебя нет,
351
но которые, как говорят, со временем появляются у моло¬
дых девушек.
— Это тебе сообщила госпожа Капфорт? Так, стало
быть, ты не хочешь жениться?
— В таком возрасте мне еще рано об этом думать. По¬
живем — увидим.
— Как ты думаешь, могла бы я когда-нибудь тебя по¬
любить?
— Ну, уж этого я не знаю. Это зависит от того, что
ты понимаешь под любовью.
— Но... я вообще ее не понимаю. Я никогда ее даже и
пе видела. Любовь, вероятно, такая дружба, когда отдаются
друг другу целиком, когда уже нет понятия твое или мое,
как ты только что сказал.
— Совершенно верно.
— Ну тогда, Мариус, я уже, может быть, и люблю тебя.
— Да ну что ты!
— Да, потому что мне грустно, что я богаче тебя, но
не могу сделать и тебя богатым. Впрочем, постой! То же
самое чувство у меня и к Женни. А ты позволил бы мне
любить Женни так же, как тебя, если бы мы поженились?
— Да, если бы Женни помогла нам стать мужем и
женой.
— Хочешь, я спрошу ее, что она об этом думает?
— Нет, пока еще слишком рано. Она скажет, что мы
болтаем о вещах, совершенно неподходящих для твоего
возраста, и я думаю, что мы действительно несем ди¬
кую чушь.
— Я вовсе не считаю чушью разумный разговор. По¬
слушай, давай поговорим серьезно. Скажи, что бы ты ду¬
мал и как бы вел себя, если бы когда-нибудь полюбил меня?
— Люсьена, тогда я стал бы работать! Я знал бы, что
кой долг заключается в том, чтобы вести себя безупречно.
В моем сердце царило бы спокойствие, я глядел бы в будущее
без страха. Мне хотелось бы всегда быть тебе приятным, я
был бы к тебе предельно внимателен. Я охотнее выполнял
бы твои желания, чем даже свои собственные. Я был бы
более любезен с тобою, чем раньше. Я бы хорошо одевался,
чтобы доставить тебе удовольствие. Я как можно скорее
Заработал бы достаточно денег, чтобы купить изящный каб¬
риолет и прекрасную лошадь и совершать с тобой прогул¬
ки. Каждое утро я преподносил бы тебе букет цветов. Я со¬
провождал бы тебя, куда ты хочешь, в те места, которые
352
тебе нравятся, а мне нет. Я считал бы прекрасным все,
что тебе нравится, даже Рега и море. Словом, я был бы
галантен, как тот молодой человек, которого я видел в Авинь¬
оне и который только что по любви женился на своей
кузине. Кажется, они оба были вполне счастливы, и хотя
он не был богат, зато его кузина обладала богатством, до¬
статочным для двоих, и, по-видимому, была весьма до¬
вольна.
— Если бы ты был таким хорошим, как ты говоришь,
Мариус, и начал бы как следует работать раньше, уверяю
тебя, что я тоже была бы рада выйти за тебя замуж.
— Ну что ж, Лю сета, так оно и может произойти, кто
знает?
Звонок на обед прервал эту странную беседу, которой
суждено было иметь для меня в будущем весьма прискорб¬
ные последствия.
XX
Конечно, не Мариусу принадлежала инициатива со¬
блазна, и если ему кое-что и удалось, то совершенно помимо
его воли: он как бы катился по наклонной плоскости, увле¬
каемый чисто ребяческой непосредственностью. Но, конеч¬
но, госпожа Капфорт в какой-то степени подготовила путь
для обета, который мы только что дали друг другу. Она
Заставила Мариуса признаться во всем незаметно для него
самого, и отныне она узнала все, что ей хотелось знать:
прежде всего, что Мариус и я вовсе не рано развившиеся
дети и что мы никогда не играли с ним в любовь, доказа¬
тельством чего является то, что при первом же пробужде¬
нии мужских чувств Мариус понял, что я еще не женщина
и что единственной женщиной в доме была Женни; затем,
что Фрюманс вызвал в нем ревность и что он быстро вос¬
пользовался этим предлогом, чтобы избавиться от его вла¬
сти; и, наконец, что Мариус не способен был добиться ка¬
кого-нибудь прочного положения в свете и что он был при¬
годен лишь для того, чтобы стать смазливым муженьком
какой-нибудь провинциальной девицы, достаточно вульгар¬
ной, но с приличным приданым.
Тогда в уме госпожи Капфорт слояшлся быстрый и ло¬
гический вывод. У нее была весьма некрасивая дочь, но
единственная и довольно богатая. Она сказала себе, что
353
у Мариуса есть имя и связи, которые наконец поставят
ее на один уровень с этой провинциальной знатью, в ряды
которой она так страстно желала вступить. Одной религи¬
озности тут было недостаточно, к этому союзу приходи¬
лось идти другими обходными маневрами и интригами. Ма¬
риус как будто был создан для того, чтобы подпасть под
ярмо ее дочки в обмен на приданое.
Но, убеждая Мариуса, что его будущее зависит от удач¬
ной женитьбы, она пробудила в нем мысль жениться ка
мне, которая, по-видимому, раньше никогда не приходила
ему в голову. Она увидела его удивление, его нерешитель¬
ность, может быть даже его боязнь и, обнаружив, что за¬
влекла его на ложный путь, поспешила уверить его, что
я для него еще слишком молода. А вот девушка шестнадцати
лет (такая девушка,какГалатеяКапфорт) могла выявиться
олицетворением его будущего. А так как Мариус, по-
видимому, не соизволил ее понять, когда он, вероятно, за¬
говорил обо мне, своем лучшем друге, Капфорт не замед¬
лила внушить ему отвращение ко мне, выдумав гнусную и
бессмысленную историю, героем коей был Фрюманс. Все
Это, как легко догадаться, подкреплялось самыми неверо¬
ятными признаниями, которые ей удалось вырвать у Де¬
низы во время ее безумных припадков.
Результат всей этой тщательно возведенной постройки
оказался совершенно иным, нежели она предполагала. Ма¬
риус даже и не думал о Галатее, обычной жертве его ядо¬
витейших сарказмов. Не отдавая себе в этом отчета, он стал
думать обо мне, может быть даже из чувства протеста про¬
тив Фрюманса и Женни.
Мариус, очевидно, решил пока мне ничего не говорить,
а дождаться того возраста, когда смутные мечты юности
смогут осуществиться. Захваченный врасплох возникшими
обстоятельствами, известием о своем разорении, вспышкой
моего сочувствия и желанием спасти его, а также моей
полнейшей невинностью, которая заставляла меня говорить
о любви как о неизвестном числе при решении математи¬
ческой задачи, тронутый, может быть, моей искренней
дружбой и чистосердечием своих предполагаемых врагов,
он наконец совершенно неожиданно пришел к мысли найти
во мне прибежище от своих бед. Он дошел даже до того,
что согласился позволить себя любить, если уж мне в го¬
лову пришла такая фантазия, и даже, может быть, платить
мне взаимностью, если я потом буду достойна этого.
354
А я, безумное дитя, шла навстречу своей странной судь¬
бе, к которой меня не влекли ни мои чувства, ни увлече¬
ние, ни глубокое уважение, ни полет фантазии, словом —
ничто из того, что образует серьезную, роковую или рома¬
ническую любовь в сердце молодой девушки. Единственно
серьезным во всем этом для меня была жалость, един¬
ственно роковым — привычка баловать Мариуса, единственно
романтическим — непреодолимая потребность в самопожерт¬
вовании.
А Женни, моя бесподобная Женни, не поняла, что она
должна была остановить меня на этой скользкой тропе, или,
если она немного перепугалась, то сочла за лучшее совсем не
предупреждать меня, чтобы у меня не закружилась голова.
Когда я, в нетерпеливой жажде излить свои чувства, рас¬
сказала ей в тот же вечер, о чем мы так долго разглаголь¬
ствовали с Мариусом, она в отзет мне лишь рассмеялась.
— Господин Мариус еще в большей степени ребенок,
чем вы, — сказала она. — Даже еще через два года вы не
будете готовы к тому, чтобы выйти замуж. В шестнадцать
лет еще не отдают себе отчета в том, кого любят, да и он
будет еще слишком молод, чтобы преисполниться глубоких
мыслей. У вас впереди еще несколько лет счастливой и без¬
облачной жизни, а что касается мужа, который у вас когда-
нибудь появится, то об этом пусть беспокоится ваша ба¬
бушка.
— Ты права, Женни, — ответила я, — и я совсем не
тревожусь за себя. Но если бы, руководствуясь этой мыслью,
Мариус стал бы разумным и добрым, то стоило бы ему ее
оставить.
— Нет, — возразила Женни, — это совершенно беспо¬
лезно. Мариус сам по себе станет разумным и добрым. Вы
прекрасно знаете, что он кроток, честен и стыдится, если
совершит какую-нибудь глупость. Его еще нельзя принимать
всерьез. Мариус еще даже не молодой человек: он попросту
школьник, который толкует о свете, зная его ничуть не боль¬
ше, чем мы с вами. В нем есть гордость — это прекрасно, он
отказался взять ваши деньги — это превосходно. Но он,
бедняжка, боится оказаться в тисках нужды. Ну, ладно,
посмотрим, как он будет себя вести. Если он проявит храб¬
рость и терпение, я поеду к господину де Малавалю, вручу
ему ваши деньги, и тогда вашего кузена без его ведома
будут лучше кормить и создадут ему лучшие условия жизни.
Я попрошу, чтобы впредь к нему относились повнимательнее,
355
on будет думать, что это результат его хорошего пове¬
дения, и будет стараться вовсю.
Женни излучала какой-то кроткий магнетизм. Ее речи
всегда действовали на меня успокоительно. Я уснула спокой¬
ным сном. Она тоже отогнала от себя всю тревогу. Подверг¬
шись самым страшным бедам, какие только могли обру¬
шиться на женщину, она в своем беспримерном великоду¬
шии сделалась оптимисткой. Особенно сильно она верила
в детей. Она говорила, что для того, чтобы сделать их доб¬
рыми, их надо сделать счастливыми. Она не питала к Мари¬
усу ни предубеждения, ни злопамятства. Она всегда подшу¬
чивала над ним, но без особого ехидства, как бы не замечая
досады, которую она в нем вызывала. В тот день, когда он
вдруг заметил, что она красива, рта достойная и энергичная
женщина даже не рассердилась на него: она попросту
расхохоталась ему прямо в лицо. Она утаила от всех сме¬
хотворность этой мимолетной попытки ухаживать за ней.
Умная и добрая, она тем не менее не догадывалась, на какие
скверные дела способен слабый и нерешительный Мариус.
Должна признаться, что у меня не хватало духу просве¬
тить ее на сей счет. Я слишком уважала ее, чтобы повторять
ей омерзительные инсинуации госпожи Капфорт. Поэтому
Женни не имела тогда ясного представления о мелочностн
характера моего бедного кузена.
Что касается Фрюманса, то я совершенно не понимала
причин, по которым он так быстро отказался быть и впредь
моим учителем. А мне, конечно, были еще очень нужны его
уроки, и мне уже никогда больше не суждено было иметь
такого наставника. И только много времени спустя я узнала,
что произошло в тот день, когда Мариус закатил ему такую
дикую, выходящую за все рамки приличия сцену. Фрюманс
понял теперь, что никакой пользы Мариусу он больше при¬
нести не может и что нелепая ревпость этого мальчишки
могла бы поставить и его самого в смешное положение.
Он чувствовал, что один из них должен уступить место
другому и что это должен быть именно он. Он пытался
найти Мариуса, чтобы уведомить его о своем решении уда¬
литься. Но, не найдя его, поговорил с бабушкой, сославшись
на работу, которая отныне будет поглощать все его время,
и, не выказав ни сожаления, ни слабости духа, незаметно
исчез. Он уходил с разбитым сердцем, бедняга Фрюманс,
но в нем было подлинное мужество и способность преодо¬
леть все испытания.
356
XXI
Я не должна упустить из виду одно событие, которое
впервые навело меня на мысль о необычайности моего поло¬
жения в свете, несмотря на все видимое благополучие и
счастье.
Примерно через месяц после того, как уехал Мариус,
я отправилась вместе с Женни в Тулон — нужно было сделать
кое-какие покупки. В одной из лавок мы встретили госпожу
Капфорт с женщиной, которую я сначала не узнала, ибо
голова ее была закутана в черную накидку. Я сначала даже
не обратила никакого внимания на эту женщину, но вдруг
она бросилась ко мне и начала обнимать и целовать меня
так неистово, что чуть не задушила. Это была моя бедная
Дениза, но «на настолько изменилась и подурнела, что
я еле удерживалась от слез, отвечая на ее ласки.
Она так бурно выражала свою радость, увидев меня, что
Это могло привлечь внимание прохожих. Поэтому госпожа
Капфорт увела нас в заднюю комнату лавки и тихо сказала
мне:
— Не бойтесь, она всегда чуть-чуть слишком экспан¬
сивна. Но сейчас она уже не сумасшедшая, вы же видите,
что я выхожу вместе с ней на улицу.
Я, конечно, ничего не боялась, и так как Женни была
со мной, я была уверена, что бабушка не станет бранить
меня за то, что я так участливо отнеслась к своей корми¬
лице. Дениза сначала пыталась спокойно говорить со мной,
но вид Женни вызвал у нее внезапную вспышку ревности, и
по ее горящим глазам и отрывистой речи я прекрасно пони¬
мала, что она отнюдь еще не излечилась. Что ни говорила
Женни, чтобы ее успокоить, все это только усиливало ее
ярость, и вдруг, вскочив с места, она крикнула:
— Вы лгунья, интриганка, и больше ничего! Уж я-то все
хорошо знаю. Вы вернули эту девочку (тут она указала на
меня) бедной госпоже де Валанжи, но это не ее ребенок,
а ваш!
Госпожа Капфорт, с жадностью впивавшая в себя каж¬
дое слово Денизы, сделала вид, что хочет вывести ее из
Заблуждения, и задала Женни довольно коварный вопрос,
действительно ли она вернула меня моей бабушке. Женни
ответила, что не понимает, о чем идет речь, и тогда Дениза
разразилась по ее адресу целым потоком ругательств, все
время повторяя, что она ее узнала.
357
— Неужели вы думаете, что все тут поверят вашим рос¬
сказням? — кричала она. — Это меня-то вы думаете одура¬
чить, когда я прекрасно знаю, что ребенок умер? А кому,
как не мне, знать, что он мертв, раз я сама его убила?
— Замолчите, Дениза, — сказала госпожа Капфорт, но
таким тоном, как будто просила ее продолжать. — Опять
вы начинаете нести всякую чушь. Не могли же вы убить
ребенка, которого кормили грудью; надо быть безумной,
чтобы совершить такое дело.
— А кто вам сказал, что я не была безумной? — ярост¬
но возразила Дениза. — Разве я сама знаю, когда у меня
Это началось? О нет, я этого не помню. Я знаю, что меня
потом держали под замком и заставили вытерпеть всевоз¬
можные мучения. Но я знаю также, что был мост и была
карета. Я уже не помню теперь, где это было, и не могу ска¬
зать, когда это было. Я бросила ребенка в воду, чтобы
посмотреть, есть ли у него крылышки, потому что мне при¬
снилось, что они есть. Но у него их не оказалось, потому
что он утонул и никто никогда его потом не нашел. А за¬
тем...
Тут Денизой овладел такой приступ бешенства, что она
не в силах была вымолвить больше ни слова, и все приказ¬
чики магазина сбежались на помощь и держали ее, пока
Женни поспешно не увела меня прочь.
Женни пыталась успокоить меня, разными способами
отвлекая мое внимание от этой дикой и мучительной сцены.
Но она сама была потрясена не меньше, чем я. На обратном
пути мы чуть ли не полдороги не в силах были сказать
друг другу ни слова. Наконец она прервала молчание и
спросила, о чем я думаю.
— Ты еще спрашиваешь! Я думаю о том, как жестоко
и неосторожно было со стороны госпожи Капфорт устроить
нашу встречу с этой несчастной Денизой. Она должна была
прекрасно понимать, что Дениза еще не в своем уме и что
волнение обязательно вызовет у нее припадок!
— Неужели вы полагаете, — задумчиво проронила Жен-
пи, — что госпожа Капфорт подстроила все это умышленно?
— Конечно, боже ты мой, как же иначе! Госпожа Кап¬
форт ненавидит нас, почему — уж не знаю.
— Но уж Денизу-то она не ненавидит. Она заботится
о ней, она ее увещевает, она прогуливается с нею. Нет, гос¬
пожа Капфорт не предвидела, что с нею вюжет произойти
такая история.
358
— Ну, допустим. Но разве ты думаешь, Женни, что Де¬
низа всегда была сумасшедшей?
— Именно об этом я тоже хотела вас спросить. Вам
никогда не приходилось слышать о том, что она уже была
со странностями, когда стала вашей кормилицей?
— Нет, никогда. У ней в голове все путается, и она
ничего не помнит толком. Конечно, она хотела меня убить,
но это произошло уже незадолго до того, как она нас по¬
кинула в последний раз.
И я рассказала Женни, как Дениза собиралась выбро¬
сить меня прочь из кареты в последний раз, когда мы были
вместе. Женни заставила меня припомнить все решительно
подробности, и, видя, что она слушает меня с неослабеваю¬
щим вниманием, с тревогой на лице, я сказала:
— Знаешь, у тебя такой вид, будто бы ты думаешь,
что я была убита.
— Не могу я думать этого, — возразила она, улыбаясь
моей наивности, — раз вы здесь, рядом со мной.
— Ну конечно, Женни, но если это не я? Что, если
Дениза бросила в поток подлинную Люсьену, сама не по¬
нимая, что делает, а если та, которую она хотела потом
бросить туда вторично, не настоящая Люсьена, как она
старается нас уверить?
— Значит, выходит, что вы не настоящая Люсьена?
— BoHte ты мой, кто может это знать?
— Кому-то, значит, было выгодно так подло обмануть
вашу бабушку?
— Или кто-то мог обмануть, сам того не зная, когда
привел к ней чужую девочку?
— Значит, вы считаете, что Дениза знает, что говорит?
— А разве ты сама хоть немножко не веришь этому?
У тебя такой горестно-изумленный вид.
— Но ведь Дениза уверяет, что это я вернула вас. Ве¬
рите вы этому?
— Нет, если ты скажешь мне, что это ложь.
— Могу поклясться вам в том, что я сегодня видела
Денизу первый раз в жизни.
Мне показалось, что Женни избегает ответа на мой во¬
прос, и я, в свою очередь, так пристально взглянула на нее,
что она смутилась.
— О, моя добрая Женни, — воскликнула я, — если это
ты вырастила меня и вернула бабушке, то не делай из этого
тайны. Ведь я тебя так любила!
359
— Вы любили меня? — растроганно спросила Женни,
— Я любила свою мать. Огромные усилия были потра¬
чены на то, чтобы я ее забыла. Но единственное, чего я не
забыла, это горе, которое я испытала, когда она оставила
меня у незнакомой мне бабушки. Я ни с кем никогда не говорю
об этом. Я не хотела бы причинить горе бабушке. Но, слы¬
шишь ты, я очень долго не могла ее полюбить, и даже теперь
иногда, когда я думаю о той, другой, я безотчетно понимаю,
что дороже ее у меня нет никого на свете.
То ли Женни не была тем лицом, о ком я говорила,
то ли ей было категорически запрещено раскрывать мне
какие-нибудь тайны и она согласилась солгать в интересах
моего спокойствия, но она отвергла мои подозрения и даже
слегка пожурила меня за то, что я предпочитаю своей ба¬
бушке какой-то призрак, привидевшийся мне, наверно, во
сне.
— Я очень хотела бы убедиться в этом, если уж так
нехорошо вспоминать об этом, — ответила я. — Но не по¬
нимаю, почему я не могла бы быть твоей дочкой и в то же
время горячо любить свою бабушку?
— Люсьена, вы рассуждаете как ребенок! Вы уже до¬
статочно взрослая, чтобы не говорить такой ерунды. Если
бы вы были моей дочкой, вы не были бы внучкой госпожи
де Валашки, а Дениза имела полное основание называть
меня интриганкой и лгуньей, ибо тогда я обманывала бы
вашу бабушку, что было бы просто отвратительно.
— То, что ты говоришь, заставляет меня умолкнуть.
Я совсем об этом не подумала, и то, что тут болтала Дениза,
меня прямо обескуражило. Я вижу теперь, что Фрюманс
совершенно прав: дети не должны вступать в разговоры
с сумасшедшими, это вносит в их головы страшную пута¬
ницу. Я хочу тебе сказать только одно, Женни: если пред¬
положить все-таки, что я не настоящая Люсьена... то ведь
ты об этом ничего не знаешь и никто не может доказать
обратного.
— Простите, доказать обратное можно всегда. Но до¬
пустим даже... Что вы хотите этим сказать?
— Я хочу сказать, что в конце концов мне это абсо¬
лютно безразлично. Раз бабушка любит меня как своего
ребенка, то и я люблю ее как бабушку и не могу быть при¬
вязана к своей бедной матери, которую совсем не знала, и
к отцу, которого, вероятно, так никогда и не узнаю. Можешь
себе представить, Женни, что он ни разу ни одним словом
360
не ответил на письма, которые меня заставляли ему писать!
А ведь эти письма были полны такой нежности! Я прилагала
столько усилий, обещала ему свою большую любовь, если
он захочет полюбить меня хоть немножко. Но что же оказа¬
лось? Он не захотел.
— Этого не может быть, — возразила Женни. — Но до¬
пустим, что так. Зато ваша бабушка любит вас за двоих,
а посему не надо говорить ей, что вы хотите быть не настоя¬
щей Люсьеной. Ей было бы очень горько узнать об этом.
— Я не хочу огорчать ее, но тебе, Женни, раз ты мне
никто, тебе ведь должно быть все равно, настоящая я или
не настоящая.
— Ну конечно, это меня не касается. Будьте кем хо¬
тите, я все равно буду вас так же любить.
— Значит, ты любишь меня больше всех. Ведь все дру¬
гие, даже моя бабушка, отвернулись бы от меня, если бы
я была кем-то другим, а не мадемуазель де Валанжи. И это
уя« была бы не моя вина.
Мы приехали домой. Женни, видя, как я напряженно
продолжаю думать, поспешила рассказать о нашем непри¬
ятном приключении бабушке, чтобы она меня успокоила.
Ей, конечно, вскоре удалось это сделать, ибо я относилась
к спокойствию и серьезности бабушки с величайшим ува¬
жением.
— Можешь быть уверена, деточка, — сказала она, — что
ты моя, а твоя несчастная кормилица не соображает, что
она говорит. Пожалей ее и забудь о ее речах. Уважай и
люби Женни не меньше, чем меня, мне этого очень хоте¬
лось бы, но знай, что у тебя нет другой матери, кроме
меня. Что до твоего отца, которого ты немного жалеешь,
вспомни, что он тебя почти совсем не знает, что у него не
было времени, чтобы приехать сюда повидаться с тобой, и что
сейчас у него другая жена и другие дети, которым он дол¬
жен посвятить себя. Он знает, что тебе у меня хорошо, и ты
не можешь считать себя вправе упрекать его в чем-либо.
Обещай мне, что этого ты никогда не сделаешь.
Я обещала, и вскоре безумные речи Денизы, да и мои
собственные, совершенно изгладились в моей памяти. Од¬
нако ничто не могло разуверить меня в том, что Женни и
моя первая мать — одно и то же лицо. Это как бы вре¬
залось мне в сердце, иначе говоря — в мою память. Отсюда
не следовало, конечно, обязательно, что я дочь Женни,
но я вполне могла быть воспитана ею.
361
Эта встреча имела последствия, на которые я сначала
не обратила внимания и не сумела должным образом оце¬
нить. Я рассказала о ней Мариусу, а он, вместо того чтобы
успокоить меня, как бабушка, впал в глубокую задумчивость
и не давал мне больше случая вернуться к нашим планам
о браке. Так как они были результатом неосознанного
чувства, то через несколько лет я о них совсем забыла, да
и в нем они, по-видимому, не оставили ни малейшего следа.
XXII
Когда Фрюманс и Мариус уехали, для меня началась
новая жизнь, жизнь, где меня подстерегали, так сказать,
интеллектуальные опасности.
Я полагаю, что воспитание девушки не должно осуще¬
ствляться одними женщинами, если только ее не предназна¬
чают для поступления в монастырь. И, сама не отдавая себе
в этом отчета, я вскоре ощутила недостаток того мужского
и более широкого взгляда на жизнь, который до сих пор да¬
вали мне занятия с Фрюмансом.
Мне взяли гувернантку, которая соскучилась у нас за
две недели, а затем вторую, которая докучала мне гораздо
дольше и принесла мне много зла. Здесь виной была слиш¬
ком большая скромность бедняжки Женни. Она не считала
себя способной выполнить столь трудную задачу, но видит
бог, что, внимательно следя за моими тетрадями, книгами
и заметками во время уроков с Фрюмансом, она, со свой¬
ственным ей даром интересоваться решительно всем, пости¬
гать сущность и цель всех вещей и, наконец, сделать работу
интересной, вполне могла бы в качестве его заместителя
последовательно, без рывков развивать дальше мой ум, пусть
несколько медленнее, но зато разумно и спокойно.
Она опасалась, что, отдав мне все свое время, вынуждена
будет совсем забросить бабушку, чей преклонный возраст
требовал так много мелочных забот. Кроме того, навещавшие
нас соседи убедили ее, что барышня моего крута не должна
быть личностью широко образованной, а, так сказать, сво¬
бодным художником. В области искусства у нее были только
инстинктивные понятия прирожденного вкуса, но она и не
подозревала о том, что существует практика: она не знала,
что для этого надо быть особо одаренным или получить глу¬
бокие специальные познания. Она слышала, как говорили
362
о тех, у кого было много талантов, и не сомневалась', что
все они у меня обнаружатся. Кстати, так же думала и того
же хотела бабушка. В результате мое воспитание поручили
англичанке, которая, как говорили, только что закончила
образование некой юной леди, вышедшей замуж в Ницце,
и о которой мы получили самые лучшие рекомендации. Она
должна была в течение двух-трех лет обучать меня музыке,
рисованию, английскому и итальянскому языкам, а сверх
того, немного усовершенствовать в истории и географии.
К счастью, в этой области я уже знала больше, чем она сама.
Мисс Эйгер Бернс была девица лет сорока, весьма не¬
красивая, которая сделалась мне антипатичной и, так ска¬
зать, чужой с первого же взгляда. Я не могла бы даже те¬
перь дать верный очерк ее характера, вероятпо, потому,
что в нем не было ничего определенного. Она была пе лич¬
ностью, а скорее продуктом общества, одной из монет, стер¬
шихся от постоянного употребления, на которых уже не
различить изображения и которые имеют только условную
цену. Я думаю, что она происходила из хорошей семьи и
в ранней молодости испытала самые разнообразные не¬
счастья. За этим последовала жизнь, проведенная в стес¬
ненных условиях и в зависимости от других людей и
закончившаяся полным внешним подчинением законам об¬
щества. В глубине души она уважала только общепринятые
приличия, и если в ней не было больше чувства протеста, то
только потому, что она не умела протестовать. В ее бес¬
цветных глазах таилось какое-то безволие, в ее длинных,
тощих руках, всегда бессильно повисших, чувствовалась
апатия, в ее глухом голосе и протяжной речи слышалось
уныние. И под этим заурядным обликом увядшей особы
скрывалась гордость низвергнутой с трона принцессы, быть
может — воспоминание о каком-то страшном обмане. Един¬
ственным живым чувством в ней было воображение, но это
была туманная, нелепая фантазия, беспорядочные бледные
мечты. Короче говоря, каждая частица ее существа излу¬
чала скуку. Она испытывала скуку сама и вселяла ее в дру¬
гих людей.
Она не научила меня ничему стоящему, а только заста¬
вила потерять массу времени. Ее уроки были длинными,
унылыми и путаными. Под предлогом строгой пунктуаль¬
ности она нисколько не заботилась о моих успехах. Дело
для нее заключалось лишь в том, чтобы заполнить мои и
свои часы бесполезным размеренным трудом. Пунктуаль¬
363
ность наших занятий вполне успокаивала ее совесть. Не
любя ничего и никого, она влачила свою жизнь, томная и
разочарованная, внешне полностью покорившаяся, но внут¬
ренне протестующая против всех людей и вещей в мире.
Из всего того, что ей полагалось мне преподавать, я изу¬
чила только английский язык. Итальянский я знала лучше,
чем она. Фрюманс обучал меня ему по сравнительной грам¬
матике с латинским, и я очень хорошо усвоила все правила.
Благодаря южному акценту, который все время звучал
в моих ушах, у меня было лучшее произношение, чем
у мисс Эйгер с ее присвистыванием и неисправимой британ¬
ской интонацией. Она прошла со мной основы музыки, но сухо¬
стью своей игры вселила в меня непобедимое отвращение
к роялю. Она рисовала карандашом и акварелью с дерзост¬
ной глупостью: заучив на память какую-то одну услов¬
ную композицию, она применяла ее везде, к месту и не
к месту. Все скалы у ней получались несколько округлыми,
все деревья — немного заостренными, вода у нее всегда была
одинакового голубого цвета, небо — всегда розового. Если
она рисовала озеро, то не могла не изобразить на нем ле¬
бедя, а если лодку, то в ней неизменно оказывался неаполи¬
танский рыбак. Она безумно любила всякие руины и всегда
находила возможность, каков бы ни был возраст и местополо¬
жение ее моделей, рисуемых с натуры, впихнуть туда стрель¬
чатую арку, увитую тем же плющом, гирлянда которого слу¬
жила ей для украшения всевозможных арок и сводов.
Она не прилагала усилий, чтобы научить меня пению.
Она вызвала во мне такую ненависть к пению своими вибри¬
рующими сентиментальными романсами и резким голосом,
похожим на крик чайки, что я в первый же день учинила
дикую выходку, запев на четверть тона ниже. Она объявила,
что я фальшивлю, и так я была навсегда спасена от роман¬
сов.
Оставался, следовательно, только английский язык, кото¬
рый я выучила, постоянно разговаривая с ней. Языки
вообще мне давались легко, и я быстро запоминала разные
обороты. Кроме того, я обнаружила, что единственный спо¬
соб выносить банальные разговоры мисс Эйгер — это извлечь
из них максимальную пользу на прогулках. Так как в четыр¬
надцать — пятнадцать лет я сделалась несколько вялой,
Женни потребовала, чтобы каждый день я совершала боль¬
шую прогулку, и для меня было бы удовольствием, если бы
она могла сопровождать меня. Но если она случайно оставь
364
ляла бабушку на попечение мисс Бернс, она могла быть
уверена, что найдет англичанку спящей или глубоко заду¬
мавшейся где-нибудь в уголке гостиной, а бедная бабушка
сидела одна в своем кресле в печальном полузабытьи или
была окружена назойливыми гостями.
XXIII
Итак, пришлось смириться и совершать прогулки с мисс
Эйгер, правда, рискуя тем, что она уснет на ходу. Она заяв¬
ляла, что ничего не боится и совершила восхождение пеш¬
ком на все горы Швейцарии и Италии с юными леди, кото¬
рых она воспитывала. Но, видимо, в те времена у нее было
больше сил и отваги. Или теперь, выбившись из сил, она
предпочитала, как и во всем остальном, хорошо укатанные
дороги, ибо ей совсем не нравились наши крутые горные
тропинки и пропасти. А я как нарочно вела ее в самые опас¬
ные места, по самым трудным тропинкам, и так как она
не хотела посрамить своей репутации английского ходока,
то тащилась за мной, вся красная, как свекла, с вспотевшим
носиком. Когда мы добирались до цели, она усаживалась, под
предлогом, что хочет полюбоваться красотой пейзажа, и от¬
крывала свой портфель с резким запахом английской кожи,
чтобы зарисовать данную местность в своей обычной ма¬
нере. Но, рисуя, она тут же начинала рассказывать мне
о Пик-дю-Миди в Пиренеях, о Монблане и Везувии, и эти
воспоминания мешали ей видеть и понимать то, что нахо¬
дится у ней перед глазами, и она вновь возвращалась
к своим округлым скалам, заостренным деревьям и фантасти¬
ческим аркадам, служившим им фоном. Притворяясь, что я
тоже рисую, я понемногу отходила от нее все дальше и в по¬
исках неизведанного углублялась одна куда-нибудь в овраг
или, скрывшись за выступом скалы, в укромном уголке лю¬
бовалась природой или предавалась полету своей фантазии.
Ее мало беспокоили мои отлучки, и часа через два
я заставала ее дремлющей от усталости в не очень-то изящ¬
ной позе или поспешно сующей в сумку роман, который она
втихомолку читала. Мне ужасно хотелось узнать, что она
читает, и раза два, незаметно подкравшись, я ухитрялась
из-за ее плеча прочесть несколько строк. Искушение отве¬
дать запретного плода и вдобавок какое-то озорство застав¬
ляли меня тайком проникать в ее комнату и похищать один
из томов, которые она читала, в то время как мисс Эйгер,
тоже тайком, брала с собою на прогулку следующий том.
Я прятала свою книгу в корзинку, и как только она начи¬
нала рисовать, потихоньку исчезала, в полной уверенности,
что она вскоре предастся чтению. И вот таким образом,
тайком друг от друга, разделенные кустами или оврагом,
мы с жадностью поглотили неслыханное количество разных
романов.
Эти романы в испачканных обложках и с засаленными
полями мисс Эйгер брала в библиотеках Тулона при содей¬
ствии госпожи Капфорт, с которой они были друзьями и ко¬
торая всегда хотела всем угодить. Это, конечно, не были
такие уж плохие книги, но это были весьма плохие романы:
истории неразделенных чувств влюбленных, почти всегда
разлученных друг с другом разбойниками или жестокими
предрассудками семьи. Почти всегда действие развертыва¬
лось где-нибудь в Италии или Испании. Герои почти всегда
именовались дон Рамиро или Лоренцо. Везде вы встречали
великолепный свет луны, при котором можно было читать
таинственные послания, романсы, распеваемые под балконом
замка, ужасные скалы, где скрывались добродетельные от¬
шельники, пожираемые угрызениями совести, журчащие ис¬
точники, готовые принять в себя потоки слез. Там было
также невероятное количество кинжалов, молодых девиц,
похищенных и спрятанных в неведомых монастырях, писем,
перехватываемых предателями, всегда сидящими в засаде,
неожиданных встреч дочери с отцом, брата с сестрой,
добродетельных, непризнанных и доказавших свою предан¬
ность друзей, черной ревности и страшных ядов, против
которых некий старый, сочувственно настроенный монах
всегда знал какое-нибудь противоядие. Голос крови всегда
играл здесь провиденциальную роль и приводил к безоши¬
бочным откровениям в этих хитроумных интригах, шитых
белыми нитками с первых же страниц. Конечно, попадались
и хорошие романы, которые Фрюманс позднее не боялся
предлагать мне, но мисс Эйгер, несомненно, уже знала их
наизусть, и ее отупевшему мозгу нужны были эти грубые
возбуясдающие средства, как пресыщенному вкусу бывают
нужны острые приправы.
Эта скверная пища производила на меня впечатление
незрелого плода, который всегда предпочитают дети. Я жад¬
но поглощала эти романы, прекрасно понимая, что они полны
стилистических огрехов и неправдоподобных ситуаций.
366
С чисто литературной точки зрения они были для меня conep-
шепно безобидными. Нравственность их была безупречна,
единственное зло, которое они мне причинили, заключалось
в том, что я привыкла любить неестественное, а это весьма
вредная склонность как в хорошем, так и в плохом. Я меч¬
тала о возвышенных добродетелях, которые даются необы¬
чайно легко, о героической храбрости, всегда стремящейся
к деятельности, всегда презирающей благоразумие, о душев¬
ной чистоте, побеждающей все опасности, о слепом беско¬
рыстии, и, в довершение всего, я вообразила себя самой
совершенной героиней, которую могли бы создать мои ав¬
торы. Это возвращало меня к романтическим склонностям
моего детства, которые развились благодаря чудесным леген¬
дам Денизы и которые более умная и более чистая Женни,
не заглушая их во мне, сумела было направить на должный
путь, но которые теперь самым нелепым образом пошли по
ложному пути из-за легкомыслия мисс Эйгер.
Другое вредное влияние подобного чтения заключалось
в том, что я преисполнилась отвращения к серьезным кни¬
гам. Таким образом, я нисколько не продвинулась вперед
в интеллектуальном отношении с моей англичанкой, и в том
возрасте, когда ребенок постепенно превращается в молодую
девушку, моя душа, вместо того чтобы укрепляться достой¬
ной духовной пищей, сохранялась в чистоте только благо¬
даря неведенью.
В таком периоде нравственного развития и нашел меня
Мариус, когда, после годового отсутствия, приехал пови¬
даться с нами. После нескольких озорных выходок в Тулоне
его перевели в Марсель и с тех пор там были им весьма
довольны. Он очень повзрослел, но я нашла, что он подурнел
из-за своих едва пробившихся светлых бакенбард, которыми
он необычайно гордился и пожертвовать которыми не согла¬
сился бы ни за что на свете. Он стал уже настоящим моло¬
дым человеком благодаря своей небольшой бородке и почти
мужчиной благодаря своему дару предвидения. Но это было
предвидение эгоиста, который рассчитывает лишь на других
и не испытывает ни малейшего желания работать даже ради
себя самого. На мои расспросы он ответил, что скучает
в Марселе так же, как и у нас, но что он решил вести себя
образцово, чтобы не подвергаться унизительным выговорам.
Хотя господин де Малаваль относился к нему по-отечески
ласково, он презирал его, как нелепого и педантичного на¬
чальника. К своим новым знакомым он относился не лучше,
367
чем к старым, и его ум теперь более чем когда-нибудь был
склонен осуждать и хулить все на свете.
Легко понять, что Мариус, со своими развязными мане¬
рами, отнюдь не вскружил мне голову. Во многих романах,
уже прочитанных мною, никакой Лоренцо не являлся мне
под холодным и насмешливым обликом моего кузена. Все
Эти чувствительные персонажи были пылкими энтузиастами:
они умирали от любви к своей красавице, они готовы были
десять лет разыскивать ее на суше и на море, когда злодей¬
ская судьба разлучала их с нею. Вся их жизнь заключалась
в слезах, в прозрачных реках и озерах и в романсах и сере¬
надах. Такая любовь польстила бы моей гордости и зажгла
бы во мне пламя самой рыцарственной преданности. Мариус,
более положительный и невозмутимый чем когда-либо, за¬
ставил меня поверить в то, что он навеки останется легко¬
мысленным и задиристым мальчишкой, вместе с которым
я воспитывалась, и я всячески остерегалась поверять ему
свои девичьи грезы.
Мне не так уж трудно было скрыть их от него. Он уде¬
лял гораздо больше времени своей лошади, чем мне. Он
отпускал довольно забавные шуточки по поводу желтоватых
волос и пестрых платьев мисс Эйгер. С Женни он вел себя
вполне прилично, но забыл даже спросить о том, как пожи¬
вает Фрюманс. Он нанес визит госпоже Капфорт, но по воз¬
вращении невероятно издевался над нею. Наконец он уехал,
пожелав мне немножко подрасти, так как, дескать, суще¬
ствует угроза, что в дальнейшем я останусь карлицей.
XXIV
Приступы подагры начали так сильно тревожить аббата
Костеля, что он уже не мог больше приходить к нам слу¬
жить обедню. Фрюманса теперь я почти не видела. Бабушка,
которая всегда весьма строго относилась к исполнению ре¬
лигиозных обрядов и не отступала от раз принятых правил,
решила, что я буду ездить в Помме с мисс Эйгер и слугой,
который будет вести под уздцы лошадь Мариуса, а мы
с гувернанткой будем по очереди садиться па нее, когда уста¬
нем. Мисс Эйгер безропотно подчинилась этому распоря¬
жению, но как только она уселась на лошадь, она сразу
пустила ее в галоп и, промчавшись стрелой, вернулась и
предложила мне тоже прокатиться. Ошеломленная сначала
368
неустрашимостью англичанки, я почувствовала легкую за¬
висть, видя, как блистательно у нее это получилось, и, как
только я оказалась в седле, я не стала ждать, пока слуга
возьмет поводья. Я пришпорила лошадь, и Зани, уже вошед¬
ший во вкус скачки, стремглав понес меня по полям. Мне
было очень страшно, но самолюбие помогло мне сохранить
присутствие духа. Я не сбивала свою лошадь с толку невер¬
ными маневрами и не пугала ее криками. Я думала лишь об
одном: как бы с позором не свалиться с лошади, и поэтому
ях совершенно не сознавала грозящей мне опасности. Когда
Зани набегался вдоволь, он остановился, чтобы пощипать
травку. Я потрепала его по холке и, вновь обретя уверен¬
ность, поправила поводья, и мне удалось повернуть его и спо¬
койно возвратиться к своим спутникам.
С этого дня я стала такой же бесстрашной всадницей,
как мисс Зйгер. Я никогда не потерпела бы превосходства
надо мной со стороны столь неизящной особы и не собира¬
лась выслушивать ничьих советов, кроме советов Мишеля.
Ведь Мишель был наш старый слуга, бывший драгун, вполне
приличный наездник и лучший человек на свете.
Уже давно, примерно года два, я не навещала Помме.
Все тот же таинственный и унылый вид деревни предстал
перед нами: церковь так и не поднялась из развалин,
а аббат Костель сам превратился в какую-то развалину.
После обеда мы не могли уклониться от того, чтобы
нанести ему визит. Мне, кроме того, не терпелось увидеть
Фрюманса, который пока еще не появился. Слуяшть обедню
в присутствии мэра и дядюшки Пашукена, пятого обитателя
деревни, аббату помогал пастух.
Однако Фрюманс знал о том, что мы пришли, но оп
хотел оказать нам не столь скромное гостеприимство, как
в прошлый раз. Он сохранил свою привычку держать все
в порядке и, будучи не в силах преодолеть хаос, царивший
у его дяди, хотел избавить нас от неприятных минут, кото¬
рые мы провели бы в той части аббатства, где жил господин
Костель. Фрюманс продолжал жить под одной крышей со
своим дядей, но он сделал себе из бывшей кухни и прилега¬
ющего к ней чулана просторный рабочий кабинет и неболь¬
шую спальню. Он сам побелил потемневшие стены своего
помещения, приподнял пол из плиток, смастерил себе боль¬
шой стол и два деревянных стула, набитых водорослями и
покрытых циновками. Он насадил у дверей и окон кусты
13 Ж. Санд, х. 8
369
вьющихся роз и испанских жасминов, а также виноградные
лозы. Нижнюю часть стен украшали цветущие каперсовые
кусты, и заметим мимоходом, что это самые красивые цветы
на свете. Сад был в образцовом порядке, фруктовые деревья
хорошо подстрижены, хвойные — давали тень, разросшиеся
мастиковые деревья образовали живую изгородь, и в калей¬
доскопе избранных растений перуанские и аравийские лилии
служили клумбой для великолепного букета того гигантского
медоцвета, который из-за разреза своих листьев называется
африканским бедрецом.
— Вы видите, мадемуазель Люсьена,-^ сказал Фрюманс,
проводя нас мимо своего цветника,— что я сделался в Бель-
омбре садовником. Все семена я взял у вас. Мой цветник
не так богат, как ваш, но вид отсюда почти так же хорош.
Перед вами расстилается такое же голубое море, а старый,
заброшенный форт вон там, на самом ближнем склоне горы,
не так уж портит всю картину.
И пока мисс Эйгер открывала свой портфель, чтобы
поскорее сделать набросок форта, Фрюманс провел меня
в свой огромный кабинет, где груда бумаг и книг уже была
отодвинута на самый край стола. С другой стороны стол был
покрыт грубой белой скатертью, и на глиняных тарелках
красноватого этрусского оттенка лежали свежие яйца; сливки
из козьего молока, хлеб и фрукты — все это было сервировано
весьма изящно. Комната тоже производила приятное впечат*
ление: никакой паутины, никаких ящериц или скорпионов,
бегающих по стенам, которых я когда-то с ужасом наблю¬
дала у священника. Старинный таган был начищен до блес¬
ка, и пол покрыт испанской циновкой, вероятно, подарком
какого-нибудь друга — путешественника или купца.
Фрюманс радостно наблюдал, как я с удивлением и
одобрением рассматриваю его уютную комнату, ибо он бо¬
ялся чувства отвращения, некогда внушенного мне его уеди«
ненной хижиной.
— По-видимому, это Женни,-— сказала я,— научила вас,
как удобно устроиться в этой комнате, так же как наш
садовник научил вас развести сад.
— Да, это Женни,— ответил он,— это госпожа Женни
преподала мне столь хороший урок. Она заставила меня
понять, что вещи, которые нас окружают, должны быть как
бы символом нашей чистой совести и не раздражать своим
видом. Даже живя совершенно одиноко, всегда следует
быть готовым гостеприимно принять путешественника или
370
друга, которого нам посылает небо. Сегодня для меня боль¬
шой праздник, мадемуазель Люсьена; я был бы очень счаст¬
лив, если бы госпожа Женни могла прийти с вами, но вы
расскажете ей, что не так уж плохо приняты в моей пус¬
тыни. Не хотите ли вы позавтракать, и не должен ли я
сообщить вашей гувернантке, что вы голодны? У меня тут
есть для нее чай. Я вспомнил, что англичанки не могут
жить без чаю.
— Если у вас есть чай,— сказала я,— то это единствен¬
ное, что она у вас высоко оценит. Пусть она там порисует,
а мы пока позавтракаем. Как только я увидела этот
изящный сервиз, я сразу почувствовала, что хочу
есть.
Фрюманс поблагодарил меня за то, что я хочу позавт¬
ракать у него, так, как будто я оказала ему величайшую
честь. Он пришел в восторг, видя, как я расхваливаю его
японский кизил. Он был выращен в его саду, и я такого
никогда еще не видела. Это красивый плод, несколько напо¬
минающий абрикос, с маленькой косточкой. Я хорошо помню
именно эту деталь, а также ботанические объяснения Фрю¬
манса, который, то сидя, то вставая, читал мне свою лекцию,
преисполненный самой нежной и ласковой заботы обо мне,
как и Женни. Я была тронута столь дружеским приемом и
даже немного польщена, что он устроен только для меня,
ибо мы совсем забыли о мисс Эйгер, и первый раз в жизни
со мной обращались как с дамой, приехавшей погостить
в деревню. Это настолько придало мне уверенности, что я
сочла необходимым поведать хозяину дома, что я ехала
верхом без посторонней помощи, пустила лошадь в галоп
и ни капельки не боялась.
Фрюманс слушал внимательно и глядел на меня с про¬
стодушным восхищением. Он совсем не был педагогом, и
в первый раз я поняла, какой это скромный и доброже¬
лательный человек. Он даже не спросил меня, продолжаю ли
я серьезные занятия, и, казалось, ничуть не сомневался
в том, что мисс Эйгер превосходно может заменить его. Он
говорил со мной только о том, что, по его мнению, могло
быть для меня приятным. Он считал, что я люблю музыку
и рисование, и ему казалось, что я счастлива, занимаясь
с такой хорошей учительницей. Совершенно случайно он
кое-что разузнал о Мариусе и был чрезвычайно рад сооб¬
щить мне, что изящные манеры и тонкий ум Мариуса произ¬
водят на всех самое приятное впечатление*
13*
371
Во внезапном приливе откровенности, следуя той манере,
в которой он сам всегда воспитывал меня, я ответила, что
мисс Эйгер ничему меня не научила, ибо сама ничего не
знает.
— Что до Мариуса,— добавила я,— хорошо было бы,
если бы он был несколько менее любезным и обладал не¬
сколько более любящим сердцем.
Фрюманс на мгновение был удивлен, услышав мои слова,
но быстро подавил в себе это чувство. Он был немного сму¬
щен, не понимая, кто перед ним — ребенок или молодая
девушка. Я находилась в том неопределенном возрасте,
когда мы, в сущности, ни то, ни другое, и Фрюманс казался
мне очень робким и в то же время очепь привлекательным.
Оп попытался высказать мне свои сомнения насчет неком¬
петентности мисс Эйгер и эгоизма Мариуса. Я прервала
его, энергично замотав головой, что означало, что я хочу
говорить с предельной откровенностью:
— Послушайте, господин Фрюманс, — сказала я, — вы
слишком уж добры. Вы как Женни, которая старается все
истолковать в лучшую сторону, потому что не хочет, чтобы я
слишком рано узнала жизнь. И я боюсь огорчить ее, рас¬
сказывая ей все, что меня тревожит. Но вам, вам я могу
откровенно поведать, что я уже не так счастлива, как была
раньше.
Фрюманс был крайне поражен, лицо его омрачилось.
Он взял мою руку в свою и молчал в ожидании, что будет
дальше, не смея принуждать меня говорить.
И вот я уже была на грани того, чтобы сделать решитель¬
ное признание! Это был подходящий случай высказаться,
подвести какой-то итог перед самой собой, познать себя,
войти в жизнь как некая личность, перестать быть малень¬
ким человечком. Иначе я не могу объяснить себе того поры¬
ва смелой искренности, с каким я в довольно красочных
выражениях нарисовала Фрюмансу весьма иронические
портреты мисс Эйгер и Мариуса. Он слушал меня с величай¬
шим вниманием, иногда улыбаясь в ответ на мои насмешки
и плохо скрывая свое восхищение блистательным умом,
который он, этот превосходнейший человек, во мне угады¬
вал, иногда устремляя на меня пристальный взгляд с глу¬
бокой проницательностью и нежным сочувствием. Когда
я излила ему все свои горести и все свое нетерпение, он
сказал гак:
372
— Дорогая мадемуазель Люсьена, вы поступили непра¬
вильно, не поведав всего этого смело и откровенно вашей:
Женни, которая передала бы этот вопрос на рассмотрение
вашей доброй бабушки.
— Моя бабушка уже очень старенькая, Фрюманс! Она
по-прежнему так же добра ко мне и озабочена моим счасть¬
ем. Но она совсем слаба, и малейшее волнение для нее
вредно. Женни просила уберечь ее от всяких беспокойств,
и теперь, не смея сказать ей все это, я буду очень стра¬
дать.
— Но ведь вы не очень страдаете сейчас, не так ли? —
спросил Фрюманс с доброй и ласковой улыбкой.
— Не знаю,— возразила я,— может быть, и страдаю.
Говоря это, я преисполнилась такой жалости к себе са¬
мой, что две слезинки покатились из моих глаз на руки
Фрюманса.
Я даже не предполагала, что он может быть столь чув¬
ствительным, этот огромный мужлан, закаленный нуждой
и опаленпый солнцем. У него стеснилась грудь, и я увидела,
что он отвернулся, чтобы скрыть волнение. И тогда я снова
превратилась в совсем маленькую девочку, которую он
когда-то так баловал и которая позволяла ему баловать себя.
Я обняла его и заплакала на его груди, сама даже не зная
почему: ведь мисс Эйгер вовсе не обращалась со мной плохо,
& неблагодарность Мариуса отнюдь не мешала мне спокойно
спать ночью.
Как удалось Фрюмансу понять меня? Ведь я так мало
понимала сама себя! Он сделал попытку разгадать мой
характер и понял, что я стремлюсь жить и мыслить, но он
вообразил себе больше того, что было в действительности:
он решил, что для меня настала пора любить и что я люблю
Мариуса.
— Успокойтесь, деточка,— сказал он, внезапно вновь
принимая свой преяший отеческий тон.— Идите подышите
свежим воздухом у источника, а я пока немного займусь
вашей гувернанткой. Я не хотел бы, чтобы она видела, как
вы плачете: она начнет беспокоиться, ничего, в сущности,
пе понимая. Я сейчас пойду и предложу ей чаю, мой дя¬
дюшка составит ей компанию, и тогда я смогу вернуться
к вам, чтобы побеседовать с вами о ваших маленьких го¬
рестях.
373
XXV
Хотя выражение «маленькие горести» меня слегка за¬
дело, я спустилась на один уступ ниже и уселась в тени
скалы, венерины волосы и папоротники которой медленно
проливали над моей головой скупые слезы источника. Мне
нравилось быть в. одиночестве и чувствовать себя в поэтиче¬
ском настроении. Наконец-то я оказалась в романических
обстоятельствах: какая-то тайна, верный друг, который сей¬
час придет в это укромное и живописное место, чтобы
утешить меня и исцелить своими мудрыми речами, достой¬
ными древнего отшельника, жестокая мука, причины кото¬
рой я точно не знала и которой час назад даже не заме¬
чала; это был непредвиденный случай в моей скучной жизни,
Это было, наконец, мое первое приключение!
Я предавалась ему с истинным наслаждением, сравнивая
себя с одной из прославленных несчастных героинь моих
романов, и с некоторым удивлением и беспокойством изыс¬
кивала способ, как бы мне сделать так, чтобы Фрюманс не
считал отныне мои горести мелкими и ребяческими.
Четверть часа спустя он вернулся, взял меня под руку,
что было ему не очень-то удобно, так как я была еще коро¬
тышка, и сказал:
— Возвращаясь сюда, я думал о том, что вы мне ска¬
зали. Я видел эти нелепые рисунки мисс Эйгер и слышал,
как она несколько минут говорила с дядей. Из этих мгно¬
венных наблюдений я сделал вывод, что мисс Эйгер суще-»
ство не злое, хотя довольно ничтожное и несколько неестест¬
венное. Не такие уж это крупные недостатки, чтобы стреми¬
ться как можно скорее уволить ее и чтобы вы с нетерпением
ожидали дня, когда наконец освободитесь от нее.
— Это верно,— согласилась я.— Она зарабатывает здесь
свой кусок хлеба, и мне, конечно, не хотелось бы, чтобы ее
уволили из-за такой ерунды.
— Вы всегда отличались добротой, и сейчас вы такая же
добрая. Постарайтесь же не замечать недостатков этой
особы до тех пор, пока ее не сумеют заменить другой с поль¬
зой для вас и без обиды для нее. Способны ли вы на это?
— Да,— ответила я, польщенная тем, что могу проде¬
монстрировать свое великодушие,— я чувствую, что спо¬
собна.
— Я обещаю вам,— сказал Фрюманс,— поговорить о
вас серьезно с госпожой Женпи. Если вы собираетесь при-.
374
ехать сюда и в будущее воскресенье, постарайтесь, чтобы она
приехала с вами, а мисс Эйгер осталась бы в замке. Мы
изыщем способ найти вам более полезную компанию, чем
эта рассеянная особа. Скажите... Я вижу, что уже в тече¬
ние двух часов, что вы здесь, она сидит где-то в стороне
от вас. Разве у ней вошло в привычку так мало интересо¬
ваться тем, что происходит с вами?
— Я уже сказала вам, Фрюманс, что это я вывожу ее
прогуляться, как козу в поле, и что без меня она сразу
потеряется, как носовой платок.
<— А Женни не знает этого?
— Нет, ясно себе она этого не представляет. Когда я
отправляюсь куда-нибудь с мисс Эйгер, та проявляет обо
мне необыкновенную заботу: раз двадцать повторит, не за¬
была ли я свою вуаль и перчатки, а сама забывает все на
свете, кроме...
— Кроме чего?
— Кроме своих романов.
— Она любительница читать романы?
— Она не читает ничего другого.
— Но вас-то она ведь не заставляет их читать?
— Нет,— ответила я, слегка покраснев,— она прячется
от меня, чтобы упиваться ими б уединении.
Фрюманс увидел, что я покраснела, и ласково стал меня
расспрашивать. Лгать я не умела и призналась ему, что
читаю все романы мисс Эйгер одновременно с нею, и пере¬
числила ему все названия, на что он вполне мог бы мне
ответить: «Пусть меня повесят, если мне знаком хоть один
из них». Но так как под его искренностью таилось много
тонкости, он сумел понять, что я увлеклась этой беллетри¬
стикой и если до сих пор еще не поведала Женни о небреж¬
ном отношении гувернантки к своим обязанностям, то по¬
тому только, чтобы не лишиться этого запретного, но столь
притягательного чтения.
Сперва Фрюманс решил дать мне понять все ничто¬
жество и опасность этих романов, но, не зная пока, удастся
ли ему отторгнуть меня от мисс Эйгер, он прибегнул к
более действенному средству.
■— Я не знаю этих книг, — сказал он, — но почти уверен,
что в них не найдется ничего полезного и поучительного
для девицы ваших лет. Но раз вы любите чтение, то пе
лучше ли вам читать хорошие, увлекательные книги? Хо¬
тите, я достану их для вас?
375
'— Да, но если это не входит в программу отупляющей си¬
стемы образования мисс Эйгер, она их у меня отберет. Она
крепко держится за свои идеи, если им случится взбрести ей
в голову.
— Ну хорошо, раз вы тайком от нее читаете ее собствен¬
ные книги, почему бы вам заодно не читать те, которые
предлагаю вам я?
Это была блистательная мысль, и я сразу согласилась
с ней.
— Тогда до воскресенья,— заключил Фрюманс.— На
этой неделе я поеду в Тулон, поищу там эти книжечки в
карманном формате и привезу вам. Женни будет вашей
наперсницей, а вы прекрасно знаете, что она не предаст
Еас. А теперь,— добавил он,— потолкуем о Мариусе. При¬
чинил ли он вам какое-нибудь горе, против которого нужно
было бы попытаться найти лекарство?
— Нет,— возразила я,— Мариус сейчас очень любезен
со мною. Он уже не так деспотичен, как раньше, и я, со
своей стороны, не могу на него пожаловаться.
— Так в чем же дело?
Я не знала, что ответить. Мариус, конечно, не усугуб¬
лял мою обычную скуку, и моя помолвка с ним нисколь¬
ко не волновала меня. Еле-еле мне удалось ответить Фрю-
мансу. Я объявила (и, говоря это, сама убеждала себя в
Этом), что хотела бы видеть в Мариусе нежного брата, а
нашла в нем лишь безучастного приятеля.
— Он не доверяет вам? — спросил Фрюманс.
— О, нет, я его поверенная, потому что я рядом с ним,
а ведь нужно же о чем-то говорить. Но изливать свою душу
ему незачем, он никогда не любит и не ненавидит, сердце
у него ледяное.
Я выжимала из себя эти фразы, потому что нужно же
было что-то говорить. Фрюманс воспринимал их так же,
как я сама. Я искала повод для печали, чтобы возвы¬
ситься и заблистать в собственных глазах. Он же верил
в действительное горе и с самым серьезным видом утешал
меня, в чем я совершенно не нуждалась.
— Конечно, — сказал он, — Мариус — существо довольно
апатическое и легкомысленное. Но он еще так юн, что было
бы несправедливо осуждать его характер. Он обладает та¬
кими качествами, которым я всегда готов был воздать
должное, и если вы действительно его очень любите, то вам
следует решительно взяться за устранение его недостатков,
376
впрочем, не слишком резко упрекая его за них. Его легко
обидеть: это объясняется ложным положением, в котором
он находится. Он, считавший свою жизнь обеспеченной
в силу своего происхождения, вынужден теперь полагаться
только на себя. Вероятно, для человека это истинное несчас¬
тье — вдруг убедиться в том, что существует нечто и за
пределами его нравственной личности, но вы его перевос¬
питаете, откроете ему глаза и постепенно, может быть через
несколько лет, за вашу заботу о нем и добрые советы он
наконец почувствует к вам благодарность, которой вы за¬
служиваете. Вы ощущаете все слишком обостренно, маде¬
муазель Люсьена, но не будьте слишком восприимчивой,
избыток чувств может сделать вас несправедливой. А теперь
поднимемся снова к домику священника, и вы поедете до¬
мой, чтобы обнять Женни и вашу добрую бабушку. В этом
отношении вам очень повезло — у вас две нежные матери.
Подумайте же о тех, у кого нет ни одной!
Мы вернулись в домик священника, где мисс Эйгер по¬
вествовала аббату Костелю о Везувии, Ледовитом океане
и Пик-дю-Миди. Фрюманс помог мне вскарабкаться на Зани
и предупредил, чтобы на спуске с горы я не мчалась гало¬
пом и даже не ехала рысью. Меня так и подмывало не по¬
слушаться его, но я видела, как он следит за мной, пока
я не скрылась из виду, и как он снова появлялся то на одной,
то на другой скале, как бы для того, чтобы еще хоть разок
бросить на меня взгляд. Я была польщена таким вниманием
Фрюманса и с тех пор стала относиться к нему вполне
серьезно.
«У меня теперь есть настоящий друг, — говорила я се¬
бе. — Я не одна на свете».
Каким я была неблагодарным существом! Я была, оче¬
видно, уже пресыщена редкостной любовью Женни или при¬
выкла принимать ее как должное. Мне необходимо было
что-то новое, и я нашла его в старой, уже забытой мною
дружбе Фрюманса.
XXVI
Женни долго не могла решить — поехать со мной в Пом¬
ме или нет, и меня это очень удивило. Пришлось сказать ей,
что Фрюманс хочет поговорить с нею обо мне и что жизнь
моя протекает отнюдь не так безмятежно, как она себе
Это представляет. Когда я увидела, что она заволновалась,
377
я уклонилась от дальнейших объяснений, сказав, что это
уж дело Фрюманса. Наконец она решила поехать, после
того как заручилась обещанием доктора позавтракать с ба¬
бушкой и побыть с нею до нашего возвращения.
Когда мы завтракали вместе со священником, Фрюманс
вдруг сделал мне знак выйти с его дядюшкой в сад, а сам
целых полчаса беседовал с Женни. После этого он вернулся
ко мне, а священник ушел. Лицо Женни выражало спо¬
койную решимость. Фрюманс был растроган, глаза его ярко
блестели. Он взял меня за руки, обвил ими шею Женни
и сказал:
— Любите ее по-настоящему, ибо кроме вас у нее
в жизни нет больше ничего.
— Господин Фрюманс прав, — подхватила Женни, целуя
меня. — Вы всегда были и будете для меня превыше всего.:
Но почему же вы не признались мне, противная девчонка,
что эта англичанка вам так неприятна?
— Я же тебе это говорила, Женни. Но ты мне отвечала:
«Вы поладите между собою». Теперь ты наконец видишь,
что пришлось вмешаться Фрюмансу.
— Он рассказал мне о том, чего я совсем не знала. Ну
ладно, мы поступим так, как он советует. Прежде всего
запаситесь терпением. Вы не будете больше читать книги,
которых вы не понимаете, а только те, которые мы привезем
отсюда. Добрая бабушка постепенно приищет новую гувер¬
нантку, но это произойдет не сразу, а пока что вы будете
заниматься сами. Вы же это мне обещали. Вы не будете
скакать верхом с риском сломать себе шею, а затем...
— А затем что, Женни?
— А затем, вместо того чтобы целый день предаваться
пустым мечтам, вы будете заниматься как и раньше, будете
сами себе давать задания, сами будете своим учителем.
Фрюманс считает, что воли у вас на это хватит. Но я не
знаю, что вы на это скажете.
— Фрюманс, стало быть, лучше тебя может судить
о моих способностях?
— Может быть, и так. Но Фрюманс говорит, что вы не
можете и не должны ему ничего обещать, потому что он
уже больше не ваш учитель и его могут упрекнуть, что он
вмешивается в то, что его уже не касается. Вы должны
теперь давать обещания только самой себе. Именно вы долж¬
ны сказать нам, знаете ли вы себя и считаете ли себя ешь
собной осуществить это?
378
Я чувствовала, что я почти обижена сомнениями Женни*
— Себе самой я могу обещать все, — ответила я. — Но
я не могу до всего доискаться сама, и нужно, чтобы Фрю¬
манс настолько интересовался мною, чтобы время от вре¬
мени наставлять меня на путь истинный и объяснять мне
то, что я не понимаю. Речь идет уже не об учителе и уче¬
нице, но я просто не понимаю, почему Фрюмансу не быть
моим другом, если я этого хочу, и не принять моего дове¬
рия, раз я его охотно ему вручаю.
Незаметно для себя самой и Фрюманса я втягивала
его в орбиту своей жизни, и, чтобы объяснить то положение,
в котором он оказался между своим и моим «я», я должна
объяснить, что происходило в нем самом.
Фрюманс из-за того, что читал античных авторов и жил
вдали от современников, был настоящим стоиком. Этому
великолепному уму не хватало ясного представления о мире
деятельности и общественных отношениях, в которых он не
нашел себе места. Я нисколько не сомневаюсь в том, что
Фрюманс не верил в иную жизнь и бог казался ему великим
законом, существующим самим по себе и для себя, созиданэи
щим и разрушающим, без любви и ненависти, предметы и
живые существа, подвластные его всепожирающей энергии*
Раз все проходит так быстро и безвозвратно, говорил он, за¬
чем же метаться и суетиться в столь малой сфере свободы
и инициативы, дарованной человеку? Пусть каждый повину¬
ется своим порывам и вкусит ту малую частицу удоволь¬
ствия, которая досталась ему на долю!
После этого он довольно наивно подверг анализу самого
себя и обнаружил, что эта система эгоизма подчинена
инстинктам преданности, с которыми ему было бы трудно
бороться, поэтому он поклялся совсем не бороться с ними*
Больше всех на свете он любил своего приемного отца и
решил жить только для него одного, работать для него со
всем азартом алчности, если это нужно будет для его благо¬
состояния, или еле-еле, если нужно будет только обеспечить
ему самое необходимое. Аббат сделал свой выбор. Общество
Фрюманса было для него всем на свете. Фрюманс же отбро¬
сил все мысли о своем будущем, пока будет жить его друг,
а в перспективе его ожидало самопожертвование в таком
же роде по отношению к другому человеку, которого он со¬
чтет достойным этого.
Упростив таким образом свою жизненную задачу, он
обрел полное спокойствие и всецело отдался своим научным
379
занятиям. На хлеб насущный им вполне хватало жалованья
священника. Во Франции в то время можно было прожить
на несколько су в день. Шесть часов физической работы
у Пашукена добавляли еще несколько су, которых вполне
хватало на одежду. Домик при церкви начал постепенно
приходить в ветхость, и Фрюманс сделался каменщиком, он
разбивал каменные глыбы и сам чинил его. У дядк была
собрана кое-какая библиотека, а что касается новинок, то
в Тулоне нашлись друзья, которые снабжали его ими в до¬
статочной степени, чтобы следить за выходящими интерес¬
ными изданиями. Но в приходском домике Помме ими не
очень-то интересовались! Там так любили античных клас¬
сиков, что не допускали мысли о каком бы то ни было дви¬
жении вперед. Там были убеждены, что человеческий ум
всегда вновь проходит те же самые фазы, и поскольку это
в известной степени верно, то там скорее верили в колесо,
которое вращается вокруг собственной оси, чем в колесо,
которое, вращаясь, движется вперед. Эта истина, весьма
распространенная ныне, еще лет десять тому назад вызы¬
вала ожесточенные споры *, и она еще не проникла в глу¬
бины наших гор. Стало быть, Фрюманс не был уж столь
Эксцентричным, выкраивая свою жизнь по образцу Эпиктета
или Сократа. Вполне удовлетворенный принятым решением,
которое напоминало нечто вроде умственной летаргии, он,
видимо, очень колебался, стоит ли ему заняться воспита-
лием меня и моего двоюродного брата. Исключительные
обстоятельства, которые позволили ему одновременно зани¬
маться с нами и быть при дяде, заставили его решиться,
как он говорил, воспользоваться милостью фортуны, то
есть зарабатывать по шестьсот франков в год в течение
трех с половиной лет. С этим сокровищем, которое он за¬
прятал в старую солонку, подвешенную у изголовья дяди,
рядом с распятием стоика Христа, Фрюманс не беспокоился
больше ни о чем на свете. Теперь его дядя мог болеть или
просто недомогать, у него было на что лечить его. Он не¬
много потратился лишь на то, чтоб одеться как крестьянин
и иметь приличный вид.
Итак, он был счастлив, если не считать тайной боли,
которую он преодолевал и скрывал, — своей привязанности
к Женни, ко мне, к моей бабушке и даже к Мариусу. Он не
1 Не следует забывать, что Люсьена писала это в 1828 году,
(Прим. автора.)
380
мог жить с нами и не привязаться к нам, и он упрекал себя
За эту слабость, вовлекавшую его в сложную ситуацию
трудно определимой преданности. Фрюманс верил только
в то, что он сам мог точно определить. Неясное повергало
его в сомнение, а неизвестное приводило в ужас — это было
его достоинство и недостаток. Он слишком любил людей
именно потому, что запрещал себе их любить. Это был чело¬
век, который, сто раз сказав себе: «Я ничем не могу им
помочь!», очертя голову бросался ради них в любые опас¬
ности, без рассуждений и без оглядки.
На призыв моей дружбы он не колеблясь отвечал тем же.
— Вы хорошо знаете,— простодушно сказал он,— что
я люблю вас всем сердцем и готов выполнить любое ваше
приказание. Но только при одном условии — чтобы ваша
бабушка больше не присылала сюда подарков. Мы могли
бы заполнить целый погреб теми бутылками старого вина
и открыть кондитерскую с теми лакомствами, которые доб¬
рая госпожа присылает нам. Моему дяде этого хватит на¬
долго, а я не большой любитель таких сладостей; кроме того,
Это походит на плату, а вы сказали, дорогая Люсьена, что
нет больше учителя и ученицы, а есть два друга, которые
смогут беседовать, когда вы захотите, то есть когда эт0
будет необходимо.
В моей власти было сделать это необходимым. Без вся¬
кой задней мысли я снискала себе дружбу, участие и вни¬
мание Фрюманса, не подозревая даже, что мои суетные и
ничтожные признания могут нарушить его спокойствие и
привычный ход его жизни. Я хотела быть для него таким же
избалованным ребенком, каким я была у Женни, но при этом
я хотела также быть вдумчивым другом, интересным для
него человеком. Женни была мне матерью, я стремилась
к тому, чтобы Фрюманс был мне братом.
Я была большой эгоисткой, но это не помешало мне
по-настоящему привязаться к нему. Мы виделись с ним каж¬
дое воскресенье. Каждое воскресенье мы скромно завтра¬
кали за большим столом вместе с Женни и мисс Эйгер, ко¬
торые по очереди сопровождали меня. Но странная вещь —■
и мне стыдно признаваться в ртом — я больше любила при¬
езжать сюда с мисс Эйгер, которая давала мне возможность
беседовать с глазу на глаз с моим другом, чем с Женни,
откровенные суждения и строгость которой немного стес¬
няли меня, когда я порывалась высказать ему все, что
приходило мне в голову. Мне ужасно хотелось вникнуть
381
в смысл столь странно стоической жизни моего отшельника;
раньше я об этом совсем не думала. Теперь я спрашивала
себя, как можно жить в таком одиночестве, не испытывая
ужаса и скуки, и когда Фрюманс говорил мне, что ведет та¬
кую жизнь добровольно и не сожалеет об этом, он вырастал
в моих глазах в человека значительного и таинственного, и
я была горда тем, что чувствую себя с ним как равный
с равным.
Я читала превосходные книги, которые он мне доставал.
Мне трудно было, конечно, перейти от разных Лоренцо и
Рамиро к героям Плутарха, но, полагая, что от знакомства
с ними я интеллектуально вырасту, я понемногу втянулась
и незаметно для самой себя повышала свой умственный уро¬
вень. Видя, как все больше расширяются мои горизонты,
Фрюманс был весьма удивлен, что я в такое короткое время
постигла подлинно прекрасное. К несчастью, книг, которые
он так любезно мне добывал, вскоре стало не хватать.
Он понял, что нет почти ничего такого, что можно было бы
дать прочесть молодой девушке, ум которой он хочет
сохранить в чистоте, и что придется прибегнуть к сокраще¬
ниям в тексте. Однако хорошее чтение — это единственная
защита молодой девушки от всего того, что способно смутить
ее воображение. Фрюманс понял, что ему придется начать
отбирать для меня фрагменты, а это занимало у него не¬
сколько вечеров в неделю. Сначала он делал это с неохотой,
а потом стал находить в этом удовольствие, ибо я отклик¬
нулась на его усердие настоящими успехами, и он даже
стал немного гордиться мною. Мне необыкновенно нрави¬
лась такая метода занятий, которую мы хранили в тайне
от Женни.
Бабушка поняла наконец, что мисс Эйгер не обучает
меня ни рисованию, ни музыке и что она превратилась
в нечто совершенно бесполезное. Она предупредила, чтобы
та подыскала себе место в другом семействе, и в один пре¬
красный день мисс Эйгер отбыла в Неаполь, в восторге, что
снова увидит Везувий, и нисколько не огорчаясь тем, что
покидает нашу мерзкую страну. Ее отъезд так мало взволно¬
вал нас, что его почти не заметили; но я испытала некото¬
рое беспокойство, когда Женни заявила мне, что она не
может больше оставлять бабушку одну, что новую гувер¬
нантку еще не нашли и поэтому я не могу больше ездить
в церковь по воскресеньям. Я не была особой охотницей
до обеден, Дениза навсегда отвратила меня от набожностиг
т
Я была христианкой, и Фрюманс хорошо делал, что скрывал
от меня свой атеизм, ибо это могло бы меня сильно шоки-’
ровать, но я не считала серьезным упущением пропускать
церковные службы, более того — я чувствовала, что лучше
пропустить их, чем пренебречь заботами о бабушке.
Но лишиться воскресных встреч с моим ученым дру¬
гом — это было настоящее горе, и я начала даже соясалеть
об отъезде мисс Эйгер.
Но все-таки мне необходимы были прогулки* и, заметив,
что я слегка побледнела, Женни забеспокоилась и решила,
что под наблюдением Мишеля я буду ездить верхом, чтобы
приучить Зани к открытому полю. У него была другая ло¬
шадь, и он ездил со мной, чтобы руководить моими упраж¬
нениями в верховой езде. Поле мне скоро наскучило, и мне
было разрешено вместе с моим конюшим поехать по дороге
в Реве, а потом немного дальше, а потом уже почти всюду.
И наконец, раз уж у меня больше не было предлога ли¬
шаться обедни, на которой всегда настаивала бабушка,
я снова возобновила свои поездки в Помме и воскресные
встречи.
Все шло хорошо, я больше не скучала, уединение пере¬
стало быть для меня опасным, я стала находить вкус в неза¬
висимости и деятельности, вовсе не стремясь отыскать цель
жизни и возможность применения всех своих сил. Фрюманс
развивал мой ум и управлял моими мыслями с большим по¬
ниманием и тактичностью. Вскоре он обнаружил, что я не¬
много рисуюсь перед ним и что я не нахожусь уж в таком
смятении и не столь интересна, как он полагал сначала.;
Он считал, впрочем, что меня легко излечить, и, полагаясь
на свой оптимизм, мечтал о моем будущем, исполненном
разума и счастья. Мне шел уже восемнадцатый год, и в моем
сознании еще не проносились бури. Вдруг непредвиденный
случай взметнул ураган, и притом рукой самого мудреца
Фрюманса.
XXVII
Я обладаю достаточным религиозным чувством, и меня
слишком много обучали рациональной философии, чтобы я
верила в слепой рок. Тот рок, который порою как будто
властвует над судьбами людей, есть не что иное, как плод
нашего воображения, ибо мы сами устремляемся к иллюзор¬
ным опасностям, которые он будто бы нам создает*
383
Незаметное событие, о котором я . собираюсь рассказать,
должно было из-за моей гордости привести к зловещим по¬
следствиям. Эта гордость была не только беспокойством и
мучением моей юности, но она чуть не стоила жизни чело¬
веку, которого я любила больше всех на свете, в результате
встречного удара, пусть запоздалого, но глубокого и мед¬
ленно подготовлявшегося. Даже сейчас исповедь, которую
я на себя налагаю, может воздвигнуть непреодолимое пре¬
пятствие к доверию, которое как будто внушает мой харак¬
тер. Но все равно, я выскажу здесь все с полной откровен¬
ностью.
В одной из тетрадей, куда Фрюманс записывал избран¬
ные для меня отрывки из серьезных книг, я нашла как-то
в воскресенье вечером листок другого формата, чем тетрадь,
исписанный более сжатым, торопливым и менее разборчивым
почерком. Тем не менее это, конечно, был почерк Фрю¬
манса. Но это была заметка, предназначенная для него са¬
мого, вероятно — только для него одного, и попавшая туда
случайно. Вот эта заметка:
«Теперь принято говорить и считать, что древние народы
не знали любви. Это, как полагают, чувство новое, воз¬
никшее из все более развивающейся утонченности мыслей
п идеала христианства. Следовало бы уточнить, что понима¬
ется под любовью в том веке, когда мы живем.
Не вращаясь в свете, я могу искать ее только в лите¬
ратуре, которая всегда является выражением чувств и стрем¬
лений эпохи- Но новейшая литература производит на меня
скорее впечатление искусственности, нежели искренности.
Я вия*у в ней налет преувеличения, который должен отобра¬
зить некое лихорадочное состояние. Поэмы и романы в пе¬
риод Империи создаются в силу чисто литературного стрем¬
ления выразить страстное волнение или горькое разочаро¬
вание. В основе всего этого, как мне кажется, находится
человеческое сердце, столь же примитивное и зверски эго¬
истичное, как и на заре цивилизации. Неужели я ошибаюсь?»
До этого места заметка Фрюманса не вызвала у меня
особого интереса. Однако я продолжала читать, полагая,
что этот критический этюд может быть предназначен для
меня.
«Если ты сомневаешься, то воздержись, — гласит муд¬
рость. Я вполне могу воздержаться от суждения о современ¬
ных писателях, и я не так уж стремлюсь хорошо узнать
людей, которые идут той же дорогой, по которой уже шли
384
их предшественники. Но откуда возникает эта потребность
учинять допрос самому себе, спрашивать себя, любили ли
наши предки, страдали, стремились ли к высшему благу,
как... скажем, как я? Что я знаю о себе? Что я знаю о выс¬
шем благе, ином, нежели принцип справедливости в сердце
справедливого человека? Однако существует глас, вопиющий
в пустыне: любовь, дружба, брак!
Да, вот три ноты, которые я слышу в вечернем ветре
и в жалобе потока. Таинственный голос неизгладимой по¬
эзии... И, однако, Фрюманс, ты не поэт! Ты не веришь в бога!
Тогда кто же ты? Взрослый ребенок, воспламененный
мечтатель или попросту молодой человек без женщины?
Кто заставит тебя помыслить, что ты любовник без воз¬
любленной? Любовник, ты, который принимаешь решение,
не обращаясь к разуму? Имеешь ли ты право любить, ты,
который не хочешь сам внушать любовь? Любовник, то есть
человек, который любит! Но любви не существует без взаим¬
ности, которая ее освящает. До тех пор это ожидание, стрем¬
ление, инстинкт и больше ничего.
Она была бы осквернена, как мне ка»{ется, эгоистиче¬
ским домогательством. Стало быть, я не должен говорить,
не должен думать, не должен верить, что я ее люблю.
Но я могу думать о ней, как я думаю о природе, о всем,
что есть прекрасного, простого и великого под небесами.
Она существует, она есть она, и я виясу ее очами своей
души как высшее благо, которое предстает мне во всем и
не принадлежит никому. Я...»
Здесь кончалась страница, все остальное отсутствовало.
Я много раз перечитывала этот таинственный бред, я ничего
не понимала. То мне казалось, что я могу объяснить все,
то я не могла объяснить ничего. Как уловить это тонкое
различие между инстинктом, который оскверняет, и взаим¬
ностью, которая освящает? Это была какая-то галиматья,
и Фрюманс совсем свихнулся, или же это высокое опреде¬
ление из области метафизики любви, и это выше моего разу¬
мения. Я прекрасно понимала, что это написано не для
меня и вообще ни для кого, что тут скрыта тайна души,
взволнованной чувством, с которым приходится бороться,
или какой-то сложной задачей. Был ли Фрюманс влюблен¬
ным или поэтом? Сам он заявлял, что он ни то«, ни другое.
Однако в его мечтах мелькали вспышки поэзии и, наряду
с вдохновенными стремлениями,— насмешки над самим со¬
385
бой, а затем идеал, немое обожание кого-то, порыв стра¬
сти, суровость отречения. Я уснула в самом разгаре своих
попыток объяснить все это, с таинственной страницей, сло¬
женной и спрятанной у меня под подушкой.
XXVIII
Я видела во сне Фрюманса. Я видела, как он в одеянии
восточного принца идет по волшебному саду. Некая фея
совершила это превращение и теперь вела его к сверкаю¬
щему храму, где его ожидала невеста, покрытая большой
вуалью. Почему же простой крестьянин Фрюманс стал столь
великолепным? И кто его невеста? Кто-то сказал мне:
«Это ты!» Я рассмеялась, храм исчез, и я увидела, как Фрю¬
манс, облаченный в лохмотья, помогает аббату Костелю
служить обедню.
Я встала рано и в ожидании завтрака пошла подышать
свежим воздухом на террасе. В этот день я спустилась
в Зеленую залу, чтобы никто не застал меня за чтением
таинственной страницы. Неужели Фрюманс всерьез отрицает
бога? Кто эта она? Вот к чему сводились все мои предполо-<
жения. Была ли то мудрость, высшее благо философов? Свет
разума, любовь метафизиков? Не скрывается ли под словами
«женщина», «возлюбленный», «брак» аллегория в духе Пла¬
тона? Я дала себе слово спросить обо всем этом Фрюманса*
Но настаивать я не смела. Нет, это была не аллегория*
Фрюманс любил. Она — это была женщина. Но какая жен¬
щина? Где? Как? Мое любопытство превратилось в навяз¬
чивую идею, в какое-то наваждение. Я изучала эту тарабар¬
щину и забывала о всех остальных занятиях. Бывали мгно¬
вения, когда это эссе казалось мне великолепным, а стиль
Фрюманса шедевром. Минуту спустя оно уже казалось мне
бессмысленным бредом, над которым Мариус не упустил
бы случая поиздеваться.
Во всяком случае, то была дверь, распахнутая в мир
гораздо более возвышенный, нежели романы мисс Эйгер,
любовь созерцательная и, так сказать, безличная.
«Если бы я осмелилась, думала я, — я бы попросила
Фрюманса посвятить меня в нравственную науку любви,
ибо это наука, я это хорошо понимаю. И, может быть, самая
замечательная из всех наук. Мне кажется, я поняла бы ее,
какой бы отвлечепной она ни была»*
386
Но стыд удерживал меня, и я так же простодушно искала
для себя определения этого стыда, как Фрюманс искал опре¬
деления любви. Во мне нарастал также внутренний протест
против его безбожия.
В течение всей недели я искала случая поговорить с ним
и незаметно навести разговор на эту важную тему. И вдруг,
в воскресенье, когда мы ехали по долине с Мишелем, меня
словно что-то озарило, сердце сильно забилось, и не знаю
уж какой таинственный голос прошептал мне, как во сне:
«Она — это ты!» Я была возмущена. Повернув лошадь на¬
зад, я сказала Мишелю:
— Сегодня мы к обедне не поедем.
— Мадемуазель нездорова?
— Да, Мишель, ужасная головная боль.
Я вернулась домой. Женни забеспокоилась, заставила
меня выпить липового отвару и часа на два лечь в постель.
Я обещала ей, только чтобы она оставила меня в покое.
Я перечитала проклятую страницу и удивилась, как же я не
поняла этого раньше. Она — это была, конечно, я. Я была
божеством, высшим благом. Разум не допускал даже возмож¬
ности брака, но я была предметом безмолвного обожания.
Я возникала в облаках, моя речь звучала в водопаде, но
мне никогда этого не скажут. Что же мне делать теперь,
когда разгадка найдена?
Я не любила Фрюманса, я не могла его любить, и не
из-за бедности и незнатного происхождения, — я в слишком
большой степени была героиней романа и античным фило¬
софом, чтобы обращать внимание на такие пустяки, — но
потому, что во мне была душа стоика, парящая высоко над
земными страстями, и Фрюманс это прекрасно йонимал.
Я была недостижимым идеалом! Ответить на земную любовь
мне, существу высшего порядка? Нет уж, увольте! Я не
могла сойти с пьедестала, куда меня возвели и где я вы¬
глядела столь импозантно. Поэтому я решила, что любить
я не буду, что Фрюмапс постиг меня, что я слишком воз¬
вышенна для любви и, наконец, что братская дружба —
есть единственное достойное меня чувство, что мне следует
пожалеть Фрюманса, постараться излечить его от пагубной
скорби, вновь обратить к вере и, таким образом, спасти от
отчаяния, оставаясь в то же время предметом его восхище¬
ния.
Итак, в следующее воскресенье я отправилась в путь со
спокойствием, исполненным кротости. Я пустила лошадь
387
шагом, быстрый аллюр нарушил бы мою серьезность.
Я должна была предстать перед своим несчастным другом
полной достоинства и с улыбкой на устах. Занятие, за кото¬
рым я его застала, не очень-то соответствовало облику муче¬
ника любви. Он стоял у наружной стены ризницы и мелом
выводил на ней цифры какой-то математической задачи.
В другой руке он, сам того не замечая, держал оловянный
кувшинчик, который только что наполнил вином, и ждал,
когда аббат облачится в свой пожелтевший стихарь и пыль¬
ную ризу для службы. В тот день пастух был болен, и Фрю¬
манс должен был помогать служить обедню.
— Ах, это вы! — сказал он, не отрываясь от своего де¬
ла. — Сегодня, мадемуазель Люсьена, с завтраком придется
немного подождать, я ризничий.
— А почему вы ризничий, ежели вы не верите в бога?
Его удивил мой резкий вопрос. Он еще не заметил про¬
пажи листка из своих бумаг. Он не писал дальше свою
абракадабру и даже, может быть, и не перечитывал ее, и
так как до этого он никогда не говорил ни со мной, ни при
мне о религии, он ничего не знал о моей находке.
— А кто вам сказал, что я не верю в бога? — спросил
он тоном человека, старающегося что-то вспомнить.— Я ни¬
когда не высказывал по этому поводу никаких предполо¬
жений.
— Никто мне не говорил, — ответила я. — Мне просто
пришла эта мысль в голову, когда я увидела, как мало
интересует вас свячение этого вина, которое вы так неосто¬
рожно проливаете на землю, и одновременно пишете цифры,
не имеющие никакого отношения...
— Это верно, — ответил он, улыбаясь и глядя на почти
пустой кувшин.— Я все пролил, и аббату Костелю нечего
будет святить. Я пойду к нему. Садитесь на скамью, Люсье¬
на, теперь я уж не буду ничем отвлекаться и успею
к обедне.
Я смотрела на него во время обедни и в первый раз
внимательно следила за его лицом и манерами. Фрюманс
относился ко всему, что он делал, серьезно и добросовестно.
Он знал обедню досконально и совершал службу с матема¬
тической точностью. Он становился на колени, вставал, вновь
преклонял колени, как хороший солдат, выполняющий свои
упражнения машинально и пунктуально. На его лице нельзя
было прочитать ни малейшей насмешки, ни религиозной
аффектации, То же спокойное выражение наблюдалось
388
в лице и манерах аббата. В них не было ничего, что могло
бы хоть чуточку шокировать.
Когда мы снова, как обычно, остались вдвоем, Фрюманс
предвосхитил мое желание, повторив свой вопрос:
— Кто-то, очевидно, сказал вам, что я неверующий?
— Да нет же, говорю я вам, если не считать Денизы
и госпожи Капфорт, которые осуждали вашего дядюшку и
вас за то, что вы служите обедню, не веря. Да я уже забыла
все это... но...
— Но вы об этом думали и вспомнили об этом сегодня?
— Ну, пусть так. Я просто сказала вам то, что мне при¬
шло в голову. Я рассердила вас, господин Фрюманс?
— Никоим образом. А разве я задел вас когда-нибудь
своим поведением в церкви?
— Нет, но...
— Но что?
— Я задаю себе вопрос, почему вы делаете то, во что
сами не верите.
— Предположим, что...
— Не хочу я ничего предполагать. Я хочу, чтобы вы
мне сказали, верите вы в бога или нет и презираете ли вы
его культ?
— Я думаю, что во всяком культе есть что-то хорошее,
что в любой вере есть доля истины, и я нё презираю ни¬
какой религии ни в настоящем, ни в прошлом.
— Иначе говоря, вы ни во что не верите?
— Вы настаиваете на том, чтобы непременно узнать это,
мадемуазель Люсьена? Для чего вам это нужно?
— Но... я интересуюсь вами, господин Фрюманс. Я ува¬
жаю вас и думаю, что аббат — человек достойный, и мысль
о святотатстве...
— По-вашему, человек, который не верит в таинство
евхаристии, может помешать таинству причащения и его
обедня тем самым превращается в ничто? Ведь у аббата
Костеля вы впервые причащались и конфирмовались. Соот¬
ветствовали ли катехизису, которому он должен был вас
научить, его религиозные наставления? А можете ли вы счи¬
тать недействительным таинстго, которое он совершил?
— Конечно, нет, и церковь разрешает нам считать бла¬
гим всякое религиозное действие, согласное с правилами.
Кроме того, если бы епископ считал аббата Костеля атеис¬
том, он отлучил бы его от церкви.
— Но имел бы он для этого основания?,
389
■= Да, если бы он опасался, что священник будет вну¬
шать своей пастве атеизм.
— Но если бы было признано и подтверждено, что он
Этого не делает и что его проповеди согласуются с сущест¬
вующей программой?
— Тогда епископ, я уверена, не имел бы возражений,
и лишь один бог мог бы судить совесть пастыря, поступки ко-<
торого расходятся с его служебным долгом.
— Приятно слышать, когда вы рассуждаете так разумно,
дорогая Люсьена, и я сейчас отвечу вам, но не будем гово¬
рить об аббате Костеле^ Он верит в бога и в Евангелие, за
Это я ручаюсь. Он любит христианскую религию больше,
чем какую-либо другую, хотя относится терпимо к свободе
совести. Он этого не скрывает, как вы слышали; вы видели,
как он поступает, и я даже думаю, что ваши религиозные
убеждения являются довольно точным отражением его убеж¬
дений.
— Это верно, Фрюманс. Для меня невозможно осуж¬
дать кого-то, и я должна сказать, что аббат Костель мне
Этого не предписывал и не запрещал. Думаю, что он во мно¬
гом сомневается, но в чем именно — я не знаю.
— И вы, дитя малое, хотите читать в суровой совести
старика, который всю жизнь провел, взвешивая все доводы
за и против!
— Да нет же, — возразила я, убоявшись строгого тона
Фрюманса. — Речь идет не об аббате Костеле, которого
я уважаю без всякой задней мысли, с того момента, как он
стал истинным христианином. Речь идет...
— Обо мне, который им не является?
— Да, конечно, — ответила я с некоторой живостью, так
как сочла себя оскорбленной его чуть-чуть презрительной
сдержанностью. — Вы научили меня рассуждать, и вот я рас¬
суждаю, а вы ведь обещали мне ответить.
— Я вовсе не обещал делиться с вами своими частными
мнениями, — ответил он также с оттенком живости, — и на¬
хожу, что вы в этом смысле чересчур уж любопытны. Речь
шла о том, чтобы узнать, совершает ли человек, коего вы
считаете атеистом и который и в самом деле может им
быть, низость или профанацию, став служителем некоего
культа. Ну так вот, я в^м отвечу: это смотря по обстоятель¬
ствам. Существует непреложное сомнение, которое дает
совести каждого человека право участвовать в любом офи¬
циальном акте гражданского и религиозного закона своего
390
времени и своей страны, ничуть не презирая и не оскорбляя
его. Занятия и размышления человека серьезного могут,
конечно, привести его к выводу, что любая религия — это
ложь и любой культ — лицемерие; в таком случае ему не
следует входить в храм, чтобы отдавать дань подчинения
обычаю. Но другой человек, столь же серьезный, может
извлечь из своих размышлений и занятий совершенно про¬
тивоположное убеждение. Он может говорить себе, что идеа¬
лизм — это естественная потребность человеческого ума и
что все, что порождает в нем понятие о добре и красоте,
должно уважаться, конечно, при условии, что оно не вну¬
шено силой или хитростью. Так вот, видя, как я помогаю
своему дяде выполнять обязанности, которые он полагает
благом, вы могли бы сказать себе, что я человек, который
терпимо относится ко всему на свете, не отвергая ничего.
Homo sum...1 И так как вы уже немного знакомы с ла^
тынью, то легко поймете остальное.
— Стало быть, вы хотите, чтобы я вас так и восприни¬
мала, вас, от которого я жду наставлений в жизни?
— Я хочу, чтобы вы считали меня честным человеком
с чистой совестью и чтобы вы больше ничего у меня не
спрашивали, если считаете, что мои знания вас больше не
удовлетворяют и я не могу создать в вас идеал, согласую¬
щийся с вашими стремлениями. У каждого свои стремления,
мое дорогое дитя, и мудрость заключается в том, чтобы по¬
знать их, так же как и воспитание должно заключаться в по¬
стоянной заботе о том, как бы не вступить с ними в про¬
тиворечие.
■— Но если они плохие?
— Плохих стремлений не могло бы быть, если бы они
могли свободно развиваться в хорошо устроенном обществе.
Я знаю, что свободой можно злоупотреблять: это неизбежная
опасность для всего того, что в существе своем является
хорошим. Но нетерпимость, вдобавок еще сопутствуемая
деспотизмом, есть самое худшее из зол, из коих надлежит
выбирать меньшее. Поэтому, если вам это нравится, отдай¬
тесь религии всецело, но не требуйте от меня благочестия.
Когда ты волен не советоваться с другими, так просто из¬
бежать лишних споров!
Фрюманс преподал мне здесь урок мудрости, который я,
может быть, приняла бы с признательностью недели две
1 Я человек.., (лат.)г
391
тому назад. Но как согласовать независимость его мыслей
с обожествлением меня? Я сочла его декларацию за протест
и приписала ее гордости, уязвленной моими подозрениями.
Я держалась с ним несколько надменно, стараясь, впрочем,
смягчить горечь, которую, как мне казалось, он испытывал.
Не помню уж, в каком стиле я продолжала свою исповедь,
но я упорно продолжала верить в то, что должна спасти его
от атеизма.
— Хоть вы и счастливы, — добавила я, — этим неогра¬
ниченным сомнением, в котором, как я вижу, находите удо¬
вольствие, но мне оно кажется ужасным.
— Неужели? — спросил он с ласковой улыбкой, кото¬
рая была так характерна для его обычно задумчивого ли¬
ца. — Вас беспокоит вопрос о моем счастье на этом и на
том свете?
— Давайте говорить только о земном мире, ведь это
единственный, в который вы верите. Скажите, если вас
охватит горькая печаль, тайные муки, в чем вы найдете
утешение?
— В дружбе ближнего, — ответил он без колебаний. —
Только он может понять мои слабости и помочь мне в моих
горестях. Если бы мне было разрешено спросить бога и он
соизволил бы ответить, он сказал бы: «Твои страдания —
закон твоей жизни. Ищи себе опору в тех, кто находится под
властью того же закона, ищи ее в себе самом, если ближ¬
ние не в силах помочь тебе».
Мне показалось, что Фрюманс дошел наконец до суще¬
ства вопроса, и я начинаю читать его мысли.
— Я прекрасно понимаю, — сказала я, — что вы облада¬
ете огромной внутренней силой и что ваша гордость пре¬
восходит ваш здравый смысл. Вы очень страдаете, но вам
нравится страдать в одиночестве, не прибегая к помощи ви-.
димого или невидимого провидения.
— Невидимое провидение,— ответил он,— находится во
мне и в сердце моих друзей. Оно именуется желанием блага.
С тех пор как я уже больше не человек, одержимый иллю¬
зиями, я чувствую в себе и своих ближних эту действен¬
ную силу, и от меня зависит, как воспользоваться ею себе
на благо.
— Стало быть, вы будете вести борьбу с горем, которое
вас терзает, один на один или прибегая к советам вашего
дяди?
392
— Да меня вовсе не терзает никакое горе! — восклик¬
нул Фрюманс, весело смеясь над моими вычурными фраза¬
ми. — Мне не нужно бороться ни с тайной болью, ни с горь¬
кой печалью. Таких страданий для философов вроде меня
вообще не существует.
— А какого рода ваша философия? — спросила я,
в высшей степени разочарованная.
— Это философия человека, который не выставляет ее
напоказ, но кладет ее в основу своих поступков, — ответил
он с некоторым оживлением.— Я же не профессор фило¬
софии. Я не читаю лекций и не пишу книг. Я люблю ра¬
зум таким, какой он есть, и вкушаю его, как самую здо¬
ровую пищу. Он везде мне на потребу, он растет на всех
деревьях. Имея даже скромные познания, можно научиться
срывать его лучшие плоды, и тогда уже мелодраматиче¬
ское отчаяние, притворные душевные страдания кажутся
вам чем-то вроде извращенного аппетита или несварения
желудка.
Фрюманс говорил с такой убежденностью, что я почув¬
ствовала, что должна сказать ему все, чтобы снять со своей
души огромную тяжесть. Я показала ему знаменательную
страницу, не без коварства задав ему вопрос — не фрагмент
ли это из перевода какой-то новой книги.
— Наверно, перевод или какой-то отрывок, — промолвил
он, пробегая текст глазами.
Но вдруг он покраснел, увидев, что назвал себя по имени
во фразе: «И, однако, ты не поэт, Фрюманс. Ты не веришь
в бога!»
— Так вот что шокировало вас, — сказал он, подавляя
смущение, смешанное с недовольством. — Ну хорошо, не бу¬
дем больше никогда об этом говорить. Совершенно не к чему
писать для себя то, что ты не хочешь, чтобы прочли другие.
Но это больше не повторится.
Он скомкал страницу и швырнул в камин, а потом, успо¬
коившись, хотел начать свою очередную лекцию по древней
истории. Но я была исполнена решимости заставить его
исповедаться передо мной. Я поддалась жгучему любопыт¬
ству, я бы сказала — почти преступному, если бы сознавала,
что я делаю.
— Речь идет не о греках и римлянах, — ответила я, —
а о вас и обо мне.
— Обо мне может быть, но почему же о вас?
393
■— Потому что я ваша добровольная ученица, которая
имеет право задавать вам вопросы. Ваши мысли порождают
мои. Что вы разумеете под ... ?
— Забудем мои загадки.
— Но это невозможно! Я знаю их наизусть.
— Тем хуже! — отпарировал он с недовольным видом.
Но вскоре он вновь обрел спокойствие.
— Ну, раз уж я сделал ошибку, я должен ее исправить,
О чем вы меня спрашиваете?
— О том, что вы называете высшим благом.
— Я полагаю, что уже написал об этом: чувство спра¬
ведливости в сердце справедливого человека.
— Превосходно, но имеется еще особа, о которой вы
выразились так: «Она есть высшее благо».
— Да. Она ассоциируется в моем сердце с представле¬
нием о справедливости, истине и добре.
— И с мыслью о любви, дружбе и браке, ибо это ваши
подлинные слова.
— Зачем же мне отрицать это? Вы уже в таком возра¬
сте, чтобы суметь понять, что цель всякой подлинной склон¬
ности есть объединение двух личностей, которые уважают
друг друга настолько, чтобы провести всю остальную жизнь
вместе. Этот день через несколько лет наступит и для вас,
Люсьена! Сделайте же удачный выбор — вот мораль, кото¬
рую вы можете извлечь из моих мыслей, раз уж вы так
интересуетесь ими.
— Стало быть, вы хотите жениться, Фрюманс? Я о том
не знала, вы никогда мне ничего подобного не говорили.
— Я и не собирался говорить вам об этом. Чего ради?
Однако давайте правильно поймем друг друга: я совсем не
жажду жениться, а только жалею, что не могу этого сделать,
— Потому что...
— Да потому что единственная я*енщина, которая мне
подошла бы, не может быть моей! А посему я об этом далее
и не мечтаю.
— Но все-таки вы втайне мечтаете об этом, наперекор
себе!
— Если это наперекор собственной воле, то это все
равно как если бы я совсем об этом не думал. Поймите,
Люсьена, я очень рад, что это дает нам сегодня повод не¬
много пофилософствовать. Бывают непроизвольные мечты,
как и вполне определенные мысли. Умственная жизнь зиж¬
дется на этих альтернативах, которые можно было бы срав--
394
нить со спом и бодрствованием в жизни телесной. В любом
возрасте, а в вашем еще больше, чем в моем, бывают периоды
умственной усталости или избытка живости в воображении,
которые низвергают нас в мечту. Разумно как можно меньше
предаваться такого рода праздности мысли, ибо это область
иллюзий, а иллюзии — это время, потерянное для разума.
Здравый ум уделяет очень мало мгновений и питает весьма
мало доверия к мечте. Он быстро превращает ее в размыш¬
ление, а размышление есть поиски точных и истинных цен¬
ностей. Вы хорошо меня понимаете?
— Кажется, да. Вы хотите помешать мне стать романи¬
ческой особой.
— Но вы уже были ею.
— Теперь это прошло. Вы привили мне вкус к силе и
разуму, но если вы хотите, чтоб я и дальше продолжала в этом
духе, вам самому не следует становиться романическим.;
— Спасибо за урок, мой дорогой философ! Я, безусловно,
был таким минут пять, недели две тому назад. Но так как
я уже обо всем совершенно забыл, рто равносильно тому,
как если бы вообще ничего не произошло. Наш разум порою
не что иное, как больной в белой горячке, за которого
здоровый человек отнюдь не может нести ответственность.
XXIX
Мы говорили с ним о чистой философии, а потом
я уехала, вполне успокоенная в отношении Фрюманса. Но
сама-то весьма уязвленная. Как! Эта огромная и глубокая
любовь, па которую он дал мне мельком взглянуть, была
всего-навсего нелепой химерой, отброшенной им, мимолет¬
ной мечтой, которую он даже ясно себе и не представлял!
Предмет этой мечты был, таким образом, унижен, и пред-<
ставлен каким-то ничтожеством, и мне не хотелось верить,
что это была я.
А я верила в это целых пятнадцать дней! Я была то
взволнована, то испугана, то оскорблена, то опьянена, даже
чуть не заболела, и все это только для того, чтобы услы¬
шать, что обо мне мечтали лишь каких-нибудь пять минут,
а дальше постараются избавиться от этого наваждения!
Злое чувство пробудилось в избалованном и одиноком
ребенке, и внезапно я превратилась в какую-то дурочку.;
Но я не хочу выяснять здесь, было ли это результатом кри-
395
Зиса неистового характера, которому подвержены молодые
девицы. Я сурово взираю на это растаявшее в тумане про¬
шлое, которое представляется мне даже несколько позорным
и связано с угрызениями совести, и я не хочу ничего пре¬
уменьшать. Единственный вывод, к которому я могу прийти,
это то, что я затеяла игру со страстью, сама не зная почему
и для какой цели.
Я поймала себя на том, что жалею, что не нарушила
покой Фрюманса, и стыжусь, что так возвеличила свои до¬
стоинства. Досада была настолько сильна, что я искала спо¬
соба избавиться от нее, убеждая себя, что Фрюманс, будучи
добродетельным и сдержанным, умудрился скрыть свою
любовь и обмануть мою проницательность. Он обожал меня
уже давно. Он любил меня еще тогда, когда я была ребен¬
ком, когда Дениза почти обезумела от ревности. Он, может
быть, проболтался кому-нибудь тогда, когда злющая Кап¬
форт приписывала ему планы обольстить меня и хитростью
завладеть моим имуществом. Он, может быть, отчасти и
забыл меня в те два года, что мы не видались, но вот уже
год, как мы снова стали встречаться каждую неделю, и он
неистово полюбил меня, с восхищением любовался мною,
увлеченно со мною занимался. Ему было ясно, что он не
только не может жениться на мне, но не смеет даже по¬
мыслить об этом. Раб долга, обладающий твердой волей, он
боролся со своей склонностью, он упрекал себя за нее и
даже смеялся над собой. Он согласился бы скорее умереть,
чем дать мне понять это, и когда я уже почти готова была
разгадать загадку, он стал весело отшучиваться, что было,
конечно, великолепным актом героизма.
Уяснив себе все это, я снова начала играть роль кумира,
которая мне очень нравилась, а Фрюманса я считала вполне
достойным меня обожателем. Он был молчалив, послушен,
боязлив, восхитителен в своем самоотречении. Он спокойно
говорил о моем будущем браке с человеком, избранным
мною из моего же круга. Он был готов стать моим наперс¬
ником и преданным слугой моей блистательной любви, даже
если мне уготовано было умереть от отчаяния на следующий
лее день после моей свадьбы с Мариусом или с каким-нибудь
другим знатным молодым человеком. Я уже заранее лгалела
его, своего благородного друга, приносящего себя в жертву.
Я воздвигала ему на горе достойную гробницу и писала ему
Эпитафию, Я избрала для этого строку из Тассо, которую
396
заставила меня выучить мисс Эйгер и которую, впрочем,
я с тем же успехом могла бы и вовсе не учить:
Brama assai, росо spera е nulla chiede l.
Наконец, я создала неизменный облик Фрюманса для своих
будущих воспоминаний, представляя себе чистую и нежную
печаль, которой я буду предаваться, когда его не станет.
Вот как я излечилась от романических иллюзий! Но
есть ли средство излечиться от них, если хорошая книга
рисует вам идеал более чистый, хотя и не менее соблазни¬
тельный, чем книга плохая? Можно ли читать в восемна¬
дцать лет что-то, где не говорится о любви — серьезно или
в шутку? Детские сказки всегда начинаются с короля и ко¬
ролевы, которые нежно любят друг друга, и кончаются прин¬
цессой и принцем, которые женятся и в дальнейшем живут
счастливо. А с тех пор как переходят к истории, к области
реальных событий, то встречаются с любовью, которая на¬
чала с того, что погубила Трою, низвергала империи, а когда
хотят припасть к самым священным источникам поэзии, то
обретают Петрарку, сгорающего от любви к Лауре, и Данте,
венчающего ореолом свою Беатриче.
Беатриче! Это и была моя главная мечта и звезда, несу¬
щая мне опасность. Я уже довольно хорошо знала итальян¬
ский язык. Незачем изучать язык, если потом не наслажда¬
ешься его красотами. Фрюманс, который не мог дать мне
в руки «Ад», разорвал свою книгу и вручил мне только
«Рай». «Рай» окончательно довершил мою гибель. Я пред¬
ставляла себя его Беатриче. Я решилась излечить Фрюманса
от страсти, которой он не испытывал, и открыть ему глагол
небес, в которые он не верил.
Не знаю уж, обратил ли он внимание на то, что я сделалась
странной и беспокойной ученицей. Но он часто старался
отсутствовать по воскресеньям, и вскоре я стала по целым
месяцам не заставать его в Помме. Аббат Костель передавал
мне тетради, проверенные и исправленные его племянником
за прошедшую неделю, а также книги, которых мне не хва¬
тало. Завтрак, как всегда, ожидал меня на столе, но я на¬
прасно старалась задержаться как можно дольше. Фрюманс
возвращался только вечером, и мне приходилось уезжать, не
повидавшись с ним. Я хорошо знала, что у Фрюманса не могло
быть так много дел в Тулоне, и понимала, чего ему стоило
1 Сильно жаждет, мало надеется и ничего не просит (итал.).
397
лишать себя возможности оказать мне любезное и скромное
гостеприимство.
Таинственность его поведения не только не оскорбляла
меня, но даже восхищала. Он избегал меня: он был неправ,
ибо я появлялась, дабы пролить небесный бальзам на его
раны! Но он не мог видеться со мной по воскресеньям. Он
боялся выдать себя. Он убегал и прятался где-то в «диких
пещерах», чтобы преисполниться духом стоицизма в борьбе
против неодолимой притягательности моего присутствия.
Если бы ртот славный юноша действительно боролся со
страстью ко мне, я превратила бы его в мученика, ибо
я упорно делала все, чтобы он пе забывал меня. Это было
бы ужасно, но моя неосведомленность* в науке страсти по¬
мешала моей совести остановить меня, и я шла вперед на¬
пролом, полагая, что благодеяние моей возвышающей друж¬
бы должно помочь Фрюмансу помимо его воли сохранить
незыблемой свою добродетель без особых страданий. Сама
того не зная, я играла роль кокетки, и эта игра могла бы
погубить меня, если бы Фрюманс не был самым умным и
самым лучшим из всех мужчин на свете.
Почти не встречаясь с ним, я решила написать ему под
предлогом, что хочу посоветоваться насчет своих занятий.
Я испытывала потребность испробовать свой собственный
стиль и рассказать о себе мыслителю, преклоняющемуся
перед моим умом. И я тоже принялась заполнять целые
страницы своими мечтами и размышлениями и затем вкла¬
дывала эти листки в свои тетради, как будто они попали
туда случайно. Но вскоре я поняла, что это было бы уж черес¬
чур наивно и вдобавок весьма лицемерно, и я с полной откро^
венностью обратилась к нему, нрося разрешить мои сомне¬
ния. Приводя примеры знаменитых любовников и суровых
аскетов из истории, я старалась втянуть его в тонкости
психологии и чувства, где я сама блуждала в потемках.
Я ставила перед ним сложные задачи, я подчеркивала ему
цитаты, я взывала к его мыслям о всяких пустяках или по
поводу неразрешенных проблем между нами. Я вкладывала
в это одновременно и какую-то невероятную смелость и уди¬
вительную чистоту, ибо Женни сумела сохранить меня та¬
кой же целомудренной, какой была сама, и любое из моих
сердечных волнений она могла бы излечить своим тонким
здравым смыслом, если бы я осмелилась обратиться к ней
с расспросами. Но под влиянием какого-то неблагодарного
каприза я больше не хотела, чтобы она была моим ангелом-
398
хранителем, и, может быть, я даже залилась бы румянцем,
если бы она проникла в тайну той любовной истории, кото¬
рую я создала себе вокруг Фрюманса.
А он очень сдержанно отвечал на мое нескромное любо¬
пытство. Он не хотел считать мои нелепые выдумки посла¬
ниями, адресованными ему. Он сделал вид, что считает их
литературными произведениями, отданными ему на суд. Он
удовольствовался тем, что, возвращая мои листки, писал на
полях такого рода замечания: «Изложено неплохо»; «Празд¬
ный вопрос»; «Суждение довольно верное»; «Бесплодные
поиски»; «Хорошо написанная и хорошо обдуманная стра¬
ница»; «Детский лепет»; «Удачная мысль»; «Пустые грезы
мечтателя, засыпающего перед своей чернильницей», и т. д.:
и т. п. И он не хранил ни одной из этих драгоценных заметок,
которые были предназначены озарить и успокоить его мяту¬
щуюся душу. Я была немного удивлена, но потом решила, что
он снимает с них копии и в один прекрасный день скажет
мне: «Я притворялся, что презираю все это, но это пошло
мне на пользу: своей священной дружбой вы спасли меня
от ураганов любви».
Именно его святая доброта, и только она одна, излечила
меня от моих нелепых иллюзий, но ряду новых обстоя¬
тельств вскоре суждено было рассеять их самым решитель¬
ным образом.
XXX
Бабушка обращалась ко всем своим знакомым, чтобы
они приискали мне новую гувернантку. В наших местах
трудно было найти иноземку, которая согласилась бы за*
мкнуться в нашей глуши, а нашим дамам недоставало этих
прославленных талантов к изящным искусствам, которые про¬
должали считаться столь необходимыми. Так как у меня не
было никакой склонности к изящным искусствам, преподно¬
симым нам таким манером, бабушка решилась принести их
в жертву. Но она убедила себя, что я очень одинока, что
Женни слишком занята ею (бедняжка упрекала себя в этом!),
наконец, что мне скучно, и если уж не гувернантка, то пусть
будет хоть какая-то девица-компаньонка. Доктор Репп уже
давно называл одно имя, которое не вызывало ни у кого из
нас сочувствия, а мне было почти ненавистно. Речь шла о
его протеже Галатее Капфорт. Ей было тогда двадцать лет,
она была крайне уродлива, но, по его словам, девушка с пре->
399
красным характером и весьма разумно воспитанная. Она
недавно вышла из монастыря, где всегда получала высшие
отметки за шитье, арифметику и отличное умение держать
себя. Она была весьма религиозна, что крайне важно для жен¬
щины, как говорил доктор, сам прекрасно обходившийся без
религии в гораздо большей степени, чем Фрюманс, ибо он
издевался над всеми культами, считая их недостойными
своего пола. Галатея,— говаривал он,— была бы для меня
настоящей находкой. Она бы сделала меня хоть чуточку
женщиной. Доктор опасался, как бы мои вкусы амазонки,
мое воспитание под руководством мужчины и независимость
мыслей не помешали моему счастью и не повредили моей
репутации в светском обществе! А общаясь с этой умнень¬
кой и кроткой девицей, я буду питать большую склонность
к сидячей жизни, а если нет, то всегда можно будет ска¬
зать, что у меня благоразумная подруга, и такой выбор бу¬
дет единодушно одобрен всеми здравомыслящими людьми
нашей местности.
Последний пункт оказался верным. С помощью всяких
низостей и лицемерия госпожа Капфорт добилась того, что
ее стали принимать знакомые бабушки, и все вдруг начали
упрекать добрую старушку за предубеждение, которое они
сами раньше разделяли. Мы с бабушкой долго упорствовали,
но каким-то образом, уж не знаю как, госпожа Капфорт
раздобыла для Мариуса место в управлении морского флота
с приличным жалованьем, где было не так уж много работы,
нечто вроде синекуры, причем он мог постоянно жить
в Тулоне. Пришлось отблагодарить ее за столь неожиданный
успех, выпавший на долю этого члена нашего семейства.
Она предлагала свою дочь gratis 1, только из чувства друж¬
бы и преданности.
— Единственным вознаграждением Галатеи и ее единст¬
венной выгодой,— говорила она,— будет то, что в общении
с госпожой де Валанжи она обретет манеры и тон высшего
общества, а в Люсьене найдет прелестную подругу.
Женни, которая до той поры была на моей стороне,
теперь сочла своим долгом уступить. Галатея казалась ей
кроткой и послушной. Набравшись опыта в делах благотво¬
рительности, куда ее мать любым способом старалась ее
всунуть, чтобы все восхищались ребенком, она умела ухажи¬
вать за больными и забавлять стариков.
1 Даром (лат.).
400
— Если она вам не понравится, сказала Женни, —
то я тщательно присмотрюсь к ней, и, увидев, что она
хорошо ухаживает за бабушкой и развлекает ее, я чаще
смогу бывать с вами.
— Но зачем же нам нужна чужая девушка, когда
мы с тобой вдвоем можем прекрасно ухаживать за бабуш¬
кой?
Женни ответила, что бабушка не хочет, чтобы я посвя¬
щала ей все свое время с утра до вечера, что ее беспокоит,
что я жертвую собою ради нее. В этом была известная
доля правды. Бабушка уже почти потеряла зрение, и когда
ей начинали читать вслух, сразу начинала дремать. С ней
нужно было вести легкую беседу, но я не способна была
изо дня в день говорить одно и то же. А Галатея сумеет
болтать с ней о разных пустяках и не соскучится, потому
что в голове у нее ничего нет. Галатея была уже взрослая
девица и вполне могла довольно долго просидеть без дви¬
жения. Наконец, бабушке хотелось все-таки исполнить же¬
лание ее матери, да и доктор говорил, что можно попробо¬
вать несколько месяцев, это ни к чему не обязывает, а там
видно будет. Такова была его формула по отношению ко
всем больным.
Итак, я тоже была вынуждена уступить — Галатея по¬
местилась в комнате мисс Эйгер. Женни упрашивала меня
оказать ей любезный прием. Она робка и нескладна, может
быть, даже ее придется как-то пожалеть или подбодрить.
Я сделала все, что могла, мне хотелось отнестись к ней ве¬
ликодушно. Я научила Галатею одеваться, садиться за стол,
есть, здороваться, закрывать двери, не натыкаться носом
на стены и не падать на лестницах, ибо эта девица, кото¬
рая должна была напомнить мне об особенностях моего
пола, была настоящая деревенщина, чувствующая себя здесь
куда более ошеломленной, чем любая пастушка коз из
Рега. Пока ей были знакомы только монахини и молодые
парни на мельницах.
Довольно скоро она приоделась и приняла вполне при¬
личный вид. Я убедилась, что это была, в общем, хорошая
девушка, услужливая, добросовестная в своих заботах о ба¬
бушке, ничуть не обидчивая, не интриганка, не обманщица,
одним словом, она резко отличалась от своей матери, весьма
напоминая добродушие и нерешительность доктора Реппа.
Я отнеслась к ней вполне дружески, хотя ум ее не пред¬
ставлял собой ничего приятного. Она была воплощенное
14 Ж. Санд, т. 8
401
ничтожество и умела лишь ставить метки иа белье да пи¬
сать на бумаге всякие нелепости. Она проводила жизнь
в повторении и переписывании молитв, и ее способности
в области изящных искусств заключались в раскрашивании
образков и распевании церковных гимнов, где она меняла
и переставляла стихотворные строки самым нелепым обра¬
зом. Но раньше у меня было против нее предубеждение:
я считала ее способной действовать исподтишка и злосло¬
вить, по я была несправедлива к ней и хотела исправить
свою ошибку. Она была ласкова, как собака, которая ли¬
жет руку, готовую ее ударить. Когда она выводила меня
из терпения своей глупостью, она сразу видела это по мо¬
ему лицу и бросалась целоваться, чтобы тем вернее обез¬
оружить меия. Я тоже целовала ее, раскаиваясь в своей оп¬
рометчивости, хотя у нее было такое неприятное лицо, все
кирпично-красного цвета и усеянное веснушками. Ее глад¬
кие волосы напоминали пеньку, а всегда влажные руки
вызывали во мне непреодолимое отвращение. Она умерла
бы от отчаяния, если бы пропустила воскресную обедню,
поэтому мне приходилось брать ее с собой в Помме. У нас
была только одна верховая лошадь, Зани, которой она
очень боялась, но она упросила Мишеля, чтобы он сажал
ее на круп своей огромной упряжной лошади, объяснив,
что так она обычно ездила со своими мельниками. Когда
Фрюманс увидел меня в сопровождении Галатеи, он пере¬
стал избегать меня, и я больше чем когда-нибудь убедилась
в том, что он боялся остаться со мной наедине. Но я
ужасно ошибалась: Фрюманс боялся только всяких толков
и пересудов.
Наши встречи стали теперь повторяться чаще, и Гала¬
тея присутствовала на них с разинутым от изумления ртом,
так как абсолютно ничего не понимала. Мне казалось, что
опа скоро устанет и мы в течение часа вгоним ее в сон.:
Ничего такого не произошло, и я не могла не заметить, что
ее внимание ничуть не ослабевает. Я предложила ей вос¬
пользоваться великолепными лекциями, которые я слу¬
шала, и так как она, казалось, решила совершить все, что
в ее силах, я вообразила, что с помощью Фрюманса могу
сделать ее чем-то получше, чем наивной дурочкой. Но она
отнеслась к этому совсем не так, как я ожидала. На пер¬
вых же уроках она объявила, что я слишком многого от
нее требую и что она не понимает меня так хорошо, как
Фрюманса. Как-то я попробовала вкратце изложить ей од¬
402
ну из лекций Фрюманса. Я увидела, что она даже не по¬
нимает, о чем там шла речь.
Однажды во время воскресного урока я обратила вни¬
мание па то, что она вдруг необычно раскраснелась, а по¬
том страшно побледнела, и так продолжалось все время.
Фрюманс спросил, не заболела ли она, она стояла на том,
что нет, и кончила тем, что упала в обморок. В другой раз
она вдруг беспричинно ударилась в слезы. Фрюманс стал
подшучивать над ее нервами, пожалуй, немного резко, и
когда я сказала ему, что Галатея приложила немалые уси¬
лия, чтобы повысить свой интеллектуальный уровень, он
тихо ответил мне, что она поступила бы гораздо лучше,
если бы признала свое полное ничтожество и возвратилась
в монастырь или на свою мельницу.
Галатея то дулась на меня, то проявляла ко мне пре¬
увеличенную нежность. Ночью она плакала в постели, днем
погружалась в молитвы. Наконец она удостоила меня своим
полным доверием и довольно откровенно поведала о том,
что прямо-таки умирает от любви к господину Фрюмансу
Костелю.
Мне бы следовало попросить ее хранить в глубине души
тайны своего столь чувствительного сердца, но суетное лю¬
бопытство подтолкнуло меня узнать все. Галатея относи¬
лась к разряду особ необычайно влюбчивых. Она не по¬
мнила даже такого времени, когда бы не была в кого-нибудь
влюблена. С самого детства она обожала некоего Тремайя-
да, мальчишку с мельницы. После некоторых других
ejusdem farinae 1 (здесь это звучит вполне уместно!) она
страстно влюбилась в Мариуса, и Мариус, по ее словам,
дал ей ясно понять, что собирается жениться на ней. Гос¬
пожа Капфорт порекомендовала ей быть с ним полюбезнее,
по однажды Мариус оскорбил ее какими-то своими выход¬
ками. Он насмехался над ней в обществе, она теперь долж¬
на была забыть его навеки, тем более что она снова уви¬
дала Фрюманса, в которого уже неоднократно влюблялась,
встречаясь с ним в нашем доме. С той поры как она стала
видеться с ним каждую неделю, выяснилось, что тут уже не
могло быть ошибки — он-то и есть ее возлюбленный наве¬
ки. Она надеялась, что внушит ему склонность к себе.
К тому же у него нет ни гроша, а она богата или будет
потом богата. Доктор Репп обещал дать ей приданое. Ее
1 Того же помола (лат.).
14*
403
тщеславная мамаша, конечно, будет против этого брака, но
Галатея прибегнет к помощи доктора, который ни в чем
ей не отказывает. Госпожа Капфорт боится доктора и по¬
этому уступит. Фрюманс, узнав о верности Галатеи, ока¬
жется лучшим из мужей и счастливейшим из смертных.
Такова была любовная история Галатеи. Но я оказалась
препятствием этому блистательному будущему и должна
была помочь своей чувствительной подружке, вместо того
чтобы противодействовать ей. Тут я наконец потеряла тер¬
пение и сухо спросила, что она, собственно говоря, имеет
в виду.
— Дорогая моя, — ответила она, — нечего тут тебе
скрывать. Я прекрасно понимаю, что ты тоже влюблена
в господина Фрюманса. Да все кругом только и говорят об
Этом. Ты умнее и образованнее меня, но ты страшная ко¬
кетка, потому что ты не очень религиозна. Так вот, тебе
следует забыть господина Фрюманса. Ты знатного проис¬
хождения и не можешь выйти за него. Надо поговорить
с ним обо мне в открытую, как ты это умеешь, когда за¬
хочешь. Надо дать ему понять, что незачем ему быть со
мной таким гордым и боязливым, все равно я решилась
выйти за него, и если мамаша захочет опять запихнуть
меня в монастырь, я устрою так, что он меня похитит.
И тогда уж нас должны будут обвенчать. В этом нет ни¬
чего худого. Брак очищает все, и мой духовник сказал,
что грех, совершенный без дурных намерений, не является
смертным грехом.
Она преподносила мне сотни глупостей в таком же роде,
даже не давая времени ответить ей, и когда она истери¬
чески выложила мне все это, то умчалась в свою комнату,
крикнув, что я должна хорошенько подумать и попросить
бога внушить мне благие мысли.
Меня не так возмутила ее глупость, как то, что она
приписала мне любовь к Фрюмансу. Сойти с пьедестала
таинственного кумира, чтобы вступить в борьбу с этой
вульгарной соперницей, — это было унижение, от которого
я залилась краской до корней волос, и если бы Галатея
вовремя не исчезла, я думаю, что наверняка отколотила
бы ее.
Меня разжалобило ее раскаяние, и совершенно на¬
прасно. Мне отнюдь не следовало позволять, чтобы эта глу¬
пая и необразованная девица, беспомощная перед бурными
порывами, бушевавшими в ней, толковала мне о своих не¬
404
сбыточных иллюзиях, о своем томлении и физиологической
необходимости брака. Я и не подозревала о той животной
страсти, которая таилась в глубинах нелепого романа, о ко¬
тором она мне поведала. Может быть, она и сама не впол¬
не ясно отдавала себе в этом отчет. Я хочу верить, что она
не понимала всего того, относительно чего делала вид, что
понимает, ибо она позволяла себе прибегать к таким вы¬
ражениям, которые могут быть священными в условном
языке исповеди, но сами по себе были грубыми до непри¬
стойности.
К счастью, я не понимала их, да и не старалась понять,
но, слушая малодушные жалобы этой девицы на скуку
в одиночестве или на то, что она именовала презрительно¬
стью и недоступностью своего возлюбленного, я, наоборот,
пришла к другой крайности — стала рассматривать любовь
как позорную слабость и решила никогда в жизни не лю¬
бить. Это могло быть превосходным противоядием против
опасностей первой молодости, но, как все решения, принятые
без достаточных знаний и опыта, это было началом невер¬
ного представления о жизни и браке.
XXXI
Мне исполнилось девятнадцать лет, когда Мариус пе*
ребрался в Тулон, заняв там скромное место, впрочем, бо¬
лее приятное, нежели должность приказчика в торговом
доме Малаваля. Жалованье он получал небольшое, но одно
из его заветных желаний осуществилось: он стал моряком
по форме, хотя фактически им не был. Он носил хорошо
сшитый синий мундир, обшитую шнуром фуражку, и ему
не нужно было плавать на корабле.
Он снова превратился в хорошенького юнца, и благо¬
даря тому, что жизнь его улучшилась, манеры его облаго¬
родились. Он по-прежнему отличался насмешливостью, но
теперь шутил с гораздо большим увлечением и веселостью.
Не очень отягощенный своей работой, он стал приез¬
жать к нам по воскресеньям и вскоре обратил внимание на
забавные гримасы Галатеи при упоминании имени Фрю¬
манса. При своем насмешливом характере он обладал из¬
вестной долей проницательности и сумел догадаться о том,
о чем Женни даже не подозревала. И он стал находить
Забаву в издевательствах над мадемуазель Капфорт. Ои
405
писал ей от имени Фрюманса какие-то невероятные посла¬
ния, назначал ей свидания во всех тайных уголках нашей
горы, подстраивал такие штуки, что она находила любов¬
ные письма даже у себя в башмаках. Далее он забавлялся
тем, что разыгрывал комедию влюбленности в нее и рев¬
ности к Фрюмансу. В конце концов, если он не свел ее
с ума, то лишь потому, что она была для этого слишком
глупа.
Я не одобряла такой жестокости и никогда не участка-!
вала в подобных шутках. Но Мариус, не советуясь со мной,
когда он измысливал свои проделки, потом рассказывал мне
о них, и я не могла удержаться от смеха. Я так давно уж
пе была веселой! Общение с Мариусом возвращало меня
в счастливые дни детства, и это как-то успокаивало бурные
порывы воображения, которые мучили меня в то время.
Он отправлялся с нами к обедне, куда в хорошую по¬
году мы часто ходили пешком. Он дружески вел себя по
отношению к Фрюмансу, и тот считал его любезным и доб¬
рым молодым человеком. Он давал нам возможность зани¬
маться спокойно и углубленно, ибо уводил Галатею в сад
или к ручью, где устраивал ей такие сцены ревности, что
она уже совершенно запуталась в том, кого ей любить —
Фрюманса или Мариуса. Мне кая«ется, что она мечтала
о том и о другом сразу, и это вызывало в ней приступы
какой-то нервической и сумасшедшей веселости, когда она
и говорила и вела себя совсем как пьяная. Иногда он за¬
бавлялся тем, что делал вид, что потерял ее где-то в горах,
а затем являлся и говорил мне, что яадать ее не нужно, она,
мол, одна вернулась в Бельомбр. Мы с Мишелем тогда уез¬
жали домой, а Галатея заставала в Помме Фрюманса, ко¬
торый при виде ее бывал весьма удивлен. Он, конечно»
знал, что Мариус способен на разные дикие выходки, но
ке верил, что тут был замешан именно он. И тогда он лю¬
безно провожал мадемуазель Капфорт домой, где она при¬
ходила в смертельный ужас, видя, что Мариус встречает ее
с пистолетом в руке. Однажды он послал к ней мальчишку
с запиской, где было сказано: «Когда вы придете, я буду
уже хладным трупом!!!» Она поверила, что он замыслил
самоубийство, и помчалась к нему сломя голову. А Мариус
тем временем куда-то спрятался и заставил ее часа два
искать себя.
Ничто не могло вывести из заблуждения этУ бедную
дурочку. Когда я пыталась втолковать ей, что Мариус над
406
нею смеется, опа отвечала, что я его люблю и ревную
к ней. Должна признаться, что с тех нор я преисполнилась
к ней глубоким презрением и решила — пусть Мариус от*
ныне делает с ней что ему угодно. В ходе всех этих ковар¬
ных шалостей Мариус, конечно, беседовал со мною о смеш¬
ных иллюзиях любви и был приятно удивлен, как он
выразился, что у меня на этот счет весьма разумные и по¬
ложительные взгляды. Дело в том, что если бы ему надо
было внушить мне нежные чувства к себе, то в этом бы он
не преуспел никогда. Он был слишком холоден, чтобы сам
их испытывать, и слишком ироничен, чтобы притворяться,
но он открыл мне путь к теории, которая разрушила все
мои романические иллюзии до основания. Он старался
втолковать мне, что брак — это взаимный договор мирной
дружбы, преимущество и достоинство которого состоит
в полном отказе от темперамента и страсти. Он исповедо¬
вал эту теорию вполне искренне: если его уму было два-*
дцать два года, то сердцу все сорок.
Понемногу я стала думать так же, как и оп, и утра¬
чивать свой идеал, слишком отдалившись от него. Желая
убедить себя, что я выше любви, я все еще невольно бла¬
гоговела перед ней, ибо считала, что возвысилась над чем-
то великим, но теперь, из-за нелепых обид Галатеи, кото¬
рые показались мне карикатурой на мои прошлые иллю*
зии, из-за едких насмешек моего кузена на ее счет, я
говорила себе, что пе поняла поступков Фрюманса, что я
никогда не была ничьим идеалом, хотя бы просто потому,
что для людей разумных идеальной любви не существует.
Сколько колебаний и размышлений в уме девятнадца¬
тилетней бедняжки! Вот я и стала скептиком на новом
Этапе своей юности! Мариус вновь обретает надо мной
утраченное влияние. Я снова становлюсь веселой и деятель¬
ной, хотя, в сущности говоря, мне не до веселья, ибо вся¬
кое разочарование — вещь печальная. В беседах с Фрюман¬
сом я ищу отныне лишь сухие факты исторической дейст¬
вительности, я больше не люблю поэтов, я поражаю своего
наставника холодной твердостью своих суждений и пред¬
ставляюсь ему атеисткой еще в большей степени, чем
он сам.
Наконец, один из последних переломных моментов обо¬
значил границу моего женского тщеславия. Однажды, ко*
гда я упрекала Мариуса за все его уж слишком озорные
407
штуки, я спросила, не таилась ли в Галатее, несмотря на
ее дикие глупости, настоящая привязанность к Фрюмансу,
нечто преувеличенное, неудачно понятое, неудачно выра¬
женное, по само по себе заслуживающее уважения.
— А кроме того,— добавила я,— что знаем мы о бу¬
дущем? Фрюманс, в конце концов, может быть тронут
тем, что эта богатая девушка предпочла его богатым жени¬
хам, а так как мы очень любим Фрюманса, мы с тобой
пожалеем о том, что так мучили и почти презирали его
жену.
— Ну уж это совершенно бредовая идея! — воскликнул
Мариус. — Прежде всего, эта комическая Галатея никогда
в жизни не выйдет за уважающего себя человека. Далее,
у Фрюманса, помимо того, что он именно такой человек,
есть глубокая привязанность, отнюдь не романическая, но
уже весьма давняя, к некой особе, тебе известной... Почему
же ты покраснела? Ты думаешь, что я выдаю тайну? Да
нет же. Я уже давно был посвящен в эту тайну и, так как
вижу, что ты тоже ее зпаешь, я расскажу, как я ее узнал.
Ты помнишь, что года четыре тому назад, когда я решил
покинуть этот дом, у меня было какое-то предубеждение
против Женни и Фрюманса. Но я был неправ. Они дока¬
зали мне свою привязанность и чуткость. Мне наговорили
о них много плохого, я, кажется, что-то тебе об этом рас¬
сказывал... Это тоже была ошибка, но я был тогда еще ре¬
бенком, и теперь это надо предать забвению. Только я ни¬
когда не забуду, что твоя бабушка, открывая мне истину,
прочитала мне строгую нотацию. Она, по-видимому, вооб¬
разила, что я ухаживаю за Женни, потому что сочла своим
долгом напомнить мне, что я дворянин и не могу, да, ко¬
нечно, и не хочу, жениться на женщине из народа, как бы
ее ни уважали. Она добавила: «А кроме того, Женни не
вольна выслушивать твои предложения. Она невеста на¬
шего доброго и умного Фрюманса. Я хотела этого брака
и говорила с ней о нем. Женни не могла выйти за него
сразу же по причинам весьма уважительным, о которых
сейчас тебе незачем знать, но которые не сегодня-завтра
могут исчезнуть. Женни при мне обещала Фрюмансу выйти
за него в тот день, когда эти препятствия будут устранены,
и ты можешь ответить тем, кто возводит клевету на эту
прелестную и достойную женщину, что дружеское отноше¬
ние Фрюманса к ней и ее уважение к нему вполне согласу¬
ются с законами чести».
408
Это откровение Мариуса поразило и взволновало меня.
Мы как раз ехали верхом в Помме, так как в этот день
ему одолжили лошадь в Тулоне, а Галатея ехала вслед за
нами, сидя на крупе позади Мишеля.
Я не могла устоять против желания в последний раз
сыграть какую-то роль в этой новой любовной истории.
Я испытывала чувство острого унижения, что раньше ни¬
чего не знала об этом, а ведь это могло избавить меня от
выражения сочувствия Фрюмансу, и что не догадалась
о том, что вопль его души: «Любовь, дружба, брак!» — от¬
носится к моей милой Женни, а совсем не ко мне.
Как только я улучила случай остаться с ним наедине,
я почувствовала необходимость стереть в его памяти то
впечатление, которое могло сложиться у него в результате
моей манеры держать себя и моих неосторожных расспро¬
сов. Кто знает, не догадался ли он при своей проницатель¬
ности о моем ребяческом заблуждении на его счет? Я умело
навела разговор на тему о браке. Сначала он слегка на*
хмурил брови, возразив мне, что я уже знаю историю брака
во все времена и во всех цивилизованных странах и что
в его программу вовсе не входит давать мне сведения при¬
менительно к нынешней эпохе.
— Это вещь столь логическая и общепринятая в высоко¬
нравственном обществе, — добавил он, — что у меня нет по
Этому поводу никаких особых философских взглядов, ко¬
торыми бы я мог с вами поделиться.
— Простите, Фрюманс, — ответила я со всей серьезно¬
стью. — Я достигла такого возраста, когда мне, может
быть, не сегодня-завтра предстоит сделать свой выбор. Не
можете ли вы сказать, надо ли мне решиться на брак как
на неминуемый исход в моем положении, или вы совету¬
ете мне подождать, пока я стану более компетентной, более
разумной и более способной к самостоятельному решению?
— Я не могу давать вам никаких советов. Если бы вы
были совершенно свободны, я бы сказал, что спешить не¬
зачем. Но если ваша бабушка, которая боится оставить вас
одну на свете, хочет, чтоб вы с этим не медлили, я никоим
образом не должен противоречить ее желанию.
Я рискнула пойти на обман, чтобы узнать правду.
— Я полагаю, — сказала я, — что бабушка хочет моего
брака.
— Тогда послушайтесь бабушку и Женни, обе они за*
ботятся о вашем счастье.
409
— Мое счастье, Фрюманс! Почему вы пользуетесь
столь банальными выражениями, вы, который взирает на все
с таких высот? Разве следует рассматривать брак как залог
счастья? Не лучше ли было бы принять его как ясный и про«
стой долг, как дань обществу и семье, не задавая себе во*
проса, что в нем найдут — плохое или хорошее?
— Если вы держитесь таких взглядов, мой дорогой фи¬
лософ, — с улыбкой сказал Фрюманс, — то это великолеп¬
ная защита против таинственных случайностей грядущего. Но
позвольте мне надеяться, что вся эта благородная мудрость,
которой вы вооружились, будет вознаграждена судьбой.
— Зачем обольщать меня иллюзиями, которых я боль¬
ше не хочу, дорогой Фрюманс? У меня было их вполне
достаточно, вы это знаете, я была мечтательной, отрешен¬
ной от жизни девушкой.
— Да, — засмеялся Фрюманс, — но с тех пор прошел
уже целый век, то есть год или два!
— Если я считала, что брак может дать какую-то ра¬
дость в жизни, то это отчасти и ваша вина, мой друг.
— Моя? Но почему же?
— Ах, боже мой, разве вы не были во власти увлече¬
ния, которое меня поразило... конечно, помимо вашей воли.
Но в конце концов, вы были очень близки к тому, чтобы
полюбить, если только вы уже не любили кого-то, кого лю*
бите сейчас, не так ли?
Фрюманс покраснел. Его мужественное и смуглое лицо
еще хранило на себе эти внезапные перемены окраски,
свойственные детству.
— Люсьена, — ответил он, — вы были любопытны, ко¬
гда были мечтательной девицей, это вполне логично, но
теперь...
— Теперь, дорогой Фрюманс, я стала серьезной и от¬
кровенно перехожу к теме, которая меня интересует. Но
не лишайте же меня вашего доверия и уважения. Я спо¬
собна хранить тайну и уже давно знаю о вашей любви
к женщине, которая мне дорога.
— Она сама сказала вам об этом?
— Нет, но я знаю, что бабушка уже давно желает
Этого брака, и меня удивляет, что столько препятствий
стоит на его пути.
— Эти препятствия могут быть вечными, Люсьена, и
вы видите, что я примиряюсь с ними с достоинством, ко*
торого требует подобный случай.
410
— Да, но должна ли я заключить из этого, что вы ве¬
рите в счастье как награду за исполненный долг не боль*
ше, чем в будущую жизнь, которую нам обещают?
— Дорогое дитя, — сказал Фрюманс, поднявшись с ме-<
ста и как бы желая прекратить дальнейший разговор, — я
верю в долг и счастье в этой жизни, потому что одно есть
если ые награда, то по крайней мере неминуемое следствие
другого. Зная, что я испытывал священную любовь к жен¬
щине, я уверен, что буду вполне удовлетворен, если сумел
ей это доказать, но если фатальные обстоятельства вы¬
нуждают меня пройти мимо этого счастья, так и не обретя
его, у меня все-таки останется утешение, что я могу ска¬
зать себе, что в любой час своей жизни я сумел быть до¬
стойным мечтать о нем и что я унесу с собой в могилу
уважение той, которая была мне другом. С такими мыс¬
лями вы не подвластны ни мукам, ни иллюзиям, вы вы¬
полняете долг преданности до конца, а если он окажется
бесполезным, вы приемлете смерть спокойно — тут уж ни¬
кто не виноват!
Фрюманс произнес все это стоя, одной рукой опираясь
па стол, а другую положив себе на грудь, без всякой на¬
пыщенности, но с какой-то особой торжественностью. Мне
казалось, что он словно переродился. Я никогда его таким
не видела — лицо и поза были великолепны, а глаза бли¬
стали, как два черных бриллианта, излучавших солнечный
свет.
Я была глубоко тронута и поражена его видом, словно
неким откровением, и не могла вымолвить ни слова. Мне
хотелось вырвать у него его тайну, тайну терпения и упор¬
ства, в которой я различала, помимо могучей воли стоика,
еще и таинственное пламя, еще более прекрасное, чем
философия. Любовь, призрак, появившийся и мгновенно ис¬
чезнувший, мелькнула предо мной и внушила мне уваже*
ние, смешанное со страхом, быть может, даже с сожале-*
нием!
XXXII
Мариус не преминул начать подшучивать над моими
чувствами. Я покинула Помме потрясенная и замкнувшаяся
в себе, и Мариус в этот день всячески старался развлечь
меня, но напрасно. Я твердо решила подвергнуть Женни
тому же испытанию, что и Фрюманса. Прежде чем избрать
411
ледяной путь, открытый передо мной иронией Мариуса, я
хотела знать, существует ли любовь большой нравственной
силы в возвышенной душе и может ли женщина любить
мужчину, не напоминая при этом томимую любовными
страданиями Галатею.
В тот же вечер, уединившись с Женни, я попробовала
вызвать ее на откровенный разговор, но гораздо больше
смущаясь, чем до этого с ее женихом. В Женни было не¬
что такое строгое, что в ее присутствии мне становилось
стыдно. Как только она догадалась, о чем я ее спрашиваю,
она бросила на меня суровый взгляд.
— Кто же мог сказать вам об этом? — промолвила
она. — Ведь на эту тему вели разговор только трое: ваша
бабушка, Фрюманс и я.
Я не смела солгать ей и рассказала все то, что поведал
мне Мариус.
— Господин Мариус должен был держать это при се¬
бе, — возразила она. — Для вас еще не наступило время
заботиться о судьбах других людей. У вас хватит забот,
когда дело пойдет о вас самой.
— А когда это произойдет?
— Когда вы сами изъявите желание. Разве оно у вас
уже возникло?
— О нет, Женни, желания у меня нет, я испытываю
только чувство неуверенности. Мне хотелось бы знать,
очень ли нужно любить своего мужа.
— Да, конечно, его нужно любить больше всех на
свете, если он того заслуживает, а если нет, то нужно всю
жизнь стремиться скрывать его ошибки и провинности.
Это очень тяжелая участь; вот почему надо иметь мужа,
заслуживающего уважения, которого можно любить, а
не выходить замуж, не отдавая себе отчета в том, что
делаешь.
— Ты вышла замуж очень молоденькой, Женни?
— Да, слишком рано.
— И ты была несчастна?
— Не будем говорить обо мне.
— Нет, будем! Раз ты решила стать женой Фрюманса,
значит, ты его очень уважаешь.
— Да, я его очень уважаю.
— Стало быть, ты любишь его больше всех на свете?
— Нет, Люсьена,
412
■— Как это нет?
— Есть некто, кого я люблю больше, чем его.
— Кто же это?
— Вы.
— Ах, Женни, — воскликнула я, обнимая ее. — Ты бо¬
ишься, что я буду ревновать к нему. Но я не буду, я не
Эгоистка, я хочу, чтобы ты любила своего мужа больше,
чем меня.
— Фрюманс не мой муж, Люсьена. Да он им, наверно,
никогда и не будет.
— Почему же?
— По причинам, которые я не могу вам открыть и ко¬
торые не зависят ни от него, ни от меня.
— Как это все загадочно, Женни!
— Ничего не поделаешь, дитя мое.
Я заметила, что лицо ее помрачнело, такой я ее
еще никогда не видела. Вся в слезах я бросилась в ее
объятия.
— Ты пугаешь меня, — сказала я, — мне кажется, что
ты псе еще несчастна.
— Здесь? С вами? — возразила она с улыбкой. — О нет,
рто невозможно. Если я была несчастна на этом свете, то
не по своей вине, поэтому, как вы видите, я совершенно
спокойна.
— Ты говоришь, как Фрюманс, но только спокойнее.
Он прекрасно сказал, что спокойная совесть вознаграждает
за все, но при этом глаза его блестели, и ясно было, что
он любит тебя превыше всех на свете.
— Так, значит, вы говорили обо мне с Фрюмансом! Ну
и озорница! Вы смело делаете все, что вам угодно!
— Ты считаешь это преступлением?
— Нет, вы такая, потому что вы хорошая, и еще по¬
тому, что вы думаете о пас обоих. А вот этого бы мне и
не хотелось: можно себе представить, что думают о себе,
когда думают только о вас.
— А почему бы тебе самой не подумать о себе?
— Деточка моя дорогая,— сказала Женни серьезно и
твердо,— я никогда не стремилась выйти замуж вторично.
Ваша бабушка, существо ангельской доброты, вообразила
себе, что мне нужна еще и другая привязанность, кроме ее
и вашей. Фрюманс пришел к этому же убеждению, по¬
тому что так говорила бабушка. Но сейчас Фрюманс пре¬
красно понимает, что я прежде всего мать, что вы мой един-
413
ствепный ребенок и что я не из таких женщин, которые
беспокоятся о своем будущем: что будет, то будет. Я по*
забочусь о своем будщем, когда устроится ваше. Ваш муж,
быть может, не оценит меня так, как вы... и тогда... тогда
посмотрим!
— Стало быть, твоя любовь к славному Фрюмансу за¬
висит от твоей воли? Ты достаточно сильна, чтобы сказать
себе: «Я могла бы его полюбить, но не захотела», или
даже: «Я полюблю его в тот день, когда мне заблагорассу-
дится полюбить!»
— Вы смеетесь, насмешница? — промолвила Женни, не
теряя спокойствия. — Ну да, я именно такая. Я прошла
школу, которой вам, слава богу, никогда не доведется
пройти, и там я обрела силу воли в такой степени, в какой
Фрюманс сумел набраться из своих книг. Наступит время,
когда я вам поведаю все рто, но пока еще не могу.
— Но скажи мне хоть одно, Женни! Ты сама-то ве¬
ришь в бога?
— О да, конечно. Те, кто много страдал, не могут
иначе.
— А ты знаешь, что Фрюманс не верит?
■— Знаю, это его основная мысль.
— И тебя не волнует, когда ты говоришь себе, что,
может быть, станешь его женой?
— Прежде всего часто я себе этого не повторяю. Бес¬
полезно думать о том, чего нельзя ни приблизить, ни отда¬
лить. Надо принимать время таким, какое оно есть в своем
движении. А затем, если мне когда-нибудь придется жить
с человеком, который сомневается в существовании бога,
мне представляется, что я его переделаю.
— А если тебе это не удастся?
— Ну, я как-нибудь утешусь. Я скажу себе, что он бу¬
дет видеть более ясно в лучшей жизни и что бог сочтет,
что там он достоин узреть больше света, чем в этом мире.
Ну, хватит, Люсьена, уже одиннадцать часов. Спокойной
ночи, и пусть моя судьба вас не тревожит. Не надо было
мне жаловаться, раз вы меня так любите.
Она поцеловала меня в лоб и удалилась в свою ком¬
нату, такая же спокойная, как и в другие вечера.
Исповедь Фрюманса приоткрыла мне дверь к идеалу,
протест Женни вновь закрыл ее. В течение некоторого вре¬
мени на небесах грядущего я видела лишь непроницаемое
облако. Сильная душа Фрюманса грезила о любви и воз*
414
вышала ее. Большая душа Женпи старалась отдалить ее,
даже не мечтая о ней. Значит, Этот тиран людских сердец
был весьма добродушен, и его легко было держать в узде
любому, Кто обладал острым умом, а я имела основания
считать себя отнюдь не ниже других.
XXXIII
Именно тогда, беседуя в свободное время о Фрюмансе,
о Женни и дая;е о полоумной Галатее, мы с Мариусом
как-то незаметно стали иногда переводить разговор на са¬
мих себя. Во мне возникла необъяснимая досада на судьбу,
и Мариус с удивлением обнаружил в моем сердце какие-то
бездны печали и разочарования. Он не воспользовался
Этим с заранее обдуманным намерением, а извлек из этого
некую пользу для себя, как, впрочем, обычно из всего того,
что падало ему прямо в руки с неба.
— Ты совершенный ребенок, — сказал он, — если ты
так занята своим будущим. Оно у тебя настолько простое,
что тебе остается только принять его. Ты знатного проис¬
хождения, получила прекрасное воспитание, и независимо
от того, есть или нет у твоего отца большое состояние
и другие дети, твоя бабушка, как мне известно, устроила
все так, что ты являешься ее единственной наследницей.
Это дает тебе примерно двенадцать тысяч ливров ренты,
то есть тысячу франков в месяц — в провинции это просто
великолепно!
— Но меня не интересуют деньги, Мариус, я ведь о них
никогда не думала.
— Напрасно. Прежде всего надо знать, чем ты можешь
стать в жизни. Ты выгодная партия и должна понимать,
что это создает тебе в обществе независимость.
— Ну, предположим. Но что мне делать с этой незави¬
симостью?
— То же, что и все женщины — выйти замуж.
— То есть постараться поскорее освободиться от этой
драгоценной независимости?
— У тебя ложное представление о браке. Брак — это
ярмо только для несчастных и мелких людишек. Люди бла¬
говоспитанные и не думают о том, чтобы угнетать друг
друга.
Кто лее им мешает?
415
— Нечто весьма могущественное и властвующее над
миром: умение жить.
— И все?
— Да, все, но в этом все и заключается. Ты, может
быть, веришь в религию, в добродетель, в любовь?
— Допустим, а ты?
— Я тоже верю в это, но лишь постольку, поскольку
они являются частью того главного, что я называю уме¬
нием жить, то есть уважением к себе и боязнью мнения
света.
— Это мне кажется слишком холодным, Мариус!
— Дорогая моя, только холод сохраняет, а от тепла все
портится.
— Значит, я должна начать с того, чтобы найти себе
мужа в мире, где царит умение жить?
— Да, в мире, к которому ты принадлежишь и с кото¬
рым не можешь расторгнуть связи, не уронив самым позор¬
ным образом своей репутации.
— Однако за пределами этого мира существуют же
великие умы и характеры?
— Берегись всего того, что является великим. Море
огромно, но оно — источник ураганов. Если ты стремишься
к героической и трудной судьбе, то не проси у меня совета:
я не любитель сложного и сверхъестественного. Я пола¬
гаю счастье в благоприличии — это ясно, как апельсин.
Никакого суетного тщеславия, никаких утонченных мыслей!
Здравый, практический смысл, тихий нрав, любезные взаи¬
моотношения, доброжелательность и достаток, насмешка как
средство третировать глупцов, внимательность и заботли¬
вость по отношению к тем, кого любишь, досуг и покой,
чтобы воспитывать своих детей в уважаемой и мирной
среде, — что еще нужно двум воспитанным людям, двум
разумным существам?
Постоянно возвращаясь к этой теме, Мариус убедил
меня, что он прав, и я краснела, вспоминая о своих иллю¬
зиях. Я начала исследовать свою совесть в прошлом
и пришла к выводу, что избрала тогда ложный путь. Я по¬
няла свое неосознанное кокетство с Фрюмансом и утеши¬
лась только тем, что он, вероятно, его не заметил. Потом
я стала задавать себе вопрос, что произошло бы, если бы
он был человеком тщеславным, беспринципным или по¬
просту слабохарактерным. Передо мной предстал весь ужас
моего позорного положения, нелепые мучения, подобные
416
страданиям Галатеи, свет, предающий меня анафеме,
укоры Женни, отчаяние бабушки. И все это могло слу¬
читься со мной, несмотря на невинность моей души и чи¬
стоту намерений! Я сурово осуждала себя и старалась при¬
мириться с собой, убеждая себя, что Мариус спас меня от
пустых иллюзий и я должна быть благодарна ему.
Мой ум много потрудился над этим, и, чтобы успоко¬
иться, я делала над собой страшные усилия, которые только
отдаляли наступление желанного спокойствия. В первый
же раз, как я увидела Фрюманса после исторгнутой мною
у него исповеди, я смотрела на него уже другими глазами.
Его внешняя красота, которой он действительно отличался
и к которой я относилась равнодушно, теперь, казалось,
обрела нравственное достоинство, чего я раньше как-то
не замечала. Меня раздражали жадные взгляды, устремля¬
емые на него Галатеей. Я была с ним серьезна и сдержанна,
как никогда раньше. Я изучала его в аспекте преслову¬
того умения жить, столь высоко ценимого Мариусом, и на¬
шла, что Фрюманс со своими простыми манерами и непри¬
нужденным разговором имеет вполне пристойный вид и гово¬
рит на хорошем литературном языке. Я без всякой задней
мысли сказала это Мариусу, а он мне ответил:
— Конечно, Фрюманс—малый приличный и обладает
чувством такта: таков закон и добродетель подъяремных.
Мне это словечко не понравилось, и я дала ему это
понять. Мариус расхохотался и спросил, не собираюсь ли
я пойти по следам Галатеи. Тут уж я так обиделась на
подобное сравнение, что он вынужден был попросить у меня
прощения.
Эта небольшая размолвка потом повторялась и вол¬
новала меня больше, чем следовало бы. Я невольно
думала о Фрюмансе так же часто, как в то время, когда
я думала о нем добровольно, чтобы пожалеть его. Я уже
больше не витала над ним, не была ангелом его грез. Он
стал неотвязным, необъяснимым, моясет быть даже угро¬
жающим властителем моих мечтаний. Я, конечно, не любила
его, я не могла его любить, но он воплощал в себе любовь
могучую и истинную, верную и преданную, о которой я полу¬
чила представление в свой романический период, и когда я
мысленно переносилась в то счастливое время, когда я гото¬
ва была уверовать в свою высокую участь, я жалела о нем,
и действительность казалась мне печальной и плоской. Как
часто я восклицала в своем уединении:
417
— А стоит ли вообще жить?
Когда боль усилилась, я совершила героический акт*
приняла решение отказаться от уроков и бесед с Фрюман-
сом. Мне помог отъезд Галатеи, с которой Мариус, усту-*
пая моим настояниям, стал наконец говорить серьезно*
Фрюманс тоже начал замечать амуры этой девицы и дал
ей понять, что она ведет себя слишком назойливо. Мариус
взялся открыть ей глаза и прочитать соответствующую
потацию. Когда в первый раз к ней отнеслись серьезно, оиа
сочла себя оскорбленной и осмеянной. Она устроила нам
дикую сцену отчаяния и в одно прекрасное утро ушла
к своей матери, которая как следует отругала ее и в тот
же вечер привела обратно. Женни вынуждена была разъ¬
яснить ей истинное положение вещей. Госпожа Капфорт
не подала виду, что она разгневана, смиренно поблагодарила
Женни за ее добрые советы, а Мариуса — за его доброе
отношение к ее «бедной девочке, такой искренней». Она
уехала, благословляя нас всех, но глубоко униженная
и поклявшись в неумолимой ненависти к нам.
Я воспользовалась случаем заявить Женни, что не счи¬
таю больше необходимым посещать Помме по воскресе¬
ньям. Мне показалось вполне возможным, что Галатея
в приступе идиотизма вдруг признается своей мамаше,
как она ревновала Фрюманса за то, что он отдает мне
«предпочтение» перед ней, и что госпожа Капфорт сейчас
же начнет рассказывать обо мне всякие неслыханные, неле¬
пые истории. Женни поняла, что я права, и взяла на себя
труд рассказать бабушке о том, что произошло.
Я вступала теперь со дня на день, и притом по собст¬
венной воле, в новый период своей жизни — в нравственное
уединение, и шла на риск того, что мне придется без по¬
сторонней помощи нести страшный груз смятенного и опу¬
стошенного сердца. Я не старалась нарочно избегать Фрю¬
манса. Он приходил с дядей, который по большим праздник
кам служил обедню в Бельомбре. Иногда я встречалась
с ним и на прогулках, и мы дружески здоровались., Но
так как я всегда ехала верхом, а он шел пешком, то нам
удавалось лишь обменяться несколькими словами. Я боль¬
ше не посылала ему своих литературных фрагментов и ни
о чем уже с ним не советовалась.
У Мариуса в это время как будто возникло в Тулоне
сердечное увлечение, и под различными предлогами он
стал приезжать уже не каждую неделю, а чуть ли не раз
418
в месяц. Женни так слабо поощряла мое стремление из¬
лить свою душу, что я совсем перестала говорить о том,
что меня волновало. Я отдалась вместе с ней заботам о ба¬
бушке, около которой я сидела почти весь день с работой
в руках. Вечером, когда она лояшлась спать, — а это все¬
гда бывало очень рано, — я еще немного читала в своей
комнате. В шесть часов утра я уже бьтла верхом на лошади и
каталась с Мишелем до десяти или в одиночестве прогули¬
валась по нашему обширному поместью, откуда достаточно
было сделать всего несколько шагов, чтобы попасть из это¬
го уединения в уединение скрытых в горах и пустынных
оврагов.
Я стала такой прилежной и мечтательной, что Женпи
Забеспокоилась, но пришлось предоставить мне свободу дей¬
ствий. Я не могла больше жить в этом ужасном уединении,
не предаваясь со страстью интеллектуальным занятиям.
Я изучала древние языки, естественные науки и филосо¬
фию. Я читала самые сложные книги, я принялась одоле¬
вать даже геометрию. Я нашла средство заполнить свои дни
и постепенно ощущать их не такими уж длинными для
всего того, что я хотела познать или по крайней мере по¬
нять в природе и человеческой жизни.
Мой ум был достаточно развит для моего возраста и
пола, что не мешало мне сильно страдать от пустоты в серд¬
це: чем больше я погружалась в работу, чтобы подавить
его стремления, тем больше оно заявляло о своих правах
в дни протеста. Дело дошло до того, что я стала рассматри¬
вать его как своего злейшего врага и считать его чуть ли
не преступником. Однако видит бог, что оно продолжало
оставаться чистым и требовало для себя лишь исключитель¬
ной и святой любви. Но где могло найтись ей место? Мой
разум возражал ему, что не может предоставить ей госте¬
приимство и что бесцельная любовь есть чувство опасное,
которое надлежит задушить в зачатке. Умственный труд
был для меня серьезной опорой, и когда я принималась за
новый цикл занятий, я предавалась этому с таким наслаж¬
дением и пылом, что мне казалось, будто я уже навсегда
успокоилась, навсегда одержала победу. Но внешние об¬
стоятельства, воспрепятствовать которым было не в моей
власти, вновь ввергли меня в смятение.
Бабушка хотела выдать меня замуж, и время от вре¬
мени ее друзья господин Бартез, господин де Малаваль,
доктор и некоторые другие приезжали к ней обсудить эти
419
неясные планы или предложить какие-то реальные ва¬
рианты будущего брака. Она советовалась со мной или прог
сила Жении сделать это, но все, что мне говорили об этих
претендентах на мою руку, мне не нравилось. Прежде
всего я стремилась никогда не покидать бабушку и быть
уверенной в том, что меня не разлучат с Женни, а в этом?
то и заключалась главная трудность: одни были моряки,
люди бездомные и зависимые от службы, за которыми надо
было повсюду следовать или ояшдать их на том или ином
берегу, у других были семьи, которыми они не могли ради
меня пожертвовать. Мне называли лиц, которых я уже рань¬
ше встречала, но они становились мне отвратительны сразу
же, как только я вспоминала, что ради них я должна утра¬
тить свою независимость. Они мне вовсе не нрави¬
лись, хотя бы по той простой причине, что нравились мне
слишком мало. Положение девушки, которой предстоит
вступить в брак, имеет свои горести и опасности, которым
мужчины не придают особого значения. Они склонны счи¬
тать надменной и взбалмошной ту, кто, ни в чем не уп¬
рекая их, просто не испытывает к ним ни малейшей сим¬
патии. Не столь разборчивые, как мы, ибо они знают, что
всегда будут властвовать над нами, как мало бы личных
и социальных преимуществ они ни имели, они думают, что
оказывают нам честь, предлагая свое покровительство. Мы,
которые знаем, что, отдавшись им, уже перестаем принад¬
лежать себе и своим родственникам, мы полны страха пе¬
ред этим чужаком, который приходит покупать нас и до¬
вольно часто при этом торгуется. Желание и чисто детское
любопытство порождают больше браков, чем способность
здраво рассуждать. В пятнадцать лет не особенно возра¬
жают, в двадцать — ужасаются, а я как раз достигла этого
возраста, когда возникли серьезные предложения руки и
сердца.
Должна сказать, впрочем, что их было не так уж мно¬
го. При всей моей сдержанности моя репутация ученой де¬
вушки, весьма осмеянная и поставленная мне в вину гос¬
пожой Капфорт и ее присными, превознесенная и преуве¬
личенная господином Бартезом и его друзьями, отпугнула
многих претендентов. В нашей местности господствуют
варварские обычаи: в людях много предрассудков,
ума и, конечно, воображения, но мало культуры, и нравы
царят, в общем, жестокие. Кроме того, стороной я посте¬
пенно узнала, что мое романическое положение потерян¬
420
ного и найденного ребенка вызывало довольно серьезные
опасения, которые дурная молва использовала против меня.
Бредовые речи Денизы нашли отклик, и совершенно ясно,
кто из недр дома для умалишенных распространял и толко¬
вал вкривь и вкось бессвязные слова бедняя«ки. Эти слухи
имели целью убедить всех, что я дочь Женни и что, льстя
себя надеждой сделать меня своей наследницей, бабушка
лелеяла лишь несбыточные иллюзии.
Однако господин Бартез, который был ее лучшим и са¬
мым верным другом, утверждал, что мое будущее во всех
отношениях незыблемо. Мариус, занимавшийся моими де¬
лами, тоже не имел, по-видимому, никаких сомнений, а
Женни, с которой я осмеливалась заговаривать об этом
очень редко, так как боялась оказаться неделикатной, рас¬
суждала па эти темы так спокойно, слова ее были для меня
столь священны, что я рассматривала все словопрения на¬
счет подлинности моей личности как пустую и нелепую шу¬
миху, которая ни на мгновение не должна причинять мне
беспокойства. Невероятно, но я волновалась так мало, что
иногда даже как бы презирала устойчивость моего положе¬
ния. В моменты хандры мне нравилось воображать, что
моему будущему грозит некая катастрофа, которая дала бы
толчок моей ныне бездействующей воле. Мне приятно было
мечтать о том, что я ребенок из простой семьи, коему рано
или поздно предназначено вернуться во мрак и безвест¬
ность трудовой жизни.
И в подобных мечтах, — я должна здесь все поведать,—
я представляла себе друга, товарища, супруга, такого, как
Фрюманс, бедного, неизвестного, стоического, занятого фи¬
зическим трудом при свете солнца и умственным в тишине
ночей. Человека действительно сильного и смелого, само¬
забвенно отдавшегося своей цели, закаленного в Стиксе и
гораздо более счастливого сознанием исполненного долга,
чем всеми обольщениями славы и богатства. Сей призрак,
похожий на Фрюманса, все-таки не был им, он и не мог быть
им, ибо он любил Женни, да, кроме того, я и сама не хотела,
чтобы это был он. Но тот, кто не был похож на него, не
казался мне достойным моего доверия и уважения.
Но это умственное увлечение не было, однако, чем-то
постоянным. Я должна сказать здесь всю правду или по
крайней мере все, что я знаю об этой загадочной странице
моей жизни. Я проводила дни, недели, месяцы, совсем не
думая о Фрюмансе, а когда я всё-таки думала о нем, то
421
всегда все с большим и большим душевным спокойствием.
Женни мне о нем почти не напоминала. Еще больше, чем
я, погруженная в свои повседневные дела, она, казалось,
совсем не думала о нем, а если ей и случалось обмолвиться
о нем, то рто всегда касалось каких-то реальных мелочей
или чего-то не связанного лично с нею. С каждым уходя¬
щим днем возможность их брака казалась ей все более не¬
вероятной. Она начала вести счет своим годам, и если я
говорила ей, что она гораздо красивее меня и почти так же
молода, она пожимала плечами и отвечала:
— О чем тут говорить? Ведь мне тридцать три года!
Впоследствии я хорошо поняла, почему Женни всей
своей нравственной силой, которой она была наделена
столь щедро, отстраняла от себя мысль о любви. Видя, что
мне по моему характеру и создавшемуся положению не
так-то легко выйти замуж, ОЕа не хотела, чтобы я стала
свидетельницей или просто помыслила о счастье, столь от
меня далеком. Ей почти удалось заставить меня забыть, что
Фрюманс, несмотря ни на что, все-таки стремится к ртому
счастью и в бесконечном ожидании его находит удовлетво¬
рение, достойное их обоих.
Я пробовала подражать этим двум избранным сущест¬
вам и полностью отрешиться от себя, чтобы жить лишь
чувством долга. Увы! Я была слишком молода, чтобы без
всяких усилий и рецидивов былой болезни осуществить
столь огромную жертву. Мной овладела скука, подумать
только — скука в жизни такой энергичной и деятельной,
как моя! Ну да, конечно, это была скука. Бывали мгнове¬
ния, когда самые увлекательные книги валились у меня из
рук, как будто они были тяжелые, как горы. Во время про¬
гулок мною иногда овладевало яростное желание перепрыг¬
нуть через пропасть или кинуться ничком в траву и зары¬
дать. По ночам я видела, как какой-то бесформенный и
безымянный призрак склоняется надо мной и вырывает
перо из моих рук. Этот призрак неотступно был около
меня, и я слышала, как он шепчет мне на ухо:
— Берегись! Между путем, которым ты шла раньше и
тем, который ты должна будешь избрать теперь, лежит це¬
лая пропасть, и новый путь не приведет тебя никуда.
Наконец наступил день, когда я почувствовала, что так
напугана этим наваждением, что в надежде избавиться от
него решила броситься в объятия Мариуса — головокружи¬
тельный шаг от сознания безвыходности своего положения!
422
XXXIV
Он покончил со своей любовной интрижкой в Тулоне и
стал снова постоянно бывать у нас. Эта мимолетная вы¬
лазка в мир увлечений ничуть не изменила его. Он говорил
мне, как раньше, как всегда:
— Счастье — это отсутствие забот, это отрицательное
состояние.
Я в последний раз выслушала его незыблемые теории,
немножко позавидовала его невозмутимому равнодушию и,
вдруг набравшись храбрости, с грустью спросила, не ду¬
мает ли он, что мы с ним в один прекрасный день можем
осуществить его мечту. Он, казалось, был необычайно
удивлен.
— Ах, вот что! ответил он с каким-то нервическим
смехом. — Надеюсь, ты не собираешься сказать мне, что
влюблена в меня?
— Будь спокоен, я отнюдь в тебя не влюблена. Я знаю
тебя и знаю теперь себя в достаточной степени, чтобы ви¬
деть, что о браке можно говорить так же, как и о любой
другой реальной вещи. Думал ли ты когда-нибудь о том,
что мы могли бы пожениться, если б того захотели?
— Это не так легко, как ты думаешь. Я равен
тебе по происхождению, а женитьба сделала бы меня
равным тебе и по состоянию. Но твоя бабушка, которая
сама уже больше ничего не решает, но, может быть, еще
лелеет для тебя какие-то тщеславные надежды, должна бу¬
дет ждать, что скажешь ты, чтобы решиться на это.
— Это означает, что все зависит от меня.
— И от меня, если угодно!
— Несомненно, об этом-то я тебя и спрашиваю. Ты
будешь рад стать моим мужем?
— Погоди, дай мне подумать.
— А, так, значит, это в первый раз! Ну, будь же иск¬
ренен!
— Я хочу быть искренним. Я думал об этом уже сотни
раз. Иначе и быть не могло. Ты, конечно, та, которую я
люблю больше всех на свете, но это отнюдь не означает,
что я умру от отчаянья, если ты выйдешь замуж за кого-то
другого, более богатого, более образованного, более учти¬
вого,— это твое право. И именно потому, что я всегда при¬
знавал за тобой это право, я никогда не рассматривал тебя
как существо, от которого зависит моя жизнь. Ясно?.
423
— Да, и это вполне разумно.
— Это разумно и честно.
— И к тому же согласуется с умением жить.
— А, Люсьена, я понимаю! Ты иронизируешь, ма¬
лютка!
— Нет, я просто подлаживаюсь к твоему словарю, чтобы
избежать недоразумений.
— Послушай, деточка, если это испытание, которому ты
хочешь меня подвергнуть, то не утруждай себя. Я никогда
не буду ухаживать за тобой, иначе говоря — не буду тебе
лгать. Я не буду закатывать глаза и испускать вздохи, спо¬
собные заставить вертеться мельницы Галатеи. Я никогда
не превращусь в пастушка, никогда не буду брать твои
руки в свои и никогда не буду просить тебя о сладостном
поцелуе под сенью древес. Ты никогда не увидишь меня
перед собою на коленях. Помимо того, что это было бы
ужасно глупо, это было бы еще и весьма скверно. Ты ведь
уже не ребенок и знаешь, что молодая девушка, как бы
хорошо она ни была воспитана, может быть нервной, даже
не обладая чувствами Галатеи. А я знаю, что человек из
высших кругов не должен стремиться волновать чувства
юной девицы, не пользуясь ее полным доверием, в свобод¬
ном согласии, под эгидой разума. Вот уж где я не какой-
нибудь неотесанный болван, и ты должна признать, что
умение жить, которое я ставлю себе в заслугу, это настоя¬
щее достоинство для молодого человека моего возраста.
Я была весьма довольна тем, как Мариус все это вы¬
разил. Как бы я ни говорила или думала, я любила вели¬
кое: мы были детьми Империи, и хотя меня воспитали ле¬
гитимисткой, фимиам героизма еще витал в моем уме. Мне
казалось, что я вижу нечто весьма высокое в постоянной
холодности Мариуса, и призрак Фрюманса казался мне ско¬
рее напыщенным, чем искренним. В своей философии Ма¬
риус был наивным, весь его стоицизм — это был он сам,
его плоть и кровь. Я приняла ничтожность за величие.
— Я довольна тобой, — заключила я. — Именно так я
и понимаю взаимное уважение, которое мы должны чувст¬
вовать друг к другу. Тебе остается только сказать, будешь
ли ты благодарен мне, если я повлияю на бабушку?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Будешь ли ты действительно на свой лад счастлив,
разделив со мной жизнь?
424
— Да, если твоя жизнь останется такой же, какая она
теперь.
— А что ты, в свою очередь, хочешь сказать?
— То есть если ты собираешься руководствоваться и
в дальнейшем здравыми принципами и иметь полное дове¬
рие к моим.
— Я доверяю твоему характеру и хочу сохранить свои
здравые принципы. Что еще я могу сказать?
— Ну ладпо, мы еще вернемся к этому разговору, еще
потолкуем на свободе, и если еще некоторое время мы бу¬
дем довольны друг другом, мы решим больше не разлучать¬
ся. Если, наоборот, мы признаем это неосуществимым, мы
отвергнем этот вариант, не переставая, впрочем, уважать
друг друга и быть лучшими друзьями на свете. Эт0 тебе
подходит?
— Вполне.
С этого момента я полагала, что для моего ума насту¬
пил период полного отдыха. Я думала о Мариусе так, как
думала бы о приобретении хорошего, долговечного дома
или библиотеки, предназначенной для того, чтобы в спо¬
койном уединении провести там всю остальную жизнь.
Я вновь обрела сон, печаль моя развеялась. Я стала стро¬
ить планы счастья для других. Женни будет жить со мной,
я уговорю ее выйти за Фрюманса, который станет учите¬
лем моих детей. Мариус отдаст должное этим добрым
друзьям. Я уже никогда пе разлучусь с ними. У меня ни¬
когда не будет иного домашнего очага, нежели дом моей
дорогой бабушки. Я никогда не разлучусь и с ней, живой
или мертвой. Я свято сохраню все, что создано и устроено
ею, я буду жить в священном мире воспоминаний.
Мариус сдержал свое обещание: он пе ухаживал за
мной, но мой серьезный и полный решимости вид вселял
в него доверие. Раньше он никогда не давал себе труда
быть столь любезным. Это была сдержанная почтительность,
постоянная внимательность, братская предупредительность
без малейшей аффектации, и в этом не было ничего пред¬
умышленного. Он, казалось, незаметно подпадал под оча¬
рование более тонкого чувства, чем наши обычные това¬
рищеские отношения. Он вел себя безупречно в отношении
бабушки, которая снова начала дарить его своей дружбой
и даже баловать. Я старалась сделать все, чтобы помочь
Этому. Мне тоже было очень приятно баловать кого-то, и
425
я открыла свое сердце дружбе, которая, как мне казалось,
с избытком должна была заменить любовь.
Я не хочу быть ни неблагодарной, ни несправедливой
по отношению к Мариусу. Он поступал вполне честно
в том смысле, что, желая обрести со мной счастье, то есть
благосостояние, заботы о себе и устойчивость быта, он
твердо решил вознаградить меня за это ласковостью, вни¬
мательностью и тысячью маленьких уступок в интимной
жизни. Не следовало да и нельзя было требовать от него
того, что было выше его возможностей, и стремиться к то¬
му, чтобы он понял то, что было за пределами его понима¬
ния. С женой, лишенной воображения и остроты чувств, он
был бы образцовым мужем. Я прилагала большие усилия,
чтобы стать похожей па него и начать чувствовать совер¬
шенно иначе, и тогда оп легко мог бы обмануться и с пол¬
ной искренностью обещать мне сделать меня счастливой.
С недели на неделю наше взаимное доверие незаметно креп¬
ло все больше и больше. Осенью 1824 года он получил
месячный отпуск, который нас совсем сблизил. Он любил
охотиться, и так как он все время стремился к утвержде¬
нию своей независимости, то сначала стал ездить на охоту
каждый день, чтобы посмотреть, как я к этому отнесусь.
Я поняла, что он подвергает меня испытанию, по не подала
вида. Он отдал должное моей хитрости, и поездки на охоту
прекратились. Теперь он проводил все время около меня,
листал мои книги, критикуя их вкривь и вкось, но притво¬
ряясь, что интересуется ими, давал мне советы по ведению
хозяйства в доме, как мужчина, который умеет все сделать
простым и ясным, помогал мне развлекать бабушку, сопро¬
вождал меня на прогулки, делая вид, что не ищет случая
остаться со мной наедине, но в то же время стремясь
к нему, чтобы воспользоваться им и заставить меня пред¬
ставить себе наше будущее так, как он его сам понимал.
XXXV
Я очень хотела посоветоваться с Женни, но Мариус вос¬
противился этому и доказал мне, что его право требо¬
вать, чтобы никто не вмешивался в паши отношения.
— Я больше не хочу, чтобы тебе говорили обо мне
хорошо или плохо. Я думаю, что Женни теперь меня ува¬
жает, и я почти уверен, что она посоветует тебе избрать
426
в мужья меня. Думаю, что и Фрюманс тоже. Но неуя{ели
ты хочешь, чтобы я получил твое доверие из вторых рук,
с ручательством за меня твоих друзей? Нет, этого я не
потерплю, я был бы глубоко оскорблен. Я не навязывался
тебе в мужья, я никогда бы даже не стал говорить с тобой
об этом, как бы страстно я этого ни желал, ибо это не
в моем обычае. Мысль эта принадлежит тебе, и, может
быть, даже она и хороша, но я хочу быть обязанным за
тебя только одной тебе, и пока ты будешь испытывать хоть
малейшее колебание, я буду продолжать играть роль брата,
которая кажется мне очень легкой и к которой я уже давно
привык.
Мне нравились и другие поступки, говорившие о его
гордости. Он, например, ни за что не хотел взять обратно
свою лошадь, которая уже стала моей, и потратил свои сбе¬
режения на то, ЧТобы приобрести себе другую. И все это
только для того, чтобы сопровождать меня на прогулках и
доказать, что он всегда сумеет заработать достаточно, что¬
бы как следует одеться и купить себе верховую лошадь.
— Мужчине не так уж трудно, — говаривал он иног¬
да, — обойтись без посторонней помощи. Если я останусь
бедным, то сумею сделать так, чтоб никто этого не заме¬
тил, а если не буду счастлив, то не покажу вида, что я
несчастен.
Однажды мы пошли погулять к Рега. Он помог мне
вскарабкаться туда, и когда я уже была наверху, он спу¬
стился за Женни и с таким же усердием помог взобраться
и ей, чтобы доказать, что он вовсе не ухаживает за мною.
Мне ужасно понравились какие-то цветы, и он преодолел
отвесные скалы, залез туда, набрал огромный букет и швыр¬
нул мне его вниз, вместо того чтобы самому вручить его.
Женни была немного удивлена этим.
— Люсьена прекрасно знает, — сказал он ей, слезая от¬
туда, — что я не ухаживаю за ней, а просто делаю ей при¬
ятное.
Эта манера привлекать к себе подобным способом, при¬
творяясь равнодушным, задела мою гордость. Однажды,
когда мы сидели на берегу озерца Зелен°й залы, на нас
нахлынули воспоминания детства, и в нем промелькнул от¬
блеск какой-то нежности.
— Ты помнишь, — сказал он, — на этом самом месте
шесть лет назад ты спросила меня, считаю ли я возможным,
чтобы мы полюбили друг друга? Так вот, сейчас между
427
нами возникло нечто гораздо лучшее — истинная дружба,
и мы помышляем о браке как о самом высшем доказатель¬
стве уважения друг к другу.
— Ты принял решение, Мариус?
— Я решил, и твердо решил, считать хорошим то, что
изберешь ты, скажешь ли ты «да» или «нет».
Я попыталась сопоставить твердость Мариуса по отно¬
шению ко мне с твердостью Фрюманса по отношению
к Женни, но я почувствовала, что это не одно и то же, и
мне не хотелось думать об этом слишком много. Не знаю,
подавила ли я в себе последний прощальный вздох, обра¬
щенный к мечте о любви, но я приняла твердое решение
освободиться от нее.
— Завтра, — сказала я, — я сообщу бабушке, что ре¬
шила выйти за тебя, если она согласна.
— А если она скажет «нет»?
— Почему же она скажет «нет»?
— Ну предположим.
— Тогда я попрошу ее сказать «да» и буду умолять
каждый день, пока она согласится.
— Значит, она согласится, потому что она всегда хо¬
чет того, чего хочешь ты.
— Стало быть, мы обручены?
— Да, — вымолвил Мариус.
И, отпустив мою руку, он быстро удалился.
Я была необычайно удивлена. Минуту спустя он воз¬
вратился.
— Прости меня, — сказал он. — Мне кажется, что я
был взволнован и боялся, что, поблагодарив тебя сейчас
же, сболтну какие-нибудь глупости. Ведь это при бабушке,
когда она согласится, я должен выразить тебе, как глубоко
меня трогает благородство твоего сердца. Иначе это будет
как-то нехорошо, а я не должен вести себя как мальчишка.
Месяцем позже, после некоторых колебаний, несколь¬
ких совещаний с Женни, наведения в Тулоне ряда справок
о том, как ведет себя Мариус, бабушка сказала «да». Женни
вполне разделяла мою веру в Мариуса, а Фрюманс самым
серьезным образом поздравил меня с моим выбором. Все трое
полагали, что я всегда любила своего двоюродного брата и
что теперь он это понял и заслужил. Бабушка избавила
Мариуса от благодарственных излияний, потребовав от него
лишь выполнения некоего священного и весьма трогатель¬
ного обряда.
428
■— Не говори ни слова, дитя мое, -*=- сказала она, — а
встань передо мной на колени и, взяв меня за руки, по¬
клянись сделать мою девочку счастливой.
Мариус повиновался, приняв весьма серьезный вид, и
попросил разрешения подарить мне кольцо с бриллиантами,
доставшееся ему в наследство от матери.
— Так, значит, ты его не продал, сын мой! — сказала
бабушка ласково. — А ведь у тебя был трудный момент
в жизни. Такое благородство чувств меня трогает, и сегодня
ты вполне вознагражден за него, видя это кольцо на паль¬
це Люсьены.
Подали обед, и в это время пришли аббат Костель и
Фрюманс, единственные свидетели нашей помолвки. Было
решено, что все будет храниться в тайне до получения со¬
гласия от моего отца, которому аббат должен был немед¬
ленно послать письмо от имени бабушки. Мариус в тот же
вечер должен был уехать в Тулон и не возвращаться, пока
не будет получено родительское благословение. Этого тРе"
бовали семейные традиции, и мы без возражений покори¬
лись им.
Обед начался весьма торжественно. Бабушка прилагала
все усилия, чтоб он проходил весело, насколько ей позво¬
ляло ее здоровье, участвуя в разговоре, хотя она могла рас¬
слышать только несколько слов. Единственная, чью речь
она понимала, была Женни, которая, как она вырази¬
лась, знала, с какой стороны она лучше слышит. Увы, с ка¬
кой же это? Но Женни стояла за ее стулом и быстро по¬
вторяла ей основное слово из каждой фразы разговора.
Остальную часть бабушка отгадывала сама и начинала
смеяться. Ей захотелось выпить две капельки муската, и она
сразу почувствовала себя бодрее. Она высказала нам ряд
тонких и умных мыслей. Рассуждала она весьма здраво.
Аббат также держался превосходно и вел себя вполне ра¬
зумно. Фрюманс блистал перед Мариусом красноречием, а
тот отвечал ему весьма любезно.
Женни старалась показать, что она просто в восхище¬
нии, но я заметила на ее лице волнение и даже какое-то
беспокойство. Мне кажется, что она сочла, что Мариус ве¬
дет себя слишком мирно. Что до меня, то я великолепно
играла свою роль: я чувствовала, что полна какого-то но¬
вого достоинства и должна сдержать данное Мариусу обе¬
щание быть невозмутимо спокойной. Но раза два-три мучи¬
тельное волнение, жестокий страх сжимали мне сердце,
429
кровь прилипала к липу, боязнь упасть в обморок застав¬
ляла меня смертельно побледнеть, рыдания сдавливали
грудь. Почему? Я не могла сказать, но это было так, и,
чтобы никто ничего не заметил, я старалась не Быдать
своих страданий.
XXXVI
Я завершила длительный и правдивый анализ своего
умственного и нравственного развития. Теперь я должна
дать краткое резюме. Я начала с периода устремления к чу¬
десному, что было неизбежным результатом ненормальных
обстоятельств, возникших вследствие мистических фанта¬
смагорий моей кормилицы. Женни удалось успокоить меня.
Благодаря ей и урокам Фрюманса я спокойно и с пользой
для себя дошла до отрочества. Тогда мое умственное раз¬
витие несколько притупилось, и в то же время воображе¬
ние было чрезмерно возбуждено романами мисс Эйгер.
Фрюманс вторично излечил меня серьезными занятиями,
по это был момент, когда мое сердце, так ска¬
зать, искало цель жизни наугад, и во мне возникла при¬
чудливая смесь стоицизма и поэзии. Потом пришло разоча¬
рование, как следствие обманутого тщеславия. Я чуть было
не поддалась чувству жалости к Фрюмансу и, краснея за
себя, подвергла каре свое сердце, желая уничтожить его.:
Я решилась на спокойную дружбу и основанный на ра¬
зуме, облагороженный чувством великодушия брак с моим
бедным кузеном.
Такой, какой я была, я в ходе однообразной и на пер¬
вый взгляд спокойной жизни обрела самопознание и тай¬
ную силу, что достигается довольно значительными страда¬
ниями или внутренними переживаниями. Я слишком сильно
себя любила и слишком высоко себя оценивала. Теперь я
уже не так сильно любила себя, я отдавала себя слишком
дешево, но во мне была внутренняя сила. Я была серьезна,
искренна, совершенно бескорыстна и еще достаточно от¬
важна, чтобы вынести непредвиденные превратности выпав¬
шей на мою долю столь исключительной судьбы.
День, в который я сама, по своей воле вовлеклась в по¬
молвку с Мариусом, был отмечен роком. Обед продолжался
дольше, чем обычно, мои метания между двумя крайностя¬
ми — ужасом и ощущением победы над собой — угрожали
выдать меня, и я нетерпеливо ожидала, когда можно будет
430
запереться где-нибудь с Женни, чтобы выплакаться у нее
на груди и получить объяснение или облегчение моих мук<
Аббат Костель, который привык спать у себя дома и ло->
житься пораньше, предложил встать из-за стола, чтобы на¬
писать торжественное письмо моему отцу. Бабушка об
Этом, видимо, уже и не думала, когда Женпи обратила мое
внимание на то, что она слегка раскраснелась и с улыб¬
кой на устах заснула. Мы привели ее в гостиную, где она
уже окончательно уснула в своем огромном кресле. Это
было не в ее обычае.
— Она сегодня слишком взволнована, — заметила Жен¬
ни, — пусть она отдохнет как следует.
И, встав перед ней на колени, она стала поддерживать
ее поникшую голову.
— Господин аббат, набросайте черновик письма, — до¬
бавила она. — Когда госпожа проснется, мы прочтем его
ей, и если она его одобрит, вы напишете письмо завтра ут¬
ром, потому что сегодня ведь оно все равно не уйдет.
Аббат начал писать, советуясь с Мариусом об именах,
фамилиях и званиях, а Фрюманс, сидя за этим же
столом, помогал дяде ясно изложить мысли и одолеть дре*
моту.
В этот момент дверь осторожно отворяется, и Мишель
делает мне знак подойти к нему. Полагая, что речь идет
о каких-то распоряжениях по хозяйству, я выхожу в сосед¬
нюю комнату, где вижу нашего родственника господина де
Малаваля вместе с господином Бартезом.
— Не с вами, дорогое дитя, мне хотелось бы сперва
поговорить, — сказал последний, пожимая мою руку. — Мне
сообщили, что аббат Костель тут, не могу ли я повидать
его и побеседовать так, чтоб ваша бабушка этого не заме¬
тила?
Я ответила, что бабушка спит и что я пойду и позову
аббата.
— Бесполезно! — произнес де Малаваль, остановив
меня.
И, обратясь к Бартезу, он спросил:
— Эта милая Люсьена не очень хорошо знала своего
отца?
— Она его совсем не знала, — возразил Бартез.
— Ах, простите, — подхватил де Малаваль, у которого,
как помнит читатель, воспоминания никогда не совпадали
с истиной,— Когда он вернулся во Францию в эпоху..* по-
431
стойте... это было в тысяча восемьсот седьмом году. Я уве¬
рен в этом, я его сам видел, он сказал мне...
— Теперь не время фантазировать о том, чего никогда
не было, — нетерпеливо прервал его Бартез. — Маркиз ни¬
когда не возвращался из эмиграции, и Люсьена никогда
его не видела.
— Если вы так говорите, — сказал де Малаваль, — то
Это лишний повод, чтобы...
—■ Вы хотите сообщить нам о семейном несчастье? —
воскликнула я, обращаясь к Бартезу. — Мой отец...
— Вы никогда его не видели, дитя мое? — спросил
он. — Так вот, вы никогда его и не увидите!
Я была гораздо больше потрясена этой мыслью, чем са¬
мой новостью, и то, что наш друг считал утешением, для
меня было настоящим горем. Мне надо было выплакаться,
теперь мои слезы нашли себе исход. Мариус, который стоял
у приоткрытой двери, увидел это и сейчас же подбежал
ко мне.
Заставив его прикрыть дверь, де Малаваль, непрерывно
поправляемый Бартезом, поведал нам наконец, что сегодня
днем он получил известие о смерти маркиза де Валанжи,
официальное известие за подписью адвоката его семьи, гос¬
подина Мак-Аллана. Мой отец скончался в своем поместье
в графстве Йоркшир в результате падения с лошади, после
чего он прожил лишь два часа, не приходя в сознание. По¬
этому я не могла даже предполагать, что в свой последний
час он думал обо мне.
— Так как нам было поручено довести это печальное
известие до сведения вашей бабушки, — сказал Бартез, —
мы не хотели выполнить это без соответственных предосто¬
рожностей. В ее возрасте подобные катастрофы пережи¬
ваются нелегко. Теперь мы удалимся, пока она еще нас
не видела, а вы, дорогие дети, понемногу подготовьте ее
с помощью аббата Костеля и достойнейшей госпожи Жен¬
ни. Вы выберете удобный в смысле ее здоровья момент.
Пусть, если понадобится, пройдет несколько дней, спешить
некуда. Однако у меня есть причины, Люсьена, почему я
хотел бы побеседовать с нею до конца недели. Устройтс
так, чтобы к тому времени она уже знала об этом собы¬
тии.
Когда мы провожали их обратно, господин де Малаваль,
видя, что я так расстроена, и зная, что Мариус — человек
432
положительный, счел своим долгом дать ему вполголоса на¬
ставление, как успокоить меня.
— Ну, ну, — говорил он, — раз уж она знала своего
отца так мало (он продолжал утверждать, что я все-таки
могла его немного помнить), скажите, что ей предстоит
стать очень богатой. Он оставил после второго брака пол-
дюжины маленьких англичан, но уверяют, что он оставил
также и полдюжину миллионов фунтов стерлингов.
— Вы ничего не понимаете, — возразил Бартез. Тю-
сьену мало интересуют деньги, и сейчас не время заводить
об этом разговор.
Я пожала ему руку и вернулась с Мариусом в гости¬
ную, где бабушка продолжала спать, опершись головой на
плечо Женни, в то время как аббат с помощью Фрюманса
все писал свое торжественное письмо, адресованное по¬
койному.
Резкий контраст этого обычного спокойствия в нашем
доме с трагической картиной, которую смерть отца пред¬
ставила моему воображению, лишила меня дара речи.
Я села около бабушки, чтобы сменить Женни, которой я
сделала знак подойти к столу, где Мариус стал объяснять
ей, а заодно аббату и Фрюмансу, каким зловещим спосо¬
бом дошло до нас согласие моего отца.
— Кто там умер? — вдруг спросила бабушка, проснув¬
шись оттого, что Мариус слишком отчетливо произнес одно
слово.
— Никто, — ответила Женни, у которой хватило при¬
сутствия духа на всех. — Я сказала Мариусу, чтоб он го¬
ворил потише, потому что вы отдыхаете.
— Я, кажется, совсем не спала, — возразила бабуш¬
ка. — У меня что-то голова тяжелая. Дети мои, ваше ста¬
рое вино и молодая любовь опьянили меня. Отложим пись¬
мо на завтра. Я доляша как следует выспаться.
Женни увела ее, и аббат, сказав мне несколько ласко-
вых слов в утешение, также удалился. Фрюманс счел нуж¬
ным оставить меня вдвоем с моим женихом.
— Ну, к чему так сильно горевать, дорогая моя? —•
утешал меня Мариус. — Он никогда не относился к тебе
как отец, и если бы он был жив, он причинил бы твоей ба¬
бушке много беспокойств и неприятностей по случаю на¬
шей свадьбы. Как ни печально, но эта внезапная смерть се¬
годня для нас почти перст божий..
15 Ж. Санд, т. 8
433
— Не знаю,— промолвила я, несколько уязвленная по¬
добными выражениями, — можно ли рассматривать смерть
отца, каков бы он ни был, как благодеяние провидения. Ко
я твердо знаю, что помолвка, какой бы счастливой она ни
казалась, омрачена и это печальное известие является для
нее как бы угрозой.
— Послушай Люсьена, — возразил Мариус, в свою оче¬
редь несколько уколотый, — ты, по-видимому, думаешь, что
меня волнуют материальные интересы. Позволь сказать
тебе, что только по слухам я знаю о состоянии, которое
предполагают у твоего отца, но я всегда говорил себе, что
ты, конечно, получишь в наследство самую скудную часть
его, может быть — даже ничего. Взяв богатое приданое за
второй женой, он должен был принять меры предосторож¬
ности, чтобы закрепить за детьми, которых она ему родила,
состояние, принадлежащее и ей и ему. Я нахожу это впол¬
не естественным и ничуть не жалею, если так оно и есть.
Ио если я приветствую то обстоятельство, что между нами
нет расхождений во взглядах, не выводи отсюда, пожалуй¬
ста, заключения, что я принимаю всерьез фанфаронство
де Малаваля и рад миллионам фунтов стерлингов, о которых
он возвещает столь громогласно.
— Право же, Мариус, я не понимаю, о чем ты мне тол¬
куешь — о каких-то миллионах да наследствах! Ты даже и
не думаешь о возложенном на нас обоих поручении — объ¬
явить бедной бабушке, что единственный сын ее умер, не
простившись с нею и не получив ее благословения! А если,
узнав это, она сама умрет?
— Вот это действительно было бы несчастьем!—возра¬
зил Мариус, вытирая мне глаза моим же носовым плат¬
ком.— Но слезы горю не помогут, и мне казалось, что в
тебе больше храбрости перед лицом серьезных испытаний...
Ну хватит, поди отдохни, ты совсем развинтилась! А я
пойду поиЩу Фрюманса, и мы подумаем с ним о том, как
бы лучше подготовить бедную бабушку к роковому изве¬
стию. Это сейчас гораздо важнее и нуяшее, чем заранее
лить слезы по поводу того, что может случиться.
Он говорил строго, но с легкой иронией. Я чувствовала,
что он уже берет надо мною власть, как над ребенком, ко¬
торого надо вести за ручку и направлять в жизненной
борьбе. Мне было страшно, хотя винить его, собственно
говоря, было не в чем.
434
XXXVII
Я так и не могла поговорить с Женни. Я села с нею
около бабушки, за которой она следила, не смыкая глаз.
Ока опасалась за ее здоровье. Ее волнение передалось и
мне; мы молча просидели рядом с нею до часу ночи. За~
тем Женни против моей воли велела мне идти спать. Но я
не сомкнула глаз и на рассвете опять пошла к бабушке,
которая спала спокойно, и лицо ее снова приняло свой
обычный вид. Она встала, как всегда, со свежей головой и
потребовала к себе аббата, который прочел ей черновик
письма, составленного накануне. Она выразила желание
подписать заранее белую страницу, предназначенную для
Этого послания, затем распорядилась, чтобы Мариус вер¬
нулся в Тулон, как она решила накануне. Мариус притво-
рился, что уехал, а сам вернулся, ибо считал, что его при¬
сутствие здесь необходимо, да и я хотела, чтобы он на
всякий случай был под рукой. Он старался не попадаться
ей на глаза, а это было не трудно, так как бедная бабушка
видела совсем плохо. Мне пришлось даже водить ее рукой,
чтобы она подписала роковое письмо, которому так и не
суждено было быть отправленным по назначению.
Днем, видя, что она совсем успокоилась, я попыталась
поговорить с ней о моем отце в связи с предстоящей свадь¬
бой. Она обычно или совсем избегала говорить на эту тему,
или отвечала предельно кратко. Но на этот раз, в виде
исключения, она сказала с заметным волнением:
— Твой отец для тебя чужой, но хоть он и забыл нас,
ему придется в решающий час выполнить свой долг. А кро¬
ме того, время — великий советчик. Твой отец еще доволь¬
но молод, ему всего сорок четыре года, но он упускает из
виду, что мне уже больше восьмидесяти и что, если он
задержится с приездом, он меня не застанет. Но вообще я
хочу надеяться, что по случаю твоей свадьбы он даст себе
труд наконец вспомнить о нас.
— Не будем обольщаться, бабушка, он не любит Фран¬
ции, у него другая семья, меня он не знает...
— А меня он разве не знает? Не говори мне таких же¬
стоких слов, малютка! Свою мать не забывают. Приедет он
или нет, оставь мне эту иллюзию. Если у меня ее отнимут,
я умру.
Испуганная и глубоко тронутая тем, что это материн¬
ское сердце все еще исходит кровью, я вынуждена была
16*
435
взять сбои слова назад и притвориться, что разделяю с ней
ее надежды. На следующий день оказалось уже совершенно
невозможно развеивать ее иллюзии, а еще через день Жен¬
ни добилась лишь того, что пробудила уснувшую нежность
и вызвала слезы, за которые я с готовностью заплатила бы
собственной кровью.
— О Мариус, мы совершили преступление! — восклик¬
нула я, вернувшись к своему жениху, который ждал меня
в саду. — Мы хотели пожениться, то есть поставить ба¬
бушку перед лицом события, для нее очень тяжелого.
А теперь мы ищем возможность нанести ей ужасный удар,
чтобы ускорить ее решение. Она умрет от этого, клянусь
тебе, и не кто иной, как мы, убьем ее!
— Так что ж, — без малейшего колебания ответил Ма¬
риус, — тогда убережем ее от этого испытания... Подождем
полгода, год, если нужно, то есть если найдется средство
помешать ей узнать правду. Будет не так уж легко — нам
придется быть очень осторожными, Люсьена!
— Мы с Женни берем это на себя. К тому же это
очень легко. Верпись к своим делам и будь уверен, что я
воздам должное терпению, с которым ты будешь меняояш-
дать.
— Не знаю, откуда ты взяла, что мне нужно так много
терпения, — возразил Мариус. — Мы с тобой молоды, и
у нас впереди много времени: ты дала мне слово, а я тебе.
Если ты потеряешь бабушку, ты будешь зависеть лишь от себя
самой. И, наконец, если ты передумаешь... ты знаешь, что я
человек, держащийся светских приличий и хорошего топа.
Когда приехал Бартез, мы уже разговаривали между со¬
бой так холодно, как никогда раньше. Но приезд адвоката
был оценен Мариусом весьма высоко. Я оставила их вдвот
ем и отправилась уведомить бабушку о приезде ее старого
друга. Но предварительно я объяснила ему, что никоим
образом пе считала возможным сообщить ей роковую ног
вость, и взяла с него обещание, что он тоясе ей ничего не
скаясет.
Когда я вернулась, чтобы попросить Бартеза подождать,
пока бабушка проснется, я увидела, что они ведут ожив¬
ленную беседу. Бартез знал о нашей помолвке и был весьма
рад этому. Он был хорошего мнения о поведении Мариуса,
и ему нравилось давать ему различные советы. Бартез был
прекраспым человеком, преданным, всегда готовым оказать
услугу, немного непредусмотрительным и немного медли-
436
тельным, как большинство тех, кто меня окружает, и как
многие из провансальцев, которых я знала. Я понимала,
что он всячески старается успокоить Мариуса по поводу
тех непредвиденных случайностей, которые могли бы воз¬
никнуть в связи со смертью моего отца.
— Не беспокойтесь, — утешал он, — помимо того, что
у Женни есть доказательства, опровергающие ряд возра¬
жений, имеется достаточно ясное завещание, где госпожа
де Валанжи оставляет Люсьене всю ту часть имущества,
которая находится в ее распоряжении, то есть половину
своего состояния, а что касается остального, то она должна
полагаться на добрую волю и щепетильность маркиза.:
Я предпочел бы, чтобы она закрепила это наследство за
Люсьеной без указания на то, что это ее внучка, ибо об
ртом могут возникнуть споры, если придется иметь дело
с лицами, враждебно к ней настроенными. Госпожа де Ва¬
ланжи отвергла этот совет, как обидную предосторожность
в отношении благородства своего сына, и я не смел настаивать.:
— Но ее сына больше нет,— возразил Мариус,— а его
наследники могут занять враждебную позицию.
— Его наследники — это дети, невероятно богатые со
стороны своей матери; какой же им интерес разорять Люсь¬
ену с ее сравнительно скромной долей наследства? Сейчас
я хотел бы, чтобы госпожа де Валанжи могла написать
своей невестке, как законной опекунше детей от второго
брака, и согласовать с нею некоторые вопросы — ну, ска-*,,
жем, об обмене каких-то небольших владений, приобретен¬
ных господином де Валанжи в Англии, на все поместье
Бельомбр. Отказавшись от своей части наследства отца,
Люсьена получила бы полное право на наследство бабушки,
а вдова маркиза, по-видимому, имеет необходимые полно¬
мочия, чтобы вести переговоры на эту тему, хотя бы пред¬
варительно.
— Важно было бы знать, — заметил Мариус, который,
как мне казалось, знал и судил о моем положении не
только лучше меня (что, в общем, было несложно), но и
лучше, чем сам Бартез, — дал ли маркиз де Валанжи свое
согласие на то, чтобы его мать завещала все Люсьене?
— Что до этого, то он и не дал его и не отказал, ибо
по этому поводу не написал ни одной строки. После вто¬
рого брака его письма стали приходить все реже и реже, а
формулировки в них были столь туманны, что толковать их
можно как угодно. Он, безусловно, знал о завещании своей
437
матери, ибо она советовалась с ним перед тем, как его
составить, и тем не менее он ни разу не высказал своего
мнения об этом документе. Можно подумать, что он не
принимал всего этого всерьез или что он не получил писем,
в которых его об этом уведомляли. Почти так же отнесся
он к тому, что Люсьена нашлась: он считал, что радост¬
ное известие еще требует проверки, и никогда не называл ее
своей дочерью. Есть даже его письма, — они все у меня
тут, и я перечитал их перед тем, как пойти к вам, — где он
именует ее «фантазией», это его подлинное выражение.
— Как это я могу быть «фантазией»? <— спросила я
у Бартеза, оцепенев от удивления.
— Вы могли быть, допустим, чьим-то ребенком, кото-'
рого госпожа де Валанжи возымела фантазию воспитывать
как свою внучку, чтобы утешиться после ее утраты.
— Вы никогда не говорили о такого рода подробностях
ни Люсьене, ни мне, — задумчиво промолвил Мариус.
— Совершенно незачем. Они были бы слишком для вас
тягостны. Госпожа де Валанжи посвятила в это дело только
меня, и вы оба поступите разумно, если никому об этом не
скажете. Сегодня все изменилось, и только вдова Вудклиф
могла бы искать ссоры с вами. Но ради чего?
— Кого называете вы вдовой Вудклиф?
— Богатую вдову, на которой господин де Валанжи
женился вторым браком и которая, не находя его, конечно,
достаточно знатным, продолжала именоваться леди Вуд-*
клиф, добавляя к этому титул маркизы де Валанжи.
— А как мой дядя стал маркизом? — спросил Мариус,
все больше погружаясь в задумчивость.
Бартез намеренно или по рассеяности не ответил ему и
вернулся к прерванному разговору:
— У этой дамы нет никаких оснований завидовать
имени и состоянию Люсьены, ибо у нее и у ее детей более
значительное состояние и имя. Это очень знатная леди, и
от нее нельзя ожидать мелочных поступков. Со своей сто-*
роны, господин де Валанжи так третировал свою мать, по-<
кинул своих друзей и забыл свою родную страну, что вряд
ли мог оставить распоряжения, расходящиеся с теми, ко-*
торые могли быть сделаны здесь в его отсутствие. Таким
образом, дорогие мои, я думаю, что ваше будущее ничем не
омрачено. Но так как лишние предосторожности шь
когда не помешают, я держусь того мнения, что Люсьена
должна взять на себя труд сообщить бабушке о том, что про-*
438
изошло, как можно скорее и, когда она сможет, было бы,
вероятно, хорошо попросить ее сформулировать свое заве¬
щание иначе.
— Да, Люсьена, — добавил Мариус, — надо подумать
об этом в твоих же интересах.
И так как я молчала, он настойчиво продолжал:
«— Разве ты не слышишь, что тебе говорят?
■— Слышу, — ответила я с некоторым раздрая«ением. —■
Но ведь я уже сказала, что не хочу ни волновать, ни огор¬
чать бабушку. Я нахожу, что за последние дни она очень
ослабела, и пусть лучше я не получу в наследство ни гро¬
ша, чем укоротить хоть на неделю ее жизнь.
— Ах, боже ты мой, я же говорю не о деньгах, — не¬
терпеливо возразил Мариус, — Разве ты не понимаешь, что
Это вопрос чести?
*— Объяснись! Поистине день каких-то загадок!
— А между тем все объясняется очень просто. Если ты
действительно не внучка бабушки, ты тем самым присваи¬
ваешь имя, которое тебе не принадлежит. Значит, надо по¬
стараться уладить все так, чтобы не было попыток подверг¬
нуть сомнению твое общественное положение, ибо едлидлн
тебя ничего не значит быть разоренной, то я полагаю, что
быть опозоренной все-таки что-то да значит.
XXXVIII
Я была так оскорблена этим грубым ответом, что не
могла и шагу ступить. Я опустилась на скамью и разрази¬
лась слезами. Бартез слегка пожурил Мариуса за неосто¬
рожное обращение и очень ласково дал мне понять, что, вооб-
ще-то говоря, я, конечно, могу опасаться серьезных ослож¬
нений. Вот тут-то я впервые отдала себе отчет в том, что
могу быть совершенно чужой для бабушки, ребенком, пред¬
назначенным для выманивания у нее денег, дочкой какого-
нибудь цыгана, быть может-—даже разбойника с большой
дороги!
Я подавила рыдания и спросила Мариуса:
<— Ну что ж, ты все еще хочешь жениться на мне?
— Я дал тебе слово, а слово назад не берут.
Он вымолвил это таким ледяным тоном, что я почувст¬
вовала, что он бросает мне вызов, чтобы я выполнила свой
долг так же, как он выполнил свой.
439
■— Не бери назад своего слова,— сказала я с большой
силой.— Я сама возвращаю тебе его. В присутствии бога
и господина Бартеза я разрываю наше соглашение.
Совсем не этого ожидал Мариус, или по крайней мере
не в таких выражениях. Еще ничто не доказывало, что я
не мадемуазель де Валанжи и что кто-то будет оспаривать
мое имя и наследство. Мариусу хотелось бы, чтобы договор
был предварительный, и Бартез выдвинул такую идею. Но я
уже заранее потеряла всякую надежду на свою будущую
участь, а кроме того, должна признаться, что я несколько
опасалась характера Мариуса и сожалела о своей свободе.
Он угадал это и начал упрекать меня, не для того, чтобы
заставить переменить свое решение, а чтобы оставить себе
лазейку. Но так как я не уступала, он пришел
в раздражение и, раскланявшись с Бартезом, которого как
раз позвали к бабушке, сказал мне почти шепотом:
— Ты понимаешь, дорогое дитя, что в тех обстоятель¬
ствах, в которых мы оказались, когда ты отлучаешь меня от
с моего будущего, каково бы оно ни было, я должен покинуть
этот дом. Если бы нам предстояло вступить в брак, мое
присутствие тут было бы вполне естественным и законным,
если Hte это не должно осуществиться, тогда оно тебя ком¬
прометирует. Бабушка думает, что я уехал, пусть так оно
и будет. Прощай! Время от времени я буду наезжать сюда,
чтобы справиться о ее здоровье.
Он удалился, пе ожидая моего ответа, и я чуть не побе^
жала за ним. Мне горько было думать, что наша дружба
могла рухнуть вместе с браком, так как в его прощальном
привете звучало явное пренебрежение, и казалось, что во
всем виновата одна я. Но у меня не было времени провет¬
рить столь различные порывы своего сердца. Ко мне быстрым
шагом приближалась Женни. Она была бледна, и ее сжатые
зубы не давали ей возможности произнести мое имя. Объ¬
ятая ужасом, я помчалась навстречу ей с криком:
— Бабушка умерла!
— Нет,— возразила она,— но наберитесь мужества!
И тоном, печальная торжественность которого еще зву¬
чит у меня в ушах, она добавила:
— Она умирает!
— Кто это сказал? — крикнула я, порываясь бежать.
— Никто. Сама она ничего не знает, но ее час пробил.
И, остановив меня у входа в гостиную, Женни
схватила мою руку и произнесла с душераздирающей энергией:
440
■— Улыбнитесь!
Так говорят молодым девушкам, наряжая их перед балом.
Моя горячо любимая бабушка умирает — вот какой празд¬
ник ожидал меня!
Бледная как призрак, она сидела выпрямившись в крес¬
ле, и улыбка еще играла у нее на лице. У нее!! Бар¬
тез держал ее за руку. Жасинта пыталась согреть ее ле¬
дяные неподвижные ноги: она уже не могла поднять их на
грелку. Глубоко взволнованный, с глазами, полными слез,
Бартез, заметив, что взор ее обращен к открытому окну,
сказал:
— Да, сегодня такая дивная погода!
Я подошла, чтобы поцеловать ее холодные руки; она как
будто была удивлена, что не чувствует этого. Она еще мы¬
слила и видела, ибо смотрела на меня так, как будто спра¬
шивала себя, не видит ли она меня во сне. Она сделала
страшное усилие, чтобы сказать несколько слов, и ей удалось
вымолвить:
— Бартез!.. Это моя девочка, вы нее знаете это.
Тут ее голова откинулась назад, и небесное спокойствие
отразилось на ее лице. Я подумала, что она уже умерла
и подавила готовый вырваться у меня крик. Женни метнула
на меня властный взгляд, перед которым склонился бы весь
мир. В тот момент, когда наша дорогая бабушка уже сто¬
яла на пороге вечности, она не должна была услышать
вопль земного прощания. Бартез хотел увести меня, но
никакой человеческой силой нельзя было оторвать меня от
кресла, к которому я молча приникла. Так прошло несколь¬
ко минут, и я не сумела уловить переход от жизни к смерти
на этом умиротворенном лице, глаза которого были неот¬
рывно обращены ко мне. Тут вошел доктор Репп, совер¬
шавший свой ежедневный объезд. Он сразу все понял, молча
взял ее за руку и стал слушать пульс.
— Ну что ж, это конец! — сказал он.— Вот и все.
Он сказал это так, как будто произнес:
«Вы видите теперь, что умереть совсем не трудно».
Я ничего не понимала, я не верила этому. Моя бабушка
была здесь, перед моими глазами, все в той же позе, с тем же
лицом, которое я наблюдала сотни раз в часы ее отдыха
или сна.
— Пойдемте, пойдемте! — настаивал доктор, подталки¬
вая меня.— Вам совершенно незачем было об этом знать,
441
по вот уже две недели, как я каждое утро ожидал этого
события. Когда в лампе иссякает масло, она гаснет. Ваша
бабушка прожила прекрасную жизнь. Трудпо было надеять¬
ся, чтобы это продлилось еще долго. Уйдите отсюда, деточка,
вам здесь больше нечего делать.
— Оставьте ее в покое, — вмешалась Женни. — Не надо
бежать от мертвецов, как от врагов. И разве душа ее бабунь
ки умерла? Она может быть еще где-то здесь, видит и
слышит нас.
Доктор пожал плечами. Но, взволнованная нежной
духовностью Женни, я покрывала слезами щеки, руки и
одежду бабушки и все повторяла, как будто она могла меня
слышать:
■— Я люблю вас, люблю, люблю!
— Хорошо,— сказала Женни, лицо которой тоже было
залито слезами.— А теперь оставьте нас здесь с Жасинтой...
Когда я уложу в гроб нашу дорогую бабушку и одену ее, вы
вернетесь еще немного поговорить с ней. Только не плачьте
слишком много, чтоб не огорчать ее там, где она сейчас
находится.
— А где она, Женни? — воскликнула я в полной рас¬
терянности.
— Не знаю, но, безусловно, где-то вместе с богом. Он
ведь также и с нами, и мы не так уж разлучены, как обычно
думают.
Незыблемая вера Женни придала мне сил. Я бодрство¬
вала над телом дорогой покойницы вместе с нею, и, два дня
спустя, поддерживаемая Мариусом, я поднималась вместе
с Женни на холм Помме. Небольшая повозка, задрапиро¬
ванная черным и влекомая мулами, двигалась перед нами.:
Наши друзья из Тулона и все жители, округи замыкали тра¬
урный кортеж. Все очень любили бабушку, и под палящими
лучами чуть ли не африканского солнца все шли в сосредо¬
точенном молчании с обнаженной головой.
Аббат Костель ожидал нас у врат церкви. Фрюманс был
на кладбище, где вот уже двадцать лет никого не хоронили.
Он сам вырыл могилу, это был его священный долг. Когда
гроб поднесли к ней, я увидела, что он стоит с заступом
в руках. Он был единственным, чей вид поразил меня.,
Я пыталась найти в его взоре разрешение той страшной за¬
гадки небытия, против которой вера с трудом борется в час,
когда неумолимо осуществляется последняя разлука с зем¬
ным созданием. Во взгляде Фрюманса я прочла лишь глу¬
442
бочайшее уважение и подлинную скорбь, но никакого при¬
знака горечи или слабости. Он чувствовал себя достаточно
сильным, чтобы примириться с мыслью о том, что что-то в
Этом мире может найти свой конец.
А я была неспособна на это и с тревогой глядела на
Женни, которая, казалось, была преисполнена заботы, бла¬
гословляла и хотела сохранить до самого погружения в
лоно земли этот драгоценный прах. Я искала поддержки
в силе Женни, единственной, которая была близка моей*
В тот миг, как могила была зарыта, вокруг меня разда¬
лись пронзительные крики и громкие вопли. Этот древний
обычай, еще сохранившийся в недрах деревень, не столько
свидетельство печали, сколько нечто вроде блистательной
почести, воздаваемой покойному. Это, может быть, также
что-то вроде целительного волнения, которое хотят вызвать
в родственниках и друзьях, чтобы исторгнуть слезы и облег¬
чить печаль, заставив ее излиться. Другие утверждают, что
шум этот отпугивает злых духов и мешает им унести душу
мертвеца... Эти крики испугали меня, и я побежала к Фрю¬
мансу, который пришел сразу за мной. Но он не знал, что
я там и не видел меня. В каком-то забвении он поставил
свой заступ в угол и, прислонясь головой к стене, стал
всхлипывать как ребенок. Я встала и кинулась ему в объ¬
ятия. Мы плакали вместе, не говоря друг другу ни слова,!
XXXIX
Я не знаю, что было потом. Внешне я казалась бодрой,
но поступки мои были почти бессознательными. Не помню
уж, что я отвечала на вопросы. Все мне представлялись
добрыми, даже госпожа Капфорт, и я спокойно относилась
к тому, что около меня вертится Галатея. После погребения
у нас был обед. Эт° древний обычай, который сейчас я
восприняла как нечто жестокое, но Женни отнеслась к пему
со свойственным ей хладнокровием и тщательно следила
за тем, чтобы все были обслужены как следует. Мариус,
как мне кажется, говорил со мной ласково, но я безразлично
относилась ко всем утешениям. Откровенно говоря, ни одно
из них не доходило до глубины моего сердца, и только без¬
молвная печаль Фрюманса немного облегчала его.
Были выполнены какие-то формальности, не помню уж
какие. Когда через три-четыре дня я осталась вдвоем с
443
Женни, я не чувствовала, что я у себя дома. Мое «я», отторг¬
нутое от «я» бабушки, стало для меня ничем. А тем вре¬
менем было вскрыто ее завещание. Оно делало меня вла¬
делицей всего ее имущества. Если никто не станет его
оспаривать, то тем самым я признавалась ее наследницей.
Возражений можно было ждать, когда известие о смерти
бабушки дойдет до вдовы и детей ее сына. Бартез иногда
навещал меня и был рад, что пока нет ответа, — он наде¬
ялся, что мои родственники за морем будут ко мне так же
равнодушны, как всегда был мой отец.
Мариус нанес мне официальный визит вместе со своими
старинными покровителями — господами де Малавалем и
Фурьером. О нашем браке не было сказано открыто ни
одного слова, хотя де Малаваль, чьим протеже был Ма¬
риус, делал все возможное, чтобы возобновить этот вопрос.
Я старалась избежать ответов на его намеки. Я рассматри¬
вала свое положение как совершенно неопределенное, и эта
мысль мне даже была как-то приятна, когда я думал о том,
что если я получу свое наследство, то у меня уже не будет
предлога отказаться стать женой Мариуса. Я была слишком
честной, чтобы придумывать какие-нибудь другие предлоги,
но не подлежит сомнению, что деловитость и сухость моего
жениха вызывали во мне серьезные опасения, и я упрекала
себя, что совершила безумную глупость, позволив ему вну¬
шить к себе неограниченное доверие.
Он, со своей стороны, помогал мне разобраться в наших
будущих взаимоотношениях. В этот день Малаваль видел
в моей судьбе только все хорошее, а его друг Фурьер, на¬
оборот, расценивал все весьма мрачно. Мариус был подобен
страждущей душе между двумя этими демонами-искуси-
телями, и все его хладнокровие не помогло ему скрыть от
меня его крайней растерянности. Впервые после печального
события, которое сделало все сразу зыбким и неопределен¬
ным, мне вдруг захотелось слегка поиздеваться над нере¬
шительностью и беспокойством моего кузена. Я прекрасно
понимала, что он догадался об этом, и это его все больше
и больше шокировало. Мне так хотелось, чтобы он покрепче
на меня разозлился. Но он не мог решиться на это.
Когда он уехал, я горько плакала, изливая Женни все
свои сердечные тайны. Ведь до сих пор от гордости или
мужества я скрывала от нее все это.
— Я не знаю, судите ли вы ошибочно о характере этого
мальчика,— ответила мне она со своим здравым смысл ом*
444
как всегда соединенным с широтой взгляда на вещи. —
У всех людей есть огромные недостатки, и дружба заклю¬
чается в том, чтобы не замечать их. Я видела все недостатки
Мариуса, но считала вас слепой к ним и не полагала их
неизлечимыми. Я говорила себе, что вы даже с закрытыми
глазами исправите его. Людей исправляют только тогда,
когда их любят. А вы его не любите или больше уже
не любите, потому что вы его осуждаете. Значит, не надо
выходить за него замуж.
— Но как быть, Женни, если я получу свое наследство?
— Не знаю, но думаю, что нужно сказать ему всю
правду.
— Он станет моим врагом и, может быть, даже начнет
поносить меня на всех углах.
— Это вполне вероятно, и, несомненно, у него будет
право обвинять вас в том, что вы капризны.
— Ну, уж если ты бранишь меня, значит меня есть за
что бранить, и поэтому я должна пожертвовать собою и,
несмотря ни на что, выйти за Мариуса!
— Нет, Люсьена. В браке не только жертвуют собой,
а помимо своей воли делают несчастными и тех, кого не
любят. Я не понимаю, как это вы, всегда чувствуя, как вы
говорите, недоверие к Мариусу, оказались на грани того,
чтобы выйти за него замуж. Это была какая-то фантасти¬
ческая мысль, а я очень не люблю мыслей, которые мне
непонятны. Если это ваша вина перед собой, то вы сами
должны ее искупить. Вы приобретете врага, так как вы
обманулись в друге, но это лучше, чем выходить замуж
с отвращением. Это будет еще более страшная ошибка, и
кара будет неотвратимой: она падет на навиновного и на
виноватого.
— Это Мариус, по-твоему, невиновен?
— Ах ты боже мой, ну да, потому что из вас двоих
он в меньшей степени разумен и утончен. Он идет напролом,
такой, какой он есть. Вам надо было получше разобраться
в нем раньше.
Женни была права. У меня были ложные представления
о том, что такое счастье, и очень примитивное понятие
о браке. Я рассматривала его как договор о ясном и простом
спокойствии, а не как идеал взаимной преданности. Я была
наказана за свою ошибку, потому что вынуждена была
отступить назад и сказать Мариусу: «Я не могу тебд
445
любить». А он был вправе ответить: «Зачем же ты заставила
меня верить в обратное?»
Я была оскорблена создавшимся положением, и време¬
нами, когда гордость поднимала меня на высоты подлинного
достоинства, я готова была лучше любой ценой сдержать
свое слово, чем выслушивать упреки, что я его не сдержала.
Женни поборола во мне это дурное самовнушение. Она хо¬
тела, чтобы я лучше отказалась от всего на свете, чем
осквернила вечную и неразделимую любовь супружества.
Моя душа возвышалась в тесном союзе с ее душой, но
г, то же время мое сердце, которое я считала уже окаменев¬
шим, вновь разрывалось на части. Мечта о любви пробуж¬
далась опять, и одиночество сжимало меня в когтях смер¬
тельной тоски!
Так как Мариус выжидал дальнейшего развития событий
и пе появлялся у нас уже несколько недель и так как он
иичего не писал мне, чтобы уведомить, что он в моем рас¬
поряжении при всех возможных поворотах судьбы, я совер¬
шенно успокоилась на его счет. Я дала понять Женни, что,
открыв ему всю правду, когда он приедет узнать ее, я не
рискую охладить его нежность. В этой связи я осмелилась
спросить ее, что она думает о моих правах, в случае если
их попытаются оспаривать.
-— Я думаю,— сказала она,— что если даже у вас отбе¬
рут половину состояния вашей бабушки, подвергнув сомне¬
нию ее завещание, вам еще останется на что жить. Добавив
сюда и то, что имею я..*
-— Замолчи, Женни, не будем говорить о деньгах. То,,
что принадлежит одной, принадлежит и другой, это решено
н подписано, и нам хватит на двоих. А вот что меня немного
беспокоит, так это желание узнать, кто же я такая, Доку¬
менты, оставленные бабушкой, не вносят в этот вопрос
иикакой ясности.
■— То, что должно прояснить этот вопрос,— ответила
Женни,— в наших руках. Оно находится там, в этом пись<
менном столе, ключ от которого у вас и где вы уже сотии
раз видели запечатанный пакет. Когда наступит день, в
который вас спросят, та ли вы, за кого вас принимают, мы
«скроем пакет и прочтем его содержимое. Больше не спра¬
шивайте меня об этом, До назначенного часа я должна
молчать, а если этот час не придет никогда, вы прочтете это
одна и сохраните для себя*
446
Я не хотела больше ни о чем расспрашивать Женни.
Ее лицо хранило такое торжественное выражение, что я
боялась, что совершу кощунство, дотронувшись до этих
бумаг, которые она мне доверила.
XL
Прошло два месяца, и я уже начала думать, что обо мне
Забыли или почему-то пощадили меня. Я жила вместе с
Женни в печальном уединении. Я запретила себе куда-ни¬
будь выезжать. Мне казалось, что мой траур не должен
отныне видеть солнца, даже если мне придется прервать
свое одиночество. Чувство какой-то необъяснимой сдер¬
жанности заставляло Женни и меня оставаться в этом без¬
молвном и замкнутом доме, где мы продолжали верить, что
нечто от дорогого для нас и навеки исчезнувшего существа
все еще нуждается в наших заботах. Мы не строили планов
на дальнейшее, мы чувствовали, что еще не имеем права
их строить. И если бы даже мое будущее определилось,
мы упрекали бы себя в том, что не постарались прожить как
можно дольше в думах об оплакиваемом нами прошлом.
Все же однажды Женни пришла в беспокойство о моем
здоровье, которое немного пострадало от этого заточения.
Несмотря на свой небольшой рост, я была полна неуемной
Энергии и чувствовала себя хорошо только тогда, когда
много двигалась и много была на свежем воздухе в любое
время года.
— Поезжайте верхом, вам это необходимо,— сказала
она,— съездите в Помме. Почти всю неделю на этой дороге
ни души не встретишь. Фрюманс прислал известие, что гроб¬
ница нашей дорогой госпожи закончена и уже установлена*
Вот возьмите и свезите ей этот букет, который я собрала для
нее сегодня утром. Это цветы, которые она любила, Поез¬
жайте, моя милочка, Мишель поедет с вами.
— Почему ты не едешь со мной, Женни?
— Я отвечу вам откровенно. Фрюманс считает, что
теперь я могу и должна выйти за него замуж. Он говорит,
что ему было бы приличнее заниматься устройством ваших
дел, если бы мы с ним были мужем и женой.
■— Стало быть, ты получила какое-то известие, устраня¬
ющее препятствия, о которых я ничего не знаю, но о на->
личии которых ты мне говорила.
447
■— Да, я уже знаю, что я вдова. Мой муж умер на чуж¬
бине. Мне об этом написали, даже прислали свидетельство
о его смерти и, по-видимому, оно в полном порядке.
— Так почему же тебе не выйти за этого твоего замеча¬
тельного друга, который так тебя любит?
— Потому что ваша судьба еще не устроена. А кроме
того, Фрюманс не должен оставлять одиноким своего дядюшку.
Если вы будете разорены или даже просто будете нуждаться,
то как смогу я вам помочь, засев в такой глуши, как
Помме, где нельзя заработать ни одного су?
— Милая Женни, значит, ты думаешь, что я дальше
буду жить твоими трудами? И ты полагаешь, что я на это
соглашусь?
— А что же станется с вами? Ну хорошо, что вы умеете
делать? Если бы вы хотели учиться музыке и живописи...
Ну, тогда я могла бы представить себе, что это даст какой-то
Заработок. Но вы не любили этого. Вы желали быть ученой
женщиной. Конечно, не надо было чинить вам препятствий,
надо уважать стремления юной души... Но что может сделать
женщина, знающая латынь, греческий и все высокие ма¬
терии, которые Фрюманс вбил вам в голову? Вы прекрасно
могли бы воспитывать мальчиков, и если бы вам пришлось
выйти за вашего кузена, это был бы превосходный случай
обучить ваших сыновей тому, чего Мариус и знать не хотел.
Но если речь пойдет о том, чтобы стать гувернанткой или
компаньонкой, вам же не доверят молоденьких девушек,
чтобы вы сделали из них старых дев.
— Тем лучше, Женни! Очутиться в положении мисс
Эйгер и Галатеи? Надеюсь, что это со мной никогда не
случится!
— Хорошо, вы исполнены гордости, я знаю это, но
всегда от самого человека зависит, чтобы его не унижали
другие. Разве меня унижали здесь, меня, которая никогда
цикому не прислуживала?
— Ты права, Женни, я просто идиотка. Я могла бы,
как ты, быть где-нибудь экономкой... вместе с тобой!
— О, бедное дитя, как вы наивны! Двух экономок в один
дом не берут. А кроме того, вы не знаете ничего из того, что
надо знать, в вас больше ума, чем следует, но у вас не хва¬
тило бы терпения!
— Мы станем белошвейками или портнихами, ладно?
Мы будем работать у себя дома.
448
— Да, каждая из нас заработает по шести су в день,
а сверх того, придется расходовать еще по двадцати на каж¬
дую, чтобы хоть как-нибудь прокормиться и снять себе
плохонькую комнатушку.
— Что же ты предполагала сделать для меня, когда
только что говорила мне...
— Зто моя тайна. У меня есть источник средств, пусть
очень маленький, но зато верный. Например, может быть,
нам придется покинуть эту местность, вот почему я и не
хочу выходить за Фрюманса. Ну вот, вы опять впали в
задумчивость! Все, о чем мы сейчас говорим,— это наихуд¬
ший из возможных вариантов, а обычно ведь получается не
то, что мы предполагаем. Кроме того, до сих пор у вас нет
оснований ожидать чего-то плохого. Так вот, не думайте об
Этом и поезжайте - подышать воздухом, вам это необходимо.
Я уселась на лошадь и в сопровождении Мишеля при¬
ехала в Помме. Дома я застала только аббата Костеля. Он
повел меня к гробнице, которую я хотела украсить цветами.
Это тоже была работа Фрюманса. Он выбрал великолепный
камень, один из тех, что по своей белизне и благородству
напоминают мрамор. Он велел вытесать его по моим чер¬
тежам и сам выгравировал на нем надпись и орнамент.
Я возложила на могилу букет, который мне дала Женни,
и несмотря на то, что твердо решила не плакать, мне при¬
шлось сделать огромное усилие, чтобы побороть себя, когда
я думала о той, которая лежала здесь и не могла уже боль¬
ше защищать меня.
Я уже собралась было опять сесть в седло, когда вдруг
увидела Фрюманса с каким-то незнакомцем, человеком лет
сорока, среднего роста, с лицом скорее тонким, чем правиль¬
ным, но излучающим ум и доброту. Держался он очень
свободно, а его одежда, простая, но изысканная, выдавала
в нем представителя самой современной цивилизации.
Однако когда Фрюманс подошел ко мне и представил
вновь прибывшего, в его взоре я прочла беспокойство, а
какая-то необычная печаль, отразившаяся на его благород¬
ном лице, как бы возвестила мне, что час испытаний насту¬
пил.
— Господин Мак-Аллан, — сказал он, — адвокат из Анг¬
лии, поверенный в делах семьи вашего отца, покойного
маркиза де Валанжи, приехал сюда, чтобы поговорить с вами.
Я почувствовала, что бледнею и еле сумела пролепетать
несколько слов. Мое волнение возросло еще больше, когда
449'
я увидела, что иностранец заметил мое смущение и жалеет
меня. Это меня оскорбляло и в то же время приводило в не-*
годование, ибо я отнюдь того не заслуживала. Но все это
было лишь началом длинной цепи предстоявших мне тяже¬
лых испытаний.
XLI
Англичанин, поклонившись весьма любезно с точки эре-»
ния обычаев своей страны, но недостаточно галантно для
нашей, смотрел на меня с любопытством, в котором, конеч¬
но, не было ничего оскорбительного, но которое все-таки
меня глубоко задело. Я подняла голову.
— Не будучи хорошо знакома с обычаями страны этого
господина,— обратилась я к Фрюмансу,— я вижу, что ему
достаточно быть представленным мне одним из моих друзей,
чтобы иметь право спрашивать меня и давать объяснения.
Но мне кажется, что в сложившихся обстоятельствах ему
следовало бы представиться мне у меня дома.
— Вы совершенно правы, мадемуазель,— сказал Мак-
Аллан на превосходном французском языке, но с легким
акцентом, скорее приятным, чем неправильным. — Я при¬
ехал сюда, чтобы попросить господина Костеля привести
меня к вам, и если я позволяю себе представиться вам у него,
то лишь для того, чтобы иы знали, кто я такой, и разрешили
мне прибыть в замок Бельомбр вместе с господами Костелем
и Бартезом.
— Вы можете это сделать в любое время, когда вам всем
будет угодно,— ответила я.— Я не собираюсь назначать
ни дня, ни часа, так как вопрос, по-видимому, деловой, и
я пе имею права что-нибудь предлагать.
— Мадемуазель Люсьена,— сказал адвокат,— не соиз«
волите ли вы, против обыкновения, разрешить мне погово¬
рить с вами здесь? Раз это происходит в доме и в присут¬
ствии кюре и господина Фрюманса, одного из ваших друзей,
то здесь нет, как мне кажется, ничего нарушающего прили¬
чия, и я уверен, что эти предварительные сообщения, кото¬
рые вас ничем не связывают и на которые вы даже не обя¬
заны ответить мне сегодня, могут как-то успокоить вас, а мне
сберечь много времени.
— Что вы об этом думаете? = спросила я аббата Носи¬
теля.
450
Он сказал, что видит господина Мак-Аллана впервые, и
полагает, что с этим вопросом надо обратиться к Фрюмансу,
который уже говорил с ним и, конечно, знает, с какой целыо
тот сюда явился. Фрюмапс, в свою очередь, ответил, что
считает своим долгом посоветовать мне выслушать Мак-
Аллапа с полным доверием, и мы все четверо заняли места
за большим столом, где, как всегда, в беспорядке были па-
валены книги Фрюманса.
В мгновение ока адвокат оценил обстановку. Он увидел,
что аббат Костель ничего не смыслит ни в моих делах, ни
вообще в каких-нибудь практических вопросах. Но он уже
понял, что Фрюманс вполне заслужил тот моральный авто¬
ритет, которым удостаивали его бабушка и я. Поэтому, обра¬
щаясь главным образом к нему и ко мне, а не к аббату, он
сказал:
<— Прежде всего я должен объяснить, кто я такой и
какую роль призван здесь сыграть. Я не оратор, а законо¬
вед, нечто вроде того, что вы во Франции называете юрис-
том-консультантом. Я в достаточной степени изучил фран¬
цузское законодательство, чтобы вести дела, и поэтому леди
Вудклиф, маркиза де Валанжи уполномочила меня действо¬
вать от имени ее малолетних детей, оспаривая и поддержи¬
вая их интересы во Франции. Следовательно, я приехал во
Францию отнюдь не для того, чтобы выступать против вас,
мадемуазель Люсьена, а для того, чтобы поговорить с вами
и передать вам предложения госпожи маркизы.
<— Если вы приехали сюда говорить с мадемуазель де
Валанжи,— возразил Фрюманс, увидев на моем лице вол¬
нение,— ей было бы желательно, чтобы это происходило
в терминологии высочайшего взаимного уважения, и я поз¬
волю себе заметить, что во Франции, за исключением случаев
семейной близости или серьезного чувства, не принято на¬
зывать молодую девушку просто по имени.
На губах Мак-Аллана появилась тонкая улыбка, и я за¬
метила на его лице столь частое несоответствие между
ироническим ртом и ясным, открытым и доброжелательным
взглядом. Я никак не могла решить, что вызывал во мне
Этот человек — страх или симпатию. Он колебался несколько
мгновений, прежде чем ответить, как бы подготавливая меня
к удару, который он собирался нанести, а затем принял
решение, как человек, у которого сняли с плеч огромную
тяжесть, вызвав на откровенность.
451
— Вы движетесь стремительно, сударь,— сказал он,^
но вы движетесь прямо к цели, и мне не на что тут жало¬
ваться, ибо и я стремлюсь к тому же. Вы затронули самую
суть вопроса, и, прежде чем перейти в наступление, я умо¬
ляю присутствующую здесь мадемуазель не усматривать
никакой непочтительности в моем сдержанном отношении
к имени, которое она носит. Вы уже знаете, сударь, что мое
намерение состоит лишь в том, чтобы достигнуть соглаше¬
ния, и я не принял бы поручения, которое могло бы явиться
для меня тягостным, если бы мне не было поручено прежде
всего предложить условия мира.
— Стало быть, я нахожусь в состоянии войны с семьей
моего отца? — спросила я, сделав над собой усилие.
— К счастью, пока еще нет, но от вас и ваших советни¬
ков будет зависеть, объявить ее или нет.
На мгновение он умолк, потом пристально взглянул на
меня и, поднявшись с места, произнес с некоторой подчерк¬
нутостью в своем приятном произношении:
— Мадемуазель Люсьена, увы! Вас, может быть, даже
и не зовут Люсьена: это крестное имя дочери маркиза де
Валанжи от первого брака, и ничто не доказывает, ничто,
быть может, никогда и не докажет, что именно вы и есть
Эта дочь. Тайна, которую я считаю непроницаемой, окру¬
жает ваше существование. Семья, интересы которой я пред¬
ставляю, не видит и не хочет видеть в вас ничего иного,
кроме как подкинутого ребенка. Мое личное мнение в этом
отношении почти совпадает с ее мнением, однако, если вы
потребуете, я клянусь вам, что со всей беспристрастностью
и искренностью проведу любые, какие представится возмож¬
ным, поиски истины. Я честный человек; вы об этом
ничего не зпаете, и не обязаны верить мне на слово, но
вам придется узнать это, если мне придется стать вашим
противником. Не будем пока вступать на путь борьбы. Мы
можем избежать этого... Я вкратце повторю вам сейчас то,
что я уже более подробно излагал господину Фрюмансу.
Сегодня утром в Тулоне я видел господина Бартеза, который
в данный момент, вероятпо, находится в Бельомбре, чтобы
проконсультироваться с госпожой Женни, вашей доверен¬
ной подругой и советчицей. Вы, конечно, застанете его там
и сможете с ним посоветоваться. Господин Бартез, которого
я уважаю и на слово которого вполне полагаюсь, по-видиг
мому, не особенно-то рассчитывает на доказательства, кото¬
рые может представить вышеозначенная госпожа Женни,
452
А я, не веря в эти доказательства, хочу сделать вам серь¬
езное предложение. Откажитесь от наследства, которое вы
можете удержать лишь ценой тяжелой и длительной борьбы,
а она, вероятнее всего, закончится для вас катастрофой.
Сохраните имя Люсьена, прибавьте к нему, если вам угодно,
<;де» в начале, и станьте мадемуазель де Люсьен, если не
последует никаких возражений от однофамильцев. Но отка¬
житесь от имени де Валанжи и от наследства вашей благо¬
детельницы, весьма спорного по всем пунктам. Согласитесь
принять двойную пенсию по сравнению с тем, что дает вам
земля Бельомбр. Покиньте Прованс или, если угодно, Фран¬
цию и живите там, где вам заблагорассудится, свободная и
богатая. Никто никогда не потребует у вас отчета в ваших по¬
ступках, в расходовании ваших средств или в условиях ва¬
шей жизни. Подумайте об этом* Вот мое поручение и вы¬
полнено.
Сказав это, Мак-Аллан сел, как будто не ожидая на свои
слова ответа, но по его взгляду я поняла, что ему было
желательно, чтобы я ответила тут же, под влиянием первого
порыва. И я, может быть, и сделала бы это, если бы Фрю¬
манс не опередил меня.
— Прежде чем мадемуазель де Валанжи выскажет свое
мнение по поводу этого необычайного предложения, она
должна поговорить со своими друзьями. Она только что до¬
стигла совершеннолетия, и ее бабушка, предвидя свою близ¬
кую смерть, назначила ее опекуном господина Бартеза, мне¬
ние которого еще будет ей полезным.
— Я отнюдь не ожидаю, — возразил Мак-Аллан, — что
мадемуазель решит этот вопрос сегодня. Что до ее совершен¬
нолетия, то я готов согласиться, что оно наступило, но вам
так же трудно будет установить возраст мадемуазель Люсь¬
ены, как и ее положение в обществе. Здесь все происходит
совершенно как в романе, но это не ваша и не моя вина.
Так как это наверняка чья-то вина, может быть тех лип,
которых мадемуазель Люсьена не захочет вмешивать в эту
историю из-за возможной клеветы, я не боюсь, что она будет
потом раскаиваться, избрав тот образ действий, который
я ей рекомендую.
— Умоляю вас, объяснитесь! — воскликнула я.— Я вас
не понимаю.
— Господину Мак-Аллану, должно быть, неприятно да¬
вать вам объяснения здесь, — вмешался Фрюманс. — Маде¬
муазель де Валанжи, я полагаю, что наступил момент без¬
453
отлагательно представить доказательства, о коих было гоео-1
рено выше, и то лицо, которое с полным основанием наде¬
ется рассеять его сомнения. Мой совет — немедленно вер¬
нуться в Бельомбр, а мы через несколько минут последуем
за вами, ибо должны встретиться там с господином Барте-
зом, а может быть, и с господами де Малавалем, Мариусом
де Валанжи и доктором Реппом. Я знаю, что они сегодня
собирались нанести вам визит. Вы не должны принимать ни¬
каких решений, прежде чем не посоветуетесь со своими
родственниками и друзьями.
А я спешила посоветоваться с Женни. Неужели ее обви¬
няли в причастности к темной истории моего похищения?
Вся дрожа, я пожала руку Фрюманса и поклонилась Мак-
Аллану, чей ясный и спокойный взор, казалось, властно под¬
чинял себе все чувства, волновавшие мое сердце, и все не¬
ясности моей будущей судьбы. Не сказав ни слова, я опять
села на лошадь и уехала.
Не успела я проехать шагов сто, как почувствовала, что
вот-вот упаду в обморок. Это ужасное и странное видение,
которое с самого детства и особенно в последнее время
смутно возникало в моем воображении, предстало передо
мной во всей своей жестокой реальности. Итак, у меня не
было теперь ни имени, ни возраста, ни семьи, ни прошлого,
ни будущего, ни защиты, ни ответственности! Я пе могла
отдать себе отчет в положении, в котором вдруг оказалась*
По тому ужасу, который овладел мною, я поняла, что меня
предупреждали совершенно напрасно: ничего подобного
я даже не могла себе представить.
И сейчас еще я не понимала, что произойдет дальше.
Я пыталась понять, но темное облако как бы застилало мой
взор. Равнина, вся сверкающая от солнечных лучей, пока¬
залась мне серой и тусклой. Морской ветерок, раскаленный
как самум, бил мне в грудь, как зимний вихрь. Стремясь
преодолеть этот внезапный упадок сил, я пришпорила ло¬
шадь и натянула поводья. Бедный Зани, который давно уже
не переходил в галоп, помчался как ураган. Он пересек
Дарденну, перескакивая с одного скользкого уступа на дру¬
гой с ловкостью горной козы. Я почти бессознательно дове¬
рилась его отваге. Мне нужно было повидать Женни, мое
единственное утешение. Я и не думала о том, чтобы обер¬
нуться: я увидела бы за собой на горе Мак-Аллана, который
ехал вдали вместе с Фрюмансом, делясь с ним своими мыс¬
лями о моем бурном и неистовом характере*
454
XLII
Я застала Женни, как мне уже сообщили, за разговором
с господином Бартезом, который, повидавшись утром в Ту¬
лоне с Мак-Алланом, рассказывал Женни то, что собиралась
ей рассказать я.
— Итак, мое бедное дитя, — сказал он, беря меня за
руки, — война объявлена! Нам посылают полномочного
посла, очень вежливого и очень осторожного, но который
тем не менее очень точен и тверд. Хотят, чтобы вы отка¬
зались от всего и предлагают вам денежную компенсацию
на лучших условиях...
— Которую я никогда не приму! — воскликнула я. —>
Это предложение оскорбительно для памяти моих родствен¬
ников: ведь моя бабушка признала меня, и моя мать от меня
не отреклась. Я или их ребенок, или ничей, и я ни в коем
случае не могу принять милостыни.
— Люсьена права, — сказала Женни и поцеловала ме¬
ня.— Я была уверена, что она именно так и ответит.
<— Не будем так спешить, — возразил Бартез. — Я толь¬
ко что перечитал сие знаменитое доказательство. Оно вну¬
шает полное доверие и не вызывает во мне никаких
сомнений. Но с юридической точки зрения оно не является
неоспоримым, не надо закрывать на это глаза. Господин
Мак-Аллан уже давно знаком с этим делом, и мы можем
демаскировать наши батареи. Сомневаюсь только, что они
его так уж сильно напугают.
Женни сжимала в руках сложенную бумагу и невольно
мяла ее. У нее был скорее удивленный, чем ошеломленный
вид. Она всегда верила этому доказательству, сомнения Бар-
теза не укладывались в ее уме, а стало быть, и в моем,
Я хорошо знала характер нашего друга: обычно доверчивый,
он иногда впадал в робость. Я старалась заставить себя
поступить иначе, не так, как он.
Но времени уже не оставалось — Мак-Аллан должен был
прибыть с минуты на минуту. Я сказала Бартезу, что он
приедет вместе с Фрюмансом, и спросила, не может ли
скомпрометировать кого-нибудь борьба, в которую мне пред¬
стояло вступить.
— Да, конечно, -— ответил он, и притом весьма серь¬
езно,
— Но никого из живых! — воскликнула Женни, и я была
поражена тем, с какой печалью она это сказала,
455
— Простите, именно из живых, — возразил Бартез,
существо весьма уважаемое, которое, клянусь вам, никогда
не вызовет у меня никаких сомнений. Но обстоятельства
могут сложиться против...
— Против кого же? — воскликнула я в свою очередь.—
Скажите же, господин Бартез, вы должны это сказать!
Бартез подмигнул мне и сделал быстрый знак рукой. Он
указал на Женни, которая как раз подошла к окну, услышав,
что подъехали всадники, и не подозревая, что разговор идет
о ней. Она обернулась к Бартезу, спросив его с нетерпели¬
вым спокойствием:
— Итак, против кого ate?
— Сейчас об этом говорить бесполезно, — ответил Бар-
тез. — Может быть, эта мысль и не придет в голову нашему
противнику. А вот он и сам идет, не так ли? Я должен
посоветовать вам обеим быть крайне осторожными. Никаких
излишних порывов, никаких необдуманных решений, ника¬
ких вызывающих поступков! Полное спокойствие, безупреч¬
ная вежливость, что бы нам ни говорили, и в особенности
сегодня воздержимся от определенных ответов, пока мы все
вместе как следует все не обсудим.
Мак-Аллан с Фрюмансом вошли в сад. Я спустилась вниз
встретить их. Аббат Костель шел за ними. Подождали, ко¬
гда он придет, и разговор, сначала бессодержательный и на¬
тянутый, вскоре перешел прямо к самой сути.
— Прежде чем продемонстрировать вам наши воору¬
женные силы, — сказал Бартез, — нам хотелось бы знать
причину, по которой нам объявлена война. Я знаю, сударь,
что вы любезно собираетесь принести нам мир. Но под ва¬
шими любезными предложениями, безусловно, скрывается
угроза, и ваша честность не позволит вам утаить от нас ее
причину. Я в какой-то степени готов понять, что удар на¬
носят по завещанию, составленному в пользу мадемуазель
де Валаняш в ущерб ее единокровным братьям и сестрам.
Но то, что атака ведется на ее имя, это уже доказательство
личной враждебности, не имеющей никаких оснований, и
вы должны ее нам объяснить.
— Это именно то, что я сейчас не хотел бы делать, —
возразил Мак-Аллан мягким тоном, отнюдь не смягчившим,
впрочем, твердость его ответа. — Если и существуют мотивы
враждебности, с чем я не могу согласиться, то я не буду
доискиваться причины их вместе с вами до тех пор, пока не
буду вынужден сделать это. Повторяю, сударь, что я приехал
456
сюда в роли примирителя, чтобы изучить положение, кото¬
рое я могу и хочу спасти для блага обеих сторон, если мне
окажут доверие, каковое я постараюсь оправдать. Я имею
неограниченные полномочия для заключения мира, и я хочу
заключить мир. Я имею также неограниченные полномочия
вести войну; не знаю, может быть, я ими не воспользуюсь.
Я сохраняю за собой полную свободу действий; быть может,
наступит момент, когда мне придется передать другим за¬
боту о ведении войны, и тогда вам захочется, чтобы я не
уступал никому этой заботы и этого права. Не будем же за¬
ниматься бесцельной дипломатией. Дайте мне взглянуть на
ваше оружие, и я покажу вам свое. Мадемуазель Люсьена,
примите мой совет, не отвергая советов господина Бартеза.
Взвесьте то и другое на одних весах. Реальную истину вы
увидите в той или другой чаше, но чистосердечие и чест¬
ность намерений будут одинаково весить в обеих, я ручаюсь
вам в этом.
Мак-Аллан обладал даром неотразимого убеждения. Был
ли это профессиональный навык, привычное красноречие?
Не скрывалась ли под этой уверенностью в себе неумолимая
беспощадность? По липу Бартеза я видела, что он лишь
отчасти доверял ему, а по лицу Женни видно было, что она
доверяла ему полностью. Фрюманс слушал внимательно, ни
единым жестом или словом не выдавая своих мыслей. Что
до Мак-Аллана, то если он и играл какую-то роль, то играл
ее хорошо. Он так легко и свободно чувствовал себя среди
нас, как будто был одним из членов нашей семьи, и если
во взглядах, которые он украдкой бросал то на меня, то
на Женни, и проскальзывало любопытство, то, уж во всяком
случае, невозможно было усмотреть в них ни малейшего
недоброжелательства.
— Довольно об этом, — сказала Женни, предложив всем
нам сесть. — Я уверена, что этот господин стремится к исти¬
не и что истина его поразит. Раз я должна открыть ее, то
я ее и открою. Сначала пусть прочтут всю историю так, как
она произошла, а если я упустила что-то, пусть мне потом
зададут вопросы, и я на них отвечу.
Она уже развернула бумагу, которая была у нее в кар¬
мане, когда вдруг приехали доктор Репп с Мариусом и
де Малавалем, как меня о том предупредил заранее Фрю¬
манс. Мне очень хотелось, чтобы Мариус узнал всю правду.
Мнение доктора тоже могло быть полезным, и только Ма¬
лаваль вызывал опасение, что вдруг сболтнет какую-нибудь
457
нелепость; впрочем, можно было полагаться па его слово,
что он оставит это при себе. Бартез попросил об этом и его
ц всех других. Приняв такие меры предосторожности и пред¬
ставив всех незнакомых лиц друг другу, Бартез прочел
нижеследующее.
XLIII
«Я, нижеподписавшаяся, Жана Гилем, именуемая ниже
Женни, родившаяся в Сен-Мишеле, что на острове Уессан
(Бретань) 10 апреля 1789 года от состоявших в законном
браке Кристена Гилема и Мари Керне, которые с рождения
проживали в вышеупомянутом Сен-Мишеле, ныне заявляю
и клянусь перед богом, что буду свидетельствовать здесь
правду, всю правду и только правду.
Мой отец зарабатывал на жизнь рыболовством, богат¬
ства не нажил, но всем, что имел, был обязан трудам своих
рук, примерному поведению, а также бережливости своей
жены, столь же мужественной и благонравной, как он сам.;
Если будет надобность, о них можно навести справки.
Мне было четырнадцать лет, когда умерла моя мать.
Через год я вышла замуж за Пьера-Шарля Ансома, двадцати
двух лет, родом из Шатлена (Бретань), происхождения не¬
известного. Он воспитывался в приютском доме, потом на¬
нялся помощником к моему отцу и ходил с ним в море.
После нашей женитьбы Ансом, наскучив деревенской
жизнью, предложил мне попытать счастье в торговле, счи¬
тая, что понимает в ней толк. Я любила мужа, а так как
мой отец был в тех годах, когда мужчина еще может же¬
ниться вторично, да он уже и поговаривал о женитьбе и меня
Это немного печалило, то я без особых колебаний со¬
гласилась на предложение Ансома. Он накупил товаров,
и мы с год вели довольно выгодную торговлю в при¬
брежных бретонских поселках. Я обязана здесь рассказать
всю правду о нем, поэтому не скрою, что трудолюбием он
не отличался, всю работу сваливал на меня, но человек был
не злой, ничего худого не творил, и мы с ним никогда не
бранились. Вот только замыслов у него было чересчур много,
а образования не хватало, и он не умел правильно взяться
за дело, довольствоваться же малым ни за что не хотел. Ему
не терпелось побольше заработать, не обманом, конечно,
Этого я не допустила бы, просто он все время что-нибудь
да придумывал. Сегодня мы торговали одними товарами,
458
завтра другими, но в делах я соблюдала порядок, работы
не боялась, и удача шла к нам в руки, а он все ке мог
угомониться. И сперва даже не из-за денег, просто его под¬
стегивало воображение, не давало ни минуты покоя. Он по¬
вторял, что при его уме и моем прилежании обязательно
разбогатеет и станет видным человеком.
Больше всего Ансом любил переезжать с места на место
и когда через год пришло мне время рожать, был очень не¬
доволен, что теперь придется где-то обосноваться. Тогда я
предложила такой план: я уеду на Уессан, в Сен-Мишель, там
рожу и оставлю младенца кормилице, потому что приходи¬
лось выбирать — или отказаться от нашего ремесла, или рас¬
статься с ребенком. И вот я вернулась на родину. Отец мой
был к тому времени уже женат, его вторая жена не очень-то
хотела, чтобы я поселилась у них, и меня приютила давняя
моя знакомка, жившая на самом побережье. Она как раз со¬
биралась отлучить от груди своего малыша и предложила
мне выкормить моего ребенка. Имя этой доброй женщины
Иза Карриан, а живет она, так же как ее брат Жап Поргю,
все в том же поселке, так что, если кто пожелает, может
ее там найти. У нее-то я и родила 3 июля 1803 года девочку,
которой при крещении дали имя Луиза.
Когда я настолько поправилась, что снова могла взя¬
ться за работу, я уехала в Ланьон, где меня ждал муж. Он
успел распродать все товары, но себе в убыток. Хорошо,
что у меня кое-что было отложено про черный день, потому
что Ансом ничего не смыслил в торговле и сразу все запуты¬
вал, стоило ему взяться за нее без моего присмотра. Пока
меня с ним не было, он очень переменился и водил теперь
компанию с людьми, которые не пришлись мне по душе:
работать они не работали, но у них всегда хватало денег
на то, чтобы угостить Ансома. Он не был гулякой, здоровье
не позволяло ему много пить, но зато страсть как любил
поговорить с людьми, и одной рюмки ему хватало на целый
день. Ну, говоря короче, время моего отсутствия было поте¬
рянное время, и когда я предлояшла Ансому уехать из
Ланьона, он не стал возражать.
По дороге в Морле — мы собирались возобновить там
запас товаров — оп вдруг заявил, что хватит с него мелочной
торговли, пора ему попытать свои силы в другом деле, а в
каком — так толком и не мог объяснить. Он много говорил и
все так бессвязно и запальчиво, что мне даже стало страшно:
Ансом не был пьян, но словно бы потерял рассудок.
459
Мне удалось его успокоить, и в Морле он даже позволил
мне пополнить товарами нашу передвижную лавчонку, но
только все стало налаживаться, как вдруг мой муж сорвался
и уехал в Дорьян, заявив, что вернется не раньше, чем через
неделю: у него там важная встреча, какое-то новое дело,
которое надо изучить, а я ему буду только помехой, потому
что все равно ничего в этом не пойму. Перечить ему не
имело смысла — Ансом был человек неплохой, но очень
упрямый. Я огорчилась, потому что была привязана к нему,
несмотря на его недостатки, да и не следует слишком при¬
глядываться к недостаткам своего мужа. Меня только пу¬
гало его сумасбродство, но денег он взял немного, да и
выбора у меня не оставалось: с ним ли, без него ли, а я
должна была зарабатывать деньги, чтобы не лишать мою
маленькую Луизу хотя бы самого необходимого.
Ансом отсутствовал три месяца, и я совсем извелась от
беспокойства, но внезапно он приехал ко мне в Нант. Зара¬
ботать он ничего не заработал, но ничуть не печалился
из-за этого и говорил, что повидал новые места и узнал
немало способов разбогатеть. Что это за способы, он так
и не объяснил, потому что побаивался меня, считал черес¬
чур совестливой и любил повторять, что я, мол, как та ломо¬
вая лошадь в давильне: знай себе крутит колесо, а откуда
берется сидр, понятия не имеет. Сколько-то времени он кре¬
пился, но потом опять затосковал и опять как будто потерял
рассудок.
— Отпусти ты меня постранствовать, — твердил он. —■
Я поеду в Англию, в Америку, и ты либо вообще больше ни¬
когда обо мне не услышишь, либо я привезу миллионы.
Нельзя было даже и заговорить с ним о том, что пора
нам сколотить небольшое состояние, а потом зажить спокойно
где-нибудь в глухом углу с нашей дочкой. Я видела, что
бедная его голова совсем расстроена и что теперь у моей
девочки только я и есть на свете. Ансом рвался в Париж,
но я не соглашалась ехать с ним, и однажды утром он исчез,
а через два месяца снова объявился и на этот раз привез
гору прекрасных товаров, купленных будто бы в Лионе.
Откуда у него взялись деньги на их покупку, он так и не
объяснил. Меня это встревожило, и я отказалась торговать
ими.
— Ты, выходит, думаешь, что я их украл? — сказал он
посмеиваясь.
460
Я ответила, что умерла бы с горя, если бы так думала,
по знаю, на какие опасные аферы он может пойти по своему
легкомыслию, поэтому и не хочу брать товары, неизвестно
как попавшие к нему.
Я до сих пор убеждена, что мой бедный муж был не в
себе, ипаче он не натворил бы такого. А я старалась не
вникать ни в это дело, ни в другие подобные. То он привозил
мне драгоценности, то деньги, но я и притронуться к ним
не желала. Он на меня не сердился, только посмеивался или
обзывал дикаркой. Меня это немного успокаивало, ведь
я-то знала, что ум у него как-никак есть, да мне и не вери¬
лось, что, творя дурные дела, можно сохранять веселость.
Но самой мне было, конечно, не до веселья. Я никак не по¬
казывала своей тревоги, но это было совсем не легко.
В третий раз он исчез, когда я в Нормандии торговала
портняжным прикладом. Мне удалось неплохо заработать,
и я решила дать себе отдых и хоть несколько дней провести
на родине с моей бедной малышкой, которую почти и не
знала. К тому же о ней уже довольно давно не было вестей.
Я совсем было собралась в дорогу, как вернулся мой муя?.
На руках он нес хорошенькую девочку.
— Вот твоя дочка, — сказал он мне, — вот я привез
пашу Луизу. Она уже отлучена от груди, и теперь мы с ней
не расстанемся: она болела, смотри, какой заморыш, никак
не скажешь, что ей полтора года.
И верно, она была щупленькая и маленькая, как десяти¬
месячный ребенок, и я, хотя себя не помнила от радости,
тут же горько расплакалась. В личике у нее не было ни
кровинки, а женщина, которую муж нанял, чтобы нянчить
в пути Луизу, была с виду просто нищенка с большой
дороги.
Муж заплатил ей и тут же отправил восвояси; больше
я ее никогда не встречала и, если бы столкнулась с ней,
вряд ли узнала бы. Ансом назвал имя женщины, объяснил,
что она живет на острове Уессан, но я ее там ни разу не
видела и имени такого не слыхала, к тому же он сначала
назвал ее по-одному, потом по-другому, так что, по правде
говоря, я об этой женщине ничего не знаю. Ансом уверял,
что был в Испании, вернулся оттуда морем, высадился
в Бресте, узнал у нашего стряпчего, где я нахожусь, потом
захотел навестить дочку и, увидев, что ухода за ней ника¬
кого, решил привезти ее ко мне, а в няньки нанял первую
4G1
попавшуюся женщину: никакая более подходящая не согла¬
шалась ехать так далеко.
— Ну, раз моя Луиза со мной, — сказала я ему, — я те¬
бе все прощаю. Мне удалось скопить немного денег на
поездку к ней, значит, теперь я могу оставить ее при себе
и пожить на одном месте, пока она не наберет жирку — ей
Это позарез нужно.
Я была счастлива, что дочка со мной, что смогу наконец
познакомиться с собственным ребенком. Лошадь и фургон
я временно поставила у одного нормандского фермера вбли¬
зи Кутанса и там же сняла комнату для себя, потому что
Ансом опять стал поговаривать об отъезде и действительно
через два дня уехал. Не прошло и двух месяцев, как моя
крошка снова стала здоровенькая, розовая, веселая, и я на¬
учила ее первым словам: когда Ансом ее привез, она еще
не умела говорить, хотя дети в этом возрасте обычно уже
немного лепечут. Целые дни я проводила с ней на лугу,
глядя, как она копошится в траве. В любом доме можно было
купить отличное молоко. Я только о дочке и думала. К нам
все были добры, а фермерша утешала меня, говорила, что
и ее дети были такие же хилые и слабые, но потом попра¬
вились и окрепли. Ее слова вселяли в меня мужество, я за¬
бывала о своих невзгодах и впервые в жизни была по-настоя¬
щему счастлива.
И вот однажды я получила из Бордо письмо от Ансома.
Он писал, что уезжает в Америку, наказывал хорошенько
смотреть за нашей дочкой и посылал мне сто луидоров.;
Мне страшно было брать эти деньги, но все-таки я их взяла,
успокаивая себя тем, что если они и нажиты нечестным пу¬
тем, я-то ведь честная и верну их владельцу, как только тот
докажет мне свои права. И потом, я не смела подозревать
своего мужа в нечестности, мой супружеский долг запрещал
мне это; никаких доказательств у меня не было, и далее
сейчас я могу поклясться, что, не считая истории с ребен¬
ком, мне его дурные дела были неизвестны. Придет время,
к несчастью, когда я буду обязана заняться розысками, и
тогда, может статься, на память Ансома ляягет пятно. Поста¬
раюсь оттянуть этот день, сколько возможно, и горячо воз¬
благодарю бога, если он вообще не настанет.
Деньги Ансома я добавила к собственным сбережениям,
и так как мой муж предоставил меня самой себе и теперь
я вольна была распоряжаться своей судьбой, то решила
уехать на родину и год-два мирно пожить там с Луизой,
462
Она нуждалась в материнском присмотре и еще не так
окрепла, чтобы делить со мной мою трудовую жизнь на
колесах. Я высадилась на побережье Уессана как раз на¬
против дома Изы Карриан, и хотя мне следовало бы сер¬
диться за то, что малышка у нее так захирела, все же ре¬
шила не проходить мимо ее дверей: пусть посмотрит, как
поздоровела моя дочка, и, если сможет, оправдает себя.
Я вошла к ней и увидела, что она в трауре, — у нее,
оказывается, умерли муж и сынишка.
— Ты пришла в дом, где поселилось горе,— сказала
она, обнимая меня.— Я теперь одна-одинешенька на све¬
те. Спасибо тебе за доброту, за то, что не держишь на
меня зла. Моей вины тут не было, я горько плакала и по
твоей девочке. Но вижу, у тебя есть кем утешиться, ты
завела второго ребенка, и твоя младшая такая же крепенькая,
как Луиза: ей наверняка не больше года, а на вид она
старше.
Я решила, что Иза сошла с ума. Но когда я поклялась,
что держу на руках Луизу, она поклялась, что Луиза умерла
полгода назад и что покажет мне и свидетельство о смерти
и могилку. А мужа моего никто в этих местах не видел
с тех самых пор, как мы отсюда уехали: он обманул меня,
выдал за мою дочь своего незаконного ребенка, прижитого,
может, с той нищенкой, которая была при девочке. Эту ни¬
щенку ни Иза, ни другие тамошние жители в глаза не ви¬
дели.
Что тут говорить о моем горе. Всю ночь я просидела
с бедной И30Й. Она ни в чем не была передо мной вино¬
вата, мою дочку выхаживала не хуже, чем собственного
сына. Они оба умерли от какого-то поветрия, а Карриан
погиб в море. Иза жила в большой нужде и все же попыта¬
лась вернуть мне деньги, которые я послала ей вперед за
ребенка. Я их не взяла, и мы стали раздумывать, что же
мне делать с Лже-Луизой. Долго мне голову ломать не при¬
шлось: я ее любила и уже разлюбить не могла. Ну, а своего
мужа я не имела права, да и не хотела бесчестить. Иза дала
мне слово хранить тайну и свято его соблюла. Девочка,
точный возраст которой мне был неизвестен, вполие могла
сойти за моего второго ребенка. На следующий день я по¬
казала ее своему отцу, и он попрекнул меня — как же это
я не написала, что второй раз стала матерью? В ответ я
мягко попрекнула его — как это он не известил меня
t) смерти Луизы? Тогда он сказал, что дурные вести и
463
сообщать не хочется. Мы обнялись. В семье никто ничего не
заподозрил насчет Ивонны — я теперь называла девочку
Иконной, не могли же обе мои дочери зваться одинаково!
Моя мачеха была неплохая женщина, и все-таки она обрадо¬
валась, когда я поселилась на побережье у Изы. Нанятые
мною рабочие все починили и привели в порядок в домике
у Изы, и я там открыла лавчонку. В нее заглядывали и те,
что уходили в море, и те, что возвращались, торговля шла
бойко, мы жили в довольстве и чистоте. С каждым днем
я все больше привязывалась к Ивонне и так прожила четыре
года и, можно сказать, не так уже плохо.
Но однажды я отправилась на другой конец острова на¬
вестить больную родственницу. Возвращалась я с дочкой
уже под вечер, шла пустынным берегом и увидела в при¬
брежных скалах небольшое суденышко, а в нем контрабан¬
диста, — он, видно, решил там заночевать. Я узнала этого
человека — одного из тех беспутных дружков моего мужа,
с которыми он встречался чуть ли не в каждом городе, вечно
о чем-то шушукался и неделями пропадал неведомо где.
Мне не очень хотелось с ним заговаривать, но я подумала —
а вдруг он что-нибудь знает об Ансоме, поэтому подошла
поближе к скале, за которой он укрывался, и спросила. Он
ответил, не выходя на берег, что вот какая удача, ему дей¬
ствительно кое-что поручено передать мне, если придется
со мной встретиться. От его рассказа у меня прямо все обо¬
рвалось внутри: я узнала, что мой муж долго занимался
контрабандой, потом морским разбоем и, надо думать, все
еще плавает у берегов Америки, где этот человек видел его
около года назад. Больше я от него ничего не добилась, он и
сам промышлял тем же и не очень-то хотел распространя¬
ться о себе. На вопрос, не его ли прозвище Эзаю, он стал
уверять меня, что я обозналась, что его имя Бушет. Я по¬
няла — больше из него ничего не вытянуть, и уже собралась
уходить, но тут он поглядел на Ивонну, уснувшую у меня
на плече, и словно что-то вспомнил.
— Это у вас та самая девчонка?
— Какая та самая?
— Ну, которую мы привезли с юга вместе с цыганкой-
кормилицей? У той молоко кончилось, ребенок совсем го¬
лодал.
— Да, та самая.
Я ответила так, чтобы выпытать правду, и сделала вид,
что его вопрос нисколько меня не удивил, напротив, попро¬
464
сила сказать, чья же это все-таки девочка: муж наказал мне
ухаживать за ней, а потом вернуть тем, у кого ее взяли.
— Да как хотите, так и поступайте с ней, — ответил
контрабандист. — Ансом взялся за это дело, а теперь, на¬
верно, и думать о нем забыл — он же всегда так. Дурацкая
история — мне она с самого начала была не по душе. Слиш¬
ком опасная и головоломная. А вы-то понимаете, что Ансом
не в своем уме?
— Мой муж не в своем уме?
— Ну да, на него по временам находит, и тогда ему
надо что-нибудь вытворить, вот он и творит глупости.
— Но скажите мне все-таки правду: у кого цыганка
взяла ребенка?
— Откуда ребенок — я знаю, но вот цыганка его украла
или Ансом — это мне неведомо.
— Зачем емУ Это понадобилось?
— Затем, чтобы потом вернуть девчонку, будто он ее
нашел и спас, и получить за это кругленькую сумму. То он
говорил одно, то другое, то собирался сразу вернуть, но
боялся, что его сцапают, то собирался написать письмо без
подписи, чтобы ему заранее отвалили побольше. Цыганке
он не доверял, а я не хотел вмешиваться в это дело. Девочка
тем временем все чахла, и он стал бояться, как бы она не
померла в дороге. У меня тоже душа была не на месте,
потому что пропажу везде разыскивали, и в Балансе на Роне
я дал тягу. Ансом старался сбить полицию со следу, проби¬
рался в Париж окольными путями, не торопясь, и встрети¬
лись мы там только через три недели. Я посоветовал ему
отвезти малышку к вам на поправку — она так захирела,
что о хорошем вознаграждении и мечтать было нечего. Так
он и сделал, но перед отъездом в Америку, видно, забыл ска¬
зать вам главное. Весь Ансом в этом. То ли он вас боялся,
то ли голова у него уже была занята другим. Ничего не
поделаешь, такой он человек.
=— Неважно, о чем думал Ансом, а важно, что я хочу
вернуть девочку, — настаивала я. — Скажите мне, чья она;
— Ей-богу, сейчас уже и не припомню. Знаю одно —
произошло это поблизости от Тулона. Езжайте туда, там все
разузнаете. Такие истории случаются не часто, шуму, долж¬
но быть, было много.
Мне хотелось расспросить его подробнее, но он приметил,
а может, вообразил, что приметил, берегового стражника
и сразу отчалил, махнув мне рукой, чтобы я уходила. Мне
16 ж. Саид, т. 8
465
пора было возвращаться — малышка очень устала. Несколько
дней подряд я разыскивала этого человека по всему по¬
бережью, но он как сквозь землю провалился. Тогда я стала
думать, как же мне поступить.
Отдать Ивонпу было так трудно, что скажу правду—1
я не раз давала себе слово, прижимая ее к себе, что никому
ничего не скажу и не расстанусь с ней, Но потом мне ста¬
новилось стыдно — я представляла себе, как убиваются ее
родители, и молила бога дать мне силы для свершения его
воли. Через неделю я поехала в Тулон и там, ничем не выдав
себя, разузнала, что четыре года назад у владелицы ближ¬
него поместья пропала десятимесячная внучка и она до сих
пор разыскивает девочку. Тогда я выспросила, где она жи¬
вет и кто ее соседи, пошла в Помме и поговорила с тамош¬
ним кюре. Он хорошо меня принял, и я попросила его устро¬
ить мне тайную встречу с бабушкой пропавшей девочки.
Она назначила мне свидание в Зеленой зале — укромном
уголке своего парка. Я оставила девочку у кюре и его пле¬
мянника господина Фрюманса, нарядилась провансальской
крестьянкой, низко надвинула чепец на лоб и, встретив¬
шись с этой почтенной женщиной, рассказала ей мою исто¬
рию. Она отнеслась ко мне с таким доверием, что, еще не
видя ребенка, тут же хотела заплатить мне за его возвра¬
щение, но я, понятно, денег не взяла: я в них не нуждалась,
да и не хотела зарабатывать на том, что была обязана сде¬
лать. На следующий вечер я с теми же предосторожностями
отвела малышку к ее бабушке. Госпожа де Валанжи не
узнала девочку, но она помнила, что на ухе и на правой
ножке у нее были родимые пятна, и сколько раз ей приви¬
вали оспу, и что в ее черных волосах была белокурая
прядка. Она давно уже записала у себя эти приметы на
случай, если ребенка возвратят. Все они оказались у Ивон-
ны, даже белокурая прядь, которая и сейчас еще очень за¬
метна, так что ни у госпожи де Валанжи, ни у меня никаких
сомнений не осталось. Я из рук в руки передала ей внучку,
но сперва попросила поклясться на Евангелии молчать обо
всем, что я ей рассказала: за такое дело виновного могли
сослать на галеры, а виноват в нем был, возможно, мой
муж... Госпожа де Валанжи была так добра, что даже пред¬
ложила мне остаться у нее, но я отказалась: стали бы допы¬
тываться, кто я и что, и в конце концов добрались бы до
Ансома. Но я дала ей честное слово, что вернусь, если овдо¬
вею, и что освобожу ее от клятвы, если когда-нибудь для
466
узаконения прав Люсьены придется сообщить псю правду.:
II я сдержала слово: вернулась, как только получила весть,
что мой муж умер, но из уважения к его памяти ни словом
не обмолвилась о прошлом. Стараясь избежать расспросов,
я не подавала виду, что прежде знала Люсьену, и даже имя
свое немного изменила. Говоря короче, я сделала для бед¬
няги Ансома все, что велел мне долг, и сейчас, в присутствии
госпожи де Валанжи и господина Фрюмапса, приемного пле¬
мянника аббата Костеля, еще раз клятвенно заверяю, что
память моя ни в чем мне не изменяет. Вот то, что я знаю,
и все, что знаю, в подтверждение чего собственноручно под¬
писываю рту бумагу в Троицын день года 1816,
Жана Гилем, вдова Ансом.
Замок Бельомбр».
XLIV
Как подействовало чтение этого документа на остальных,
пе знаю, но меня он так взволновал, что я почти и пе заду¬
малась о его значении для моего дела. Он говорил мне лишь
о доброте Женни, о ее чистосердечии, бескорыстии, мужест¬
венной простоте, о милосердной снисходительности к мужу
и нежности ко мне, о том, что она выстрадала, решившись,
при всей своей любви, больше никогда не называть меня
дочерью. Даже она, моя бедняжка Женни, вспомнив, какой
боли стоила ей разлука со мной, боли, таимой столь цело¬
мудренно, что в этой исповеди она почти не говорила о пей,
тут, неожиданно для самой себя, разрыдалась. Я обняла ее,
и, забыв обо всем на свете, тоже залилась слезами.
Опомнилась я, только услышав голос господина Бар¬
теза, который, поднявшись с кресла, произнес торжественно
и вместе растроганно:
■— Я пе намерен говорить сейчас о том, насколько весом
для суда будет только что прочитанный документ. Думаю,
даже самый взыскательный, самый строгий суд рассмотрит
его с величайшим вниманием. Мне он внушает полное дове¬
рие — это, господин Мак-Аллан, я говорю с полной ответ¬
ственностью и готов под присягой и во всеуслышание повто¬
рить где и когда угодно.
Я взглянула на Мак-Аллана: впервые его лицо стало
задумчиво и строго. В нем появилось вдруг что-то от непод¬
16*
4С7
купного, исполненного достоинства судьи, и таким он был
приятнее мне, чем в роли учтивого, многоопытного право¬
веда, съевшего зубы на хитроумных сделках.
— Прежде чем поделиться с вами своими впечатлени¬
ями,— сказал он, обращаясь к господину Бартезу, но не спу*
ская пронзительных глаз с Женни, которая утирала слезы,
постепенно обретая обычную свою спокойную решимость,—
я позволю себе задать вам вопрос. Самостоятельно ли гос¬
пожа Жана Гилем составила этот документ?
— Самостоятельно, в моем присутствии,— ответил Фрю¬
манс.— Мы все собрались тогда в этой гостиной. Госпожа
де Валанжи сидела там, где сидите сейчас вы, и вполголоса
разговаривала со мной, а госпожа Женни писала за тем вот
столиком между окнами. Дети — господин Мариус де'Ва¬
ланжи и его кузина — играли на лужайке перед домом. Гос-
пояеа Женни писала не меньше часа, а потом прочла нам
свои показания — это мы предложили ей составить их иа
случай внезапной смерти.
— И вы ничего* не добавили, не вычеркнули, никак их
не исправили, господин Фрюманс? Скажите «да» или
«нет» — вы же знаете, мне довольно вашего слова.
— Клянусь, что не изменил ни единого выражения, ни
единой фразы, ни единой буквы. Будь это свидетельство
написано неправильно или неясно — чего, на мой взгляд,
нет, — я и то счел бы преступлением против совести хоть
как-то нарушить его непосредственность, я далее сказал
бы — человеческую неповторимость.
— Вы нашли правильное определение, господин Фрю¬
манс, — заметил Мак-Аллан, оторвав наконец взгляд от
Женни.— Это свидетельство делает честь уму и характеру
госпожи Ансом. Добавлю вслед за господином Бартезом,
что оно также имеет немалую нравственную силу, ибо
полностью снимает с нее ответственность за свершившееся,
мне это не менее ясно, чем ему. В доказательство полной
моей искренности прошу госпожу Женни (она, кажется,
предпочитает называться этим именем) оказать мне честь,
позволив пожать ей руку.
Ни секунды не колеблясь, Женни встала и протянула
руку нашему противнику. Глядя ему в глаза, она сказала:
— Да, я предпочитаю так и остаться Женни — с этим
именем в моей жизни связана только одна утрата — смерть
госпояш... Впрочем, пусть меня зовут как угодно, лишь бы
восторжествовала правда.
468
— Как же ей не восторжествовать? — произнес господин
де Малаваль, которому надоело быть молчаливым свидете¬
лем происходящего. — Ведь для всех несомненно, что госпо¬
дин де Валанжи признал свою дочь.
Мак-Аллан удивленно взглянул на него, но, заметив не¬
терпеливую гримасу, тронувшую губы господина Бартеза,
понял, что на неожиданные высказывания этого персонажа
не следует обращать внимания. Бледный луч веселья, на
мгновение озаривший нас, тут же исчез. Спова усевшись,
Мак-Аллан заключил свою речь словами, поразившими
меня и Женни не меньше, чем замечание господина де Мала-
валя:
— Я назвал этот документ свидетельством, — сказал он,
обращаясь в лице господина Бартеза к нам всем, — и на¬
стаиваю на этом определении, столь удачно найденном гос¬
подином Фрюмансом. Да, это свидетельство, я сказал бы
даже — сертификат, который госпожа Женни, не зная и не
помышляя об этом, выдала самой себе. Я счастлив заверить
ее, что если бы у меня и были какие-то сомнения по поводу
ее добропорядочности, теперь их бы не осталось. Но...— и
тут господин Мак-Аллан сделал паузу, чтобы мы приготови¬
лись по достоинству оценить силу его аргументов, — по
заявляю, что хотя чтение упомянутого свидетельства лично
меня взволновало, однако ничуть не изменило моей точки
зрения на дело как таковое.
У Мариуса, уже решившего, что я выиграла тяясбу, вы¬
рвался жест гневного изумления, но Мак-Аллан, то ли не
заметив этого, то ли не пожелав заметить, спокойно про¬
должал:
— Я и раньше знал если и не последовательность фак¬
тов, то, во всяком случае, сами факты, перечисленные в сви¬
детельстве, и моя оценка нисколько не переменилась в ре¬
зультате их связного изложения.
— Но откуда вы их узнали? — изумилась Женни.
— Узнал — и так подробно,— ответил Мак-Аллан,—■
что они послужили основой для расследования, предприня¬
того мною до приезда сюда.
— А не согласились бы вы сообщить нам, каким путем
дошли до вас эти факты? — спросил господин Бартез.
— Нет, сударь, на это я не уполномочен, но вы можете
принять следующее вполне правдоподобное и убедительное
объяснение: госпожа де Валанжи, ни словом не выдав тайны
Женни, давно уже посвятила своего сына во все обстоя¬
469
тельства, которые должны были бы убедить маркиза, что
мадемуазель Люсьена — его дочь.
Ответ и впрямь был убедителен, но я уловила недовер¬
чивый взгляд, брошенный господином Бартезом на доктора
Реппа, сохранявшего, впрочем, полную невозмутимость и
как будто равнодушного к происходящему. Тут надо сделать
пояснение: доктор был единственным из посторонних, кому
доводилось оставаться наедине с бабушкой, и, следова¬
тельно, воспользовавшись минутой слабости, он мог выпы¬
тать у нее все, что она решила и поклялась никому пе рас¬
сказывать. В душе доктор был неисправимым провинциалом
и под маской безразличия таил жадное любопытство. Ему
ничего не стоило выболтать госпоже Капфорт то, о чем он до¬
гадался или узнал, а ей ничего не стоило обмануть его до¬
верие незадолго, а быть может, и задолго до смерти бабушки*
Как бы там ни было, господин Мак-Аллан, не обманув¬
ший ничьего доверия, продолжал:
— Итак, я собрал достаточно сведений, чтобы начать
розыски, и в ходе их выяснил, что госпожа Гилем оказалась
косвенно замешанной в контрабандной торговле на побе-
реяеьях Франции и Англии, и не потому, что принимала
в ней участие или хотя бы знала о ней, а потому, что контра¬
бандой занимался Ансом, ее законный муж. Я узнал, что
у госпожи Ансом была дочь Луиза, родившаяся и умершая
на острове Уессан в 1803 году. Все факты, сообщенные ею
по этому поводу, безукоризненно точны. Я узнал также, что
она вновь приехала на этот остров с девочкой, которую
называла второй своей дочерью, и что в течение четырех лет
воспитывала ее, безвыездно живя у вполне добропорядочной
женщины по имени Иза Карриан. Знаю я и то, что, уехав
через четыре года вместе с ребенком и никому не сказав
о цели своего путешествия, она вскоре вернулась одна и уже
не появлялась в родной своей деревне, где у нее не оста¬
лось никого из близких: отец ее умер, когда она ездила на
юг. По возвращении она опять занялась торговлей вразнос
вместе с Изой Карриан, пока не узнала о смерти Ансома.
Тогда она приехала сюда и поступила экономкой к госпоже
де Валанжи. Иза Карриан не прекращала торговли до самой
своей смерти.
— Как! Иза умерла?—воскликнула Женни, поражен¬
ная и глубоко опечаленная.
— Да, в Анжере, полгода назад, — подтвердил господин
Мак-Аллан. — Вижу, вы об этом не знали, и сожалею, что
470
нанес вам такой удар, тем более что Иза Карриан была бы
очень важным свидетелем в вашу пользу. У вас на родине
только она и знала, что Ивонна не ваша дочь, но хра¬
нила тайну, и там до сих пор ни одна душа пе догадывается
об этом. Что касается контрабандиста или флибустьера по
имени Эзаю или Бушет — о нем я слышу впервые. Если он
и жив, почти нет надежды разыскать человека, скрывающего
свое имя, свои занятия, быть может, преступления и к тому
же вам едва знакомого. След цыганки-соучастницы, служан¬
ки или поверенной Ансома, обнаружить еще труднее, а по
поводу Ансома мне известно, что копию свидетельства о его
смерти вы послали в Сен-Мишель на острове Уессан, чтобы
там продали кое-что из вещей, которые принадлежали вам,
но числились за ним. Итак, подводя итоги, вот результаты
розысков, которые я в течение двух месяцев неустанно вел
в Бретани и в Нормандии, в Вандее и на островах, стараясь
бросить свет на эту историю. Супруги Ансом оставили
в самых различных местах, где они вместе вели торговлю,
отчетливые воспоминания о себе. Ансом запомнился ряду
лиц природным остроумием, веселостью, бесшабашностью и
чудачествами. Потом, занявшись темными делами, он стал
непрерывно менять имена, и вскоре след его теряется. Вос¬
поминания о его жене более отчетливы и подробны. Тор*
говлю она всегда вела с безукоризненной честностью. Ее
многие знают и сожалеют, что теперь во время крестных хо¬
дов в Бретани или ярмарок в Нормандии уже не видно ее
лотка с пестрыми лентами и цветными тканями, которые так
весело развевались по ветру. Люди спрашивают, что с ней
сталось за эти двенадцать лет. Но за двенадцать лет насе¬
ление всегда успевает хотя бы частью обновиться или пере¬
менить место жительства, поэтому в одних деревнях не
помпят, как ее зовут, в других — какая она с виду, в треть¬
их забыли и то и другое. Ни один человек не мог мне ска¬
зать, сколько у нее было детей, — их при ней никто никогда
не видел. По слухам, муж часто оставлял ее без средств,
а потом окончательно бросил. Вот все, что мне удалось раз¬
узнать, так как действовал я без посредников. Вам нечего
тревожиться, госпожа Женни: я старался не навлекать подо¬
зрений на особу, которую тогда не имел еще чести знать,
поэтому намекал, что вам завещано маленькое наследство
и мне необходимо вас отыскать. Заканчивая свое сообщение,
повторяю: рассказанная вами история правдива во всем,
ято касается вашей собственной жизни. Она, быть может*
471
покажется вполне правдоподобной тому, кто отнесется к ней
как к искусно построенному вымыслу. В ней есть подроб¬
ности, которые, возможно, помогут установить личность ма¬
демуазель Люсьены де Валанжи, но никаких решающих све¬
дений по этому главному пункту она ни в какой мере не
дает. Вы, быть может, безрезультатно потратите годы на
поиски двух свидетелей — флибустьера, весьма вероятно,
уже вздернутого на корабельную рею, и цыганки, которую вы,
по вашим же словам, вряд ли узнаете. Главного действую¬
щего лица нет в живых, тому есть подтверждение, и перед
смертью он не оставил никаких письменных показаний или
вещественных доказательств содеянного. Следовательно,
гражданские права мадемуазель Люсьены основаны только
па существовании некоторых внешних примет, которые, по
утверждению госпожи де Валанжи, были и у ее внучки, —
двух-трех родимых пятнышек на коже и золотистой пряди,
которую я различаю — не стану этого отрицать — в ее тем¬
ных волосах. Но неужели друзья и советчики мадемуазель
Люсьены серьезно считают, что суду покажутся убедитель¬
ными эти столь распространенные приметы в совокупности
с иллюзией добросердечной престарелой дамы и свидетель¬
ством одной-единственной особы, достойной доверия, но не¬
достаточно осведомленной, вероятно, обманутой и, уж во
всяком случае, не имеющей возможности представить нам
во плоти человека, чей рассказ она приняла на веру? Не¬
ужели правовед, который все это сейчас слушает, врач, знаю¬
щий, как меняются приметы ребенка на протяжении первых
лет жизни, да кто угодно, сколько-нибудь отдающий себе
отчет в том, что такое подлинность, несомненность, очевид¬
ность фактов человеческой жизни — вы, мадемуазель Люсь¬
ена, особа здравомыслящая и, полагаю, прямодушная, даже
еы сами, госпожа Женни, женщина, далеко превосходящая
средний уровень по ясности ума и широте понимания, — не¬
ужели, спрашиваю я вас, вы думаете, что ваши показания
будут иметь хоть какую-нибудь цену перед лицом закона?
XLV
Мак-Аллан замолчал, растерянно молчали и остальные.
Одна Женни не поддалась унынию.
— Да,— твердо сказала она,— я верю, что правду все¬
гда можно доказать правдой. Только дайте нам время! Я
472
сама займусь поисками. Почему считать, что контрабандист
умер? Может, оп еще жив. Прошло десять лет, прежде чем
я получила подтверждение смерти моего мужа, но все-таки
я его получила. Пусть я не знаю имени контрабандиста, но
однажды я узнала его в лицо, почему же не узнаю и во
второй раз? Контрабандисты не вывелись ни па Уессане, ни
в других местах, и все они знакомы друг с другом. Я разы¬
щу их, выведаю, что мне нужно. Тот контрабандист сказал
правду — зачем ему было выдумывать? Да и как выдумка
могла так совпасть с истиной? На свете не бывает подобных
совпадений! Сам он в похищении не участвовал — почему
бы ему не рассказать мне сейчас всего, что он знает? Нет,
нет, нельзя складывать руки только из-за того, что мы не
раздобыли нужных свидетельств,— не раздобыли раньше,
раздобудем теперь. Сейчас самое подходящее время для
Этого. Меня уже ничто не останавливает — моего мужа мож¬
но осудить, но нельзя покарать. Детей у меня тоже нет.
Он никогда не был связан семьей, не связана ею нынче и я.
Опозорено будет только мое имя. Ничто больше не мешает
мне положить все силы на спасение Люсьены. Я и без того,
наверно, виновата перед ней — слишком долго ждала. Спер¬
ва нужно думать о невинных, только потом о виноватых.
Что поделаешь, он был моим мужем. Когда в Бресте или
Тулоне мимо проходила партия каторжников, я всегда ду¬
мала: «Неужели мне своими руками отправить его туда?»
Простите меня за слабость, бедная моя Люсьена! Я поста¬
раюсь все исправить, завтра же, если надо, поеду па розыс-*
ки и, если надо, отправлюсь хоть в Америку!
— Погодите, Женни! — прервал ее господин Бартез,
взволнованный почти так же, как я. — Вы обещали ответить
на наши вопросы. Где умер Ансом?
— В Канаде, в долговой тюрьме. Говорят, он, бедняга,
под конец совсем лишился ума.
— Как вы узнали, что он умер, и почему стали выяс¬
нять, где это случилось, и доискиваться подтверждений
смерти Ансома только спустя десять лет после его исчезнове¬
ния?
— Подтверждений я стала искать, как только до меня
дошли вести о его смерти, но я не знала, где он умер. Бре¬
тонские китобои встретили на Новой Земле канадских ры¬
баков, старинных своих знакомцев, и разговорились с ними
о прежних товарищах. Зашла речь и о моем муже. Совсем
еще молодым парнем он побывал с артелью рыбаков в тех
473
местах и остался у многих в памяти, потому что был са¬
мый веселый и самый ленивый. И вот какой-то канадец ска¬
зал: «Я повстречался с Ансомом в Монреале. В Канаде он и
умер. О рыбном промысле он и думать забыл, другими
делами занимался». Что это были за дела, наши рыбаки не
поняли и просто мне сказали: «Вы овдовели». Но я не очень
Этому поверила и попросила стряпчего из наших мест наве¬
сти справки. Я извела немало денег, он написал груду пи¬
сем, но только два года назад удалось наконец установить,
что Ансом умер в квебекской тюрьме и что называл он себя
тогда Персвилем. Впрочем, кредиторы отлично знали, что
настоящее его имя — Ансом, под этим именем он и значится
в тюремных списках умерших. Я хотела заплатить его
долги, но не смогла найти кредиторов — они, видно, тоже
перекати-поле, как он. Я запросила через стряпчего, пе
осталось ли после его смерти вещей, бумаг, письма на мое
имя. Не осталось ничего, ответили мне, а если он что-нибудь
и писал, это был бред сумасшедшего. Но все-таки почему
мне не поехать туда сейчас, не узнать все самолично? Сума¬
сшедшие иной раз много чего говорят, в их бреду бывает
и толика правды. Я отыщу людей, с которыми он вместе
сидел в тюрьме, поговорю с врачом, с фельдшером, расспрос
шу, не мучила ли его перед смертью совесть, не терзал ли
страх, не вспоминал ли он о ком-нибудь, не говорил ли о
ребенке...
— Разума у вас не меньше, чем воображения, госпожа
Женни,— мягко сказал Мак-Аллан,— подумайте же сами,
даже если вам удастся совершить эти чудеса настойчивости
и преданности, будут ли иметь хоть какую-нибудь законную
силу смутные, бредовые речи, произнесенные так давно и
пересказанные лишь сейчас? Нет, поверьте мне, это пустая
затея! Все поведанное вами здесь только утончает нить — что¬
бы не сказать волосок, — что связует мадемуазель Люсьену с
аристократическим обществом. Действия, намеченные вами,
уничтожат возможность выгодной, осмелюсь даже сказать —
блестящей сделки для дорогой вам особы. Ваши розыски
могут длиться очень долго, а какова тем временем будет
участь мадемуазель Люсьены, стесненной в средствах, ли¬
шенной вашего присмотра, обреченной на одинокую и тяж¬
кую борьбу за существование? Не говорю уже об опасно¬
стях, которые грозят беззащитной молодой девушке, не
имеющей в свете должной опеки.;
474
Заблуждаетесь, сударь,сухо заметил Мариус.—1
У моей кузины есть опекуны в лице господина де Малаваля
и в моем,
— Вы опекун еще очень неоперившийся, ** возразил
адвокат,—^ а господин де Малаваль предлагает себя в каче-’
стве такового из одного лишь бескорыстного великодушия.
Устоят ли эти опекуны, когда в более или менее близком
будущем почувствуют тяжесть обязанностей, взятых ими на
себя из мнимого чувства долга?
Не знаю, что ответил бы ему Мариус, но тут в разговор
вступил аббат Костель, который до сих пор молчал, ничем
не выдавая сбоих чувств.
— Вы не осведомлены, сударь, о том, — сказал он с вос¬
торженной горячностью, — что мадемуазель де Валанжи
обручена с господином Мариусом де Валанжи и сохранит
принадлежащее ей имя, согласна на то ее мачеха или нет*
Если она и потеряет его по суду, то, без сомнения, вновь
обретет в самом близком будущем. Таким образом, ваши
предложения неуместны. Ни господин Мариус, ни его ку¬
зина никогда не согласятся взять деньги, сама мысль об
Этом для них оскорбительна. Мой вам совет, ничего больше
не предлагайте, ну, а желаете обращаться в суд — обращай¬
тесь. Возможно, вы добьетесь раздела имущества бабушки
мадемуазель де Валанжи между нею и ее сводными брать¬
ями, возможно, добьетесь даже того, что ее вообще лишат
наследства,— так или иначе, она будет яедать решения суда
и мужественно встретит любой удар судьбы, находя уте¬
шение в любви супруга и преданности друзей.
— Как это прекрасно! — без тени замешательства отве-|
тил Мак-Аллан.— Если таков окончательный итог наших
переговоров, я умолкаю, так как миссия моя окончена*.
Оспоривать законность завещания и гражданского состоя¬
ния наследницы предоставляю другим, более охочим, чем
я, до судебных процедур. Вся ответственность за грозящую
катастрофу ложится теперь на господина Мариуса де Валан¬
жи, а я умываю руки. Свой долг я исполнил.
Аббат Костель сделал решительный ход. У Мариуса уже
пе было выбора, приходилось идти ва-банк, но весь его
героизм сводился к одной только позе, и рыцарственные за"
машки отлично уживались с умением блюсти свою выгоду,
Он счел вполне уместным предложить мне покровительство,
рассчитывая, что его великодушный жест навеки свяжет меня
с ним, если я выиграю тяжбу, но, если проиграю, покрови¬
473
тельство это отнюдь не означало такой крайности, как же¬
нитьба. Он побледнел и, чувствуя, что взгляды присутству¬
ющих устремлены на него, совсем потерял самообладание,
сжал кулаки и бросил на меня взгляд одновременно вызы¬
вающий и испуганный. Эта странная смесь угрозы и ужаса
не ускользнула от столь проницательных наблюдателей, как
господин Бартез, Мак-Аллан и Фрюманс. Что мне остава¬
лось, как не подтвердить во всеуслышание заявление, уже
сделанное мною господину Бартезу? Понимала я также,
что все должна взять на себя,— только так можно было
избавить Мариуса от унизительного сознания своей неспо¬
собности сыграть благородную роль, которую ему необду¬
манно навязал аббат Костель. Поэтому я тут же сказала,
что по причинам, не связанным с нынешними обстоятель¬
ствами, переменила свое намерение и заранее отказываюсь
от великодушного предложения, которое мой кузен соби¬
рался мне сделать. Едва с плеч Мариуса свалилось непо¬
сильное бремя, как он снова овладел собой и сделал под
занавес красивый жест.
— Если так,— сказал он, подходя ко мне,— у меня
остается только совещательный голос, но, надеюсь, ты со¬
чтешь возможным сообщить мне свое решение и выслушать
мои советы. А сейчас, после того как я предложил тебе
все, чем располагаю, с моей стороны было бы неучтиво
настаивать на спасительном выходе, безоговорочно и, быть
может, опрометчиво тобою отвергнутом. Поэтому я ухожу,
избавляя тебя от тягостного объяснения причин твоего от¬
каза.
Он поцеловал мне руку, с непринужденным изяществом
отвесил общий поклон и удалился с господином де Малава¬
лем, который перед уходом счел необходимым выразить мне
неодобрение, облаченное в форму учтивого соболезнования.
В дальнейшем, когда начало работать его неукротимое вооб¬
ражение, он рассказывал и пояснял этот эпизод так: Мариус
на семейном совете попросил моей руки и сделал это с на¬
стойчивостью самой пылкой и в выражениях самых красно¬
речивых. Он, господин де Малаваль, равно как господин
Бартез и даже господин Мак-Аллан, всячески убеждали меня
вознаградить любовь столь самоотверженную и пламя столь
чистое, но я тем не менее вняла дурным советам аббата
Костеля и Фрюманса. Не знаю, какая роль в этой семейной
драме была отведена Женни, но так или иначе, разрыв был
делом исключительно моих рук: я вела себя как упрямый,
476
капризный, избалованный ребенок и сама виновата, что
проиграла игру. Такова была версия господина де Мала-
валя, постепенно обраставшая новыми подробностями, но
в основе своей неизменная.
XLVI
С уходом господина де Малаваля и Мариуса положение
упростилось. В неприятном недоразумении, вызванном ве¬
ликодушным, но неуместным выступлением аббата Костеля,
была и положительная сторона: теперь можно было возоб¬
новить переговоры, уясняющие мне мое положение. Мак-
Аллан, разумеется, сразу спросил меня, поддерживаю ли я
и сейчас, когда из щепетильности порвала помолвку с Ма¬
риусом, безоговорочный отказ аббата Костеля. В его вкрад¬
чивых словах мне послышалась ирония, и я сказала, что
должна подумать, как этот отказ обосновать и в какую
форму облечь.
— Решение мое принято,— добавила я,— и менять
его я не собираюсь, но что касается формы отказа, тут мне
необходимо узнать мнение моих старших и более опытных
друзей.
Так сдержанно я ответила лишь в угоду господину Бар-
тезу — могла ли я отказать ему в этом знаке уважения?
— Оставляю вас наедине с вашими друзьями,— сказал
Мак-Аллан, вставая,— и прошу прощения за то, что в пер¬
вый же день проявил такую настойчивость. Но должен
сразу предупредить — завтра собираюсь проявить не мень¬
шую. Да, мне обязательно нужно вас повидать завтра же.
— Так скоро, сударь?
— Это, конечно, скоро, — согласился он, — тем более
что мне для улаживания нашего дела отпущено довольно
много времени. Но и у длительного времени есть пределы,
и чем больше мы его потеряем, тем труднее нам будет
сговориться. К тому же у меня есть и личные причины
для частых встреч с вами. Когда-нибудь я, возможно, вам
их изложу, а пока даю слово, что побуждают меня к ним
ваши же интересы. Если господин Бартез, господин Фрю¬
манс, или доктор Репп, или все трое согласятся присутст¬
вовать при нашей завтрашней встрече, я буду очень рад,
так как ни в коем случае не намерен добиваться от вар
решения за их спиной.
477
— Завтра я занят и приехать не смогу, а доктор здесь
просто благожелательный свидетель, не больше, — ответил
господин Бартез. — Если мадемуазель де Валанжи поже^
лает, она, разумеется, примет вас и завтра и в любой дру¬
гой день, но на правах преданного друга ее бабушки я
ставлю одно условие: вы обещаете ограничиться лишь во¬
зобновлением предложений, не требуя в мое отсутствие
окончательного ответа от мадемуазель де Валанжи, равно
как и она даст слово не идти без меня ни на какие согла¬
шения. Думаю, мою просьбу поддержат и господин Ко-
стель, и господин Фрюманс, и госпожа Женни.
Мак-Аллан с готовностью принял это условие, я тоже'
обещала соблюдать его. Адвокат попросил меня назначить
точный час следующей встречи, я назначила ее на полдень,
после чего он ушел, уведя с собой и доктора.
После их ухода господин Бартез рассеял остаток на¬
дежды, еще таившейся у Женни, у Фрюманса и у меня.
— Пусть вас не вводит в заблуждение мое внешнее спо¬
койствие, — сказал он нам. — Иначе вести себя с нашим
противником я не имею права. Но положение, на мой
взгляд, очень серьезно, а предполагаемое путешествие
Женни связано с такими трудностями, что я не только не
рекомепдую его, но, напротив, считаю затеей совершенно
безнадежной. Оно и продлится дольше и окаяеется бес¬
плоднее любой тяжбы. Все необходимые и возможные ро¬
зыски с сегодняшнего дня я беру на себя, но рассчитывать
на чудо и поэтому отказываться от разумных и не оскор¬
бительных предложений было бы просто вызовом судьбе.
Все зависит от формы этих предложений и побудительных
причин. Не возмущайтесь, господин Костель, а вы, Люсьена,
не будьте заранее предубежденной. Пока я еще не улавли¬
ваю мотивов, толкающих вашу мачеху такой дорогой це¬
лой покупать у вас отказ от имени, которое вы могли бы
носить без всякого ущерба для нее. Тут что-то кроется, и
при большой осмотрительности и терпении мы проникнем
в эту тайну. Если в ней окажется нечто оскорбительное
для вас, я первый буду настаивать на непримиримой борь¬
бе. В противном случае долг ваших друзей — просить вас
хорошенько поразмыслить и, быть может, когда приспеет
время, пойти на уступки.
С мнением господина Бартеза согласился и Фрюманс, а
это, в свою очередь, поколебало господина Костеля и
Женни. Оба они обещали ничего не предпринимать, пока
478
не прояснится суть дела: Фрюманс рассчитывал до нее до¬
копаться, господин Бартез надеялся ее разгадать.;
*—- Вот что, мадемуазель Люсьена, *— прощаясь, сказал
Фрюманс, ^ я попытаюсь проверить предположения, кото¬
рые покамест не хочу высказывать вслух, хотя, видимо, они
возникли и у господина Бартеза, а вы тем временем дока¬
жите, что не менее искусны, чем господин Мак-Аллап, и
заставьте его выложить карты на стол. Нам обязательно
надо разузнать, действительно ли ваша мачеха заочно воз¬
ненавидела вас, и, если это правда, выяснить, чем такая
ненависть вызвана.
^— К несчастью, Фрюманс, я совсем неискусна, а Мак-
Аллан, боюсь, чересчур искусен.
1—■ Чересчур? Нет, это не так,“- возразил Фрюманс.—>
Быть чересчур искусным значит быть двуличным, а госпо¬
дин Мак-Аллан искренен, — не настолько, разумеется, что¬
бы выдать тайны своих клиентов. Пустите в ход его же
оружие, то есть прямодушие. Попробуйте припереть его
к стене, пусть он поймет, что вы пойдете на уступки, толь¬
ко если в них не будет ничего унизительного.
*— Но зачем идти на уступки? — спросила я Женни,
едва мы остались вдвоем. — Если мои права мнимые —'
пусть меня их лишат. Но почему они требуют, чтобы я
продала имя, которое, по их же утверждению, мне не при¬
надлежит? Продать можно лишь свою собственность, а про¬
дать чужую — все равно что ее присвоить, украсть. Тебе
понятно поведение моей мачехи? Мне оно совершенно не¬
понятно.
— Я твердо верю, что свое имя вы носите по праву, и
вижу, что они не надеются так уж легко отнять его у вас, —•
ответила Женни. — Почему им: этого так хочется? Пожалуй,
кое о чем я догадываюсь. Вы ничего не знаете о своем
отце, а я его историю знаю, но говорить о ней не имела
права. Теперь пришло время все узнать и вам, не то вы
можете натворить ошибок. Пойдемте пообедаем, а потом
я вам все расскажу.
XLVII
После смерти бабушки мщ. с Женни всегда обедали вме¬
сте. Я и помыслить не могла, что она, стоя за моим сту¬
лом, будет мне прислуживать. В конце концов Женни сда¬
лась на мои уговоры, и теперь мы сидели с ней за столом
479
друг против друга. Трапезы наши были так скромны, что
помощь прислуги нам была не нужна.
— Знаете ли вы, почему у вашего отца был титул
маркиза, а у бабушки титула не было? — спросила Женни
за десертом.
— Наверно, она тоже маркиза, но в годы революции
из осторожности это скрывала.
— Почему же не напомнила об этом в годы Рестав¬
рации, по примеру многих аристократов, которые во вре¬
мя Империи не очень-то любили вспоминать о своих ти¬
тулах?
— Не знаю, Женни. Наверно, бабушка не была тще¬
славна, вот и все.
— Ваша бабушка гордилась своей знатностью. Тще¬
славна она не была, по у всех аристократов такая гордость
в крови. Титулы она почитала, поэтому и отмахивалась от
того, который ей не принадлежал.
— Значит, она не маркиза?
— И ваш отец тоже не маркиз.
— Какой стыд! Зачем же он присвоил?..
— Господи, он ведь был эмигрант, вот и поступил как
многие другие. Они ничем не владели, кроме имени, по¬
этому стали прибавлять к нему титул, чтобы им легче было
устроиться в чужой стране. Титул помог ему жениться на
вашей матери: она не из знатных, но за ней дали неплохое
приданое. Отец ваш быстро его проел, ну, а потом остался
вдовцом, без гроша в кармане, но зато по-прежнему счи¬
тался титулованным. Он был красавец, приятен в обхожде¬
нии и быстро вскружил голову леди Вудклиф, богатой и
знатной вдове. Ее родня потребовала доказательств, что он
и вправду маркиз, а где ему было взять эти доказатель¬
ства? Он подумал, подумал и написал своей матери, чтобы
она выхлопотала восстановление в его пользу старинного
и уже угасшего маркизата Бельомбр: тогда ваш отец
звался бы маркизом де Валанжи-Бельомбр или просто де
Бельомбр. Он думал — это дело несложное, для него ведь
революции словно бы и не существовало. А госпожа даже
и пытаться не захотела, считая это нелепой затеей: ни
в каком родстве с маркизами де Бельомбр ее предки не
состояли, а похвалиться перед Бурбонами она могла только
тем, что два ее брата сражались в английской армии про¬
тив Бонапарта и были убиты. Госпожа не желала напоми¬
нать об этом, потому что держалась взглядов своего му-
;ка, который был, как она любила говорить, из породы па¬
триотов. И еще она говорила, что старинное дворянское имя
и без титула хорошо и что ей нет нужды себя облагораяеи-
вать: ее род не уступит в благородстве самому знатному
провансальскому семейству. Сын госпожи все-таки женился
на леди Вудклиф, несмотря на все препоны со стороны ее
семейства: она любила вашего отца. Но потом, видно, ей
пришлось в этом раскаяться: он был мот и не разорил ее
только потому, что она крепко взяла его в руки и обходи¬
лась с ним довольно сурово. Судя по всему, эта женщина —
кремень. Но ей так и не удалось принудить своих благо¬
родных родственников величать ее маркизой: они продол¬
жали попрекать леди Вудклиф неравным браком, вот она и
не может простить госпоже, что та пренебрегла ее яеела-
нием. Она так ни разу и не навестила госпожу и не позво¬
лила вашему отцу открыто признать вас своей дочерью.
Я догадываюсь о ее теперешних замыслах — ваш отец не
раз намекал на них в письмах: она желает, чтобы ее стар¬
ший сын получил титул маркиза, собирается хлопотать об
Этом при дворе и уж денег тут не пожалеет. Ей нужно до¬
биться, чтобы Бельомбр стал ее родовым поместьем — только
тогда она перестанет грызть себя за то, что до сих пор
была просто госпожой де Валанжи. Вас хотят навсегда из¬
гнать отсюда — поэтому и предлагают такие деньги. Ей,
наверно, кажется, что будущий муж мадемуазель де Валан¬
жи, которая принесет в приданое поместье Бельомбр, без
труда добьется и титула. Как иначе объяснить ее пове¬
дение?
— Ты, конечно, права. Но согласись, это какое-то поме¬
шательство.
— Бог мой, да ведь половину всего, что творится на
свете, только помешательством и объяспишь. Потому нам
и надо сохранять здравый рассудок и терпеливо обходиться
с умалишенными.
— Это святая правда, дорогая моя Женни. Я как раз
собиралась сказать, что прощаю твоего мужа. Знаешь, как
подумаю, что только благодаря Ансому узнала тебя, так го¬
това благословлять его, несмотря на все неприятности, ко¬
торые мы терпим из-за него.
Женни поцеловала меня.
— Я тоже виновата в ваших нынешних бедах. Может,
пояеертвуй я мужем, у нас были бы сейчас доказательства.
481
—* Ты исполнила свой долг, и за это я еще больше тебя
уважаю. Понимаешь ли, Женни, сегодня утром я пришла
в полное смятение, когда встретила этого англичанина, но
потом, услышав нашу с тобой историю, снова набралась
мужества. Как бы я гордилась, если бы на самом деле была
твоей дочерью!
— Не говорите так! Вы тогда не были бы внучкой своей
бабушки.
— Да, это верно, ради нее я обязана отстаивать право
на имя, которым она с таким доверием снова меня назвала,
и гордиться смею только тем, что я плоть от плоти этого
ангела доброты. Ну, а что касается титулов, мне они так
же не нужны, как были не нужны ей.
—■ Вот и хорошо. Но имя ее вам должно быть свято, и
продавать его вы не должны. Пусть его отнимут у вас, если
смогут и захотят, но пусть никто не посмеет сказать, что
у вас его купили!
—■ Женни, дорогая моя, ты просто читаешь в моем
сердце! — воскликнула я. — Это уже твердо решено, и я
только потому не отчитала господина Мак-Аллана, как это
сделал господин Костель, что не хочу разговоров, будто по¬
ступаю под влиянием уязвленного самолюбия, не хочу от¬
крытой ссоры. И потом, мне обязательно надо выяснить, по¬
чему все-таки они меня преследуют; Фрюманс был прав,
когда настаивал на этом.
— Ненавидят вас из-за вашей бабушки, потому что не
смогли отомстить ей, пока она была жива, но никакого
преследования я пока не вижу. Тяжбу против вас начали
только из тщеславия. В Лондоне, наверно, прослышали, что
вы выходите замуж за Мариуса.
■—1 Но как это дошло до Лондона? О нашей помолвке
никто, кроме самых близких, не знал ведь то письмо отцу
так и не было отправлено.
—* В том-то и дело. Значит, здесь есть человек, кото¬
рый шпионит и обо всем доносит туда, не брезгует, воз¬
можно, и ложью. Это было ясно уже по письмам вашего
отца к госпоже, и знали бы вы, как она огорчалась! Вся
ее переписка сейчас у господина Бартеза, и, думаю, он мно¬
гое понимает, но до поры до времени помалкивает.
—' Ты, как всегда, права. Должно быть, кто-то написал
моей мачехе столько дурного обо мне, что теперь она счи¬
тает меня недостойной имени, которое носит сама*
482
■— Нет, нет, этого не может быть! — возмутилась Жен¬
ни. — Кто посмеет сказать о вас хоть одно дурное слово!
Женни страдала оптимизмом — этот благородный недо¬
статок вкоренился в ее великодушную натуру, твердую в ис¬
пытаниях и глубоко уравновешенную. Ей удалось утишить
мою тревогу и вселить в меня необычайное спокойствие,
столь свойственное ей самой. Особенно спокойной станови¬
лась Женни в часы испытаний, а если ей и случалось дать
волю порывам восторга или негодования, мгновение спустя
она уже бралась за дело с присущей ей терпеливой настой¬
чивостью.
— Как тебе понравился Мариус? — спросила я улыба¬
ясь, когда, она причесывала меня на ночь.
— Мариус? Лучше я помолчу о нем, — ответила она.
— В твоих устах это звучит суровым осуждением,
— Не вынуяедайте меня говорить прямее.
— Нет, а все-таки, разве ты не считаешь, что Мариус,
воспитанный бабушкой, всем ей обязанный, должен был
совершить этот безумный шаг и жениться на мне?
— Он немного слабодушен, а вы не дали ему времени
справиться с собой. Скажи вы: «Мариус, я рассчитываю на
тебя», — и он волей-неволей подтвердил бы слова аббата.
Но вот аббат поступил опрометчиво. С этим юношей нельзя
так обходиться.
— По-твоему, я должна была ждать, пока он соберется
с духом, и далее еще ободрять его?
— Вы слишком требовательны — это не приносит сча¬
стья в жизни. Вы что ж, хотите, чтобы человек так вот
сразу понял свой долг и тут же исполнил его?
— А ты, Женни, сомневалась когда-нибудь, стоит ли
тебе исполнить свой долг? Не твой ли пример научил меня
идти к цели прямо, не мешкая по дороге?
— Не у всех одинаково зоркие глаза и быстрая по¬
ходка. Погодите осуждать этого мальчика: может, он уже
сегодня вечером раскается, а завтра прибежит и скаяеет,
что хочет вас спасти.
— Ох, Женни, упаси его бог от такого благородного по¬
рыва! Не то, боюсь, придется мне принять предложение —■
ведь я обязана спасти от надругательств имя, унаследован»
ное от бабушки.
— Почему вы так говорите, Люсьена? Из-за оскорблен¬
ного самолюбия? Скажите по совести, у вас и впрямь не
осталось приязни к Мариусу?
483
— Приязнь, пожалуй, осталась. Я прощаю ему эгоизм
и нерешительность, а какие-то его свойства даже уважаю.
Но...
— Но что? Вы не влюблены в него, знаю, но мне каза¬
лось, вам вовсе и не хочется влюбляться.
— Конечно, не хочется! Я боюсь любви — в ней столько
неистовства! Но...
— Какое еще «но»?
— Сама не знаю, Женни. Ведь и приязнь, должно быть,
бывает разная. Вот ты, например, не влюблена во Фрю-
мапса?
— Не влюблена.
— Зато в твоей приязни к нему полное доверие, а это
такое замечательное чувство!
— Да, чувство хорошее. Но люди вроде Фрюманса встре¬
чаются не часто. Может, он один такой и есть. Не забы¬
вайте, он жил по-иному, чем другие, и совсем не знал иску¬
шений. Фрюманс ничего не хочет от света, и свет не по¬
бежит к нему навстречу. У меня и в мыслях нет, чтобы вы
пошли за кузена только ради положения в обществе, но все-
таки, сдается мне, он заслуживает друя?бы. Подумайте,
сколько вокруг него честолюбивых людей, а может, и дур¬
ных советчиков...
— Поговорим лучше о Фрюмансе. Почему ты не влюб¬
лена в него?
— А почему мне быть влюбленной? Вы-то ведь называ¬
ете любовь безумием — позвольте же и мне, моя девочка, со¬
хранять разум.
Час был поздний, я устала, к тому же знала по опыту —■
стоит мне коснуться в разговоре некоторых тем, и Женни
немедленно превращается в закрытую книгу.
XLVIII
На следующий день ровно в полдень появился господин
Мак-Аллан. К моему удивлению, он пришел пешком.
— А я теперь живу не в Тулоне, — объяснил он. — Мне
необходимо часто совещаться с вами, и пришлось бы тра¬
тить слишком много времени па переезды, да и глазам моим
вредна дорожная пыль. Доктор Репп предложил мне свое
гостеприимство, и я принял его — ведь вблизи от вас нет
другого пристанища.
484
Женни чуть нахмурилась, и я поняла, что наш против¬
ник стакнулся с союзником более чем прохладным, к тому
же связанным с некой дамой, более чем ненадежной. Я не¬
вольно спросила Мак-Аллана, познакомился ли он уже
с госпожой Капфорт.
— Да, — без запинки ответил он. — Видно, в наказание
за грехи мне пришлось провести целый вечер в обществе
Этой медоточивой дамы и ее потрясающей дочери.
— Чем вас так потрясла Галатея?
— Всем. Но я не для того докучаю вам своим визитом,
чтобы разговаривать о ней: я пришел предложить вам свои
услуги.
Женни под каким-то предлогом вышла из комнаты: она
надеялась, что наедине со мной господин Мак-Аллан скорее
откроет мне тайну, которую, по совету Фрюманса, я долж¬
на была у него выведать. Но он был человек искушенный,
а я совсем не умела хитрить: все мои наводящие и прямые
вопросы разбивались о его непроницаемость. Хуже того —■
он при этом словно бы играл в открытую.
— Зачем вы пытаетесь проникнуть в побуждения мар¬
кизы де Валанжи? — сказал он, так и не ответив ни на
один мой вопрос. — У нас с вами одна задача — обсудить
нынешнее положение, и я так же не позволю себе допыты¬
ваться, что вы думаете о моей клиентке и что чувствуете
к ней, как не стану говорить с вами о маркизе иначе, чем
о неком препятствии, которое мешает вашим планам на бу¬
дущее.
Улыбнувшись, я возразила, что не это он обещал мне,
торжественно предложив свои услуги.
— Я был уверен, что вы не потребуете от меня ничего
противного моим обязательствам, — ответил он. — Вы не¬
вольно располагаете к доверию, поэтому я и рассчитывал,
что могу, не изменяя долгу, предложить вам распоряжаться
мною.
— И, надеюсь, не ошиблись в своих расчетах. Но я-то
полагала, что ваш долг — сказать мне правду. В качестве
кого вы пришли ко мне? В качестве вестника мира, кото¬
рый говорит: «Хотя мы и убеждены, что у вас нет прав на
нашу собственность, тем не менее, сжалившись над вашим
бедственным положением и памятуя любовь, которую пи¬
тала к вам госпожа де Валанжи, предлагаем взамен этой
собственности средства к существованию»? Или, надменно
и пренебрежительно глядя на меня сверху вниз, заявляете:
485
«Мы отрицаем все ваши права, но, желая избавить себя от
неприятной судебной процедуры, готовы заплатить вам за
отречение, так же мало заботясь о вашем прошлом, как и о
будущем»?
— Первая гипотеза мне кажется удачной, —> сказал Мак-
Аллан. — Именно в таких выражениях я и намерен соста¬
вить паш договор, если вы дадите на то согласие.
ь— Вы считаете мое истолкование удачным, но даете
ли слово, что оно правильно?
1— А вы, мадемуазель, даете слово, что если оно пра¬
вильно, вы согласитесь на мои предложения?
— Вы же знаете, что я могу дать ответ, только пред¬
варительно посоветовавшись.
— Точно так же, как я могу дать ответ, только зару¬
чившись сперва вашим согласием.
— Короче говоря, мы с вами вертимся в заколдован¬
ном кругу, и вы пользуетесь моей неопытностью. Особой
чести вам это не принесет, господин Мак-Аллан. Должно
быть, в вашей жизни бывали победы и более трудные и бо¬
лее почетные. Хорошо, сейчас я вам скажу все, что думаю
об этом деле. Я не только помеха каким-то замыслам, мне
неизвестным, но и по причинам, также мне неизвестным,
являюсь особой, родства с которой стыдятся. Поэтому, если
бы я приняла... если я приму эти предложения, моя низость
и жадность доставят, вероятно, вашей клиентке много ра¬
дости.
Хотя я и решила не показывать Мак-Аллану своих
чувств, волнение сквозило в каждом моем слове, негодова¬
ние рвалось наружу. Он пристально смотрел на меня, ло¬
том попытался взять за руку, но я ее отдернула, чем, ви¬
димо, его удивила. Это удавление, в свою очередь, пора¬
зило меня и даже немного обидело.
— Итак, — произнес он, тоже как будто немного взвол¬
нованный, — вы, я вижу, идти на соглашение не желаете*
Повремените еще хотя бы неделю, посоветуйтесь с госпо¬
дином Бартезом: он-то хочет, чтобы вы согласились.
— Вам, сударь, ничего не известно о желаниях госпо¬
дина Бартеза.
— Простите, мадемуазель, вы заблуждаетесь. Господин
Бартез — человек стойкий, верный, осторожный, он неплохо
владеет собой, но непроницаемым его никак нельзя на¬
звать, потому что скрывать свои чувства от внимательного
наблюдателя умеют только люди или бесчестные, или рав-.
486
нодушные. Господин Бартез знает, что перед лицом закона
вы беззащитны, и, будь он при этом разговоре, его очень
обеспокоила бы ваша горячность. Лучше мне уйти, пока
вы безрассудно не сожгли всех своих кораблей.
— Что ж, — сказала я, словно не замечая, что он соби¬
рается откланяться, и продолжая сидеть, — ваше поведение
не назовешь ни очень добропорядочным, ни очень прямо¬
душным. Вы обрекаете меня на неделю бесцельных волне¬
ний, а могли бы уже сейчас поставить лицом к лицу с моей
собственной совестью. Чем серьезнее положение, тем серь¬
езнее наши обязательства. Есть, конечно, они и у меня.
Мое единственное желание — исполнить свой долг, так по¬
чему, почему от меня скрывают, в чем он состоит? Не¬
ужели мне, как несмышленому ребенку, бездумно подпи¬
сать договор, который или обесчестит меня, или оставит ни¬
щей? Должна ли я внять житейскому благоразумию, взять
деньги и утратить имя или, доверившись врожденной гор¬
дости, вступить за него в борьбу с таинственными и, быть
может, неумолимыми силами? Как! Я по-прежпему буду
в неведении, и моим разумом, моей совестью станет распо¬
ряжаться какой-то пункт закона, выгодный или, напротив,
губительный для меня? Нет, я уже не ребенок, со вчераш¬
него дня я чувствую в себе силу и мужество взрослой же1Ь
щины! Скажите, что во имя чести меня просят пойти на
величайшую жертву, — и я не колеблясь пойду на нее, или
что из какой-то непонятной ненависти меня хотят растоп¬
тать, — и я не задумываясь вступлю в борьбу. Но не взду¬
майте повторять, что мне грозит опасность и во имя собст¬
венного блага я должна выбирать между позором и нищетой.
Позора, мне кажется, я не заслужила, а слепо соглашаться
па нищету не расположена.
— Хорошо, мадемуазель Люсьена, — сказал Мак-Аллан,
видимо тронутый моим смятением, — я уже ничего не со¬
ветую вам, а только обращаюсь с просьбой: дайте мне пе¬
делю отсрочки. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы об¬
легчить положение, в которое вас поставили, и надеюсь
в самом скором времени явиться с предложениями, для вас
уже приемлемыми.
— За неделю вы никак не успеете получить ответ из
Англии сюда, на самую окраину Франции.
— Возможно. Но я-то свое письмо отправлю и, отпра¬
вив, смогу, вероятно, воспользоваться всеми своими полно¬
мочиями. А сейчас я собираюсь откланяться, но сперва
487
скажите, нельзя ли мне взглянуть на тот своеобразный и
живописный уголок парка Бельомбр, о котором я наслы¬
шан?
— Вы, наверно, имеете в виду Зелепую залу, — сказала
я. — Пойдемте, я провожу вас: сейчас вода стоит еще вы¬
соко, и человеку, не знающему этих мест, идти туда одному
опасно.
— Нет, что вы, я попрошу кого-нибудь из местных жи¬
телей показать мне дорогу.
— В такое время дня вы никого не найдете.
— Значит, придется отказаться... Поверьте, это нелег¬
ко, прогулка с вами так соблазнительна! Но ведь если я
соглашусь, вы сочтете меня невежей?
— Разумеется, нет: я сама предложила проводить
вас.
— В таком случае с благодарностью принимаю вашу
любезность.
XLIX
Мак-Аллан был в великолепной соломенной шляпе, ис¬
кусно приспособленной к защите английского гражданина
от южного солнца. Оп немало удивился, увидев, что я иду
с непокрытой головой, хотя полуденные лучи пекли неми¬
лосердно.
— Я заметил, — сказал он, — что черные волосы южа*
нок всегда с каким-то огненным отливом, мея« тем как у жи¬
тельниц северных стран они грубее по тону, тусклы и, если
позволительно так выразиться, бескрасочны: худосочные ста¬
туи в черных бархатных или атласных наколках. А вот вы,
дочери солнца, словно золотом осыпаны.
— Это намек на мою белокурую прядь, не так ли, гос¬
подин Мак-Аллан?
— Клянусь честью, я и забыл о ней, просто любовался
вашей кудрявой головой. На мой взгляд, мадемуазель де
Валанжи, вы необыкновенно красивы, и это не пошлый
комплимент, а чистосердечное признание.
В недоумении я взглянула на Мак-Аллана. С чего ему
вздумалось расточать мне неуместные любезности? Стран¬
ный человек этот англичанин, совсем непохожий на боль¬
шинство своих соплеменников! Жители приморских стран
неизбежно сталкиваются с множеством людей чуждого скла¬
да, вот и у меня уже было с кем сравнивать Мак-Аллана*
488
Тем не мепее при всем желании я не находила в нем той
чопорности в обращении и бесстрастия во внешности, ко¬
торые составляют разительный контраст с нашей южной
пылкостью. Он был так изящен, так гибок, что скорее за¬
служивал упрека в недостатке британской степенности.
Привлекательное лицо с тонкими чертами было, пожалуй,
греческого типа; национальность Мак-Аллана с несомненно¬
стью выдавала только чересчур длинная верхняя губа. Без¬
укоризненно причесанный и выбритый, он носил ослепи¬
тельное белье, с белизной которого спорили, однако, его
руки, ухоженные как у женщины. Ноги у него были необы¬
чайно малы, и он щеголял в башмаках из столь тонкой
кожи, что они вполне могли сойти за бальные. Говоря ко¬
роче, весь его облик носил печать аристократизма и утон¬
ченности; рядом с ним я производила, должно быть, впе¬
чатление существа грубого и неотесанного.
Я не была слишком рослой или громоздкой, отличалась
тонкостью стана, как истая дочь своей родины, но непокор¬
ностью волос и смуглостью кояш могла бы поспорить с мав¬
ританкой, ходила без перчаток, умела голыми руками, не
поранившись, раздвинуть колючие ветки и пренебрегала
всем, что хоть немного скрасило бы суровость моего
траура.
Мак-Аллан смотрел на меня с волнением, далее как
будто с восторгом; это показалось мне не только странным,
но и подозрительным. На мой взгляд, он никак не мог мною
восхищаться. Кто же он такой, этот Мак-Аллан, — сердцеед
и фат, захотевший поухаживать за собеседницей? Или лов¬
кий политикан, подстегивающий женское тщеславие, чтобы
таким образом выведать, в чем главная слабость против¬
ницы?
От него не ускользнуло, что и я наблюдаю за ним; он
весело улыбнулся, чересчур длинная верхняя губа стала не¬
заметна, блеснули белые зубы.
— Не смотрите на меня так недоверчиво, — сказал
он. — У вас порою столь грозный взгляд, что душа ушла
бы в пятки, если бы не чистый рисунок ваших бровей и
нежная тень от ресниц. Я не собираюсь отпускать компли¬
менты во французском духе, вам и без меня отлично из¬
вестно, что вы — это вы: наверно, уже сотни прохожих
вслух восхищались вашей красотой!
— Господин Мак-Аллан, я не прислушиваюсь к заме¬
чаниям прохожих, не встречаюсь с ними взглядом, и, разу¬
489
меется, никто из моих родных, друзей или близких нико*
гда не говорил мне, что я красива.
•— Выходит, здесь живут одни слепцы?
— Здесь, как и везде, живут люди, которые с уваже¬
нием относятся к уважающим себя девушкам.
*— Право, я не заслужил этой нотации, хотя бы по-*
тому, что более всего на свете почитаю красоту. Я изъез-
дил всю Италию и Грецию, только чтобы насладиться пре-
красными произведениями искусства и природы. Считайте
меня педантом, который к месту и не к месту выражает
свои восторги, но не забывайте при этом, что я бескорьь
стен и говорю: «Вы красивы!», как сказал бы: «Вы пре-<
красно освещены солнцем!»
Ну, если я прекрасно освещена, — подхватила я,
все так же строго глядя на него, -— скажите, похожа я на
своего отца?
Он помрачнел, но быстро справился с собой.
— Меньше всего я думал сейчас о маркизе де Валанжи,
но раз вы спрашиваете, что ж..* Нет, совсем не похожи.
Теперь настал мой черед подавить огорчение, но это
было не так уж трудно. Меж тем мы остановились у до-
вольно опасного места =— прохода в Зеленую залу. Я пока-
зывала дорогу.
>— Воспользуйтесь прекрасным солнечным освещением
и в точности повторяйте мои движения. Поставьте правую
ногу сюда, а правой рукой ухватитесь за это железное
кольцо. Не отпускайте его, пока левой рукой не возьмем
тесь за ветку, за которую держусь сейчас я. Будьте внима-
тельны и, если поскользнетесь, больше рассчитывайте на
руки, чем на ноги.
Я проделала все это с легкостью, дающейся долгой при¬
вычкой. Мак-Аллан, улыбаясь, последовал за мной. Зеле*‘
ная зала привела его в восторг, но от меня не ускользнуло,
что, как будто от души наслаждаясь свежестью и живопис¬
ностью природы, он в то же время внимательно изучал все
вокруг, словно перед ним было место преступления, а сам
он выступал в роли судебного следователя.
— Знаю, что у вас сейчас на уме, — сказала я. Вам,
конечно, рассказывали, что как раз здесь Женни возвра¬
тила меня бабушке, и вы недоумеваете, как могла пожилая
женщина спуститься сюда. Это проще простого: когда вода
убывает, в Зеленую залу идут по песку и по очень удобной
тропинке = она вон там, прямо против вас*
490
— Благодарю за разъяснение,-^ с полным спокойстви¬
ем ответил Мак-Аллан.— Оно мне поможет установить исти¬
ну. Если позволите, я на глазок набросаю план местности.
Вынув из кармана записную книжку и быстро начертив
план, он заметил:
— А меня заверили, что пробраться в Зеленую залу не¬
возможно. Значит, старались обмануть. Здесь очень кра*
сиво. Можно сорвать этот цветок?
— Разумеется, хотя я и не понимаю, какая связь между
ним и вашим расследованием?
— Решительно никакой, — ответил он, вкладывая цве*
тек в записную книжку. — Зт° на память.
— На память о чем?
<— О вас. Вы не скажете мне его название?
>— Львиный зев.
— А по-латыни? Я слышал, вы превосходно знаете бо¬
танику. Запишите его, пожалуйста, вот здесь, в моей
книжке.
— Вам нужен образец моего почерка? Извольте — я
ведь никогда не писала вещей, от которых потом пришлось
бы отказываться.
Я написала латинское название цветка. Мак-Аллан по¬
просил поставить рядом и дату.
Разговаривая, он все время улыбался, и было в его
улыбке неистребимое спокойствие, страшно меня сердив¬
шее. Он с полной непринужденностью расспрашивал об осо¬
бенностях нашего края, о том, что здесь сеют, какие есть
поблизости красивые места, даже о моих склонностях и
занятиях. Казалось, ему любым способом нужно оттянуть
деловую беседу, а я считала, что обязана удовлетворить де¬
ланную или подлинную любознательность адвоката, так как
истинной целью этого допроса была моя персона: Мак-Ал¬
лан, несомненно, старался составить себе самое подробное
представление обо мне.
— Как мог господин Мариус де Валанжи нарушить
свой долг по отношению к вам? — прервал он разговор не¬
сколько неожиданным восклицанием.
— Никаким долгом Мариус со мной не связан, — воз^
разила я.
— Простите, но, на мой взгляд, связан, хотя бы потому,
что вы приняли его предложение, когда считали себя богатой.
Чувствую, что вот-вот начну презирать этого юного кра¬
савчика.
491
— А я отказываю вам в этом праве, сударь. Вы забы¬
ваете...
— О вашем родстве? Признаться, действительно все
время забываю и прошу у вас прощения за это... Но по¬
чему вы его так защищаете?
— Потому что, насколько мне известно, Мариус ни
в чем не провинился передо мной. Ведь помолвку порвала я.
— И совершенно напрасно. Вы, значит, не любите его?
— Ваш вопрос нескромен, господин Мак-Аллан.
— Клянусь вам, у меня и в мыслях не было никакой
нескромности. Как вы заблуждаетесь, дорогое мое дитя, не
доверяя мне!
Он сказал это искренне и участливо, так что мне стало
стыдно чрезмерной своей осторожности. Я объяснила, что
отношусь к Мариусу лишь с сестринской привязанностью,
которой не изменила и сейчас.
— Какие же недостатки господина Мариуса де Валанжи
помешали привязанности превратиться в чувство более глу¬
бокое? Быть может, он ревнив, подозрителен?
Вместо ответа я невольно рассмеялась.
— Значит, ни то, ни другое, — недоуменно протянул
адвокат. — В таком случае позвольте заметить, что рассу¬
дительная девушка, которую заботит общественное мнение
и обеспеченное будущее, обязательно удержала бы при себе
Этого юношу, не позволив трусости и неблагодарности взять
верх над другими сторонами его натуры.
— Если я не считаю поведение моего кузена неблагодар¬
ным или трусливым, вы и подавно не должны так думать.
Знайте, я недостаточно рассудительна, чтобы принять от
кого бы то ни было слишком тяжелую жертву. Может быть,
мне суждено все потерять — в таком случае моя беда толь¬
ко моей и останется.
Мы уже выбрались на луг; вдали прогуливались по до¬
рожке Женни и Фрюманс.
— Кстати, — продолжал Мак-Аллан, — ваш друг Фрю¬
манс... Он ведь лучший ваш друг, не так ли?
— Надеюсь, что да,— простодушно ответила я.
— Почему он не женится на госпоже Женни? Говорят,
он очень в нее влюблен.
— Женни не хочет выходить за него, пока не решатся
мои дела.
— А она его любит?.
492
-— От души уважает.
— И с полным основанием! Какой превосходный, ка¬
кой достойный молодой человек! Я даже сказал бы — ка¬
кой незаурядный ум! Вы согласны?
— Да, вполне.
— Я знаю, он обучал вас, и вот теперь все время ду¬
маю — кто на кого больше повлиял: учитель на ученицу
или наоборот.
— Как могла несмышленая девочка повлиять на та¬
кого образованного и мудрого наставника?
— По слухам, он вас боготворит.
— Какое нелепое преувеличение!
— Боготворит по-отцовски, разумеется. Не понимаю,
почему это слово так вас задело.
Я залилась краской. Сам того не подозревая, Мак-Ал¬
лан напомнил мне мой детский роман, ту выдуманную мною
страсть Фрюманса ко мне, которая когда-то так меня вол¬
новала. Но ведь знала об этом романе одна только я, так
что возмущаться глаголом «боготворить» не было никаких
оснований. Тут я стала совсем пунцовой.
Мак-Аллан, ничего, казалось, не заметивший, добавил:
— Очевидно, я не всегда понимаю оттенки иных фран¬
цузских выражений. Жаль, что вы не любите английский
и не пожелали его изучать. Говори вы ка нем, мы быстрее
поняли бы друг друга.
Я спросила на хорошем английском языке, почему это
он приписывает мне нежелание говорить с ним по-англий¬
ски и вообще пренебрежение к его родному языку?
Он снова удивился, и с этой минуты мы почти уже не
говорили по-французски. Мак-Аллан нашел мою речь бег¬
лой, а произношение правильным. Тогда я поинтересова¬
лась, у кого он почерпнул столько лоятых сведений обо
мне, но он притворился, будто запамятовал.
— Это, конечно, госпожа Капфорт сообщила вам, что
я особа своенравная и вообще со странностями.
— Возможно, и так, но не поручусь, — отмахнулся он.—
Эта дама любит поговорить, а слушать ее не слишком при¬
ятно.
— И все же старайтесь слушать повнимательнее, раз
вы поселились у доктора Реппа,— заметила я.
— Я уже сказал вам об этом? Да, я рассчитываю на его
гостеприимство до самого моего отъезда. Вас это трево^
жит?
493
— Напротив, успокаивает.
— Отличный ответ. Ставлю вам за него высший балл.
— Как и за все остальное?
■— Да, ‘— ответил он с заминкой еле заметной, но мною
тут же ему подчеркнутой. Меж тем Женни с Фрюмансом
уже шли нам навстречу, и от дальнейших разговоров на
Эту тему я была избавлена.
L
Фрюманс был озабоченнее обычного, но с Мак-Алланом
старался держаться ровно и спокойно. Тот прошел вперед
с Жепни, непринужденно беседуя, словно приехал к нам
с простым визитом.
— Что вы разузнали о намерениях противника?—* спро¬
сил меня Фрюманс.
— Ровным счетом ничего. Нет, нам из этого англича¬
нина никаких признаний не вытянуть. Но одно я все-таки
поняла: госпожа Капфорт рисует ему мой портрет, вовсе
не заботясь о сходстве.
>— И занимается этим yHte давно, ■— заметил Фрюманс.
-— Выходит, она переписывалась с ним, еще когда он
был в Англии?
— С ним или с леди Вудклиф — это дела не меняет,
-— Откуда вы знаете?
— Не знаю, но догадываюсь и очень надеюсь, что прав.
■— Почему?
■— Потому что предубеждение господина Мак-Аллана
быстро рассеется, если уже не рассеялось. Не бойтесь ясе
показаться ему такой, какая вы есть.
«— Значит, вы полностью ему доверяете?
-— Ну, для полного доверия мне нужно узнать его по¬
ближе. Пригласите нас обоих к обеду. Женни помояеетвам
придать приглашению непринужденность и безыскусность.
Хорошо, я сделаю как вы советуете, но объясните
мне все-таки, чем, какими дурными поступками я заслу¬
жила такую дурную славу?
У вас никогда не было ни единой дурной мысли —
о каких же дурных поступках может идти речь? Рассеять
глупые толки о вас проще простого, и если этот англича¬
нин не лицемер или отъявленный негодяй, он сам этим и
займется4
494
Мы вошли в дом, и Мак-Аллап, увидев накрытый к обеду
стол, собрался откланяться. Было всего только три часа,
но мы с Женни сохраняли распорядок дня, установленный
бабушкой. Женни, позаботившаяся поставить четыре при¬
бора, сказала адвокату, что один из них предназначен ему.
Мак-Аллан почти и не отказывался — он, видно, очень хо-
тел остаться. Я ограничилась замечанием, что в наших кра¬
ях отвергать гостеприимные приглашения не принято.
— Ну, если таков обычай, пусть моя навязчивость бу¬
дет на вашей совести, — сказал он, усаживаясь справа от
меня: я сама указала ему это место.
Ел Мак-Аллан мало, словно женщина, но все кушанья
хвалил как истинный знаток кулинарии и расточал Женни
комплименты по поводу сервировки и всяческих лакомств.
Он беседовал с нами обо всем на свете и был очень ожив¬
лен. Впервые после смерти бабушки наше негромкое весе¬
лье разбудило эхо, уснувшее было в омраченном печалью
доме.
Но приятная беседа, не требовавшая усилий от такого
светского человека, как Мак-Аллан, нисколько не помогла
нам проникнуть в его тайные замыслы. С необычайной лов¬
костью он отводил малейший памек на дела, и Фрюманс,
уже не надеясь выведать его планы, перевел разговор на
темы отвлеченные, в надежде, что это даст мне возможность
высказать высокие мысли и чувства, которые он всегда
старался заронить в меня. Я поняла это и смутилась,
а внутренний голос шепнул мне, что в таких случаях моло¬
дой девушке лучше всего молчать. В кругу близких друзей,
не страшась прослыть синим чулком, я говорила, расспра¬
шивала, рассуждала о предметах, доступных моему пони¬
манию, а порой и о тех, которые еще только силилась
понять. Но тут, перед этим чужим человеком, я не хотела
выставлять напоказ то немногое, что действительно знала,
поэтому только слушала и отмалчивалась, хотя сам Мак-
Аллан довольно прямо вызывал меня на разговор. Большая
сообщительность не была бы с моей стороны дерзостью —■
я ведь никогда не кривила душой и не навлекала на себя
упреков в развязности, ■— но, оказавшись в центре внима¬
ния, я не желала, чтобы думали, будто это доставляет мне
удовольствие.
После обеда, подав мне руку и ведя в гостиную, Мак-
Аллан восхищенно говорил о глубоких познаниях .Фрю¬
манса,
495
— Быть может, это не вполне совместимо с моим дол¬
гом, — шутливо сказал он, — но мне так хорошо и вольно
у противной стороны, что Бек бы не уходил. Просто не при¬
помню, когда еще я так приятно проводил время за обедом,
как сегодня, в этой прохладной, полной свежего воздуха
комнате с видом на необъятный, прокаленный солнцем
пейзаж и на море, сверкающее вдали, в обществе трех
человек, по-своему замечательных. Госпожа Женни вопло¬
щает для меня все лучшее, что есть во французском народе, —
его доброжелательность, преданность долгу, рассудитель¬
ность, здравомыслие и прямодушие. Ее жених — я ведь
не ошибся, он ее жених? — истинный философ, редкий ум.
Ни разу в жизни я не встречал столь глубокого понимания
жизни в сочетании с такой несравненной простотой нравов
и чистосердечностью. А вам, мадемуазель Люсьена, я про¬
сто не смею высказать всего, что думаю о вас, из боязни
оскорбить вашу скромность.
— Ну, ыа этот раз вы погрешили против правды! —
воскликнула я смеясь. — Слушая заслуженные похвалы
моим друзьям, я радовалась вашей проницательности, но
сейчас вам вздумалось сделать комплимент и мне, а я за
все время трех слов не произнесла. Тут я поняла, что вы
просто решили посмеяться над нами, а это неблагодарно
и жестоко по отношению к людям бесхитростным, которые
приняли вас с полным радушием.
— Нет, вы только послушайте!—воскликнул Мак-Аллан,
обращаясь к подошедшему Фрюмансу. — Мадемуазель де
Валанжи обидела меня: она думает, будто я все еще ее не
разгадал!
— Не разгадали? — повторил Фрюманс. — А разве нуж¬
дается в разгадывании та, которой во всю ее жизнь нечего
было скрывать? Та, что по склонностям и складу характера
никогда ничего не скрывает?
— Простите, — возразил Мак-Аллан, — она скрывает об¬
разованность, ум, редкие свои достоинства, потому что отли¬
чается скромностью — свойством, обаятельным в любой
женщине и особенно драгоценным в особе, столь богато
одаренной. Правильно я разгадал?
— Правильно, — сказал Фрюманс. — Поэтому вы, не
колеблясь, воздали должное, назвав ее именем, ей принадле¬
жащим.
— Мадемуазель де Валанжи, — продолжал Мак-Аллан,
который, несомненно, оговорился, но, как всегда, нимало
496
Этим не смущенный, — я не беру на себя никаких обяза¬
тельств, называя вас именем, к которому вы привыкли: это
ведь общеизвестное правило учтивости — даже свергнутых
королей именовать «величествами». Я английский проте¬
стант, но, входя в католический храм, обнажаю голову
перед божеством, которому там поклоняются, потому что
знаю — оно заслуживает поклонения, каково бы ни было
вероисповедание. Вы только что бросили мне горький упрек,
заподозрили меня в том, что и мое восхищение и моя при¬
язнь наиграны. Скажите, сударь, вы тоже так думаете?
— Нет,— ответил Фрюманс, словно клинком вонзаясь
взором больших черных глаз в ясную голубизну глаз Мак-
Аллана. Эти люди столь непохожих обликов, один — вопло¬
щение изящества, другой — мужественности, казалось, бро¬
сали вызов искренности друг друга. Каждый как будто
говорил: «Если вы мне лжете, я вас раздавлю!»
Но Мак-Аллан, бесстрашно отразивший гордый вызов
Фрюманса, перед моим вызовом смешался: я нисколько
не была тронута его восхвалениями, и женское тщеславие
ни на минуту не затмило мне разум. Изменившись в лице,
адвокат сказал, что его знобит, продолжая, однако, хвалить
нас за умение сохранять прохладу в домах.
— Ну, если вам здесь чересчур прохладно, делу помочь
легко, — заметил Фрюманс. — Стоит шагнуть за порог,
и вы сразу согреетесь.
Они вместе вышли на лужайку, беседуя так оживленно,
что Женни решила подать им кофе под китайским питто-
сфором, где, случалось, мы завтракали за маленьким сто¬
ликом.
— А мадемуазель де Валанжи не присоединится к нам? —
спросил Мак-Аллан, повышая голос так, чтобы услышала
и я в гостиной.
— Нет, — ответила Женни, — мадемуазель никогда, не
пьет кофе.
— Очень жаль! — воскликнул Мак-Аллан, усаживаясь
за столик вместе с Фрюмансом, который был рад возмож¬
ности поговорить с адвокатом без помех.
Я тоже считала, что не надо мешать их беседе, и стала
помогать Женни по хозяйству. Для нас это уже не было
удовольствием — мы понимали, что, быть может, скоро
распростимся с благоустроенной жизнью, но обе заботливо
поддерживали ее, чтобы не из-за нас и нашего небреже¬
ния начало разрушаться все, созданное бабушкой.
17 Ж. Санд, т. 8
497
Через час появился Фрюманс.
•— А где адвокат? — спросила Женни.
■— Ушел, не пожелав попрощаться с вами.
•— Уж не решил ли он, что я рассердилась? — спросила я.
— Не знаю. Он был очень взбудоражен.
— Чем? Что вы о нем думаете?
— Что он пьян.
■— Да ведь он пил, можно сказать, одну воду, а трезвен¬
никами англичан никак не назовешь, — заметила Женни.
— Я, честно говоря, не обратил внимания, сколько оп
пил, но если вы говорите, что мало, тогда мне совсем непо¬
нятно, в чем дело. Возможно, это какое-то духовное опья¬
нение, но так или иначе, поверьте, он был не в себе. Да
он и сам это понимал, потому что ушел, не то плача, не
то смеясь, и повторял, что у него разыгралась невралгия и в
таком виде нельзя показываться дамам,
■—‘ Думаете, это была комедия?
'—Нет, скорее действие нашего климата, непривычного
для него, что бы там он ни говорил. Когда эти северяне
начинают заигрывать с южным солнцем, оно частенько их
кусает.
По сосредоточенному виду Женни я поняла, что она
хочет поговорить с Фрюмансом наедине, и под каким-то пред¬
логом ушла из комнаты.
LI
С Женни мы увиделись только за ужином. К тому вре¬
мени Фрюманс уя;е ушел.
— Знаете, — сказала она, — последние двое суток Фрю¬
манс в большой тревоге: он решился ехать в Америку.
— Боже мой! Ты так хладнокровно говоришь об этом,
Женни! Как он добр, мой дорогой Фрюманс! Он так необходим
дядюшке, но готов покинуть его, так привязан к тебе, но
готов разлучиться с тобой, и все только для того, чтобы
искать в этой дали доказательств моих прав, скорее всего
несуществующих!
■— Да, стоило мне заикнуться вчера о своем намерении,
как Фрюманс сразу решил, что ехать туда лучше ему, но
господину Костелю ночью стало совсем худо, а я ходить за
ним не могу — нельзя же бросить вас совсем одну в этом
доме. Поэтому Фрюмансу надо отложить поездку. И знаете,
498
что придется сделать? Чтобы прекратить толки обо мне...
такие, что и пересказывать неприятно, придется нам с Фрю¬
мансом обвенчаться.
■— Женни, — воскликнула я, бросаясь ей на шею, *— как
я рада за вас обоих!
Я была искренна, говоря это, но сердце мое разрыва-
лось. Мне чудилось, что я теряю и Женни и Фрюманса,
что теперь всегда буду одна, что среди обломков постиг¬
шего меня крушения любовь обласкает и утешит всех моих
близких, и только я, никому не сумевшая внушить ее, до
самой смерти так и проживу нелюбимой. Вся неутоленная
сердечная жажда, все упования, прежде неосознанные, а
ныне жестоко растоптанные, быть может, смутное воспо¬
минание о радости, испытанной в те давние дни, когда я во¬
образила, будто любима Фрюмансом, бог весть, что еще —>
острая боль, невыразимое сожаление, двойная беспощадная
ревность сжали мне грудь с такой силой, словно вместе
с надеждой меня покидала и сама жизнь. Что было даль¬
ше, не помню. Очнулась я в своей постели: волосы мои
растрепались, я расцарапала себе руки, прокусила губу.;
Бледная, встревоженная Женни сжимала меня в объя¬
тиях.
— Что это со мной, Женни? Что случилось? Я упала?
Умерла? — спросила я, стараясь вспомнить.
— Вам было очень плохо, я даже испугалась, не по¬
мешались ли вы. Должно быть, в салат попала какая-то
ядовитая трава. Но успокойтесь, теперь все прошло и, на¬
деюсь, не повторится.
Тут я вспомнила, что Женни вот-вот выйдет за Фрю¬
манса, и, ни словом не выдав, как мне это горько, залилась
слезами.
— Поплачьте, — сказала Женни. — Невыплаканные сле¬
зы душат человека. Поговорим, когда вы совсем поправи¬
тесь.
Я была так измучена, что уснула крепчайшим сном и
проснулась против обыкновения поздно. Как только Женни
утром вошла ко мне, первый мой вопрос был о здоровье
аббата.
■— Лучше ему не стало, пожалуй, даже хуже, отве¬
тила она. Доктор Репп уже был у него сегодня, хотя аб¬
бат и сердился: он не желает лечиться, говорит, что совер¬
шенно здоров. Но доктор сказал, что у него воспалился же¬
лудок и что это очень опасно.
17*
499
— Бедный наш аббат! Неужели й он покидает меня?
Я разом теряю всех, кто был мне опорой, всех друзей!
— Только, с вашего позволения, не меня: если случится
несчастье и аббат не вызкивет, Фрюманс немедля отпра¬
вится в Канаду, а какой смысл выходить замуж, чтобы тут
же расстаться?
— Но я не хочу, чтобы Фрюманс из-за меня ехал не¬
ведомо куда! Я ему запрещаю уезжать! Я хочу, чтобы ты
наконец подумала о себе, чтобы ты была счастлива, Женни!
— Я не для своего счастья собиралась замуж. Какое
уж тут счастье, коли вы несчастливы!
— Клянусь, что бы ни случилось, мне будет хорошо,
если хорошо будет тебе. Поэтому выходи поскорей замуж!
— Нет, — покачала она головой. — Я все обдумала и
решила, что этого делать не надо. Фрюманс на минутку
забежал сегодня, и я спросила, так ли уж он без ума от
меня, а он ответил, что причина его нетерпения совсем не
в этом. И объяснил — про нас с ним болтают неведомо
что, и ради вас с этими толками надо покончить. Но я-то
считаю, когда живешь честно, нечего обращать внимание на
всякую напраслину. У меня ни к кому нет особого распо¬
ложения, и если и у Фрюманса ко мне тоже только дружба,
значит, от моего отказа он мучиться не станет. Так вот, я по¬
размыслила и поняла, сколько для меня неудобств в этом
браке, ну, а раз они будут и так и этак, я выбираю, где по¬
меньше. Пусть пока все останется как есть, а там поглядим,
Я продолжала настаивать, но тщетно: под конеп Женни
сумела все же убедить меня в своей правоте и в том, что
на замужество она согласится, только если это хоть чем-ни¬
будь облегчит мою судьбу.
Назавтра я уже совсем оправилась и даже хотела по¬
ехать верхом в Помме — навестить аббата Костеля, но
Женни меня не пустила: к нам собирался господин Бартез,
и надо было его дождаться. Разговор с ним так ничего и
не прояснил. Правда, ему удалось узнать, откуда идут злые
толки обо мне и о Женни, и хотя имен он не называл, мы
поняли друг друга с полуслова. Когда я рассказала ему
о моей длинной вчерашней беседе с Мак-Алланом и о го¬
рячности, сперва обворожительной, а потом несколько
странной, с которой тот изливался в будто бы неподдель¬
ной симпатии ко мне и моим друзьям, господин Бартез вы¬
разил надежду, что в лице адвоката моей мачехи я, быть
может, обрету беспристрастного защитника и деятельного
500
примирителя. Он добавил, что господин Мак-Аллан живо
поддержал его намерение навести справки в Монреале и
в Квебеке о конце жизненного пути Ансома и о призна¬
ниях, возможно, сделанных им на смертном одре.
— Кое-какие шаги я уже предпринял, — добавил госпо¬
дин Бартез. — Придем ли мы к соглашению, начнем ли су¬
дебное дело, нам все равно надо запастись всеми возмож¬
ными свидетельствами. Ну, а если добыть их не удастся,
у нас по крайней мере будет чистая совесть.
LII
На следующий день я отправила Мишеля узнать, как
чувствует себя аббат. Фрюманс прислал Женни следующий
ответ:
«Дядюшке немного лучше — надеюсь, он будет спасен
и на этот раз. Благодарить надо, видимо, господина Мак-
Аллана: не доверяя знаниям доктора Реппа, он по собст¬
венному почину отправился в Тулон за английским кора¬
бельным врачом, на мой взгляд — очень сведущим. Тот
принял решительные меры, и они немедленно дали отлич¬
ный результат. Господин Мак-Аллан теперь живет здесь,
в доме Пашукена: по его словам, соседство госпожи К.
стало ему невыносимо, и он предпочитает нашу унылую
деревушку, где по крайней мере может помочь мне беречь
и развлекать моего больного. Что вам сказать? Он выказы¬
вает ко мне большую приязнь, и хотя я не совсем ее по¬
нимаю, тем не менее могу ли не быть признательным за
нее? Но горе ему, если это ловушка!»
Через день Фрюманс снова написал нам:
«Мой дорогой болящий сегодня чувствует себя еще лучн
ше, чем вчера. Он разговаривает и почти не задыхается.
Английский врач опять посетил нас и нашел его состояние
сносным. Драгоценный дядюшка выразил желание пови¬
дать мадемуазель де Валанжи. Живи господин Мак-Аллая
по-прежнему на мельницах, я запротестовал бы против ее
визита, счел бы его неуместным, но адвокат все время
здесь, и появление Люсьены очень, очень желательно, При¬
езжайте обе завтра утром».
501
Мы не заставили себя ждать. Аббат сидел в комнате
у Фрюманса, читавшего ему какой-то греческий текст. Тут
же был господин Мак-Аллан и с великим интересом слушал
чтение.
— Не смените ли вы меня? — сказал Фрюманс, протя¬
гивая мне книгу. — Я немного устал.
Отказаться было бы неучтиво. Я стала читать, не об-
ращая внимания на Мак-Аллана, который весь превратился
в слух и время от времени спрашивал меня значение како¬
го-нибудь слова или якобы темной фразы. Аббат, все еще
слабый, пытался их растолковать ему, но я, досадуя на то,
что меня прерывают, несколько раз отвечала адвокату сама
то по-английски, то на латыни. Фрюманс как воды в рот
набрал: он во что бы то ни стало хотел, чтобы Мак-Аллан
оценил мою ученость. Я даже рассердилась, когда наконец
поняла эту уловку.
Немного погодя аббат Костель попросил, чтобы его ос-*
тавили наедине с Женни и со мною.
— Дорогие мои, — сказал мужественный старец, — не
думайте, что это я удерживаю около себя Фрюманса.:
Я знаю, он колеблется между двумя решениями: уехать
в Америку и сослужить там службу мадемуазель де Ва¬
ланжи или остаться и, уже в качестве супруга Женни, быть
ей полезным. Не мне решать, какой из этих планов разума
нее; все обдумать и выбрать должны вы трое. Но я не могу
допустить, чтобы Фрюманс отказался от поездки только из
боязни оставить меня одного. Болезнь моя пустяковая, лег-<
кое недомогание, я еще молод и крепок. Знаю, мне случае
лось в мелочах вести себя эгоистично, но сейчас речь идет
о деле очень важном, и, право, я не малое дитя. Пусть Фркн
манс едет хоть сегодня, если это нужно сегодня. Я не буду
печалиться, даю вам слово, а если вы не верите мне, зна¬
чит, считаете недостойным вашей дружбы.
Аббат уверял нас, что здоров и полон сил, а сам был
так желт, худ, костляв и говорил таким слабым голосом,
что я тут же в душе поклялась не отрывать от него пле¬
мянника, хотя и сказала, стараясь успокоить моего велико"
душного друга, что как только Фрюманс действительно нам
понадобится, мы немедленно призовем его на помощь.
Мы уже собирались уходить, когда Фрюманс передал
нам от имени господина Мак-Аллана, что тот просит нас
к себе на чашку чая, и посоветовал не упускать случая
привлечь его на мою сторону. Мы согласились и отправи-»
502
лись в дом Пашукена. Это самое древпее и прочное здание
в заброшенной деревушке, построенное еще в средние века,
было своего рода маленькой крепостью: под крышей, среди
разросшихся сорняков, видна была галерея с навесными
бойницами, обращенными в сторону обрыва. Мак-Аллан вы¬
шел к нам навстречу. За недолгое время, проведенное нами
с аббатом, он успел переодеться и приготовиться к приему
гостей.
Адвокат устроился в огромном пустом амбаре с окнами
без рам. Под той же крышей было и жилье Пашукена, до¬
вольно опрятное, хотя жена хозяина умерла, а прислуги
он не держал. Его шурин, полевой страж, взялся закупать
и доставлять господину Мак-Аллану провизию, и даже мэр,
дядя Пашукена, с готовностью исполнял все, что поручал
ему Джон, лакей адвоката. Сейчас большая часть населе¬
ния деревни в лице вышеназванных трех персон собралась
на кухне, где мистер Джон, столь внушительный, что эти
трое совершенно тушевались перед ним, то требовал no*
скорее вскипятить воду, то отдавал распоряжения насчет
тартинок, то самолично руководил священной церемонией
заваривания чая.
— Сейчас увидите, как надо устраивать комфортабель¬
ную жизнь в диких странах, — сказал Мак-Аллан, ведя
меня через эту лабораторию, где трое провансальцев под
началом англичанина в поте лица трудились над несколь¬
кими чашками горячей воды для нас.
Мне и впрямь было интересно посмотреть, как столь
безупречно одетый, обутый и причесанный человек сущест¬
вует в подобном жилище, не изменяя привычкам образцо¬
вого джентльмена. Оказалось, что живет Мак-Аллан не
в запущенном амбаре Пашукена, а в походной палатке раз-
мером с небольшую квартирку, и что палатка эта, сделан¬
ная из непромокаемой ткани, отлично размещается в упо¬
мянутом амбаре. Спальня, где висел гамак и стоял столик
с зеркалом, днем отделялась занавеской от парадного по¬
мещения, торжественно именуемого гостиной. Там были
не только диван, стол, складные стулья, книжные полки
из легчайшего, но крепкого бамбука, но и цветы, и оружие,
и скрипка, и книги, и великолепные несессеры, содержа¬
щие все необходимое, чтобы писать, рисовать, есть на се¬
ребре и готовить пищу. Наверно, где-нибудь в укромном
уголке притаилась и ванна. Джон жил рядом, в палатке по¬
меньше, но почти столь же удобной, и все это хозяйство
503
можно было за час упаковать и погрузить па любую те¬
легу, запряженную парой мулов. С этой палаткой, этим
лакеем, этим снаряжением для охоты, рыбной ловли; туа¬
лета, приготовления еды и занятий изящными искусствами
господин Мак-Аллан объехал всю Грецию, весь Египет и,
кажется, часть Персии.
Я не постеснялась сказать, что мне его затеи кажутся
изобретательным ребячеством.
— Вы неправы, — возразил он. — Только одни англи¬
чане и умеют путешествовать. Они предусмотрительны, по¬
этому везде как дома. Им не страшны опасности, перемены
погоды, болезни, упадок духа — эти бичи путешественни¬
ков других национальностей, и со своим снаряжением, над
которым вы издеваетесь, они едут и дальше и быстрее, чем
все прочие, странствующие налегке.
— Возможно, так оно и есть, но скажите, господин Мак-
Аллан, отправляясь в Прованс, вы, видимо, считали, что
едете в Сахару?
— А знаете, разница не так уж велика, — засмеялся
он. — Но одно несомненно: без моей утвари я не мог бы
жить в этом краю там, где мне заблагорассудится, разве что
стал бы ночевать под открытым небом, а это мне совсем
не по вкусу. Полевая трава чудесна, но в ней водятся змеи,
а во мху на скалах ютятся скорпионы. Нет, что вы там ни
говорите, человек не создан, чтобы спать на лоне природы;
их обязательно должны отделять друг от друга одеяла, ков¬
ры, оружие, и даже ногтечистки: опрятность — одна из важ¬
нейших заповедей английского вероисповедания.
— Женни, конечно, согласится с вами, да и я не стану
спорить,— ответила я.— Но позволю себе заметить, что пу¬
тешествовать с такими удобствами могут только люди очень
состоятельные. О, разумеется, я вполне понимаю богача, ко¬
торый, ничем не жертвуя и не рискуя, ищет в путешестви¬
ях высоких наслаждений, но восхищаюсь все же нищим уче¬
ным или художником, который отправляется на поиски неве¬
домого идеала один-одинешенек, ничего не предусматривая,
бросая вызов опасностям и невзгодам, как безумец или,
если хотите, как дикарь. Он смешон, но в этом вся доблесть,
вся поэзия, все благородство французского духа.
— Вижу, англичане вам не нравятся, — грустно сказал
Мак-Аллан.
Он принялся угощать меня чаем и сандвичами, но до
конца нашего визита был неразговорчив и грустен.
504
LTII
«— Что с вами?—спросила я, видя его озабоченность.—
Впрочем, понимаю, наш пустынный край наводит на вас
уныние.
— Нет, не в крае дело. Ваш край прекрасен, и я не
в уцынии, я gloomy 1.
— А разве это не одно и то же?
— Нет. Уныние вдохновляет француза на стихи или
музыку, a gloom соблазняет англичанина перерезать себе
глотку бритвой или броситься с утеса в пропасть.
— Боже, какие ужасы вам приходят в голову! Наше
южное воображение неспособно на них. Сознайтесь, вам
здесь скучно, и хочется поскорей уехать на родину.
— Англичанину хочется скорей уехать, только когда он в
Англии: его манят лишь те Страны, которые далеки от род¬
ных пенатов. Этот, с вашей точки зрения, холодный и тупой
персонаж вечно стремится к недосягаемому счастью.
Женни, не принимавшая участия в беседе, так как мы
говорили по-апглийски, решила еще раз заглянуть к аббату
Костелю. Уверенная, что на смену ей вот-вот придет Фрю¬
манс, я осталась в палатке вдвоем с хозяином этого удиви¬
тельного жилища. Он полулежал у моих ног на прекрасном
персидском ковре, облокотившись о надувной диван, где
сидела я, и лениво освежал воздух взмахами большого паль¬
мового веера.
— Мадемуазель де Валанжи, — снова заговорил он,
осторожно указывая на меня кончиком своего опахала,—
вам, значит, была бы не по нраву созерцательная и беспечная
жизнь в настоящей пустыне?
— Я провансалка и, как все провансалки, полна энергии.
— Провансалка вы, итальянка или бретонка — об этом
вам решительно ничего не известно.
— У вас, видно, не хватило смелости добавить, что,
возможно, я цыганка!
*— Как знать? Вот было бы чудесно!
Для вашего дела?
— Мое дело интересует меня не больше, чем вот эта
штука! — воскликнул он, отбрасывая веер. — Что мне до
него? Ваше положение так ясно, что совесть моя совершен¬
но чиста. Вам сделано известное предложение, вы можете
1 Мрачен (англ.)*
505
принять его или отвергнуть. Свою миссию я исполнил, ска¬
зал вам правду, которую от вас скрывали, и пе намерен
больше давить на вашу волю. Мне совершенно безразлично,
как вы поведете себя с семейством, которое поручило мне
вступить с вами в переговоры. Аристократка вы или цыган¬
ка, богачка или нищая, меня это трогает не больше, чем
чепцы вашей бабушки, будь она крестьянкой или маркизой.
— Наконец-то вы чистосердечно высказались, господин
Мак-Аллан! Ваша забота обо мне была чистым притвор¬
ством!
'— Вот уж нет! Вы заботили меня, даже когда я еще
не знал вас. Тогда это была жалость. Мне поручили вас уни¬
чтожить, но я не хотел прибегать к медленной пытке и на¬
деялся, что вы окажетесь робкой и благоразумной. Если бы,
испугавшись неустроенного будущего, вы нашли утешение
в деньгах, я, человек мягкий и гуманный, от души порадо-i
вался бы, что спас обездоленную девушку. Но вы все от¬
вергаете..*
|— Я этого не говорила.
Что из того, что не говорили? Вы откладываете ре¬
шение, повинуясь господину Бартезу, но меня не прове¬
дете: я вижу, как неколебима гордыня в вашем сердце. Вы
предпочитаете ваше несуществующее право богатству, ко¬
торое вам кажется милостыней.
— Нет, господин Мак-Аллан, я совсем не такая гордая
и мужественная. От друзей я приняла бы все, даже мило¬
стыню.
— А от врагов?
•—> Ни гроша. Короче говоря, все зависит от того, какие
чувства я внушаю своим врагам — симпатию или отвра¬
щение.
— Но на карту поставлены две ставки. Что для вас важ¬
нее — имя или деньги?
— Вы отлично знаете: только имя.
— Если у вас не будут оспаривать имени, вы откаже¬
тесь от наследства?
— А это уже область господина Бартеза. Я не могу
отвечать на вопросы, которые вы еще не задавали мне в его
присутствии.
— Согласен. Но предположим, что после долгой, мучи¬
тельной, запутанной тяжбы вы потеряете и то и другое — а
для меня это очевидно, — жалеть вы будете только об ут¬
рате имени?.
506
—■ Да, и еще обо всем, что меня окружает: о доме, где
выросла, о воспоминаниях детства, обо всех ничтожнейших
мелояах вокруг, потому что на них запечатлен образ ба¬
бушки... Но вам-то что до этого? Вы сами сказали, что вас
Это нисколько не трогает. Я ведь понимаю, что больше не
пользуюсь вашей благосклонностью, так как смотрю на вещи
иначе, чем вы, и не принимаю ваших советов, й, по-моему,
о моих делах вам лучше говорить с господином Бартезом и
Фрюмансом, а со мною ограничиться болтовней о погоде.;
— Послушайте, кончим с этим, — сказал Мак-Аллан,
вставая. — Любите вы обеспеченную жизнь, роскошь, свой
край, своих друзей? Хотите, чтобы у вас не оспаривали
Бельомбр? Откажитесь от имени и титула, о большем вас
не просят.
— У де Валанжи никогда пе было титула. Я не могу
отказаться от того, что мне не принадлежит.
<— Ну, а имя? Сколько вы за него хотите?
Нисколько! — воскликнула я вне себя, забыв о всех
своих обещаниях господину Бартезу. — Пусть у меня отни¬
мут его, если смогут, но никогда в жизни я не пойду на
такую низость, никогда не стану торговать тем, что заве¬
щано мне бабушкой!
— Вот видите! — засмеялся Мак-Аллан, потирая руки
и словно радуясь тому, что наконец принудил меня выска-*
Заться напрямик.
В эту минуту он показался мне таким безжалостным, та-
ким пеумолимым, что я решила уйти, и встала. Я серди¬
лась на Женни и Фрюманса, — зачем они оставили меня
наедине с моим врагом? Как это неуместно, а, главное, не¬
осторожно — все ведь прекрасно знают, что я не умею долго
сдерживать обиду, если во мне задето чувство собственного
достоинства, и проявлять осторожность, если меня оскорб¬
ляют!
— Мадемуазель де Валанжи, — почтительно и даже
смиренно продолжал Мак-Аллан, — прошу вас, не жалейте
о том, что были со мной откровенны. Я рад, что у вас
вырвался этот крик сердца и совести, и немедленно начну
действовать.
Значит, война объявлена?
— Напротив. Теперь я вижу, какого уважения, какой
приязни вы достойны, и надеюсь добиться мира. Вы знаете,
что только об этом я и хлопочу, и сами дали мне не¬
делю отсрочки для первой попытки*
507
■— Почему же вы сказали, что моя судьба вам безраз¬
лична?
— Вы неправильно меня поняли. Впрочем, я должен
был это предвидеть.
— Тогда объяснитесь.
— Попробуйте догадаться.
— Я не сильна в догадках.
— Да, для этого в вас слишком много от ангела и недо¬
статочно от женщины.
Тут наконец появился Фрюманс, но если раньше я
с нетерпением ждала его, то теперь подумала, что он при¬
шел слишком рано: повремени он, и, быть может, мой стран¬
ный противник исповедовался бы мне во всем. Фрюманс
вполголоса спросил у него:
— Ну как, сказали вы?..
— Нет, еще не время, — так же тихо ответил тот.
Когда мы прощались, Фрюманс и Мак-Аллан опять об¬
менялись какими-то непонятными мне намеками: Фрюманс
хотел проводить нас с Женни и по дороге что-то объяснить,
но Мак-Аллан возражал против этого. Одержал верх, ви¬
димо, адвокат, и мы уехали одни.
Я была заинтригована, но Женни, судя по всему куда
более осведомленная, чем я, не пожелала меня просветить.
При всей своей наивности я все же заметила, что Мак-Аллан
пытается ухаживать за мной, но мое постыдное заблуждение
насчет чувств Фрюманса не только научило меня скромно-
сти, но и заставило впасть в противоположную крайность.;
К тому же, когда Фрюманс был у нас в последний раз, он го¬
ворил, что Мак-Аллан не то пьян, не то безумен, а потом
написал Женни многозначительные слова: «Но горе ему, если
Это ловушка!» Так мог ли Фрюманс, не уверенный в разуме
и порядочности этого человека, тут же благословить его при¬
тязания на мою руку? Разумеется, нет, ничего такого и быть
пе может, решила я, и без труда и сожалений выбросила
Эти мысли из головы.
LIV
Через два дня я встретила Мак-Аллана на прогулке.
Я была одна, забрела довольно далеко от дома, и мне не
хотелось вступать с ним в разговор. Притворившись, что
не вижу его,. хотя мы почти столкнулись, и глядя прямо
перед собой, я свернула на тропинку вправо, и он, повинуясь
508
моему явному желанию продолжать путь в одиночестве,
тоже сделал вид, будто не замечает меня.
Ка следующий день я шла вверх по Дарденне глубоким
оврагом, который упирается в Зеленую залу и всегда без¬
люден, потому что для прогулок тропинка там неудобна —
либо выбита, либо завалена камнями. Меня поразило, что
на нее — то прямо мне под ноги, то сразу за моей спи¬
ной — все время сыплется песок, словно кто-то осторожно
пробирается сквозь кустарник по краю оврага. Я начала
незаметпо приглядываться и обнаружила Мак-Аллана,
в свою очередь следившего за мной. Наверно, он надеялся
застать меня врасплох за каким-нибудь неподобающим, а
то и предосудительным занятием. Я решила позабавиться:
сперва заставила идти по неудобнейшей из дорог, потом
битый час ожидать, пока, сидя на берегу, я читала какую-то
книгу. Домой я вернулась той же тропинкой, зная, что он
неотступно идет за мной. Вечером пришло довольно стран¬
ное письмо от Галатеи. Опускаю бессчетные орфографиче¬
ские ошибки, но в точности сохраняю стиль.
«Дорогая Люсьена, ты думаешь, я тебя забыла, и, мо¬
жет, решила, что больше тебя не люблю, но я по-прежнему
твой друг и хочу предупредить о том, что может пойти те¬
бе на пользу. Поверенный твоей мачехи, который два дня
жил у нас, я хочу сказать — у доктора, с первого взгляда
влюбился в тебя. Так говорит мама. Ему бы думать о вы¬
годе твоей мачехи, а он переметнулся, и они, конечно, рас¬
сорятся, потому что она терпеть тебя не может и ни во что
не ставит. Этот господин совсем не плох, но одно ему не
по вкусу — твоя любовь к Фрюмансу. Он очень ревнует
к нему. Когда бы не это, он обязательно женился бы на
тебе, и ты сделала бы выгодную партию. Говорят, у него
много денег и хорошее положение в английском высшем
обществе. И вот я тебе советую поскорей порвать с госпо¬
дином Фрюмансом, который моложе и собой красивее, тут
ничего не скажешь, но без гроша в кармане, и ты с ним
пропадешь. Послушай совета любящей подруги, которая
хочет тебе добра.
Г. Я.
P. S. Никому не показывай этого письма, не то мама
меня прибьет — зачем я выдала ее тайну. Она очень стро¬
га со мной, но я прежде всего хочу добра тебе»*
509
Я показала это письмо Женни, и, дважды внимательно
прочитав его, она сказала:
— Глупая записка, но она важнее для вас, чем вь^ду-<
маете. Я спрячу ее это ключ ко всем пакостям госпожи
Капфорт. Письма с клеветой на вас сочиняла, конечно, она,
и теперь мы знаем, что это за клевета. Госпожа Капфорт
пустила слух, будто вы стараетесь выйти замуж за Фрю¬
манса. Рано или поздно сплетня дошла бы и до вас, так
лучше уж я сама вам все скажу. Я знала и раньше об этой
сплетне, да и насчет того, кто ее сочинил, тоже догадыва¬
лась.
— Но при всей склонности госпожи Капфорт придумы¬
вать гадости, как ей все-таки могла взбрести в голову та-
кая гадкая мысль?
— Как вам сказать... Вы ведь не подозреваете, что Га-<
латея... Но для чего вам все это знать?
■— Что Галатея влюблена во Фрюманса? Давным-давно
знаю. Она и сейчас удостаивает меня ревности к нему.
— Значит, дуреха призналась вам? Я-то надеялась —
у нее хватит разума промолчать. Госпожа Капфорт про¬
чила может, и сейчас прочит — Галатею за Мариуса, а он
жестоко высмеял девчонку. Галатея не то чтобы злая, она
хуже того — глупая. Стоило потянуть ее за язык, она все
и выложила — и что любит Фрюманса, и что ревнует его
к вам, и что Мариус смеется над ней. Вы, наверно, тоже
немножко грешны в этих насмешках?
— Что ты, Женни, мне претят такие веши.
— Ну, неважно. Мариус, конечно, на одну вас и смот¬
рел, а над Галатеей издевался. Госпожа Капфорт узнала
про это, и ей удалось помешать вашему браку, восстановив
против вас людей, которые теперь стараются погубить все
ваше будущее. Сейчас мы ее поймали с поличным, попы¬
таемся ate извлечь из этого пользу для себя. Вам пора на¬
конец узнать все как есть, тем более что Мак-Аллан сам
себя выдал. Помните, они с Фрюмансом пили тут кофе? Вот
тогда он и задал вопрос — по его мнению, очень хитро, по
Фрюманс поумпее адвоката и сразу догадался, что тот по¬
дозревает его в слишком близкой дружбе с вами. Фрюманс
так ему ответил, что дело чуть было не дошло до поединка.
Потом в Мак-Аллане вдруг заговорила совесть, он усты¬
дился, что поверил сплетням, и сразу ушел, мрачный и
очень взволнованный. На другой же день он съехал от
Реппа и поселился в Помме. Там он помогает ухаживать
510
за аббатом и выказывает Фрюмансу полное доверие иува*
жение. Значит, он больше ни в чем вас не подозревает иче-
стно хочет помирить с леди Вудклиф.
— Что не мешает ему следить за мной, шпионить, хо-
дить по пятам, когда я гуляю.
— Ах, господи, это он просто беспокоится за вас или,
чего доброго, ревнует.; А вдруг госпожа Капфорт права и
адвокат впрямь вбил себе в голову, что неравнодушен
к вам? Вы-то сами что об этом думаете?
— Ничего не думаю, Женни, кроме того, что господин
Мак-Аллан и страшит меня и обижает. Как ты считаешь,
сказал он Фрюмансу, что хочет жениться на мне?
— Может, и сказал, <— уклонилась Женни от прямого
ответа.
— Фрюманс писал тебе что-нибудь об этом вчера или
сегодня?
—* Писал, но он, как и я, считает, что мы еще не мо¬
жем с уверенностью судить о господине Мак-Аллане, —
слишком мало его знаем. Если он не хуже, чем кажется, л
если попросит вашей руки, Фрюманс посоветует вам хоро¬
шенько подумать о его предложении. Сперва он собирался
сразу поговорить с вами об этом, но господин Мак-Аллан
упросил его повременить: еще, мол, рано, вы пока по-преяс-
нему относитесь к нему с неприязнью. В общем, обдумайте
все сами, только решать не торопитесь*
LV
Тут наш разговор был прерван: несмотря на довольно
поздний час, пришел Фрюманс,
— Можете говорить при Люсьене, сказала Женни,
протягивая ему письмо Галатеи, которое он тут же прочел,
краснея от негодования. >— Сами видите, секретничать нам
больше незачем.
—> Что ж, скажем ей все, — согласился Фрюманс. —
Господин Мак-Аллан любит Люсьену. Серьезно ли его чув¬
ство? Я несведущ в страстях такого рода, и меня поражает
подобная пылкость и стремительность в сорокалетием че¬
ловеке, — а ему сорок лет, и он этого не скрывает. Теперь
я уя«е ручаюсь, что он не притворяется ни перед нами, ни
перед собой. Это натура впечатлительная, тонко чувствую¬
щая, по-своему ромапичная. Итак, дорогая моя Люсьена,
511
его любовь, может быть, не так сильна, как он думает, но
думает-то он, что она в точности такая, какой кажется ему
сейчас.
— Вы убеждены в этом, Фрюманс?
— Да, совершенно убежден. Вчера вечером он просто
безумствовал, так велико было его отчаяние. Я не дался
бы в обман, играй он комедию, да и зачем ему лицедейст-
возать?
— Я потому задала этот вопрос, — продолжала я, — что
хочу твердо знать, не оскорбительна ли для меня его так
называемая страсть и не следует ли ее с презрением отверг¬
нуть?
—■ Нет, тут вы можете быть спокойны. У его так на¬
зываемой страсти одна цель: предложить вам достойное
имя и немалое состояние, каков бы ни был исход тяжбы.
В доказательство этого он готов немедленно обвенчаться
с вами, хотя, по его словам, предпочел бы, чтобы у вас
уже не было ни денег, ни имени: тогда вы поняли бы, на¬
сколько его преданность бескорыстна.
— Если это правда, я полна к нему уважения и бла¬
годарности.
— Но только если он состоятелен, а ваши дела и впрямь
плохи, — добавила Женни.
— У меня не укладывается в голове, что человек, так
богато одаренный, с такими широкими взглядами, может
оказаться непорядочным, — сказал Фрюманс. — Нет, я бо¬
юсь другого: Мак-Аллан слишком порывист, слишком легко
воспламеняется — окажется ли он способен на глубокую и
прочную дружбу, которую Люсьена надеялась обрести
в чувстве Мариуса?
— Знаете, Фрюманс, я так обманулась в Мариусе, что
уже не смею доверять собственному суждению. Лучше мне
положиться на вас и Женни — только пусть между вами не
будет разногласий.
— Что ж, если мне приходится выступать в роли защит¬
ника Мак-Аллана,— сказал Фрюманс, вынимая из кармана
небольшой бумажник, — вот вам веское свидетельство
в его пользу: он написал вашей мачехе и попросил меня от¬
править это письмо завтра утром. Я получил разрешение
показать его вам. Читайте, Люсьена.
Я раскрыла бумажник из русской кожи — Мак-Аллан
вложил в него свое послание, чтобы оно дошло до меня
в девственно чистом виде и пропиталось запахом, который
512
столь любезен всякому англичанину, а по мне, малоприя*
тен, так как навеки неотделим от образа мисс Эйгер. Вынув
и развернув письмо, я с невольной улыбкой прочла обра¬
щение:
«Миледи Вудклиф,
маркизе де Валанжи-Белъомбр.
Миледи, я счастлив сообщить, что в точности исполнил
ваше поручение и на следующий день по прибытии в Тулон
передал все, о чем мы с вами говорили, мадемуазель Люсь¬
ене, именуемой де Валанжи. Как и вы, я полагал, что
ваши предложения сразу прельстят и покорят особу,
мечтающую о свободе и равнодушную к привилегиям
дворянства,— так нам изобразили приемную внучку вдовству¬
ющей госпожи де Валанжи, ныне покойной. Они были встре¬
чены с неожиданным для меня удивлением и неудовольст¬
вием. Окончательного ответа мне пока не дали, тем не
менее, не предвосхищая его, я занялся рассмотрением всех
обстоятельств дела, в твердой уверенности, что если упо¬
мянутая молодая особа достойна уважения, вы не захотите
опровергать ее прав на имя, которое она до сих пор ко¬
сила. Я присматривался к лицу, манере держать себя, по¬
вадкам, укладу жизни этой девушки,. разговаривал с ней,
встречался с ее друзьями, наблюдал за немногочисленными
и почтенными людьми, которые составляют ее общество, и
обнаружил у них лишь чистейшие чувства, бескорыстную
преданность, глубокое уважение или отеческую нежность.
Разумеется, у мадемуазель Люсьены есть враги и хули¬
тели; во главе их стоит та женщина, которая двадцать лет
подряд в письмах доносила вашему мужу обо всем, что про¬
исходит в Бельомбре, — женщина, не заслуживающая ни¬
какого доверия. Я выяснил, что в молодые годы она пыта¬
лась влюбить в себя маркиза, тогда совсем еще юнца, и,
навсегда возненавидев госпожу де Валаняш, высмеявшую
ее притязания, потом всю жизнь мечтала ей отомстить.
Отмечу еще одну подробность: эта особа хотела выдать
свою дочь за молодого Мариуса де Валанжи, но он отверг
ее авансы —новый повод для ненависти к Люсьене, кото¬
рую, по слухам, любит ее кузен. Для полноты картины до¬
бавлю штрих, без которого портрет упомянутой дамы был
бы неполон. Она переслала вам любовное письмо, написан¬
ное якобы Люсьеной некоему молодому человеку, живу¬
щему по соседству1, и обнаруженное, по утверждению вашей
513
корреспондентки, у ее «невинной дочери». Так вот, нали->
сала письмо как раз эта самая дочь, а невинна она лишь
в том смысле, что не знает или не понимает, как ее без¬
рассудством воспользовалась мамаша. Я сравнил почерки,
заставив под каким-то предлогом мадемуазель Люсьену на-*
писать в моем присутствии несколько строк, но, заверяю
вас, в этом не было никакой нужды. Стиль и орфография
девицы вам известны, а мадемуазель Люсьена, которую мы
a priori считали вульгарной, дурно воспитанной и лишен¬
ной чувства собственного достоинства, оказалась девушкой
необычайно образованной, говорящей на нашем родном
языке не хуже, чем мы с вами, обладающей большими по*
знаниями, чем многие знакомые нам мужчины, и воспитан¬
ной наилучшим образом. Словом, она не только могла бы
войти в ваш круг и семью, но сделала бы им честь, так как
достаточно ее увидеть, чтобы почувствовать к ней уваже¬
ние, приязнь и, осмелюсь сказать, проникнуться восхище¬
нием.
Труднее было проверить обстоятельство более щекот¬
ливого свойства. Вам донесли, что мадемуазель де Валан¬
жи давно неравнодушна к «молодому негодяю — учителю»,
введенному в дом «мерзавкой служанкой». Меж тем «моло¬
дому негодяю» тридцать два года, и он обладает обшир¬
ными познаниями, высокой нравственностью и редкими
душевными свойствами. Он беден, по происхождению
простолюдин, но если бы Люсьена избрала его спутником
жизни, она нисколько не унизила бы себя, напротив, дока¬
зала бы, может быть, высоту своих помыслов и чувств*
Впрочем, я знаю ваши взгляды на общественные условно¬
сти и не собираюсь их сейчас оспаривать. Мне было пору¬
чено установить факты — излагаю вам их: «молодой человек»
с негодованием отверг клеветническое обвинение в корыст¬
ном умысле. Более того — он сообщил мне, что уже давно
обручился в присутствии госпожи де Валанжи с «мерзав¬
кой служанкой» — ангелом-хранителем этого дома, олице¬
творением преданности, разума, прямодушия, трудолюбия
и целомудрия.
Я многое могу рассказать вам об этой Женни, о роли,
которую она сыграла в жизни мадемуазель Люсьены, о том,
какую ценность имеют, с моей точки зрения, ее свидетель¬
ские показания. Передо мной раскрыли все карты, и я лишь
утвердился в своем мнении касательно вопроса о граждан¬
ском состоянии. По первому вашему требованию изложу
514
вам всю правду, как велят мне мой долг и совесть. Не из^
менйл я также взгляд на незаконность завещания, лишаю-*
щего вантах детей наследства их бабушки. Но все это
вопросы второстепенные, с ними можно повременить, тем
более что я принял все меры, дабы оградить права ваших
детей. То, что интересует вас в первую голову, вам теперь
известно: мадемуазель де Валанжи достойна имени, на ко¬
торое притязает =— с полным, быть может, основанием, хотя
доказать это, по моему убеждению, она не сможет. Но
вполне возможно, что она будет настаивать на своих при-*
тязаниях. По букве закона она ни на что не имеет права,
тем не менее, если суд примет во внимание высокую нрав-
ственность как мадемуазель Люсьены, так и Женни, тяжба,
возможно, затянется. К тому же вам следует принять в рас¬
чет общественное мнение, играющее немалую роль во Фран¬
ции вообще, а в ее южных областях в частности, особенно
когда разбираются дела романтические, окутанные покро-
вом тайны. Здесь в ходу множество предположений, недо-
уменных вопросов, даже шуточек по поводу чудесного воз¬
вращения девочки и неодобрительной воркотни иных синих
чулок насчет ее неженственного воспитания и эксцентриче¬
ских замашек вроде верховой езды и одиноких прогулок по
пустынным местам, которые у нас в Англии вовсе не ка-
жутся эксцентрическими. Клевета, пущенная вашей недо¬
стойной корреспонденткой, распространится — а скорее все¬
го уже распространилась — среди пошлых мещан и даже
в ханжеских кружках здешней аристократии провинциаль¬
ного толка. Но я беседовал с английским консулом, с пре¬
фектом, с мэром, с командующим нашей флотилией лордом
Певерилом, уже десять лет живущим в Йере, с миссис Оук,
у которой бывает весь высший свет Тулона, навел справки
в Лионе и Марселе, написал в Ниццу и Канн адресатам,
указанным мне вами, и уже получил от них ответы. Та¬
ким образом, могу заверить вас, во-первых, в том, что са¬
мая почтенная и влиятельная часть общества стоит за
Люсьену де Валанжи и против ее завистников и клеветни¬
ков; во-вторых, что слишком ожесточенное оспаривание прав
Этой особы будет встречено неодобрительно; в-третьих, что
тяжба по поводу наследства, затеянная людьми куда более
богатыми, чем указанная в завещании наследница, произ¬
ведет дурное впечатление и очень усложнит положение
уполномоченного вами лица.
515
Полагаю, миледи, что, говоря правду, я лишь иду на¬
встречу вашим добрым намерениям и благородным чувст¬
вам. Позволяю себе выразить свою преданность вам, более
чем когда-либо почтительную.
Джордж Мак-Аллан.
N3. Не могу не упомянуть еще доктора Реппа, писав¬
шего вам такие туманные письма. Этот человек лишен ха*
рактера и нравственных устоев: им верховодит известная
вам дама, живущая на мельнице. Позор — по весьма уме¬
ренный! — тому, кто дурно помыслит об этом»,
LVI
— Ну что ж, — сказала Женни, которая во время своих
торговых разъездов выучилась немного читать по-английски,
а потом пополнила эти знания в те три года, что я зани¬
малась и болтала с мисс Эйгер, — что ж, господин Мак-Ал¬
лан — человек достойный и к тому же умный. Сдаюсь,
Фрюманс! Подумайте о его предложении, Люсьена, и
спросите совета у собственного сердца.
— Хорошо, Женни, спрошу. Но неужели я уже сейчас
должна что-то обещать ему через Фрюманса?
— Нет, нет, повремените с этим, — взволнованно ска¬
зал Фрюманс.
У меня потемнело в глазах — на секунду я вообразила,
будто у него не хватает мужества толкнуть меня в объя¬
тия другого. Но заблуждение мое тут же рассеялось.
— Женни, — торжественно продолжал он, — вы знаете,
как я вас люблю, но мне хочется еще раз сказать вам об
Этом в присутствии великодушной девочки, которая дорога
нам обоим. Вы моя сестра, моя мать, избранница моего
сердца. Препятствия, нас разделяющие, меня не пугают, я
готов, если понадобится, ждать еще хоть десять лет, ждать,
пока вы не сочтете, что больше не нужны Люсьене. Ее ре¬
шение может поторопить и вас с окончательным ответом
мне, — вот поэтому я и не хочу, чтобы она спешила. Если
она счастливо выйдет замуж, ничто уже не будет мешать
вам согласиться на мое предложение. Но пусть лучше моя
заветная мечта рассеется в прах, чем усыпит во мне со¬
весть и помутит разум. Я должен понаблюдать за Мак-Ал¬
ланом, узнать все подробности его прошлой жизни, все
516
особенности характера — только тогда я со спокойным
сердцем поддержу его притязания. Он доверяет мне. От¬
ложим ненадолго этот разговор, а до тех пор, Люсьена, не
избегайте Мак-Аллана, старайтесь понять этого человека.
Вы вправе ничего не знать о его планах — не получи вы
письма от Галатеи, я промолчал бы о них.
-1- Но если он спросит, догадываюсь ли я о чем-ни¬
будь, вы ведь не захотите солгать?
— Ради вашего достоинства и независимости я готов
локривить душой, моя дорогая. Бывают обстоятельства,
когда ложь не такой страшный грех.
— Спасибо, Фрюманс! — воскликнула я, пожимая протя¬
нутую им руку.— Спасибо за ваши бесконечные жертвы...
Но почему ты, Женни, никак не отзовешься на пре¬
красные и возвышенные слова, обращенные к тебе? Счаст¬
ливая женщина, ты пресыщена его необыкновенной предан¬
ностью!
— Я отвечу ему при вас, — сказала Женни, — и ничего
нового он от меня не услышит. Вы знаете, Фрюманс, что
нет мужчины, которого я уважала бы и ценила больше вас.
Но я старше годами, многр страдала в замужестве, и на
душе у меня было бы спокойнее, если бы вы не задумали
жениться на мне. Я счастлива и тем, что есть, и ставлю вас
так высоко, как только можно поставить человека.
Если я вам сестра и мать, вы мне брат и сын. Поверьте,
Это лучшее из всего, что есть на свете. Если вы и вправду
желаете мне добра, не считайте, что брак обязателен для
нашей дружбы.
Глаза Фрюманса затуманились, но это облачко быстро
рассеялось. Он пожал Женни руку, как прежде пожал мне,
и ушел со словами:
— Как вы скажете, так и будет.
Хотя в душе я считала, что Женни жестоко обошлась
с Фрюмансом, тем не менее радовалась этому. Что проис¬
ходило в моем сердце? Всю ночь я не смыкала глаз. Увле¬
чение Мак-Аллана — прихоть ли, истинная ли страсть —
пробудило во мне целый мир радужных мечтаний, давно
уже, казалось, развеянных. Значит, любовь действительно
существует? Не только в книгах, но и в жизни? Пусть Фрю¬
манс одолевает ее, Женни отталкивает, Мариус отрицает,
Галатея превращает в пошлость, Мак-Аллан, возможно, пре¬
увеличивает, — она все-таки здесь, эта незнакомка, и если
положить ее на весы судьбы, она одна перетянет для меня
517
все остальное, все крушения и победы* Напрасно я ста¬
ралась вычеркнуть даже ее имя из книги своего существо¬
вания — она без моего ведома и согласия заполнила в ней
все страницы. Любовь была причиной ненависти ко мне,
любовь — пусть в теории, пусть как некий идеал — стала
безымянной целью всех моих стремлений, любовь, тем бо¬
лее громогласная, чем строже я приказывала ей: «Замол¬
чи!»— кричала мне: «Не выходи за Мариуса!», любовь ру-
чалась за преданность Фрюманса, любившего меня по-оте¬
чески только потому, что всем сердцем он полюбил Женни,
любовь, наконец, переоделась деловым человеком, приняла
облик Мак-Аллана и, как водится в старинных водевилях,
подсунула мне любовное письмо вместо вызова в суд.
Я солгала бы, сказав, что не была польщена, обрадо-
вана, окрылена впечатлением, произведенным моими скром¬
ными достоинствами на человека с такой благородной, более
того — возвышенной душой. Письмо Мак-Аллана окон¬
чательно убедило меня в его неколебимой порядочности. Но
могла ли я положиться на прочность чувства, так внезапно
возникшего? Моему самолюбию страстно хотелось поверить
в рто, и оно испытало болезненный укол, когда Фрюманс
своими сомнениями попытался спустить меня на землю. Но
ведь он сам говорил, что ничего не понимает в страстях та¬
кого свойства! Все ли они представлялись ему ничтожными,
или все-таки существовала одна, которую он считал до-*
стойной себя? Одна-единственная, которая была бы до¬
стойна и меня?
Я старалась уснуть, убежать от сумятицы мыслей, и
моим мозгом завладевали сны, вернее — какие-то смутные
видения, но их тотчас рассеивал разум, который желал рас¬
суждать и отказывался подчиняться дреме. Мне являлся
Мак-Аллан, он был обольстителен и казался мне еще изящ¬
нее и благороднее, чем на самом деле. Я вслушивалась в его
слова, еще недавно оскорблявшие меня, потому что их
смысл был мне непонятен, а теперь ласкавшие мой слух
как самая сладостная музыка. Я яшво представляла себе,
как он искал в горах встречи со мной и каким убитым вер¬
нулся домой, когда я не пожелала его заметить, как он
крался за мной по оврагу, а потом, замирая от счастья,
смотрел на меня, погруженную в чтение.
Тут мне вдруг послышался голос Фрюманса ■=— «Бере->
гись!», он пролетел мимо меня в огненной колеснице и
518
скрылся в облаках, унеся с собой Женни, а я осталась
в матерчатой палатке Мак-Аллана, где пахло цветами,
виндзЪрским мылом и резиной. Мой муж казался мне слиш¬
ком смазливым и многословным остряком, я издевалась
над его гладкими фразами и плоскими мыслями, обзывала
стряпчим, и мы ссорились, он обзывал меня цыганкой и я
кричала Женни: «Зачем ты отдала меня этому англича¬
нину?»
Заставив себя проснуться, я села на кровати и, свесив
ноги, непричесанная, дрожащая, стала разглядывать себя
в зеркальной дверце шкафа.
«Неужели я и вправду такая красивая? спрашивала
я себя. — G чего Мак-Аллан взял, что я хороша собой?»
Фрюманс никогда не показывал и виду, что ему приятно
на меня смотреть, Женни никогда даже не заикалась об
ртом, а Мариус беспрерывно повторял, что я недоросток,
чернушка, растрепа. Когда на него находил хороший стих
и ему хотелось сделать мне комплимент, он сравнивал меня
с довольно изящной индийской статуэткой на каминной
доске у бабушки и называл принцессой Пагодой.
Но должна же быть во мне хоть какая-то привлекатель¬
ность, если я произвела такое впечатление на сорокалет-*
него мужчину! Годы Мак-Аллана не казались мне недо¬
статком— напротив, придавали особую значительность его
восхищению мной.
Как бесстыдно-льстива и как угодлива любовь! Как лег-<
ко ей завладеть сердцем юной девушки, жаждущей востор¬
женных похвал! У френологов в ходу варварское словечко
«апробативомания», точнее других выражающее извечную
потребность человека в ободрении, ибо нет такого моло¬
дого существа, которое не нуждалось бы в приязни и под¬
держке. Безразлично, юноша то или девушка, до первого
любовного свидания они живут, не ведая, кто они, боясь
других, не доверяя себе. Особенно мнительны девушки:
стоит иа них взглянуть — и они заливаются краской. Что
скрывается за этим румянцем смущения? Первое волнение
чувств? Далеко не всегда — порою чувства в них еще спят.
Куда чаще краска стыда вызвана страхом, что их непра¬
вильно поймут, подымут на смех или обольют презрением.
В ту пору, когда беззащитная душа радостно приветствует
весь мир, даже намек на иронию, пренебрежение или не¬
скромное любопытство омрачает ее, словно туча; но вот
приходит любовь с ее поэтическими преувеличениями, с ее
519
страстными гиперболами — и вчерашний ребенок перестук
пает порог жизни. Теперь он знает истинный ее смысл или
пытается его узнать, заглядывая в собственное сердце, ста¬
новится законченным существом или стремится им стать.
Впервые он твердо уверен, что живет. Разделяет он или нет
внушенное им чувство — пренебречь им он уже не может,
ибо в ртом чувстве — та самая сила, которую он искал и на¬
конец обрел.
Вот и я вступила во владение жизнью, и эта минута
не прошла для меня незамеченной, не затерялась в хаосе
поразительных и непонятных открытий. Воспитанная на
мужской лад, я мнила себя философом — разумеется, без
всяких оснований. Все же способность рассуждать была
во мне настолько развита,что я старалась во всем отдавать
себе отчет. Не без смущения я призналась себе, что любовь
Мак-Аллана мне прцятна и что, утаив это от Женни и Фрю¬
манса, я вела себя как лицемерка. Призвав на помощь все
свое прямодушие, я заглушила голос тщеславия и повторяла,
что надо или победить охватившую меня радость, или, без¬
заветно отдавшись ей, ответить на чувство, в котором мне
открылся Мак-Аллан.
Но и то и другое оказалось для меня равно невозмож¬
ным г— от этой мысли я пришла в еще большее смятение.
Я не была увлечена Мак-Алланом, не испытывала слепого
восхищения им и, трезво отдавая должное его достоинствам,
скорее преуменьшала их, нежели преувеличивала. Его одоб¬
рение не утоляло моей потребности в одобрении. Я жа*
ждала чувства еще более глубокого и возвышенного, еще
более лестного для самолюбия. Не того ли, какое Фрюманс
питал к Женни? Возможно! Но и Фрюманс, по моему разу¬
мению, слишком стоически подчинял любовь долгу. В мечтах
мне представлялся человек, наделенный великодушным му¬
жеством Фрюманса и утонченной пылкостью Мак-Аллана.
Но, быть может, дело в той, кого любят? Быть может, Женни
слишком сдержанна, чтобы Фрюманс проникся к ней стра¬
стью, а я слишком ребячлива, чтобы Мак-Аллан отнесся ко
мне с полной серьезностью?
Придя к выводу, что сердце мое растревожено, но не
заполнено, ум увлечен, но не насыщен, обессиленная вну¬
тренней борьбой, я уснула, повторяя:
— Или я еще слишком молода, чтобы по-настояще¬
му любить, или уже не в том возрасте, чтобы питать ил¬
люзии,
520
LVII
Я проснулась на рассвете после короткого сна и сама
удивилась, что не чувствую никакой усталости: казалось,
бессонные ночи стали естественной средой для кипевших
во мне жизненных сил. Первым делом я подумала о Фрю-
манёе, лишь потом — о Мак-Аллане. События минувшего
дня обрели стройность в воспоминании; перед моими гла¬
зами вдруг возникла фраза из письма адвоката к его кли¬
ентке: «Он беден, по происхождению простолюдин, но если
бы Люсьена избрала его спутником жизни, она нисколько
не унизила бы себя, напротив, доказала бы, может быть, вы¬
соту своих помыслов и чувств». Фраза эта так взволновала
меня и привела в такое смущение, что, читая ее Женни, я
спотыкалась на каждом слове. Впрочем, она выслушала и
оценила ее как будто с таким же беспристрастием, как и
все прочие фразы.
Мак-Аллан знал, что я прочту это письмо, — с какой же
целью он писал его? Что это — высшая форма учтивости
или благородное признание Фрюманса достойным соперни¬
ком? Великодушное оправдание чувства, которое он втайне
мне приписывал и хотел или победить, или оправдать? Мак-
Аллан, сам того не желая, ревновал меня к Фрюмансу —
так утверждала Галатея. Разумеется, верить Галатее
смешно, но ведь и Женни не отрицала, что это возмож¬
но, — значит, так оно и есть.
Что же мне делать? Если я согласна принять любовь
Мак-Аллана, мой долг — рассеять его ревность, но если от¬
вергаю — к чему тогда оправдывать себя? Да и в чем?
Могла ли я думать о Фрюмансе как о возможном спутнике
своей жизни, не думая в то же время о женщине, которую
он любит? Нет, такая мысль ни разу не приходила мне
в голову, да и теперь мой разум отвергал ее как оскорби¬
тельную бессмыслицу. Зачем же было Мак-Аллану спраши¬
вать меня о том, что он сам же считал невозможным, так
как знал о предполагаемом браке Женни с Фрюмансом и
даже сделал последнего своим наперсником?
Сразу после завтрака Женни доложила, что пришел мой
«поклонник», — это слово она произнесла при мне впервые,
и я, наверно, обиделась бы, если бы ее улыбка не сказала
мне: «Не относитесь к этому так серьезно. Лучшая ваша
Защита — веселье. Оно охранит вас вернее, чем чопор-
ность»8
521
Мне очёнь Хотелось придать себе пену, не сразу согла-»
бившись принять моего «поклонника», но могло быть и так,
что он пришел только в качестве полномочного посла— в
Этом случае я должна была встретить его как ни в чем не
бывало. Я поздоровалась с ним просто, не выразив никакого
удивления. Впрочем, он с первого слова принес мне свои
извинения.
■— Я пришел сегодня, не испросив заранее позволения,
и, знаю, поступил нечестно,— сказал он.— По всей вероят¬
ности, вы сочли бы меня назойливым и не приняли бы,
поэтому я предпочел нагрянуть к вам незваным и докучным
гостем и любой ценой повидать вас, чем заранее получить
отказ и вовсе не увидеть. И вот я здесь. Не гоните же
меня — вы ведь ничего мне не позволили, значит ничем
себя не связали.
*— Разве такой светский тон подобает человеку, кото¬
рому я обязана глубочайшей благодарностью? — сказала
я с улыбкой, стараясь держаться непринужденно.
— О чем, черт возьми, вы толкуете, мадемуазель де Ва¬
ланжи? — спросил он тоном, в котором сквозь беспечность
проглядывало беспокойство.
i— О письме, которое вы написали вашей клиентке,
Какими словами выразить мне благодарность вам за доброе
мнение обо мне? Вы знаете меня так мало, но не побоялись
сразу встать на мою защиту,
*— Истина озаряет нас как молния, — ответил Мак-Ал¬
лан. — Правоведы ищут ее с бесконечным прилежанием
и поразительной добросовестностью, но и в делах судебных
и в науке она ускользает от них в ту минуту, когда им
кажется, будто они уже ее обрели. Я диковинный адвокат,
не так ли? Подумайте, всю жизнь я занимался иссушающим
анализом и бесплодными подсчетами вероятностей... Что ж,
Это мое ремесло, и я любил его, как любят искусство. Но
после двадцатилетней работы я, как и в первый день, вижу
только один подлинный критерий истины: первое впечатле¬
ние, вспышку молнии. В любви это называется любовью
с первого взгляда.
— Я еще ничего не знаю о любви, — заметила я, — но
думаю — она подчиняется тем же законам, что и другие
движения души. И вы всегда смело вверяетесь первому впе¬
чатлению? А не случалось вам потом жалеть об этом и го¬
ворить себе: «Как я ошибся!»?
522
— Случалось, но редко, да и то в ранней юности. Если
человек зрелого возраста, всю жизнь наблюдавший за муж¬
чинами и женщинами, которыми движет алчность или еще
какая-нибудь страсть, так и не научился распознавать людей
с первого взгляда, значит этот человек безнадежно туп. А чем
тупица многоопытней, тем больше оснований остерегаться
его вымученных и близоруких суждений.
— И вы убеждены, что леди Вудклиф держится того же
мнения? Не покажется ли ей сомнительным суждение, так
быстро составленное и так решительно выраженное?
’— Леди Вудклиф...
— Почему вы боитесь поделиться со мной своими пред¬
положениями?
— Потому что тогда пришлось бы говорить о характере
леди Вудклиф, а это не в моих намерениях.
— Не говорите ничего, о чем пришлось бы потом пожа¬
леть. Ведь вы адвокат ^ значит, умеете говорить лишь то,
что вам угодно сказать.
—| Вы, кажется, смеетесь над адвокатами, даже чуть-
чуть их презираете. Будь я в этом уверен, тут же выбросил
бы адвокатское облачение.
— Это не ответ. Вам, видно, хочется, чтобы я по-преж¬
нему жила в тревоге, хотя письмо, которое по вашей просьбе
мне показали, вселило в меня надежду.
—' Вот уж к чему я не стремился! Надея?да — это си¬
рена, которая дивно поет, но, словно струйка воды, мгно¬
венно ускользает из рук. Не женщина, а надежда коварна,
как волна. Поэтому я и не считал возможным обещать вам,
что обязательно добьюсь успеха. Я ставил себе только одну
цель — убедить вас в том, что я порядочный человек и что
если вы все еще мне не доверяете, значит вам просто хо*
чется быть несправедливой.
— Но кто же сомневается в вашей порядочности? Нет,
господин Мак-Аллан, не надо подозревать меня в неспра¬
ведливости, в этих обстоятельствах она граничила бы с
низостью или безумием. Но как бы я хотела положиться на
доброе сердце леди Вудклиф, как сейчас полагаюсь на ваше
великодушие!
— Что ж... Я не могу распространяться о сердце госпо¬
жи Вудклиф, но, так или иначе, она принадлежит к высшему
свету по праву рождения, по несомненному уму, по красоте,
тоже пока несомненной, по связям», значительным, несмо¬
тря на некоторое неодобрение...;
523
Которое навлек на нее брак с французским эмигран¬
том хорошего дворянского рода, но отнюдь не маркизом.
— Не бросайтесь словами, мадемуазель де Валанжи:
если вы станете издеваться над титулами, столь драгоцен¬
ными для леди Вудклиф, я начну раздумывать, действитель¬
но ли вы принадлеяште к этой семье.
— И, значит, принадлежит ли к ней моя бабушка —
она-то ведь была против незаконного присвоения титулов?
Не стоит об этом говорить. Итак, несмотря на неравный
брак, леди Вудклиф принадлежит, по вашим словам, к выс¬
шему свету...
— И, вполне естественно, ей небезразлично обществен¬
ное мнение. Вот на этой-то струнке я играл, указывая, что
все ее осудят, если она начнет оспаривать ваше право и на
имя и на имущество. Как вы ни предубеждены против моей
клиентки, согласитесь, что в данных обстоятельствах мой ход
самый правильный.
— А разве я предубеждена против нее? Я совсем пе
так уверена в этом, как вы. Мне ничего не известно о ней,
кроме того, что она сознательно скрывает от меня свои на¬
мерения, тогда как я открыла все без утайки.
— Дорогое мое дитя,— сказал Мак-Аллан отеческим
тоном, который казался мне одной из самых разительных
странностей в изменчивом облике этого человека, — сейчас
вы знаете, что вам надобно знать. Вас оклеветали. Леди
Вудклиф и я были введены в заблуждение. Стараясь исклю¬
чить вас из членов этой семьи, мы считали, что заботимся
о ее чести. Этот мотив отпал — он был основан на вымысле*
Я признал это — таково было веление долга. Теперь все мои
усилия направлены на то, чтобы ему подчинилась и моя
клиентка. Если она не захочет, — значит, у нее есть другие
причины преследовать вас, и пока мне их не изложат, я
откажусь их признавать. Надеюсь, вы не думаете, что я сле¬
пое орудие в чьих-то руках, некая машина, которая, будучи
смазана деньгами, покорно исполняет чужие приказы. Я
мужчина и джентльмен, и знаете, у меня тоже есть пред¬
ки, — может быть, это хоть немного поднимет меня в ваших
глазах, хотя, по-моему, они ровно ничего не добавляют
к моей персоне, разве что воспрещают моим высокородным
клиентам обходиться со мной как с первым встречным наем¬
ным крючкотвором. Этому предрассудку я никогда не слу¬
жил, зато он, помимо моей воли, служил мне верой и прав¬
дой в той аристократической среде, где протекает моя дея¬
524
тельность. К тому же я не менее богат, чем большинство
тех, чьи интересы мне приходится защищать. Состояние,
как -и ремесло, я унаследовал от отца и приумножил свое
богатство, но лишь для того, чтобы приумножить незави¬
симость. Нет человека, который мог бы похвалиться, что
воздействовал на мое судебное красноречие посулами щед¬
рого вознаграждения. Сейчас я разбираюсь в вашем деле
и в притязаниях леди Вудклиф из любви к искусству —
для меня это вопрос и удовольствия и чести. Никто меня
сюда не посылал — просто я собирался побывать на юге
Франции, ваша романтическая история меня заинтриговала,
вот я и предложил леди Вудклиф докопаться до истины
на месте. У меня есть известные обязательства, им я буду
верен, но никакая корысть не заставит меня преступить их
пределы. Если леди Вудклиф заблагорассудится лишить меня
полномочий — это ее дело, если она разгневается — меня это
не тронет. Поверьте, Люсьена, моя репутация вне подозре¬
ний, она неколебима — это единственное, что я с гордостью
могу предложить вам... как залог моей нелицеприятности
в ведении вашего дела.
LVIII
Я беседовала с Мак-Алланом добрых два часа, прогули¬
ваясь от двери дома до газона, от Зелен°й залы до луга,
то в сопровождении Женни, которая порою присоединялась
к нам, а потом снова уходила, то наедине с моим поклон¬
ником. Да, он был моим поклонником, не видеть этого я не
могла, но всем своим поведением как бы воспрещала ему
сделать мпе прямое признание. Воздаю ему должное: он
с таким тактом держался на грани между любовью и друяс-
бой, что не лишал меня ни прямодушных друя^еских речей,
ни сладостных любовных напевов.
Вечером Фрюманс написал Женни:
«Значит, она приняла его очень приветливо? Он
вернулся, не помня себя от счастья. Хочет ли она, чтобы
я ободрил его или, напротив, окатил холодной водой? Умо¬
ляю вас, Женни, убедите ее дать мне время получше
разобраться в этом человеке. У меня нет возможности
поговорить с вами =- аббат не очень хорошо себя чувст¬
вует»*
523
Ответила Фрюмансу не Женни, а я:
«Ни ободрять, ни окачивать холодной водой. Я жду и
умею ждать»*
Утром следующего дня пришло еще одно письмо — на
Этот ра? от Мариуса:
«Дорогая моя девочка, хотя ты во всеуслышание и более
чем сухо отказалась от моего предложения помощи и под¬
держки, тем не менее долг велит мне обратиться к тебе
если не с советом, которому ты вряд ли расположена следо¬
вать, то, во всяком случае, с предостерея^ением. Немедленно
Запрети Мак-Аллану так часто навещать тебя, иначе твоя
репутация очень и очень пострадает. Этот господин и не
думает скрывать, что ты ему нравишься, что он достаточно
богат и не нуждается в твоем приданом, достаточно сума-*
сброден и предпочитает, чтобы ты была без роду и племени.;
На мой взгляд, поверенным своих чувств он должен был
сделать прежде всего господина Бартеза — единственного
человека, на которого ты действительно можешь опереться,
или господина де Малаваля — единственного немолодого
мужчину из числа твоих родственников. Добавлю что и я
был бы для него куда более подходящим наперсником, чем
Фрюманс — добрый малый, но понятия не имеющий об услов¬
ностях и вообще не знающий света. Можешь передать Мак-
Аллану, что я считаю его поведение легкомысленным, а как
он это примет-—дело его. Разумеется, ты вольна выходить
замуж за кого тебе заблагорассудится, но не следует сразу
же восстанавливать против себя общественное мнение, осо¬
бенно в твоем и без того щекотливом положении. Заставь же
Этого красавчика англичанина подчиниться нашим обычаям,
внуши ему, что во Франции барышни твоего возраста не
выходят замуж без ведома и согласия старших и не позво¬
ляют ухаживать за собой незнакомцам, Если этот господин
компрометирует тебя против твоей воли или без твоего
ведома, ты только скажи мне, и я сразу его выдворю. А если
тебе это по вкусу *— что ж, у меня нет права насильно встать
на твою защиту, но я обязан предупредить тебя, что ты на
опасном пути. Дальше решай сама. Твой кузен и, невзирая
ни на что, друг
Mapuyc»t
526
Послание Мариуса меня глубоко задело. Как это благо¬
родно и доблестно — с такой легкостью бросить меня на про*
извол судьбы, а потом проявлять заботу о моей репутации!
Мне хотелось поскорей выбросить его письмо из головы, но
Женни решила посоветоваться с господином Бартезом. Он
был очень занят, и мы с ней сами явились к нему в его
тулонскую контору. Свое отношение к тону письма он вы¬
разил пожатием плеч, а потом сказал:
—' Человеку малодушному не стоит разыгрывать храб^
реца. Мариус упустил случай показать себя в выгодном
свете — другой такой ему вряд ли представится. Что касает¬
ся поведения Мак-Аллана, которое будто бы угрожает вашей
репутации, все эти угрозы изготавливаются на мельнице,
а что касается самого Мак-Аллана, то я навел о нем справ¬
ки — у нас в Провансе достаточно высокопоставленных
англичан, и мне это не составило труда. Отзывы о нем пре¬
восходные, на своей родине он пользуется большим уваже¬
нием. Я убежден, что он не способен вас намеренно ком¬
прометировать, а его визиты так понятны и необходимы для
решения ваших дел, что ни о каком нарушении условно¬
стей и речи быть не может. Принимайте его у себя, как он
того заслуживает: поведение господина Мак-Аллана внушает
большие надежды, не вздумайте же ими жертвовать, следуя
недобрым советам, цель которых — лишить вас истинно дру¬
жеской поддержки.
Господин Бартез уже знал о письме Мак-Аллана к леди
Вудклиф. Он не сомневался в его благотворном действии
и заразил своей уверенностью и нас. Я успокоилась, но все
же, несмотря на живой интерес к Мак-Аллану, предпочла бы
подольше не встречаться с ним. Мне претила роль, которую
приходилось играть с ним, и все время казалось, что я
напрашиваюсь на любовное признание. Поэтому стоило по¬
явиться кому-то, кто мог заподозрить меня в кокетстве с
Мак-Алланом,— и от смущения я уже не знала, ни что гово¬
рить, ни что делать.
Он посетил меня еще несколько раз и был обворожи¬
телен. Своеобразие его поведения все еще удивляло меня,
но не отталкивало, а скорее привлекало: оно приоткрывало
врожденное чистосердечие натуры Мак-Аллана, в котором
прежде я очень и очень сомневалась, и, кроме того, заде¬
вало воображение, как все, нам еще неведомое. Порою мы
даже ссорились: Мак-Аллан был обидчив, а я склонна к
насмешке* Он во что бы то ни стало хотел избежать обви¬
527
нения в тех смешных, а иногда и досадных чудачествах,
которые и теперь раздражают нас в англичанах, а в те вре¬
мена, когда мы еще не привыкли к их достоинствам и недо¬
статкам, особенно бросались в глаза. Не желая прослыть
педантичным тяжкодумом, он становился легковесным, и
тогда я упрекала его в том, что он недостаточно англичанин.
Всего неприятнее мне было обнаруживать в нем черты сходт
ства с Мариусом — пусть дая«е в ничтожных мелочах, вроде
чрезмерного внимания к собственной внешности или чрез¬
мерной учтивости с людьми безразличными,— но Мак-Аллан
относился к характеру моего кузена с таким высокомерным
пренебрежением, что, боясь его оскорбить, я даже и не
намекала на это сходство. К тому же оно действительно
было очень поверхностно. В сложных жизненных перипе¬
тиях Мак-Аллан неизменно проявлял и мужество и бла¬
городство. Впрочем, не знаю, заслуживает ли особенного
восхищения человек, который, располагая богатством, неза¬
висимостью, отличной репутацией, готов пренебречь любыми
условностями, если таковы веления его сердца и разума. По¬
этому, когда адвокат начинал слишком уничижать Мари¬
уса, я спрашивала, что сталось бы с его отвагой, окажись
он в положении столь же шатком, как положение Мариуса,
Тут он приходил в великий гнев.
— Дерево надо судить по плодам,— говорил он.— Вы
занимаетесь ботаникой, значит, вам известно, что опреде¬
ляют растение только после того, как оно достигло зре¬
лости. Цветущий юноша еще не мужчина, но уже можно
распознать, не окажется ли бесплодным его цветение, не
опадет ли до времени его листва. Мариус — одно из тех
чахлых, вернее сказать — тепличных растений, которые
весной кажутся полными жизни, но летом — и вам ли этого
не знать! — мгновенно увядают, словно их и не было. А я
вот уже на пороге осени, но удивляю вас молодостью мы¬
слей и чувств. Разгадка проста: я и весной был крепким
ростком, а потом вошел в полную силу.
Мак-Аллан любил метафоры, в отличие от Фрюманса,
который их не ценил и почти никогда не употреблял. Ум
его был менее основателен, но более подвижен. Он многое
повидал в своей жизни и, если и не углублялся в суть вещей,
во всяком случае умел уловить их облик и проявлял при
Этом незаурядный вкус и меткость взгляда. Рассказывая
о своих путешествиях, он развлекал и в то же время давал
пищу для размышлений. Наделенный артистическим чутьем
528
и даром живописного слова, Мак-Аллан довольно тонко
судил и о людях, хотя, по моему мнению, проявлял к ним
излишнюю снисходительность: я была непримирима в сво¬
их суждениях о добре и зле, меж тем как он подчас при¬
знавал право на существование за этими извечными врага¬
ми, равно необходимыми, как он утверждал, для сохранения
мирового порядка. Иногда подобный скептицизм казался
мне следствием поверхностности, но спустя минуту Мак-
Аллан вдруг поражал меня глубоким анализом жизненных
явлений, не говоря уже о его всегдашнем превосходстве
надо мной, когда речь заходила о нравственных и философ¬
ских основах поведения людей. Он не умел рассуждать так
последовательно, как Фрюманс, и, сделав все необходимые
выводы, подчинять им свои поступки или видеть предмет
своего размышления в перспективе более широкой, чем
прежде. Куда более впечатлительный и нетерпеливый, Мак-
Аллан схватывал мысли на лету, составлял суждения с бы¬
стротой стрелы, но тем не менее редко бил мимо цели, по¬
тому что, не будучи глубоким философом, он был умным
человеком.
LIX
Следующая неделя пролетела для меня как один час.
Через день, то утром, то после обеда, являлся Мак-Аллан.
Хотя вначале слоя{ение его казалось Фрюмансу хрупким,
а привычки — изнеженными, адвокат умел ходить, как за¬
правский горец, и не хуже нас переносил жару. Он был
очень силен, но не кичился этим и продолжал принимать
тысячу предосторожностей, всюду таская за собой зонтики,
москитные сетки, веера, которыми я пренебрегала, осыпая
их владельца насмешками. Однако он прошел бог весть
сколько лье под солнцем самых немилосердных широт, а его
белокурые, мягкие как шелк волосы были все так же густы,
белые зубы до единого целы, движения по-женски изящны.
Этот слабый на вид красавчик оказался закаленным, как
самая лучшая сталь. Поглядывая на него, Фрюманс шептал
мне на ухо:
— Да, да, все правильно: такой физической силе, тая¬
щейся под изысканной внешностью, должна соответство¬
вать несгибаемая воля, прикрытая утонченным умом.
Фрюманс с каждым днем относился к нему все лучше и,
видимо, хотел, чтобы он нравился и мне. И действительно,
13 ж. Санд, т. 8
529
Мак-Аллан мне очень нравился, но как только Фрюманб
начинал его превозносить, я тут же к нему охладевала.
Вообще я стала порывиста и неуравновешенна, капризни¬
чала, то беспричинно радовалась, то с трудом подавляла
приступы гнева, то смеялась, как ребенок, то еле справля¬
лась со слезами. Но все худшее было впереди; пока что Мак-
Аллан не торопил меня с ответом, а Фрюманс, стремившийся
оттянуть время, чтобы поближе узнать его и при этом не
согрешить двоедушием, больше не вступал со мной в откро¬
венные беседы.
Но вот пришло письмо от леди Вудклиф, и, значит,
настала пора обеим сторонам сделать выбор. Письмо было
коротко и сухо. В нем сказалась вся ненависть мачехи ко
мне, ненависть еще более непримиримая и непонятная, чем
прежде. Прочесть его вслух Мак-Аллан отказался, но по¬
спешил сообщить моим советчикам и мне, что его освобож¬
дают от ведения дела, которым, судя по всему, он и сам не
желает заниматься. Его просят не удивляться тому, что те¬
перь указанную тяясбу поручено вести другому правомоч¬
ному лицу, которое со всей непреклонностью опротестует
завещание моей бабушки и мое гражданское состояние, если
в течение трех ближайших дней я, с согласия моих советчи¬
ков, не подпишу полного отказа от притязаний на наслед¬
ство и на имя де Валанжи. В этом случае мне по-прежнему
предлагают пожизненный пенсион в сумме восьмидесяти
тысяч франков ежемесячно с тем непременным условием,
однако, что я не позже, чем через неделю, покину Францию
и поселюсь безразлично где, исключая Англию. В случае,
если оное предписание будет нарушено хотя бы на один
день, я навсегда лишаюсь пенсиона. Это было так грубо и
оскорбительно, что, разумеется, ни господин Бартез, ни
Фрюманс, ни господин де Малаваль, ни Мариус, ни Женни
не попытались хотя бы единым словом повлиять на мое ре¬
шение.
— Будьте добры, — сказала я господину Бартезу, — на-1
пишите леди Вудклиф две-три строчки и известите ее, что
я отказываюсь от какого бы то ни было соглашения и буду
отстаивать свои права.
Происходило это в Тулоне, в кабинете господина Бар¬
теза, собравшего нас у себя, чтобы выслушать сообщение
Мак-Аллана. Не приглашен был только доктор Репп. Все
встали и молча по очереди пожали мне руку: Фрюманс —
с видом отеческой гордости за меня, Бартез — с величавым
530
достоинством, Малаваль рассеянно, Мариус чопорно и
мрачно, словно кропил святой водой мой саван. Выражение
его лица было так забавно, что я чуть было не расхохота¬
лась. Женни порывисто обняла меня, чтобы никто не заме¬
тил моей улыбки, и все расстались в обстановке возвышен¬
но-торжественной.
Не успели мы вернуться, как явились Фрюманс и Мак-
Аллан. Последний так и сиял,
— Ну вот, — сказал он, — вы не только сожгли собст¬
венный корабль, но и взорвали всю эскадру, так что взлетел
на воздух и я. Но никто еще не взлетал с таким изяществом,
как вы, и с таким легким сердцем, как я, Теперь надо по¬
думать, как мы поступим с обломками наших кораблей.
Этот вопрос надо решать без отлагательств, поэтому прошу
вас выслушать меня, но обязательно с глазу на глаз,
В эту минуту мы и были с ним с глазу на глаз, поэтому
меня особенно озадачила такая боязнь возможных слуша¬
телей.
— Мне кажется, — ответила я, — вы не можете сказать
мне ничего такого, чего не следовало бы знать Фрюмансу
и Женни,
— И очень заблуждаетесь, — возразил Мак-Аллан преж¬
ним своим тоном испытанного правоведа.— Сейчас перед
вами не Мак-Аллан, а адвокат, и у него к вам важное
дело. Фрюманс знает, что только вы одна можете решить
вопрос, который я собираюсь представить на ваше рассмот¬
рение.
— И вы надеетесь, что я что-то утаю от Женни?
— Не надеюсь, а убежден в этом. Сейчас убедитесь и вы€
Он предложил мне руку, и мы спустились к реке. Там,
усевшись рядом со мной под ольхой, Мак-Аллан сказал сле¬
дующее:
— Вы приняли благородное решение, я его одобряю,
а вами восхищаюсь. Тем не менее вам придется от него отка¬
заться, Вы не примете подачек от леди Вудклиф, это само
собой разумеется, но, ручаюсь, не станете защищать свои
права. Не делайте больших глаз, не смотрите на меня с та¬
ким удивлением и недоверием. Сию секунду я скажу вам
всю правду, и кто, как не вы, сможете смело посмотреть ей
в глаза и сделать все вытекающие из нее выводы? Если вы
доведете дело до суда, ваша дорогая Женни будет скомпро¬
метирована, а возможно, и понесет наказание4
Что вы такое говорите? Это серьезной
18*
531
— Так же серьезно, как серьезно мое уважение, дове¬
рие, дружеское участие к Женни. Я адвокат, но прежде
всего прямодушный человек, а тот, кто в скором времени
заменит меня, будет прежде всего адвокатом. Поймите меня
правильно, я вовсе не считаю себя, единственным порядоч¬
ным человеком среди моих собратьев по ремеслу. Слава
богу, нас, честных адвокатов, совсем не мало, но когда
клиент хочет/прибегнуть к букве закона, сулящей ему вы¬
году, не прислушиваясь к голосу совести или к подсказке
добрых чувств, он не станет обращаться к услугам того, для
кого и совесть и добрые чувства что-то значат. Он начнет
искать — и без труда найдет — ловкого крючкотвора, ко¬
торый готов пренебречь любым нравственным законом.
Итак, в ближайшем будущем в Тулоне появится, если уже
не появился, очень опасный противник, какой-нибудь про¬
дувной французский стряпчий, за спиной которого скорее
всего стоит адвокат, съевший собаку на скандальных про¬
цессах. Эти люди, которых отнюдь не просили найти путь
к примирению с вами, взорвут бомбу, не предупредив вас,
не повидав, не попытавшись понять вас и оценить. Им и
в голову не придет, что вы можете искренне заблуждаться.
Они потребуют в самом что ни есть судейском стиле, чтобы
у вас отняли мошеннически присвоенные права: на свете нет
ничего безжалостнее законов о гражданских правах и на¬
следстве, и кто вступает в борьбу на этой арене, тот не ща¬
дит противника. Не думаю, что возможные попытки опозо¬
рить вас достигнут цели, что вы будете признаны виновной
в преступном замысле и подвергнуты наказанию. Вся тя¬
жесть судебного преследования обрушится на Женни, и
вот она-то, несомненно, будет обвинена в сговоре со своим
мужем, сговоре, имеющем цель выдать за наследницу де Ва-
ланжи дочь цыганки, быть может, ее собственную дочь.
Я заранее могу рассказать вам все эпизоды и перипетии
этой судебной драмы. Первым делом Женни начнет собирать
всяческие доказательства; тем же займется и Фрюманс, а,
значит, не на шутку скомпрометирует себя. Я предвижу, что
он тоже будет привлечен к делу, и адвокат противной сто¬
роны постарается доказать его соучастие, лицеприятно по¬
добрав факты, бросающие на него тень. Но предположим,
что случилось нечто маловероятное в нынешних обстоятель¬
ствах: Женни и Фрюманс соберут важные свидетельства и
неопровержимые показания. Уверены ли вы, что одержите
победу только потому, что ваше дело каким-то чудом из со¬
532
мнительного вдруг стало несомненным? Все неопытные и про-*
стодушные люди вроде вас с Женни тешат себя радужной
иллюзией, что правое дело нельзя проиграть, но все закон¬
ники и опытные сутяги скажут вам, что правого суда не
бывает. Только тот адвокат наделен здравым смыслом и
заслуживает доверия, который твердит своим клиентам:
«Главное, старайтесь не доводить дело до суда!» При самом
выигрышном деле, при самых проницательных и бесприст¬
растных судьях, самом красноречивом и умелом защитнике,
самых несомненных и неопровержимых свидетельствах
в вашу пользу, при самом достойном и здравом поведении,
короче говоря — при самых благоприятных обстоятельствах
вы все равно можете проиграть тяжбу из-за ловко исполь¬
зованного против вас параграфа, из-за какой-то процедурной
уловки, из-за непредвиденной случайности, из-за мухи, от¬
влекшей судей, из-за чего-то невесомого и неосязаемого, что
оказалось на весах Фемиды, к великому смущению самых
опытных законоведов. Не считаете же вы, что невинных
осуждают только по злому умыслу? Уверяю вас, в наши
дни такие случаи очень редки, и судья, сознательно вынося¬
щий несправедливый приговор, — явление исключительное.
Поймите, я оптимист, когда утверждаю, что добро и зло
в нашем мире уравновешены. Ни во что абсолютное на земле
я не верю и к тому же проиграл слишком много правых
дел, чтобы обвинять род человеческий в том, будто он ве¬
дает, что творит. Нет, нет, Люсьена, не ведает, поэтому
вручать свою судьбу нескольким людям, пусть даже лучшим
из лучших, не более разумно, чем выходить в бурное море
ка корабле без руля и ветрил. Приведите мне хоть одно на¬
шумевшее дело, которое до конца удовлетворило бы совесть
и разум всех, кто принимал в нем участие. Я присутствовал
при многих разговорах об этих нашумевших делах, и всякий
раз заключение было одно: «Полностью истина все же так
и осталась нераскрытой». Величайшие преступники, о кото¬
рых повествуется в преданиях и истории судопроизводства,
всегда находят защитников, а самые неопровержимые оправ¬
дания всегда оставляют крупицу сомнения. Сколько старых
и молодых адвокатов сжимают кулаки при мысли о том,
что и тюрьмы и каторга полны несчастными, которых эти
адвокаты защищали, которых они с чистым сердцем стали
бы защищать и ныне! И для меня, как и для всех, в любом
процессе всегда есть нечто скрытое, непроницаемое для
5.33
людского взгляда — оно-то и дает повод к бесконечным спо¬
рам и современников и потомков.
На этот счет у меня есть твердое убеждение — сейчас
изложу его вам. Полностью объяснить преступление невоз¬
можно, потому что необъяснима сама его природа. Преступ¬
ление — это акт безумия. В основе самого ловкого мошен¬
ничества всегда лежит заблуждение разума, притупление
совести, иными словами — некая пустота. А как ухватить
пустоту? Как взвесить то, что не имеет веса? Человек тут
бессилен. Вот почему, столкнувшись с подобной пустотой,
с подобным отсутствием представления о том, что такое
человечность, которое и составляет суть бесчеловечных по¬
ступков, люди, обладающие знаниями и мудростью, прихо¬
дят в волнение, начинают совещаться, ломать себе голову
и говорить, говорить, говорить, с единственной целью —
разобрать и правильно оценить, то есть доказать и вынести
приговор. Что доказать и чему вынести приговор? Доказать,
что у слабоумия был разумный замысел? Вынести приговор
человеческому рассудку, одержимому безумием? Вы ведь
понимаете, что это невозможно. Взять хотя бы ваше собст¬
венное дело. Стоит нам вдуматься в него — и вот перед
нами возникает человек по имени Ансом, который любой це¬
ной и с , помощью самых нелепых способов стремился разбо¬
гатеть; человек, который, вместо того чтобы зарабатывать
на жизнь, вверяясь здравому смыслу и добропорядочности
своей жены, строил какие-то химерические планы, не говоря
ей, какие именно, или утверждал, что она все равЕо их не
поймет, — и был в этом прав, потому что пе понимал их
он сам; человек, который в одно прекрасное утро — я дей¬
ствительно так думаю, Люсьена, — увидев в медленно про¬
езжавшей мимо него карете спящую кормилицу с младен¬
цем на руках, схватил этого младенца, сперва сам не зная
Зачем, а потом решил оставить его у себя, чтобы получить
За него большой выкуп. Но дело оказалось таким риско¬
ванным, что, напуганный грозящей опасностью, Ансом мах¬
нул на него рукой. Возможно и другое объяснение — то,
которое пришло в голову и Женни и контрабандисту: он
быстро забыл свой замысел, возникший случайно, плохо про¬
думанный, и занялся другими делами, столь фантастическими,
что они привели его под конец в сумасшедший дом. Но, ли¬
шенный разума и ясного сознания, этот человек проявлял
порой доброту и мягкосердечие (Женни говорила, что он не
был ни груб, ни жесток, и она любила его, любит, быть мо¬
534
жет, и сейчас, поэтому не решается отдать Фрюмансу серд¬
це, уязвленное памятью о пережитом разочаровании). Он
позаботился о несчастном младенце, нанял ему кормилицу —
первую попавшуюся нищенку, — а потом отвез жене, чтобы
та, приняв девочку за собственного своего ребенка, растила
ее, пока не изменятся обстоятельства. Бред сумасшедшего —
в этих словах вся история Ансома и одновременно подоплека
вашей тяжбы. Ничего иного я в ней не вижу.
Но неужели вы думаете, что члены суда, важно воссе¬
дающие в своих креслах, что адвокаты, которые засучили
рукава и приготовились к бою, удовольствуются столь про¬
стым объяснением, ведущим к обелению памяти Ансома?
Да разве стоило бы для этого тратить столько красноречия,
проявлять такую проницательность? Необходимо во что бы
то ни стало найти состав преступления, констатировать пред-
умышленное похищение, указать пальцем на виновного.
Ансома нет в живых, но у него был сообщник, которого,
вероятно, не смогут разыскать; зато под рукбй его пособ¬
ница, которая все знала и помогала Ансому, и эта пособ¬
ница — Женни, Она единственная, кому это дело все еще
сулило выгоду, и вот она приводит ребенка и требует за
него мзду. Мы-то знаем, что никакой мзды Женни пе при¬
няла, но где тому доказательства? Поверят ли ей ее про¬
тивники? Женни пошла на службу к госпоже де Валанжи
из любви к вам, но, по ее собственному признанию, она
получала хорошее жалованье и, как нам известно, не тра¬
тила его, чтобы в случае беды вы не остались без средств.;
Но ведь намерения недоказуемы, а если Женни и докажет
свои, от этого ничего не изменится: просто вас обвинят
в совместном воровстве.
— Довольно, довольно, господин Мак-Аллан! =— взмоли¬
лась я.— У меня кровь леденеет от ваших слов.
— Сейчас я вкратце подведу итоги и кончу, — продол¬
жал он. — Будь я адвокатом противной стороны, мои дейст¬
вия не отличались бы от нынешних: я изучил бы местность,
прошел бы всю дорогу вдоль Дарденны и обратил бы внима¬
ние на крутой поворот этой обрывистой дороги и узкий мос¬
тик, по которому, однако, может без труда проехать карета,
запряженная спокойными лошадьми, привыкшими к своему
вечно дремлющему кучеру. Я не преминул бы заметить, что
из открытого экипажа (тут я посетовал бы на многочислен¬
ные переделки в устройстве указанного экипажа, который,
не будь этого, послужил бы важным вещественным доказав
$35
тельством — я дал себе труд взглянуть на него в вашем ка¬
ретном сарае), — так вот, я не преминул бы заметить, что
из открытого экипажа, едущего по самой кромке дороги или
вдоль низкого мостового парапета, спящий младенец мог
незаметно свалиться в поток, бурно несущийся внизу, и
тогда течение подхватило бы его и унесло, а грозный гул
бурливых вод — тут я подпустил бы немного поэзии — за¬
глушил бы его крики, и он, по всей вероятности, навеки
исчез бы в одном из тех неисследованных и, быть может,
не поддающихся исследованию водоворотов, которыми изо¬
билуют местные реки вообще, а Дарденна в частности.
Я счел бы вполне обоснованным предположение, что Ансом
или любой другой прохожий с неясным и сомнительным
прошлым, на подозрении у полиции, словом — человек, пред¬
почитающий большим дорогам тропы на дне оврагов, стал
свидетелем этого несчастного случая. Спасти ребенка он не
мог, а звать на помощь не стал — ему вовсе не хотелось вы¬
ступать потом свидетелем на суде. Раздумывая над неожи¬
данным происшествием и его возможными последствиями,
он постепенно сочинил целый роман и рассказал его своему
приятелю Бушету, своей жене Женни и ее подруге Изе Кар¬
риан. Все это и привело через четыре года к подмене ребен¬
ка — это ведь достаточный срок, чтобы ребенок стал неузна¬
ваем! Наконец, я заявил бы, что мадемуазель Люсьена
мертва, и это заявление было бы поддержано весьма важным
свидетелем; вы о нем не подумали, но ваши противники дер¬
жат его в запасе. Это ваша бывшая кормилица.
«Она умалишенная!» — воскликнет ваш защитник.
«О да! — скажу я. — Мы это утверждаем и рады, что
вы согласны с нами. Дениза сумасшедшая, всегда была су¬
масшедшей и в припадке безумия выбросила ребенка
в реку».
Она припоминает этот случай, винит себя в нем, горько
кается в минуты просветления, хвалится, когда сознание
у нее затемнено, но никогда уже не отрицает, что все про¬
изошло именно так, потому что госпожа Капфорт вдалбли¬
вает в нее это убеждение. Оная дама утверждает к тому яге,
что сравнительно недавно, во время прогулки в той самой
карете, Дениза попыталась столкнуть вас в реку. Фрюманс
и Мариус были тому свидетелями и пе смогут отрицать этого
факта. Доктор Репп подтвердит, что мысль убить вас была
навязчивой идеей Денизы, таким образом, показания су¬
масшедшей станут решающими. Итак, маленькой Люсьены
536
нет в живых, а есть маленькая Ивонна, неведомо чей ребе¬
нок, которого Женни взяла на воспитание с обдуманным
намерением, поскольку, при всей своей молодости и неопыт¬
ности, никак не могла ошибиться насчет его возраста и при¬
нять девятимесячную девочку за свою полуторагодовалую
дочку. Короче говоря, я привел бы все мыслимые доказа¬
тельства незаконности гражданских актов, ссылаясь на кои
мадемуазель Люсьена, здесь присутствующая, притязает на
имя и наследство госпожи де Валанжи, а в отношении гос¬
пожи Ансом потребовал бы наложения денежного штрафа
и тюремного заключения, то есть разорения и позора. Воз¬
можно, я выиграл бы, возможно, проиграл бы дело, но
в случае выигрыша я сказал бы заплаканной мадемуазель
Люсьене, или Ивонне: «Вам предлагали спокойную, незави¬
симую, свободную от денежных забот жизнь, а вы предпочли
удовлетворить свою гордыню и ей в жертву принесли Женни.
Пеняйте на себя!» Я кончил, Люсьена, теперь слово
за вами.
— Благодарю вас, господин Мак-Аллан, за то, что вы
все мне объяснили! — воскликнула я, заливаясь слезами. —
Бог свидетель, я никогда и ни с кем не стану судиться.
— Это не всегда в наших силах, — ответил он. — Сей¬
час вопрос в том, как избежать суда и вместе с тем не пойти
на сделку, которая вам так претит.
— Научите, что я должна сделать; как вы скажете, так
я и поступлю.
— Надо исчезнуть, чтобы суд вынес приговор в ваше
отсутствие; надо покинуть дорогой вам край, любимый дом,
верных друзей, которые будут тосковать в разлуке с вами,
достойного Фрюманса, уже готового ко всему; надо уехать
вдвоем с Женни, которая сумеет заработать на жизнь и себе
и вам. Главное — это избавить обеих от жесточайшей борь¬
бы с неведомым исходом. Если никто не будет представлять
ваши интересы, значит, не будет и речи противной стороны,
обвинительного акта, бесплодных розысков, ненужного скан¬
дала. Суд, призванный вынести решение о законности заве¬
щания, может это сделать, лишь установив сперва ваше граж¬
данское состояние, а для этого вы должны представить свои
доказательства. Но вы отказываетесь это сделать, господин
Бартез, посвященный в причины вашего отказа, тоже хранит
молчание, следовательно, суд лишает вас всех ваших преж¬
них прав, и процесс не состоится. Удовольствуется ли леди
Вудклиф решением суда первой инстанции, которое вы
537
можете опротестовать? Она ведет себя очень неразумно,
но все же вряд ли решится пойти на риск проигрыша, про¬
должая вас преследовать. Впрочем, от разъяренной женщины
всего можно ожидать, поэтому нам надо обдумать, как при¬
нудить ее отказаться от дальнейших шагов... Но у вас от¬
сутствующий вид. О чем вы задумались?
— О том, как предупредить господина Бартеза, чтобы он
не писал леди Вудклиф. Боюсь, он уже составил письмо,
и она, оскорбленная моим надменным ответом, решит на¬
чать тяжбу, которая скомпрометирует Женни.
И теперь вы согласитесь принять от нее деньги?
>— Да, и все оскорбления, и потерю чести и достоинст¬
ва — все, что угодно, лишь бы навсегда оставили в покое
Женни.
■— И ни перед чем не отступите?
*— Как я могу отступить, если шаг вперед или назад
означает спасение или гибель той, которую я любой ценой
хочу оберечь? Ведь есть, наверно, средства сделать униже¬
ние не таким мучительным для меня — например, пустить
Эти деньги на добрые дела. Я осную больницу или открою
мастерскую для бедняков и заранее откажусь от всех дохо¬
дов, потому что, бог свидетель, никогда в жизни я не возьму
ни гроша из денег леди Вудклиф! Надеюсь, вы в этом не
сомневаетесь, господин Мак-Аллан!
— Есть путь куда проще и короче, — сказал он. Со¬
гласитесь на все, подпишите, а когда договор войдет в силу,
вернитесь во Францию или поезжайте в Англию. У вас сразу
отнимут пенсион, и вы с улыбкой будете говорить всем и
каждому, что сделали это нарочно.
— Да, да, вы правы! — воскликнула я. — Знаете, я про¬
сто забыла, что меня изгоняют из родной страны. Разуме¬
ется, я останусь, поселюсь в Помме, Женни выйдет за Фрю¬
манса и вместе с ним займется торговлей вразнос, А я стану
присматривать за бедным аббатом, читать ему Эсхила и
Платона, продлю ему, сколько возможно, жизнь... Я буду
иногда прибегать сюда, смотреть украдкой на этот дорогой
мне дом, на сад, на дерево, которое так любила бабушка...;
А впрочем, зачем? Я и от этого сумею отказаться. Вон там
ее могила, ее прах. Их-то у меня не отнимут! Пусть мне
воспрещено ходить по ее гостиной, молиться в ее кресле,
но я посажу цветы на кладбище, где она спит, и, значит,
буду еще ближе к ней. Да, да, это решает все! Только помо¬
гите мне, дорогой мой друг, поскорее устроить новую жизнь!
538
Я была взволнована, плакала, и тем не менее меня пере¬
полняло счастье. Мак-Аллан, которому я наконец безоглядно
и восторженно доверилась, смотрел на меня увлажненными
глазами, не в силах сдержать нервной дрожи. Казалось, ему
и страшно оттого, что я так внезапно приняла его совет,
и жалко меня.
— Нет, меня вовсе не надо жалеть, сказала я. — Ни¬
когда в жизни я не испытывала такой глубокой радости;.
Сейчас вы все поймете. Вспомните, что я говорила вам две
недели назад. Мне надо было принять решение, и я боялась
Этого, потому что не понимала, в чем же мой долг. Целых
две недели я билась над этой задачей и чувствовала, как
мои силы иссякают. Вы ее решили, сказав мне: «Единствен¬
ный способ воздать Женни за все, что она сделала для
вас, — это пожертвовать гордостью». Будьте же благосло¬
венны, Мак-Аллан! Я снова дышу, снова живу и счастлива*
что этим обязана вам, потому что вы лучший из людей!
Мак-Аллан медленно опустился на колени, медленно скло¬
нился до земли и поцеловал мне ноги. Мне стало страшно —>
так поразил меня этот знак глубочайшего благоговения*
■— 3^ что вы просите у меня прощения? — спросила
я. — Неужели вы просто испытывали меня? Или обманули,
чтобы проверить, как глубоко я предана Женни?
— Нет, нет, — сказал он, вставая с колен. — Я и раньше
знал, на что вы способны, и никогда не позволю себе обма¬
нуть вас. То, что вы услышали от меня, — правда, а теперь
пора действовать. Я немедленно еду в Тулон — надо задер¬
жать письмо господина Бартеза леди Вудклиф, Дайте мне
записку к нему, попросите его приехать к вам завтра или
ждать вас у себя в конторе. Для решения нам дано три дня
с момента получения письма. ЗавтРа вечером этот срок исте¬
кает, следовательно завтра вечером необходимо послать
леди Вудклиф договор, подписанный вами в присутствии
господина Бартеза и всех ваших советчиков. Со стороны
господина Бартеза возражений не будет, он не надеется, что
вы выиграете тяжбу, и поймет ваши мотивы. Фрюманс пой¬
мет вас еще лучше. Малаваль любит деньги, поэтому он пой¬
мет все на свой лад, а рыцарь Мариус, увидев, что у вас
будут неплохие доходы, предложит вам руку и сердце, так
как помните, Люсьена, если решение ваше серьезно, вы ни
единым нетерпеливым словом или пренебрежительным жес¬
том не должны выдать своего намерения нарушить условия
договора. Поверьте, почти все одобрят ваше нынешнее со^
539
гласив на выгодное предложение, но презрительный отказ
от денег поймут очень немногие. Большинство ценит лишь
материальную выгоду, а романтические порывы считает бес¬
смыслицей; они отвечают идеалам лишь ничтожного мень¬
шинства. Таким образом, сперва на вашей стороне будет
большинство, потом меньшинство. Но сейчас вам надо об¬
думать, как преодолеть единственное серьезное препятствие
нашему благородному замыслу — сопротивление Женни.
— Как раз об этом я и думаю: Женни ни в коем случае
не должна знать, чем вызвана перемена в моем поведении.
Я знаю, чтобы спасти мое имя, она способна пачать тяжбу
иа свой страх и риск, исходит всю землю, переплывет мо¬
ря, — только бы восторжествовала правда. Женни не пони¬
мает, как можно идти на сделки, колебаться, дрожать от
страха. Она свято верит в добро и к вашим советам отне¬
сется как к бреду больного. Ей надо внушить, что я по¬
просту малодушна. Да, мне предстоит нелегкая схватка
с нею, но ведь я стараюсь ради нее, и это придаст мне
сил. Только бы Фрюманс... Но вы как будто сказали, что
Фрюмапс меня поймет и поддержит?
— Дорогая моя Люсьена, Фрюманс уже давно находится
в невыносимом положении. Но он смирился с ним, потому
что, при всей своей редкой проницательности, верит в идеал,
как Дон Кихот, а это тем более достойно уважения, что
здравый смысл у него как у Санчо Пансы, а практической
сметки пе меньше, чем у вашего покорного слуги. Он и
раньше понимал, что если когда-нибудь у вас начнут оспа¬
ривать право на имя, Женни может оказаться погубленной,
а он опозоренным, но выхода не видел. Я показал ему этот
выход, и вот он мечется между вами двоими и не знает, в ком
же ему поддерживать героическое мужество — в своей уче¬
нице или в своей невесте. Он чувствует, даже знает, какое
решение вы примете, горд за вас, страдает за Женни и за
себя, потому что и у него, у нашего дорогого философа,
есть своя гордость. Фрюманс-мужчина предпочел бы все са¬
мое тяжкое разделить между собой и Женни, но Фрюманс-
наставник должен предоставить вам совершить подвиг доб¬
родетели, внушенной его же уроками, а Фрюманс — супруг
Женни соглашается передать дело ее спасения в руки сво¬
ему детищу.
— Как замечательно! — воскликнула я смеясь. — Фрю¬
манс увидит, что его детище хорошо изучило мудрецов
древности... Но солнце уже заходит, вам надо немедля ехать
540
в Тулон. Берите мою лошадь, сегодня она еще принадлежит
вам.
Мак-Аллан долгим поцелуем припал к моей руке и, не
сказав ни слова о том, что касалось его самого, уехал.
Я была глубоко благодарна ему за это забвение всего, кро¬
ме долга, который мне предстояло выполнить.
LX
Неподалеку от дома я встретила Фрюманса — он шел
мне навстречу.
— Итак, — сказал он, — Мак-Аллан собирается в Тулон?
Он уже уехал?
— Да, дорогой Фрюманс, и вы знаете зачем.
— Женни тревожится и не понимает, в чем дело. Что
вы ей скажете?
— Я все обдумала. Скажу, что в моих теперешних об¬
стоятельствах пе могу принять предложение Мак-Аллана;
что та самая гордость, которая воспрещала мне выйти за
Мариуса, воспрещает выйти и за адвоката; что как я не
хотела обречь на нищету первого, так не хочу стать бога¬
той с помощью второго, а в заключение добавлю: «Мак-
Аллан начинает мне нравиться, поэтому я больше не желаю
борьбы и уколов самолюбия, только отдаляющих меня от
него. Я принимаю эти деньги, чтобы не нуждаться в его
деньгах и с полным правом сказать себе, что люблю Мак-
Аллана за него самого».
— Да, никакого другого объяснения не придумаешь:
Женни простит вам малодушие, только если оно — следст¬
вие зарождающейся любви.
— Значит, все уладится, Фрюманс. Хотите, могу дая;е
сказать, что безумно влюблена в Мак-Аллана.
— Вы это говорите так, что мне становится грустно за
него.
— Я искренне люблю Мак-Аллана, но вовсе не собира¬
юсь замуж — вот и все, что я говорю.
— Но разве брак с ним не был бы решением всех наших
проблем, наградой за все ваши жертвы?
— А вы считаете, что я должна смотреть на Мак-Аллана
как на якорь спасения, когда мой корабль идет ко дну?
Нет, нет, Фрюманс, если мне суждено выйти замуж, то,
надеюсь, совсем не так. Позавчера, когда я еще надеялась
541
сохранить нынешнее свое положение, мне можно было стро¬
ить планы на будущее. Но сегодня, когда никакого будущего
у меня нет, позвольте мне хотя бы тешиться надеждой, что
любовь к муясу никогда не свяжется в моей душе с мыслью
о житейских удобствах.
— Понимаю вас, Люсьена. После смерти бабушки вы
проявили такую прямоту и силу характера, что они пре¬
взошли мои самые смелые ожидания. Да, вы заслуживаете
того, чтобы Женни предпочла вас Фрюмансу, а Фрюманс —
самому себе. Вы еще совсем девочка, но подаете мне такой
пример, что я был бы полным ничтожеством, если бы посмел
жаловаться на судьбу.
— Фрюманс, — сказал я, — теперь и речи нет о том,
чтобы вы жертвовали собой. Если вы оба не будете счаст¬
ливы, то к чему тогда моя жертва? У Мак-Аллана не было
времени сказать вам, что я — только держите это пока
в тайне — решила поселиться в Помме у вашего дяди. Вы
женитесь на Женни — это необходимо для всех троих, иначе
нам не уберечься от грязных сплетен. Кроме того, вам надо
Заработать хоть немного денег, а Женни говорит, что в такой
заброшенной деревушке, да и вообще в нашей пустынной
округе, это невозможно. Вы с ней уедете, а я останусь —
кто-то ведь должен ухаживать за аббатом Костелем. Кроме
того... кроме того, после таких тяжких испытаний я должна
немного побыть наедине с собой.
Не знаю, может быть, Фрюманс и отверг бы мой план,
но в эту минуту появилась Женни. Увидев мое оживленное
лицо, на котором не было и следа растерянности, она ре¬
шила, что я счастлива.
|— Мак-Аллан чем-то очень доволен, — сказала она. —>.
Он ускакал на вашей лошади, сияя, как ясное солнце, А вы,
Люсьена, тоже довольны?
— Да, ^-ответила я, обнимая ее. =— Я решила слепо сле¬
довать его советам, потому что он мне настоящий друг.:
Прошу тебя, Женни, не расспрашивай меня сегодня, я все
равно не сумею тебе ответить. Мне сперва надо немного
помечтать, потому что размышлять уже не время* Но сама
видишь — я весела и ни о чем не жалею.
Доверчивую Женни легко было ввести в заблуждение.
Она так жаждала моего счастья, что сразу поверила в него
и не стала задавать вопросы, оберегая то, что считала це¬
ломудренной сдержанностью первой любви.
542
Я приносила в жертву все мое былое существование
с искренним и восторженным пылом. И все же в мои чувства
вкрались гнев и горечь, когда я заметила, что Женни гово¬
рит с Фрюмансом менее сдержанно, чем обычно, словно,
проникшись надеждой на мой скорый брак с Мак-Алланом,
она перестала наконец отталкивать мысль и о своем соеди¬
нении с нашим общим другом. Сразу после обеда я оставила
их наедине и пошла бродить по голым ущельям, которые
тянутся вдоль длинного склона горы Фарон.
В моем сердце шла жестокая борьба, оно словно раз¬
рывалось на части и восставало на самое себя. Как мне
хотелось, чтобы Мак-Аллан был рядом со мной, чтобы он на¬
конец прямо сказал мне о своей любви, чтобы убаюкал
красноречивыми и нежными словами на эту волнующую, сла¬
достную тему, опьянил пленительной лестью, внушил и мне
чувство, которое опьяняет, покоряет, радует, возносит душу
над всеми боязливыми сомнениями и суетной гордыней*
«Любовь не вымысел, — говорила я себе, — она сущест¬
вует на земле. Меня любят — так не пора ли полюбить и
мне? Люби я Мак-Аллана так же сильно, как, мне кажется,
он любит меня, разве стала бы я вспоминать, что когда-то
мечтала внушить, но так и не внушила, это чувство дру¬
гому человеку?»
Как я вознегодовала на себя при этом воспоминании!
Почему оно так занимает меня, так тревожит? Неужели
я кокетка, ревнующая ко всем женщинам, даже к Женни?
Почему я с такой легкостью готова принести ей в жертву
всю мою жизнь, но завидую тому единственному, что мне не
принадлежит, единственному, чем я не могу пожертвовать
ради нее — любовью Фрюманса?
Я ужасалась, готова была рвать на себе волосы, рас¬
царапать лицо, вскрыть сердце и уничтожить в нем этого
неведомого гостя, этого жука-точильщика, которого не знала,
как назвать: завистью, низостью, эгоизмом или страстью.
«У меня испорченная натура, — повторяла яг вспоминая
сомнения Мак-Аллана по поводу моего происхождения. —
Да, натура, которую одолевают порочные наклонности, как
того бандита или ту неведомую цыганку, — кто знает, может
быть, она и была моей матерью? Или я просто низменна,
тупа и, как Галатея, влюбляюсь во всех знакомых мужчин?
Возможно, я была влюблена и в Мариуса. Что я о себе
знаю? Как я была самонадеянна, осмеливаясь уважать себя!
Теперь я вижу, что достойна лишь презрения. Но так ли это
543
важно, если у меня хватит гордости разумно вести себя,
скрыть боль и сделать все возможное, чтобы соединить на¬
конец Женни с Фрюмансом? Словом, сделать обратное тому,
на что толкают меня мои дурные инстинкты? Я буду бороть¬
ся с пими и сумею их победить. Бог мне поможет — он ви¬
дит, как я стараюсь сопротивляться пороку».
Я долго бродила по ущельям — солнце уже начало скло¬
няться к горизонту. Гору окутала синеватая, отливающая
перламутром, уходящая в бесконечность дымка, море вдали
было как расплавленное стекло.
«Прекрасный край, хотя, быть может,, и не здесь моя
родина, — думала я. — Как я любила его, как восхищалась
им, как впитывала в себя, с какой любовью исходила вдоль
и поперек, не позволяя усталости осилить меня и охладить
мой пыл. Но буду ли я по-прежнему любить его, когда при¬
дется жить в этих местах одной, когда по моему настоянию
уедут дорогие мне люди и в сердце у меня будет пустота,
когда исчезнут все надежды, все желания, а вместо них
останется только иссушающий долг и ощущение безмерной
заброшенности? »
Я приходила все в большее волнение, охваченная ярост¬
ной, неразумной и всевластной вспышкой чувств, свойствен¬
ной полуденным натурам: впервые я оказалась в тисках
этой роковой силы.
«Понял бы меня Мак-Аллан, — спрашивала я себя, —>
если бы вдруг оказался рядом со мной и узнал обо всем,
что во мне происходит?»
LXI
И в эту минуту я увидела Мак-Аллана. Он вернулся из
Тулона, отвел Зани в конюшню и, узнав от Женни, в какую
сторону я пошла, отправился разыскивать меня, чтобы от¬
читаться в делах. Рассказ его был краток: господин Бартез
с восторгом принял мое отречение. Разумеется, он не знал,
что, согласившись сейчас обеспечить себе безбедное сущест¬
вование, я намеревалась сразу же от него отказаться. Гос¬
подин Бартез просил меня завтра приехать к нему в контору,
чтобы, согласно моему желанию, выправить все бумаги.
— Но что случилось? — спросил Мак-Аллан. — У вас
заплаканные глаза. Да вы и сейчас плачете! Вы жалеете
о своем решении, Люсьена? Но игру еще можно переиграть:
ваши близкие ни перед чем не отступят, и если вы хотите
544
объявить войну, я на вашей стороне. Вы ведь знаете, теперь
я ваш верньщ вассал до последнего вздоха.
— Нет, я ни о чем не жалею и не менее тверда, чем мои
близкие. Но я должна знать, вправду ли вы меня так любите,
как говорите? Вы действительно хотите на мне жениться,
Мак-Аллан? Не молчите, мне пора все знать.
В первую минуту Мак-Аллан онемел, так он был потря¬
сен, что я первая заговорила об этом: видимо, ему казалось,
что юные француженки не столь прямолинейны и предпочи¬
тают окольные пути. Но вдруг он все понял.
— Если вы спрашиваете, Люсьена, — с жаром восклик¬
нул он,— значит, собираетесь меня отвергнуть! Да, понимаю!
вы горды и не желаете быть мне обязанной всем. Боитесь,
что это увлечение с моей стороны, или просто я вам не
нравлюсь... Но вы пока еще так мало меня знаете! Умоляю
вас, не торопитесь с ответом. Испытайте меня, сравните со
своей мечтой: разумеется, я не выдержу сравнения, но, быть
может, помогу вам забыть прежний идеал, предложив новый,
не столь высокий, но и не вовсе ничтожный. Что вам ска¬
зать? Я верю в себя, но не могу требовать, чтобы сразу
поверили и вы. Нет, я не сержусь на вас, Люсьена, хотя
мне очень больно. Но я готов и дальше терпеть эту боль.
Ничего не говорите, я тоже больше ничего не скажу. Вер¬
немся, я не хочу слышать, что вы меня не любите.
Мы молча направились к дому. Я была мрачна, подав¬
лена, злилась на Мак-Аллана за то, что он все время упрямо
прижимал мою руку к груди, словно хотел насильно подчи¬
нить своей воле.
— Послушайте, — сказала я наконец, отдергивая руку, —
вы все-таки должны узнать правду, В моем нынешнем поло¬
жении я могу выйти замуж за вас только по страстной люб¬
ви, иначе мне придется краснеть за себя.
— Знаю, — ответил он. — Значит, я должен внушить вам
страстную любовь. Если мне это не удастся, моя будет и
вина и расплата. Я предупрежден и вступаю в борьбу куда
более серьезную, чем та, которую мне поручили вести с ва¬
ми, — борьбу за себя, за собственное счастье и жизнь. Да,
да, все это я знаю. Мне надо добиться, чтобы вы согласились
принять от меня и состояние и имя — вы, предпочитающая
отказаться от своего имени, чем принять состояние от
врага. Я не враг, но этого мало: мне нужно стать вашим
избранником, а я сорокалетний англичанин, к тому лее ад¬
вокат, и все эти пороки вам не по вкусу, и, значит, я должен
545
от них избавиться. Что говорить, задача нелегкая. Дайте
же мне время и проявите хоть немного терпения.
— Вы весьма остроумны, — сухо сказала я.
— Кажется, даже слишком, а вы терпеть не можете
остроумцев. В список моих уродств я забыл включить и это*
Что еще я опустил? Раз уж мы заговорили о них, перечис¬
лите все подряд.
— Самое отвратительное — это способность шутить, ко¬
гда мне так плохо.
Думаю, у Мак-Аллана чесались руки поколотить меня, но
он воздержался, потому что, при моем тогдашнем располо¬
жении духа, я немедленно ответила бы тем же.
Он дал понять, что и у него нелегко на душе, а шуткой
он только прикрывает боль, но добавил, что продолжает на¬
деяться. Его твердая вера в победу надо мной меня очень
уязвила. Под изысканными фразами Мак-Аллана таилась
или истинная и сознающая себя сила, или неисправимое фа¬
товство. Но как мне было распознать, что именно? Я была
недовольна собой, унижена собственной слабостью, ждала
от него бурных излияний, надеялась, что чудодейственные
свойства, которыми сама и наделила его, исцелят мое серд¬
це. Притом я не только не помогала ему, но, напротив, обес¬
кураживала, возмущаясь, что в ответ на мои резкости он не
проявляет гнева, который испугал бы меня, или отчаяния,
которое меня бы растрогало.
Люби я его, разве относилась бы с такой нелепой требо¬
вательностью? Мне было бы довольно одного слова, чтобы
понять его чувства. Все казалось бы мне подлинным и не¬
пререкаемым выражением любви, и, как в былые времена,
когда Фрюманс старался обойти мои назойливые вопросы,
я с легкостью убедила бы себя, что благоразумная сдержан¬
ность и есть признак великой страсти. Нет, я не любила
Мак-Аллана!
Потом я стала сердиться на него за то, что он так ис¬
кусно разыгрывает комедию перед Женни. Чтобы как-то
принять мое отречение, она во что бы то ни стало должна
была поверить в мой скорый брак с Мак-Алланом, поэтому
он изображал уверенность, которой, безусловно, не чувство¬
вал. Однако и это я считала дерзостью.
Назавтра произошло мое самозаклание. Я унизила себя
перед людьми, которые два дня назад рукоплескали моей
твердости, отреклась от своего слова, изъяла себя из обще¬
ства порядочных людей, без колебаний подписав отврати»
546
тельный договор в присутствии дрожащей Женни, угнетен¬
ного Фрюманса, меланхолически настроенного господина
Бартеза, сбитого с толку Малаваля и потрясенного Мариуса,
Договор тут же был отправлен в Лондон. Я испытывала
горькую радость.
■— Consummatum est!, — сказала я улыбаясь. -— Теперь
я просто мадемуазель Люсьена, а так как вполне возможно,
что у меня постараются отнять и это имя, прошу вас,
друзья, придумайте мне какое-нибудь новое, но не очень
противное.
— А разве господин Мариус де Валанжи уже не распо¬
ложен предложить вам то имя, которое позволит вам ничего
не менять? — ехидно спросил Мак-Аллан.
— Уступаю дорогу вам, — сухо отрезал Мариус.
Мак-Аллан сознательно спровоцировал эту дерзость: ему
нужен был повод, чтобы объявить о своих намерениях.
— Я был бы очень счастлив, — громко сказал он, глядя
на господина Бартеза, — если бы мадемуазель Люсьена тоже
так считала. Она не останется без имени и поддержки —
пусть только скажет слово.
— Вы это серьезно? — воскликнул господин Бартез, по¬
жимая ему руки. — Воистину, вы достойный человек! А что
скажете вы, Люсьена, дорогая моя девочка?
— Я обещала подумать, =— ответила я.
— Итак, — сквозь зубы процедил Мариус, белый от
гнева, — наша помолвка больше не в счет?
— Мариус, — сказала я, — вы были помолвлены с маде¬
муазель де Валанжи: она умерла, и теперь вы вдовец.
— Она права, — мягко сказал господин Бартез. —■ Доро¬
гой Мариус, настаивать на помолвке следовало тогда, когда
мадемуазель де Валанжи еще существовала.
— Я совершил бы непоправимую ошибку, вы сами это ви¬
дите,— сказал Мариус.— Люсьена уже тогда надеялась на бо¬
лее выгодную партию. Она выбрала себе выигрышную роль,
но я все яге предпочитаю свою, хотя мне и дали отставку,
— Что ж, с легким сердцем предоставляю тебе играть
ее, — заметила я. — Ох, прошу прощения, я и забыла, что
больше не прихожусь вам кузиной. Все пути к возврату для
нас уже отрезаны, поэтому, во имя истины, должна сказать,
что слишком еще мало знаю господина Мак-Аллана для иного
ответа, чем слова благодарности за его рыцарское поведение.
* Свершилось (лат.)%
547
Попрощавшись со всеми за руку, я напомнила, что через
неделю обязана уехать из Франции, поэтому, не мешкая,
начну готовиться к отъезду.
Вернувшись домой, мы с Женни собирались разойтись
по спальням — было уже около девяти вечера, — когда в са¬
довые ворота позвонили. Мишелю не пришло в голову спро¬
сить меня, приму ли я Мариуса: привыкнув относиться
к нему как к члену семьи, он просто впустил его. И вот
к нам в гостиную внезапно вошел Мариус.
LXII
Подстрекаемый Малавалем, он решил пойти ва-банк и
был очень взволнован.
— Люсьена,— сказал он,— между нами произошло
недоразумение, я попал из-за тебя в невозможное поло¬
жение.
— Из-за меня? Раз мы сегодня все еще говорим друг
другу «ты» — объясни, в чем дело.
— Правда ли, что ты выходишь за Мак-Аллана? Отве¬
чай — да или нет?
— Еще не знаю, но вполне возможно. Тебе-то что до
этого?
— Ты обиягаешь меня, наносишь мне оскорбление.
— Чем же?
— Даешь всем понять, что я покинул тебя в беде.
Женни вышла, понимая, что мой ответ заденет его
самолюбие, особенно если при этом будет присутствовать
она.
— Отвечай же! — крикнул Мариус: теперь он уже не
старался сдерживаться.
— Видишь ли, мой дорогой, я на тебя не сержусь, все
тебе простила, но мне ясней ясного, что ты оставил меня
иа произвол судьбы как раз в ту минуту, когда был моей
единственной опорой.
— Да ведь я слова не промолвил...
— Верно, ты не промолвил ни слова, которое можно
было бы повторить, процитировать тебе в укор, но твои
глаза мне все сказали, Мариус. Я прочла в них, что, прими
я за чистую монету преданность, которую приписал тебе
аббат Костель, супруг заставил бы меня потом жестоко по¬
платиться за веру в мужество жениха.
548
— Что за вздор, Люсьена! Ты щепетильна, требова¬
тельна, романтична — да, хуже всего, что ты романтична,
в этом главное наше горе, и твое и мое. Ты не способна
смотреть на вещи здраво, твоя фантазия все преувеличи¬
вает, все искажает. Тебе показалось, что у меня смущенный
взгляд, что я на секунду заколебался, — и ты сразу порвала
наши отношения. По какому праву?
— Вот как? Ты отказываешь мне в праве на гордость
и щепетильность?
— Да, отказываю. Я не обманывал тебя, не клялся, что
буду страстным любовником, я только обещал быть предан¬
ным и благопристойным мужем. Уяс на что-что, а на героизм
я не притязал, не повторял вслед за мисс Эйгер: «Ах, с ми¬
лым рай и в шалаше!» Жизнь казалась нам нетрудной, и
я сулил тебе только нетрудные добродетели.
— На что ж ты жалуешься? В один прекрасный день
я обнаружила, что жизнь трудна, и не захотела навязывать
тебе трудные добродетели.
— Я жалуюсь на оскорбительную поспешность. Доброде¬
тель трудна, согласен, но это не значит, что она невозможна
для меня. К тому же это еще и вопрос чести, а с чего ты
изяла, что я не способен исполнить свой долг? Только тебе
следовало мягко напомнить мне о нем, а не рвать одним
махом.
— А тебе, Мариус, следовало хоть немного повременить
с отказом от меня. Никогда в жизни я не пыталась внушить
тебе, что у меня кроткий, терпеливый, смиренный нрав, не
клялась быть сдержанной и бесстрастной. Я горда, ты-то
ведь это знаешь. Чему же ты удивляешься? Мы оба были
верны себе, а вывод из этого простой: нам никогда бы не
ужиться друг с другом.
— Ты принимаешь это с такой легкостью — еще бы, тебе
на помощь пришли миллионы господина Мак-Аллана.
— О миллионах господина Мак-Аллана мне ничего не
известно, я справок не наводила.
— В этом я не уверен.
— Мариус, ты поставил меня в очень унизительное поло¬
жение, потому что в некоторых обстоятельствах покинуть
кого-то значит его опозорить. Меня оклеветали, кому об
Этом знать, как не тебе, поэтому, когда ты в присутствии
наших друзей, в присутствии иностранца, который тогда
был моим противником, с явным облегчением принял мой
отказ, тем самым ты навлек ка меня такие подозрения и дал
549
пищу таким кривотолкам, что я до сих пор краснею, вспо¬
миная об этом. Потом ты написал мне очень обидные слова,
вот и сейчас говоришь их, доходишь до прямых оскорблений,
ты — мягкий и учтивый, мел; тем как я, такая вспыльчивая,
не сказала тебе ни единого резкого слова, да и другим за¬
прещала порицать тебя при мне.
— Наверно, ты лучше меня, Люсьена, не спорю. Но
разве ты не видишь, как я страдаю?
— Отчего ты страдаешь, Мариус?
— Оттого, что ты уходишь одна неведомо куда, неведомо
с кем, а ведь ты единственная моя родственница и самый
давний мой друг. Пусть ты променяла имя на обеспеченное
будущее, все равно ты моя кузина, ты и была и будешь
мадемуазель де Валаняш, и все происки твоих врагов не
властны запретить людям так тебя и называть. Как же ты
можешь думать, что твой отъезд не тревожит меня и не пе¬
чалит? Скажи мне прямо, что ты выходишь замуж за Мак-
Аллана, что он тебе нравится. Не скрытничай, не обходись
со мной так, словно мы стали чужими друг другу.
— Хорошо, скажу прямо: господин Мак-Аллан мне очень
нравится, я постараюсь его полюбить хотя бы из благодар¬
ности. Теперь ты спокоен за меня?
Мариус взял с камина фарфоровую статуэтку, ту, из-за
сходства с которой прозвал меня Пагодой, секунду смотрел
на нее, потом яростно швырнул на пол. Она вдребезги раз¬
билась.
— Так нельзя, — упрекнула я его. — Здесь ведь уже нет
ничего моего. За каждую разбитую вещь мне придется пла¬
тить.
— На это у тебя хватит средств, — сказал он, берясь за
шляпу.— Прощай, Люсьена, ты опозорила меня, я призову
к ответу твоего будущего мужа.
Я испугалась, стала его удерживать: он был вне себя,
ослеп от бешенства, как это случается с людьми холодными,
когда они внезапно теряют самообладание. Я поверила, что
он вызовет Мак-Аллана на дуэль. Как знать, может быть,
и вызвал бы.
— Мариус,!— сказала я, — способен ты сохранить тай¬
ну? Обещаешь молчать о том, что я тебе сейчас расскажу?
Он обещал, и я решилась рассказать ему правду о том
будущем, которое ожидало меня.
— Меня поражает, — сказала я, —= что ты, поверив, буд¬
то я способна продать свое имя, сохранил ко мне какое-то
550
уважение даже после того, как я заключила эту сделку.
Знай же — я сделала это, чтобы избежать отвратительных
скандальных толков и опасностей, о которых не имею права
говорить,
- Я и так знаю, что это за опасности, — перебил он
меня. —- Ты скомпрометировала себя с Фрюмансом и теперь
боишься, что на процессе все выплывет наружу.
•— Ну нет, — возмущенно воскликнула я, — мне нечего
бояться того, чего не было! Но если ты поверил этому —*
а ты поверил, иначе не стал бы говорить — и все равно вы¬
ступаешь соперником Мак-Аллана, значит ты последний из
негодяев!
— В таком случае, что же это за опасности?
— Я собиралась рассказать тебе, но ты недостоин моего
доверия, уходи, я ничего тебе не скажу.
Впервые в жизни Мариус сложил оружие передо мной:
он попросил у меня прощения за грубость, уверяя, что не
вкладывал в свои слова дурного смысла.
— Ты с детства пользовалась опасной свободой,— доба¬
вил он. — Ходили слухи, что Фрюманс влюблен в тебя, воз¬
можно, так оно и было. Ты не подозревала, не замечала
Этого, хотя я не раз предупреждал тебя о сплетнях. Разу¬
меется, они мне были неприятны, но я ни на минуту не
верил, что ты в чем-то виновата. Так что успокойся и рас¬
скажи мне свою тайну.
— Ну хорошо; вот она, эта тайна: по той или иной
причине, по мотивам, о которых никому, кроме меня, не
дано судить, сделав ход, неважно какой, я не получу от леди
Вудклиф ни единого гроша. У меня, Мариус, не осталось
ничего, ровным счетом ничего, я от всего отказалась, и
будет суд или нет, но сегодня, как и вчера, я могу предло¬
жить тебе только одно — нищету.
Мариус был сражен: в третий раз ему представился слу¬
чай совершить подвиг мужества, и в третий раз он оказался
неспособен на это. Он сделал вид, будто о чем-то размыш¬
ляет, потом вышел из положения, нанеся мне новое оскорб¬
ление.
— Если ты покорно согласилась отказаться от имени и
состояния, — сказал он, покусывая перчатку, — и даже не
можешь объяснить мне, что толкнуло тебя на этот трусли¬
вый шаг после того, как накануне ты так хорохорилась, зна¬
чит, на твоей совести тяжкий грех или же случилась беда
и ты боишься разоблачения.
551
Опровергать его я не стала, только открыла дверь и крик¬
нула:
— Убирайся вон!
Он начал что-то лепетать, но я позвала Мишеля и велела
посветить Мариусу, который якобы собирался уходить. Вер¬
нулась Женни, а я вышла из комнаты. С ней Мариус объяс¬
няться не захотел и ушел, разозленный и пристыженный, по
в душе довольный, что ничем себя не связал. Он уже и не
думал драться на дуэли с Мак-Алланом, дулся на господина
де Малаваля, который заставил его так просчитаться, дер¬
жался со всеми настороже и не обмолвился ни единым дур¬
ным словом обо мне. Узнала я об этом много времени спустя,
потому что до самого моего отъезда он не появлялся в Бель-
омбре и я ни разу его не видела.
LXIII
Я не стала рассказывать Женни о том, что произошло
между мной и Мариусом. У меня появилась тайна от нее —
она не должна была узнать, что я пожертвовала ради нее
своей гордостью, потому что никогда не приняла бы такой
жертвы. Поэтому я хранила молчание, удивившее ее и даже
немного испугавшее. Приласкавшись к ней, чтобы она не
очень огорчалась, я быстро ушла к себе, ссылаясь на уста¬
лость, так и пе сказав ни слова о Мак-Аллане.
Наутро Женни взялась за работу, считая, что должна
оставить Бельомбр в идеальном порядке и чистоте. Все
было прибрано и расставлено по местам, все было вымыто
и перетерто. Ценные вещи она замкнула в шкафы, а ключи
надела на кольцо, чтобы передать всю связку Мак-Аллану.
Со своей стороны, я расплатилась с прислугой, привела в по¬
рядок бумаги, касавшиеся ведения хозяйства, оплатила
счета. На это ушла арендная плата, которую я получала
с фермеров. Я боялась, что новые владельцы рассчитают наг
ших преданных сл,уг, и старалась сделать так, чтобы они не пот
несли ни малейшего ущерба. Я советовала им дождаться, пока
господин Мак-Аллан не решит их судьбу, подчиняясь распо¬
ряжениям леди Вудклиф, хотя они, бедняги, видя, что я го¬
товлюсь к отъезду и считая меня богачкой, просили взять их
с собой. Они тоже стали складывать пожитки, и отговорить
их от ртого стоило немалого труда. Днем пришел Мак-Аллан
552
и побеседовал с ними. Не знаю, что оп им пообещал, по
они как будто немного успокоились.
На следующий день мы принялись укладывать мои чемо¬
даны. Я брала с собой только свой весьма скромный гардероб,
несколько книг и дешевые безделушки — подарки бабушки
ко дню моего рождения. Зато У меня был огромный ларь
с гербариями и тетрадями, уложенный так старательно,
словно мне предстояло в каком-то мирном уголке вести лег¬
кую и досужую жизнь. Занимал&сь я этим машинально, но
очень тщательно, не столько для того, чтобы с радостью вер¬
нуться когда-нибудь к прежним занятиям, сколько чтобы ни¬
чего моего не осталось людям, захотевшим отнять у меня все.
Вечером Женни спросила у меня, куда мы едем. Пови¬
нуясь мне, она поспешила все уложить и приготовить, и
моим долгом перед ней было решить за нас обеих, в каком
краю и месте мы обоснуемся.
— Прежде всего я хочу, чтобы ты вышла замуж, — за¬
явила я. — До этого никаких решений я принимать пе стану.
— Но вы ведь знаете, что аббат Костель все еще болен.
Ему то лучше, то хуже, как же можно отнимать у него
сына, — ответила она.
— Кто об этом говорит! Но, быть может, нам в скором
времени удастся вернуться. Обещай Фрюмансу, что выйдешь
за него пе позже, чем через месяц.
— Дайте такое же обещание Мак-Аллану.
Она смотрела на меня так пристально, что я невольно
потупилась. Мое живое романтическое воображение подска¬
зывало мне, что я должна обмануть Женни во имя ее лее
блага, и я очень хотела, очень старалась ввести ее в заблуж¬
дение, но сила ее правдивости была такова, что как только
она задавала мне прямой вопрос, ложь застревала у меня
в горле.
— Зачем ты гонишь меня замуж за человека, которого
я знаю без году неделю? — сердито сказала я. — А вот ты
знакома с Фрюмансом двенадцать лет, и твои колебания
и жестоки и смешны. Скажу тебе одно — да ты сама все
знаешь, странно только, что тебя это ничуть не трогает. Про
меня говорят, что я люблю или любила Фрюманса. Я счи¬
таю, с этими сплетнями пора покончить. Мне нельзя Жить
с вами, пока вы не поженитесь.
Женни украдкой смахнула слезу, и я вдруг поняла, что,
стараясь убедить ее, первый раз в жизни была с ней резка.
Мне захотелось броситься перед ней на колени, но я тут же
решила, что должна проявить твердость, иначе ничего не
добьюсь. Женни была так сильна и твердокаменна, что сло¬
мить ее волю можно было, лишь больно задев сердце,
Я с жаром стала настаивать на своем и, желая изобразить
нетерпение, невольно выдала затаенную горечь. Стремясь
поставить между собой и Фрюмансом непреодолимую пре¬
граду, я воображала, что вот он женится — ив тот же день
мое сердце обретет свободу и покой, а от тщетных волнений,
так терзавших его, не останется и следа,
■— Не удивительно ли, — сказала я моей бедной, потря¬
сенной Женни, — что с самого моего детства этот человек,
якобы любимый мною и поэтому всегда вызывавший рев¬
ность Мариуса, человек, из-за которого меня чуть не убила
Дениза и произошли все нынешние беды — ведь это он по-
служил поводом для мерзкой клеветы и для унижений, кото¬
рым я подвергаюсь, человек, любящий одну тебя и, несо¬
мненно, любимый тобою, потому что ты только и ждешь моей
свадьбы, чтобы сказать ему «да», — не удивительно ли, что
этот самый человек непрестанно находится рядом со мной,
занимается моими делами и воспитанием, устраивает мое на¬
стоящее и будущее, а ты не желаешь освятить положение,
само по себе безгрешное, но оскверненное злоязычием наших
врагов. Все дело в том, Женни, что ты жаждешь жертвовать
собой, но твой героизм чрезмерен и переходит в безрассуд¬
ство. Тебе казалось, что я, быть может, ревную к Фрюмансу,
что могу подумать, будто его ты любишь больше, чем меня,
пренебрегаешь мной из-за него. Возможно, в детстве так оно
и было. Но, вместо того чтобы вразумить меня — а уж тебе
Это было бы совсем нетрудно, — ты приучила меня считать,
что в твоем сердце и разуме я всегда на первом месте. Так
вот, хватит считать меня ребенком. Я уже не избалованная
наследница поместья Бельомбр, я отщепенка, изгнанница, и
не будь у меня, на мое счастье, большего запаса мужества,
чем ты предполагаешь, я умерла бы от гпева и горя. Но,
благодарение богу, я не слабее тебя, и теперь ты не смо¬
жешь поставить на своем, тебе придется выполнить свой
долг — да, да, долг! — по отношению ко всем: к Фрюмансу,
несчастному по твоей милости, к Мак-Аллану, который, как
ты же сама и сказала, будто бы ревнует меня к нему, и
больше всего ко мне, потому что из-за твоей излишней пре¬
данности на мой счет строят унизительные предположения.;
— Унизительные предположения! — воскликнула Женни,
выпрямляясь во весь рост. Глаза ее остекленели, казалось,
554
она вот-вот лишится чувств. — Вы считаете, что если бы
полюбили Фрюманса, вас это унизило бы? Я так вас по¬
няла?
Я почувствовала, что тоже бледнею: мне показалось
в эту минуту, что Женни давно уже все разгадала, и мое
бурное возмущение не помешало ей увидеть отчаяние, раз¬
рывавшее мне сердце.
— Уж не думаешь ли ты, что я его люблю? — закричала
я, встряхивая ее похолодевшие руки. — И поэтому прино¬
сишь себя в жертву мне? Отвечай, если хочешь, чтобы
я от тебя ничего не скрывала.
— Бог весть что приходит вам в голову, — сказала она
обычным своим ровным голосом и снова села. Лицо ее было
грустно. — У вас страсть к преувеличению, а сейчас и я за¬
разилась ею. Мы сами не понимаем, о чем говорим. Вы хо¬
тите, чтобы я вышла за Фрюманса, хорошо, выйду, но^не
раньше, чем выйдете замуж вы. Фрюманс вполне согласен
со мной, он иначе и не мыслит. Я стала бы противна и не¬
навистна самой себе, если бы бросила вас до того, как у вас
появится твердая опора в жизни. Давайте же вместе уедем*
Вижу, вам действительно еще рано останавливать выбор на
Мак-Аллане. Фрюманс не скомпрометирует ни вас, ни меня,
когда мы обе будем далеко отсюда.
Я так и не поколебала Женни и еще больше встревожи¬
лась, убедившись в ее проницательности.
LXIV
Когда Мак-Аллан снова пришел к нам, я пожаловалась
ему на упрямство Женни, но он не только не поддержал
меня, а, напротив, разбранил и стал доказывать мою не-
правоту.
— Я не перечил вам, когда вы предавались детским меч¬
там, но надо наконец приступить к исполнению условий до¬
говора, иначе он ничего не стоит: когда ваши противники
обнаружат, что вы не придаете ему никакого значения, они
немедленно дадут делу ход, а начавшись, оно неведомо когда
кончится. Короче говоря, если вы остановитесь на полпути,
все ваши старания сведутся к нулю.
— Сколько же времени потребуется, чтобы освобо¬
диться от позорного клейма, которое я надеялась смыть на
следующий же день?
555
— Столько, сколько потребуется леди Вудклиф, чтобы
вступить во владение вашими бывшими правами и больше
вас не бояться.
— А точнее?
— Думаю, не больше полугода. Мы с Бартезом поста¬
раемся проделать все как можно быстрее.
— И полгода я должна путешествовать на деньги леди
Вудклиф?
— Бартез будет брать их от вашего имени, но вы воль¬
ны не притрагиваться к ним. Они ваши, коль скоро вы уеде¬
те из Франции. А чтобы успокоить вашу гордость, условимся,
что, вернувшись, вы возвратите вашей противнице не только
капитал, но и проценты.
— Это действительно необходимо, чтобы Женни на¬
всегда оставили в покое?
— Безусловно.
— Жертва оказалась тяжелее, чем я думала.
■— Разумеется: полгода унижений вместо недели. Но
Женни отдала двадцать лет жизни на служение вам и при
Этом рисковала всем. Вы еще далеко не расплатились с ней.
— Простите мое слабодушие, Мак-Аллан, и спасибо вам
За новые силы, которые вы все время вливаете в меня. Но
как я смогу жить за границей, не тратя этих отвратительных
английских денег леди Вудклиф?
— Вы совсем без средств?
— Когда все расходы на похороны бабушки будут опла¬
чены и все ее благотворительные дела завершены, — а я не
хочу, чтобы их завершали другие,— у меня останется фран¬
ков двадцать.
— Вот такой я и люблю вас, Люсьена, такой и вижу
всегда.
— Но такая я не могу быть вашей, Мак-Аллан, потому
что не чувствую и, может быть, никогда не почувствую той
страстной любви, которая заставляет онеметь гордость.
— Знаю, знаю, зачем напоминать мне об этом? Но не¬
ужели эта гордость так непомерна, что вы откажетесь от
скромного займа у отвратительного английского друга, кото¬
рый случайно оказался немного богаче других ваших друзей
и даже не ощутит столь мизерного долга?
— Эт°т долг был бы для меня не унизительным, а свя¬
щенным, но, чтобы он священным и остался, мне все же
надо знать, что когда-нибудь я смогу расплатиться. А из ка¬
ких денег? У Женни есть несколько тысяч франков, пред¬
556
назначенных якобы для меня, но к ним я и пальцем пе при¬
тронусь: это основа ее будущей жизни с Фрюмансом. Что ж,
по-вашему, я отправлюсь в увеселительное путешествие по
Италии или Швейцарии на их сбережения?
— Вы не отправитесь путешествовать ни по Италии, ни
по Швейцарии, а поселитесь в скромном домике, который
есть у меня на примете: это чистенькая лачуга в Соспелло —
изумительном месте у подножия Альп, неподалеку от Ниц¬
цы. Оттуда до Франции рукой подать. Я решил расстаться
с Джоном и подарил ему этот домик. Он будет там жить, но
лучшие комнаты собирается сдавать. Вы снимете их, деньги
Это ничтожные. За очень скромное вознаграждение Джон
будет доставлять вам продукты, готовить, исполнять все по¬
ручения, даже исполнять роль проводника, потому что Аль¬
пы он знает, как вы — свои провансальские бау. Итак, за
жизнь без роскоши, но и без нужды вы будете платить две¬
сти франков в месяц и к тому же сможете располагать
верным человеком: Джон — образец верности, мужества и
доброты.
— Прекрасно, но эти двести франков мне не по кар¬
ману, если у меня не будет возможности вернуть их потом
Женни или вам. Не могли бы вы найти мне какой-нибудь
заработок, чтобы хватало на жизнь?
— Ну, разумеется! Я обязуюсь найти для вас переводы.
Вы образованны, прекрасно знаете языки — я поручусь за
вас любому издателю, не сомневайтесь в этом. Уезжайте со
спокойной душой. Даю вам слово чести — я позабочусь
о том, чтобы в ближайшее время у вас было чем распла¬
титься с Джоном.
— Благодарю вас, Мак-Аллан, но правда ли это? Не
собираетесь ли вы поселить меня в вашем собственном доме
и не будет ли плата за наем фиктивной?
— Надо полагать, я не для того дарю своему лакею
домик в благодарность за преданную службу, чтобы потом
отобрать подарок. Итак, платя за наем комнат, вы будете
чувствовать себя там полновластной хозяйкой, а зараба¬
тывая эти деньги, никого не обремените собой.
— Ну, а если вам захочется пожить там?
— Если вы пожелаете, чтобы я навеки сгинул с ваших
глаз, что ж, да будет ваша воля. Вы не верите моему слову?
Я не смела пе верить. Женни была вне себя от счастья,
когда я рассказала ей о моих новых планах, уже не требуя,
чтобы она рассталась со мной и немедленно обвенчалась
557
с Фрюмансом. Она снова заявила, что или мы обвенчаемся
в один и тот же день, или она вообще не выйдет замуж.;
Я обещала нанести прощальные визиты госпоже и гос¬
подину Бартезу и другим моим знакомым в Тулоне и окрест¬
ностях, но боялась, что плохо сыграю свою роль — ведь мне
надо было представляться глубоко опечаленной или по край-t
ней мере взволнованной предстоящей бессрочной разлукой;
поэтому, не желая лицемерить, я предпочла всем написать,
что прощание огорчило бы их, а я на это не имею права,
к тому ж тороплюсь с отъездом, не желая упускать кампаньона
по сухопутному путешествию в Италию, где думаю обосновать-*
ся. Э™м спутником был Джон, нанявший в Тулоне экипаж,
потому что мне хотелось ехать не спеша, с остановками.
Я не имела представления, куда направит свои стопы
Мак-Аллан, когда меня уже не будет в Провансе, а спраши¬
вать его не решалась: он мог бы подумать, что мне не хо¬
чется отпускать его далеко от себя. Меж тем я и впрямь
привыкла рассчитывать на его поддержку и облегченно
вздохнула, когда он сам сообщил мне, что собирается еще
некоторое время пожить во Франции.
— Вполне вероятно, — добавил он, — что до вашего воз¬
вращения я так и не уеду из Прованса. Надеюсь, ваша по¬
корность обезоружит леди Вудклиф, и, быть может, она со¬
благоволит вернуть мне доверие. В этом случае я подавлю
желание наотрез отказать ей и приму все нужные меры,
чтобы ввести ее во владение Бельо^бром. Так или иначе,
поручат ли это мне или кому-нибудь другому, но, пока нет
нового распоряжения, я считаю себя обязанным жить здесь.
Ну, а потом попутешествую по Провансу удовольствия и лю¬
бознательности ради. Хочу посмотреть интересные и живо¬
писные места, о которых наслышан, — долину Пьерфе, оби¬
тель Монрие, пик Брюск, Сифур, да мало ли что еще. Та¬
ким образом, вы еще довольно долго сможете отдавать мне
распоряжения и получать сведения, какие переводы могли
бы заинтересовать издателей.
Я взяла с Мак-Аллана слово, что назавтра же после моего
отъезда он поселится в Бельомбре. Мне казалось, что расста¬
вание с моим осиротевшим домом будет не так горько, если
он останется, хоть на короткое время, под присмотром друга*
Настал день отъезда, и Мак-Аллан с Фрюмансом в пять
утра были уже в Бельомбре, чтобы узнать мои прощальные
пожелания и усадить нас в карету. Мне вдруг показалось
нелепостью брать с собой огромный ларь с гербариями и
558
книгами, и я решила передать его на хранение Фрюмансу*
Меня уже ничто не трогало, но Мак-Аллан заявил, что стоит
мне совершить хоть одну прогулку в Альпы — и я снова
увлекусь ботаникой. С помощью Джона он своими холеными
руками установил и привязал весь мой багаж, потом дал
нашему спутнику подробнейший наказ, словно провожал и
вверял попечению надежного капитана собственную дочь.
Женни деловито укладывала провизию для нашей первой
остановки и трапезы, которую мы собирались устроить где-
нибудь в лесной тени. Она так искусно скрывала волнение,
что казалась совершенно спокойной. Не желая уступать ей
в самообладании, я безмятежно простилась с Фрюмансом,
с Мишелем, со старушкой Жасинтой, с нашими друзьями-
мельниками. Слезы подступили к глазам, только когда я по¬
жимала руку Мак-Аллану: мне не было нужды подавать ему
пример мужества, вот я и отдалась жалости к себе, той
беспредельной, всепоглощающей жалости, которую читала
в его глазах, полных сочувствия и нежности.
Он не спросил, скоро ли мы увидимся, а я не считала
себя вправе отблагодарить его за великодушную деликат¬
ность, пригласив навестить нас, как только у него выпадет
свободное время. Удивленный моим молчанием, Фрюманс
тревожно взглянул на меня. Больше всего на свете я бо¬
ялась, что Женни посвятила его в свои подозрения насчет
моих тайных чувств, поэтому через силу проговорила:
— Напишите мне, Мак-Аллан, я вам отвечу.
Это прозвучало довольно неопределенно, но он все же
поблагодарил меня и попросил позволения сопровождать
нас верхом до поворота на большую дорогу. Я согласилась,
по-прежнему только для того, чтобы не настораживать Фрю¬
манса.
А он, бедняга Фрюманс, даже об этом не попросил
Женни. Они едва обменялись несколькими словами, и руко¬
пожатие их было молчаливо и коротко. Тем не менее мне
показалось, что эта сдержанность, по крайней мере у Фрю¬
манса, таит больше страсти и горя, чем внешнее внимание
и торжественный эскорт Мак-Аллана. Кто мог бы угадать,
тем более увидеть, что творилось в сердце у Женни? Она
была точно кузнечный молот, который кует железо и без¬
отказно, не зная устали, расплющивает его и придает желан¬
ную форму. Звенья ее тяжкой трудовой жизни то и дело
рвались, но, так сказать, незрячим усилием воли она вновь
и вновь их соединяла.
559
Узкий живописный проселок, который прихотливо вился
по дну лощины между горами Фарон и Кудон, привел нас
к дороге на Ниццу, чуть выше городка Лавалет. Мак-Аллан
спешился и подвел Зани к окошку кареты.
— Хотите попрощаться с вашей лошадкой? — спросил
он.
Я поцеловала Зани в лоб.
— Почему же вы не взяли его с собой, если так при¬
вязаны к нему? Зани — ваша собственность, подарен вам,
и только вам, бабушкой, и никто не посмел бы отнять его
у вас. Он ваш, как, скажем, шляпа или туфли.
— Вы, вероятно, правы, но зачем мне теперь верховая
лошадь?
— Продайте мне Зани.
— С радостью, но деньги обязательно отдайте леди
Вудклиф: я не желаю быть хоть чем-то обязанной ее снис¬
хождению.
— Да будет так! Ну что ж, украсьте ему лоб этой вет¬
кой дикой оливы, которую держите в руках, — это будет
значить, что он продан и принадлежит мне.
— Подойдите сюда, господин Мак-Аллан, теперь я хочу
проститься с вами!—воскликнула я.— Нет на свете чело¬
века лучше и добрее вас. Вот вам оливковая ветка, возло¬
жите ее на могилу бабушки. Когда будете писать мне, при¬
шлите в письме листья с ее любимого дерева. Если, гуляя,
забредете в Зеленую залу, вспомните обо мне, а вспомнив,
скажите себе, что сделали мне столько хорошего, сколько
было в ваших силах.
Я протянула ему руку, и он, не снимая перчатки, сильно
встряхнул ее, словно прощался с юношей, вместо того чтобы
нежно поцеловать, как делал всегда, когда мы оставались
наедине: в присутствии Джона Мак-Аллан вновь становился
англичанином до мозга костей.
Карета тронулась. Я забилась в угол и опустила вуаль,
чтобы Женни не видела, как горько я плачу.
LXV
Не могу сказать, о чем из утраченного я сильней всего
горевала. Потеряно было все, и это страшное крушение,
казалось, отгородило меня от прошлого, — я уже не чувст¬
вовала себя связанной с ним. То, что осталось от меня
560
в Бельомбре и в долине Дарденны — мой дом, больше не
принадлежащий мне, бабушка, принадлежащая теперь толь¬
ко богу, Фрюманс, никогда меня не любивший, — все было
лишь скорбными руинами, и в последнюю минуту мне при¬
шлось расстаться с надеждами, навеки ушедшими, с воспоми¬
наниями, уже погребенными... Но безмятежное и мирное
прошлое, детские годы, безбрежная доверчивость, потом не¬
скончаемые мечты, первые волнения чувств, влекущие
тайны, отгадки, найденные и тут же утраченные, ощущение
силы, ощущение слабости, приступы малодушия, целый мир,
развеянный, как сон, — вот что жило во мне жизнью бес¬
цельной, бесплодной, до конца себя исчерпавшей.
Значит, все это было не нуяшо? Я потратила шестна¬
дцать лет на то, чтобы развить свой разум, который сослу¬
жил бы мне службу в привычной для меня среде, но все,
к чему я привыкла стремиться, уже не имело прямого и яс¬
ного отношения к новой жизни, открывающейся передо мной.
Меня охватывал ужас при мысли о прошедшем и о будущем,
на рубеже которых я стояла, одинокая и безоруяшая, и была
минута, когда мне показалось, будто я уже мертва.
Но разве не было рядом со мной Женни, той самой
Женни, которая отныне должна была стать истинной целью
моего существования, потому что только ради нее я принес¬
ла такую жертву? Глядя на нее, ничего не ведающую, уве¬
ренную, что она живет для меня одной и при этом ничем
мне не обязана, я поражалась ее неколебимости в испыта¬
нии, пригибавшем меня к земле. Женни всегда смотрела
вперед, очень редко бросала взгляд в сторону и никогда не
оглядывалась. Ее жизнь до того, как она меня удочерила,
тоже была опустошена и разбита, но она собственными ру¬
ками, не прося ничьей помощи, скрепила ее и вновь посвя¬
тила мне. И вот в третий раз она меняет страну, рабо¬
ту, среду, чтобы следовать за мной, служить мне, охра¬
нять меня, и держится при этом так, словно на свете лишь
я и существую, а все остальное не стоит даже тени сожа¬
ления: несравненная преданность, которую мне ничем не
окупить!
Путешествие поразило новизной впечатлений только
меня. Женни просто вернулась к привычной ей некогда
жизни на колесах, точно и не отвыкала от нее. Джон чувст¬
вовал себя как рыба в воде, тем более что часто бывал
в этих местах. Но я, впервые покинувшая свою гору, смот¬
рела на другие горы — на Эстерельский и Мавританский
19 Ж. Санд, т, 8
Ш
хребты — с великим интересом и вниманием. Зато Ницца:
мне не понравилась — там было слишком много шума, рос¬
коши, цивилизации, а главное — слишком много англичан.
Одного дня в этом городе мне хватило за глаза, я торопилась
посмотреть на пристанище в Соспелло, обещанное мне Мак-
Алланом. Оно было прелестно — опрятный домик, просто
обставленный, уединенный, удобный, полный прохлады и
тишины. Вокруг — изумительный горный край, скалы, водо¬
пады и такая растительность, что мой бедный Прованс по¬
казался мне выжженным и ничтожным; мне даже стало
немного совестно — как это я могла так восхищаться им?
Первые дни прошли в каком-то опьянении. Я была не
только естествоиспытательницей по воспитанию и склонно¬
стям, но и, сама того не подозревая, натурой художествен¬
ной: меня равно восхищали и грандиозные картины при¬
роды и очаровательные подробности каждого пейзажа. Не¬
сравненное удовольствие, испытанное мною при виде Альп,
было для меня приятной неожиданностью и заставило за¬
думаться над тем, существуют ли на свете обстоятельства,
при которых я, наделенная такой восприимчивостью и спо¬
собностью радоваться наедине с собой, буду чувствовать
себя' до конца несчастной? Как все юные и романтические
души, я мечтала жить в хижине на нехоженых высотах и
пасти стадо, деля одиночество только с книгой.
Мне хотелось заразить своим восторгом и Женни.
— Ты все знаешь, потому что все умеешь видеть, ^
говорила я ей, — как же ты до сих пор не объяснила мне,
что в мире есть такие прекрасные края, что стоит только
попасть туда — и уже чувствуешь себя счастливой, даже
когда живешь в нужде, отрезанная от людей?
— Если вы так думаете, значит, все хорошо, потому
что, выходит, мы думаем одинаково. Для меня нет края
красивее Бретани, но мне по душе все красивые места,
даже совсем непохожие на мою родину. К тому же, когда
вы восхищаетесь чем-нибудь, у меня сразу как будто глаза
открываются. Мой отец отличался от других рыбаков: он
был беден, необразован, но так любил море и рассказывал
о нем такими словами, что когда я в детстве слушала его,
у меня дыхание спирало. Может, тогда я и научилась смот¬
реть и слушать... Но все-таки не слишком заглядывайтесь
на эти прекрасные горы,— сказала она однажды, когда мы
набрели на такой чудесный уголок, что я отказалась идти
домой обедать, — Кто знает, вдруг вам придется жить где-
562
нибудь в долине, или в городе, или в горном краю, но так же
непохожем на этот, как непохож на него ваш Прованс?
— А почему бы мне не жить где захочется?
— У вас будет муж, Люсьена, не забывайте об этом, и
как бы вы ни были богаты, вам придется уважать его вкусы,
занятия и обязанности.
— Я стараюсь забыть о замужестве, а ты вечно напоми¬
наешь о нем! Неужели так необходимо связывать себя?
Объясни мне это наконец, тем более что сама ты вовсе не
склонна к замужней жизни.
— Для одинокой жизни нужно слишком много мужества,
Люсьена. Мне его было не занимать стать, и все-таки, сами
знаете... А когда от замужества у меня не осталось ничего,
кроме ребенка, да и то чужого, я не променяла бы этого
ребенка ни на какие удовольствия свободной и независимой
жизни. Поверьте мне, женщины устроены так, что им обяза¬
тельно надо любить кого-то больше, чем себя: мужа ■— если
он того стоит, а уж детей — во всех случаях.
— Женни, дорогая, ты ведь все знаешь по опыту, но
я-то еще не понимаю таких вещей, я пока что сама ребенок,
и мне нужно только одно — чтобы меня любили и баловали,
как балуешь ты.
— Сейчас вы в своем праве, но так будет не всегда.:
Придет час, и, уверяю вас, вам тоже захочется иметь какие-
то обязанности в жизни, а на свете нет обязанностей слаще,
чем эти.
— Дачем ты внушаешь мне такие мысли, Женни? Ты,
против обыкновения, поступаешь очень неосмотрительно.
Рассказывать девушке о радостях материнства можно, лишь
когда она уже встретила того, кто станет ее мужем, и полю¬
била его.
— Я так говорю потому, что вижу, — в последнее время
вы не думаете о будущем, а только играете с мыслями
о нем. Я смотрю на вас, и у меня сердце не на месте, пора
мне вам это сказать. Вы почти не поминаете господина
Мак-Аллана, а ведь немалым поясертвовали ему, не захотели
быть у него в долгу по людскому счету, чтобы стать его
вечной должницей перед богом. Почему вы ему не пишете?
— А может, мне ему не о чем писать?
— А может, это нехорошо с вашей стороны? Он вас
любит.
— Господи!—возмущенно воскликнула я. — Когда-ни¬
будь, возможно, полюблю его и я,, но дай мне время. Разве
19*
563
я знаю, что такое любовь? Ты ничего мне о ней не расска¬
зывала. Вот объясни, почему ты мне никогда не говорила —
какая она, любовь?
— Потому что вам не так-то легко было выйти замуж.
Люди сомневались в вашем праве на наследство — это ведь
началось давно. К тому же вы и сами разборчивы: те, что
попадались на вашем пути, не подошли бы вам. Я видела,
что вам никто не нравится, поэтому и не хотела разжигать
желание выйти замуж.
— А теперь разжигаешь, я ведь все вижу! Ну, сознайся,
ты и сама...
— Ну, если вы считате, что я думаю о себе, тогда не
будем никогда говорить об этом, — рассердилась Женни.
Я задобрила ее поцелуями и с радостью перевела раз¬
говор на другую тему. Не могла же я сказать ей, что бедна
как церковная крыса, но принять миллионы Мак-Аллана мне
еще труднее, чем я показываю.
LXVI
Мы получили письма от Мак-Аллана и от Фрюманса —
от одного немногословные и суховатые, с известиями о лю¬
дях, которые нас интересовали, от другого — изящные и
остроумные, повествующие с мельчайшими подробностями
обо всем, порученном его заботе, пока я в отсутствии. В от¬
сутствии! Мы с ним твердо решили, что в недалеком буду¬
щем я снова увижу родные места и друзей. Но я уже не очень
стремилась в Бельомбр, так как все, что прежде составляло
для меня привычную среду и родину, переходило в руки
моих врагов. Раньше я хотела забыть Фрюманса, а теперь
хотела забыть все напоминавшее о нем. Уже было ясно, что
Мак-Аллан не смог изгладить из моей памяти его образ, вот
я и считала, что мне нельзя возвращаться, и больше всего
думала, как бы найти какие-нибудь средства к существо¬
ванию. Я написала Мак-Аллану и напомнила о его обещании.
Если он раздобудет мне работу, я терпеливо подожду воз¬
можности порвать соглашение и вернуться в Прованс, но
жить там уже не собиралась, предпочитала любое другое
место, может быть, Париж, пусть даже на короткий срок.
Да и какая молодая девушка с артистическими наклонностя¬
ми не жаждет хоть раз в жизни побывать в Париже?
564
Я не скрыла от Мак-Аллана моей нерешительности и
жажды нового, и он счел это хорошим знаком, одобрил меня
и снова обещал работу, о которой я мечтала как о единст¬
венном способе сохранить независимость и самоуважение.
Но для этого Мак-Аллану нужно было снестись с иностран¬
ными издателями; он им написал, однако ответа еще не по¬
лучил.
В другом письме он непринужденным тоном сообщал,
что леди Вудклиф, сменив гнев на милость, поручила ему
найти управителя поместьем и домом Бельомбр. Желая сде¬
лать мне приятное, он нанял Мишеля, отлично подходившего
к этой должности. Тут же в доме вместе с ним будет жить
и Жасинта.
Поблагодарив Мак-Аллана за участие к моим старым
друзьям, я попутно спросила, не собирается ли он вернуться
в Англию, и добавила, чтобы угодить Я?енни и не проявить
неблагодарности, что перед его отъездом надеюсь повидаться
с ним.
«Нет, — ответил он, — перед отъездом я не успею пови¬
дать вас, потому что уезя«аю завтра. Мне в голову забрела
мысль, довольно здравая, несмотря на ее английское про¬
исхождение. Так как леди Вудклиф очень смягчилась и гото¬
ва отказаться от предубеждения против вас, я подумал —-
почему бы мне не попытаться вразумить ее? Пусть себе
настаивает на весьма проблематичном маркизате, чтобы при¬
бавить титул к французскому имени своего старшего сына,
но зачем ей отнимать у вас все права теперь, когда она
откупила их у вас и вы не притязаете на то, чем дорожит
она? Зачем изгонять вас из Франции и лишать имени
де Валанжи, которому вы только оказываете честь? Надо
выяснить ее мотивы, что я и постараюсь сделать. Если я до¬
бьюсь отмены хотя бы одного из запретов, это уже будет
победа; спустя какое-то время за ней, быть может, после¬
дует и другая. Позвольте мне действовать, я ни на что не
пойду, не получив заранее вашего согласия».
Почти сразу пришло еще одно письмо от Мак-Аллана,
на этот раз помеченное Парижем.
«Я не еду в Лондон, — писал он. — Леди Вудклиф сейчас
в Париже, и, значит, Париж место, где я буду трудиться
вам на пользу».
565
Первые шаги Мак-Аллан уже сделал. Он не счел нужным
скрыть от своей клиентки, что я собираюсь нарушить унизи¬
тельные условия договора, и, указав на то, что моя гордость
и бескорыстие бросят на нее тень, положат, можно сказать,
позорное пятно, горячо убеждал прекратить судебное пре¬
следование и взять назад заявление. Мой отказ от прав на
наследство бабушки будет тем окончательнее и бесповорот-
нее, что никто уже не станет оспаривать мое гражданское
состояние.
«Думай я, что на решение моей клиентки влияют денеж¬
ные соображения, — добавлял Мак-Аллан, — я предложил бы
ей от вашего имени вдвое уменьшить вам пенсион, ибо уве¬
рен, что вы не гонитесь за суммой и от всего откажетесь,
только бы вновь обрести свое имя. Доверьтесь мне и позволь¬
те вести ваши дела. Ни одно из моих предложений не было
отвергнуто, на будущей неделе со мной вновь хотят встре¬
титься и все обсудить. Как знать, возможно, даже выразят
желание познакомиться с вами, а познакомившись, устыдят¬
ся недоброго предубеждения против вас! Как только я дам
знать, немедленно выезжайте вместе с Женни в Париж».:
Я ответила Мак-Аллану, что моя судьба в его руках,
и я буду покорно следовать его указаниям. Я не показала
Этого письма Женни, надеясь, что к тому времени, когда
она узнает правду, все уже будет улажено, но рассказала ей
о неустанных стараниях Мак-Аллана примирить меня с леди
Вудклиф.
— Если вам вернут имя, я не стану огорчаться из-за
остального, — сказала Женни.
— Думаешь, я так дорожу именем? — возразила я. —-
Нет, Женни, для меня это было таким тяжким ударом только
из-за любви к бабушке и благоговейного уважения к ее
воле. Но если бы я не знала этой прекрасной, удивительной
женщины и так горячо ее не любила, клянусь, мне было бы
безразлично, как зваться — Ивонной никакой или Люсьеной
де Валанжи.
— Вы и впрямь так думаете? — удивилась Женни.
А я-то считала — знатность у человека в крови, и он дер¬
жится за нее, как за жизнь.
— Ты настоящая бретонка, Женни, у тебя все предрас¬
судки твоих земляков.
566
-— Очень может быть. Мы знатность уважаем. Мой отец
был вроде как шуан. У меня нет своего мнения об этом, но
я не осмелилась бы вступить с вами в спор, будь у вас
такие же взгляды, как у вашей бабушки.
— Уверяю тебя, бабушка ничего не внушала мне на
Этот счет, и я не стала бы раздумывать о своей знатности,
если бы с нею не носился Мариус. Но он так старался при¬
вить мне сословную гордость, что только вызвал отвращение
к ней. А теперь, отрекшись от своего прежнего имени,
я вдруг поняла: ничего с тех пор до мне не изменилось, я не
чувствую на себе никакого позорного пятна. Я вот ни на
столечко не стала хуже, все хорошее так при мне и оста¬
лось, и, если хочешь знать, в тот день, когда исполнится моя
главная мечта и я смогу заняться настоящей полезной ра¬
ботой, — в этот день я начну наконец немного гордиться
собой, потому что впервые почувствую, что и я в ртом мире
что-то значу.
— И это правда, Люсьена? Не выдумка, чтобы утешить
себя?
Это была правда. С той минуты, как у меня из виду
исчезли стены усадьбы, я почувствовала, что и в силах и
вправе с полной искренностью и прямотой восставать против
предрассудков и несправедливости. Женни сразу увидела, что
я не притворяюсь.
— Если это и впрямь так, — сказала она, — не связы¬
вайте себя, пока не полюбите кого-нибудь по-настоящему.
— Понимаешь теперь, что для замужества я недоста¬
точно люблю Мак-Аллана?
— Я думала, вас соблазнит его знатность. Но если я
ошибаюсь, бог с ними, с его деньгами!
— Единственное, что меня соблазняет, — это его неоспо¬
римая преданность. Я благодарна ему за нее, но только
по-дружески. Если хочешь, чтобы я узнала любовь...
— Конечно, хочу, Люсьена! Прислушайтесь к голосу
сердца и сознайтесь, называло оно вам какое-нибудь дру¬
гое имя — пусть тихо, по секрету, как бы помимо вас самой?
Женни всегда шла к цели так прямо, что эта прямота
порою граничила с грубостью. Я страшно смутилась и даже
не сумела этого скрыть.
— Что с вами? — продолжала она. — Вы сердитесь? Или
огорчены? Или боитесь меня? Как мне это понять? Если
у вас есть тайна — кому вы ее поведаете? Если горе — с кем
разделите? Если желание, надобность в чем-то = кто не
567
■пожалеет трудов, чтобы исполнить малейшую вашу прихоть?
Вы все для Женни, а Женни, выходит, ничто для вас? Ну, ска¬
жите, Люсьена, кого вы любите? Не надо таиться от меня.
Она с силой притянула меня к себе, но я вырвалась из
ее объятий и убежала в спальню.
Женни так пеклась обо мне, что ее заботы меня убивали.
Теперь я знала — она видит меня насквозь, читает в моем
сердце, проникает в него, как солнце в оконное стекло.
Ей оставалось только назвать имя Фрюманса, и если бы я
не убежала, она, конечно, произнесла бы его.
Меня возмутила рта идолопоклонническая любовь. Женни
не только уже много лет жертвовала собой ради меня, она
собиралась принести в жертву и Фрюманса, который любил
не меня, а ее! Ее бескорыстие превращалось в бесцеремон¬
ность, самоотверясенность — в тиранию. Она не понимала,
как унижает меня, и была уверена — едва Фрюманс узнает
о моей любви к нему, оп тут же падет к моим ногам. Мысль
о том, что if можно предпочесть мне, показалась бы ей
нелепой. Она считала себя безобразной и старой, словно
никогда не смотрелась в зеркало, а я в ее глазах была неким
сверхъестественным созданием, которому стоит пожелать —
и оно затмит все светила вокруг, изменит законы вселенной,
покорит все сердца. Женни словно нарочно старалась сде¬
лать мепя тщеславной, эгоистичной, неблагодарной и глу¬
пой. На этот раз я по-настоящему рассердилась на нее, по¬
тому что с нее сталось бы в один прекрасный день написать
Фрюмансу: «Люсьена не придает никакого значения знат¬
ности, так что приезжайте. У нее уже нет аристократиче¬
ского имени, у вас его никогда не было, она вас любит —
я догадалась об этом, следила за ней, выжидала. Я не
в счет, женитесь на ней и возблагодарите бога!»
LXVII
В эту минуту мне принесли очередное письмо от Гала¬
теи, еще больше омрачившее меня. Несмотря на мое упор¬
ное молчание, это глупое существо, исполненное, несомнен¬
но, добрых намерений, считало долгом помогать мне сове¬
тами и вестями.
«Все ужасно удивлены, — писала она, — что ты согла¬
силась отказаться от имени. Я и сама знаю, что деньги не
508
безделка, но все-таки и не самое главное, и думала — ты
дорожишь своим происхождением. Это произвело у нас
дурное впечатление. Говорят, тебя запугали из-за твоей
дружбы с господином Фрюмансом и из-за переписки, кото¬
рую господин Мак-Аллан нашел в Помме и переправил
твоей мачехе. Этому верят еще и потому, что он не поехал
За тобой в Ниццу, и все считают, что вы поссорились. И еще
ходят слухи; будто он собирался жениться на твоей маче¬
хе, но из-за тебя рассорился с ней. Ну, в общем, очень непри¬
ятно, что тебя все время поносят то одни, то другие, и ты не
права, что не пишешь мне, как тебя защищать».
В довершение всех огорчений меня и ослица лягнула!
На секунду я так разозлилась на Фрюманса, точно он и на
самом деле был виноват во всех смехотворных и прискорб¬
ных неприятностях, которые я из-за него терпела. Слухм
о возможном браке Мак-Аллана с леди Вудклиф меня ни¬
сколько не тронули, и я рассказала о них Женни, только
чтобы она подивилась богатству фантазии дам с мельницы.
Тем не менее, не придав этой поразительной сплетне ни¬
какого значения, я решила не писать Мак-Аллану, пока не
получу от него известия о том, что в конце концов соби¬
рается предпринять мачеха. Он писал мне еженедельно в
течение уже двух месяцев, но ничего определенного не
сообщал, так же как и не упоминал о договоре с издателем
хоть на какую-то работу. Вместо этого Мак-Аллан совето¬
вал мне перевести французский роман по своему выбору,
уверяя, что для готового перевода обязательно найдет изда¬
теля, но — какой роман? Он не назвал ни одной книги, еще
не переведенной и могущей вызвать интерес в Англии.
«Запаситесь терпением, — добавлял он. — Надеюсь, мои
старания и упорство приведут к тому, что пенсион, который
выплачивает вам леди Вудклиф, из унизительного условия
превратится в плату за ваше имущество».
Неопределенность положения всегда сопровождается не¬
терпением, не будь этого я была бы счастлива в Соспелло.
Жизнь устроилась как нельзя приятнее, погода стояла отлич¬
ная, и я совершала долгие прогулки, не уставая восхищать¬
ся красотой этого края. Однажды утром крестьянин из
окрестностей Бельомбра привел нам Зани. Покидая поместье,
Мак-Аллан отослал его на сохранение к Джону с просьбой,
569
чтобы я время от времени каталась верхом — иначе лошадь
застоится. Могла ли я не оценить утонченность внимания
Этого чудесного человека? У Джона был свой верховой
конь, он раздобыл лошадь и для Женни, отличной наезд¬
ницы — она все на свете делала ловко и безбоязненно.
Джон, воплощение услужливости, знал все живописные
уголки в округе — в прежние времена он приезжал сюда со
своим хозяином. Скромный, почтительный, внимательный,
воздержанный, внушительный по виду и манерам, он был
при мне скорее джентльменом-телохранителем, чем управ¬
ляющим или лакеем. Я видела, что оп не остался равнодуш¬
ным к достоинствам Женни, но она словно и не замечала
Этого.
Мы решительно ни в чем не нуждались. Еда у нас была
самая скромная, мы обе не любили мяса и, как истые про-
вансалки, готовы были питаться одними оливками, грана¬
тами, апельсинами и миндалем, тем не менее Джон умуд¬
рялся готовить на редкость вкусные кушанья, и стоило все
это так дешево, что мы с Женни только диву давались. Он
выписывал из Ниццы все книги, которые мне хотелось про¬
честь, и ради малейшей моей прихоти готов был перевер¬
нуть вверх дном весь край. Для него не существовало слова
«трудно», и думаю, ему ни разу не случалось вступать в
спор с людьми, о благополучии и спокойствии которых он
взялся заботиться.
Уже одно его присутствие внушало уважение к нам.
Всегда одетый по моде, такой же опрятный и хорошо выбри¬
тый, как его хозяин, неизменно в свежих перчатках, он с
самого начала попросил нашего позволения ехать рядом
с нами во время прогулок на правах не столько слуги, сколь¬
ко спутника, чей долг — оберегать своих дам от неприятных
встреч. По его указанию мы избегали дорог, излюбленных
праздношатающимися. Не знаю, что он говорил зевакам,
подходившим порою к нашему домику или пытавшимся за¬
глянуть через ограду, но никто никогда нам не докучал и
не досаждал.
Таким образом, мне не пришлось заботиться о перемене
имени: о нем не спрашивали, а если и спрашивали, то оста¬
вались ни с чем. На расспросы обо мне и Женни Джон
отвечал — «это дамы», а если кто-нибудь решался любопыт¬
ствовать и дальше, он вообще замолкал. Его холодное, учти¬
вое, бесстрастное лицо внушало безотчетное уважение. Не
уверена, стал бы он отвечать даже мне, явись у меня со¬
570
блазн узнать что-либо о Мак-Аллане. Он произносил это имя
так, что оно звучало как некая мистическая, священная
поэма, но при этом не позволял себе ни единого лестного
Эпитета, точно не бьгло на человеческом языке слов, достой¬
ных выразить доблести и совершенства его хозяина.
Короче говоря, Джон создал нам такую удобную и при¬
ятную жизнь, что я с удовольствием вернулась к прежним
занятиям. Я радовалась тому, что если еще и не забыта
целым светом, то, во всяком случае, укрыта от чужих глаз
и недосягаема для наветов. Может быть, моя необычная
история и наделала шуму, но я об этом не знала и смело
могла думать, что за пределами капфортовской кухни ни¬
кого не интересую. Так как письма ко мне шли на имя
Джона, я показала ему почерк Галатеи и попросила сжигать,
не распечатывая, послания с мельницы. По своему обыкно¬
вению, он не стал мне возражать, но с этого дня отклады¬
вал их, не вскрывая, чтобы я могла прочесть всю кипу, при-'
ди мне в голову такая фантазия.
Сардинская полиция, разумеется, знала, кто мы такие,
но так как Джон взял на себя все переговоры с ней, нас с
Женни никакими допросами не тревожили.
Эта уединенная жизнь, где занятия чередовались с при--
ятно заполненным досугом и чудесными прогулками, пошла
мне на пользу. Я забыла Фрюманса, вернее — он перестал
быть источником болезненных мечтаний и выдуманных
угрызений. Как только Женни благоразумно прекратила
разговоры о Мак-Аллане и ничто вокруг уже не казалось
мне настойчивым напоминанием, что пора принять решение
за или против него, мои мысли сами собой все чаще стали
обращаться к нему. Теперь я думала о нем спокойно, и
более всего этому способствовала редкостная сдержанность
его писем. Его словесные излияния в любви казались мне
иной раз чересчур самонадеянными, но в письмах он в со^
вершенстве владел своими порывами: никто не вычитал бы
в этих безукоризненно учтивых и ласковых посланиях что-
либо, кроме дружеской приязни, полной неяшости и ува-
жения.
Со дня нашей ссоры Женни все время немного грустила,
и мои старания развлечь ее ни к чему не приводили, Я рас¬
каивалась, что огорчила ее, но ни за что на свете не верну*
лась бы к разговору, вызвавшему размолвку.
Однажды она повергла меня в глубочайшее удивление4
571
— Я должна поведать вам тайну,— сказала она.—
Джон сделал мне предложение. Не возмущайтесь — ничего
обидного в этом нет. Он мне ровня, как я, из простолюди¬
нов, и корни у нас одинаковые: его отец тоже рыбак, только
с острова Мэн. Как я, он пошел в услужение не для денег,
а из привязанности. Господин Мак-Аллан взял его к себе,
когда он был совсем еще юнцом, и с тех пор он не менял
хозяина. Они так же любят друг друга, как мы с вами.
К тому же теперь он стал независим, у него свой дом.
Конечно, он в любую минуту побежит хоть на край света
за своим господином, но и в любую минуту тот отпустит
его и поможет зажить в собственном углу: существование
достойное и приятное.
— Хорошо, но к чему ты это ведешь?
— К тому, что если вы выйдете за Мак-Аллана...
— Это что, косвенный вопрос? Нет, Женни, я еще не
могу ответить па него.
— Вы перестали мне доверять?
— Да, с тех пор, как перестала внушать доверие тебе.
Но послушай, не собираешься же ты замуж за Джона?
— Почему бы и нет?
— Ты просто издеваешься надо мной! Ведь все-така на
свете существует Фрюманс!
— Он отказался от меня.
— Женни, ты лжешь!
— Хотите убедиться? Вот читайте.
Я прочла следующее:
«Да, Женни, вы правы, я еще долго, может быть, нико¬
гда не смогу быть вам поддержкой. Судьба, которую я дол¬
жен возблагодарить, вернула силы аббату, и он снова заклю¬
чил контракт с жизнью. Я согласен с вами, что моя унылая
деревушка была бы могилой для вас и Люсьены, и настаи¬
вать теперь на нашем совместном будущем граничило бы
с преступлением. Значит, я должен или желать смерти
своему благодетелю, о чем и помыслить невозможно, или
отказаться от недоступного счастья. Так говорите вы, и я
не смею спорить с вами — я ведь и считал и считаю вас
самой разумной и нравственной женщиной на свете. И я
не жалею, что так долго питал эту надежду: ей я обязан
чистотой своей юности, развитием умственных сил, склон¬
ностью к возвышенным мыслям. Мечта улетела, но оставила
мне в наследство драгоценное сокровище, поэтому я не
572
только не кляну ее за разочарование, но, напротив,— благо¬
словляю за щедрость. Как я признателен вам за то, что вы
не отняли ее у меня слишком рано и слишком быстро!
Теперь я зрелый человек, зрелый, пожалуй, даже умом,
привыкший находить счастье в исполнении долга, не тяго¬
тящийся одиночеством, нечувствительный к лишениям, спо¬
койный, как разделяющие нас недвижные горы.
Спасибо, Женни, благородная женщина, всем этим я
обязан вам. Позвольте мне сказать вам еще одно: какой бы
жребий вы ни избрали, будете вы жить совместно с Люсь-
еной или отдельно от нее, я навсегда останусь вашим дея¬
тельным и верным слугой, если буду свободен, верным и
неколебимым другом, если буду связан».
— Женни,— воскликнула я,— тебя обманула душевная
сила Фрюманса! Он невыносимо страдает, ты убиваешь его!
Откуда у тебя эта прихоть? Неужели ты дала ему понять,
что собираешься замуж за другого? Нет, нет, это уму непо¬
стижимо! Как ты можешь предпочесть человека, которого
знаешь всего несколько месяцев, тому, кто любит тебя уже
столько лет?
— Кто ж говорит о предпочтении или браке,— сказала
Женни.— Просто я решила сохранить независимость — мне
она по вкусу, да я и заслужила ее. Фрюмансу я ничего не
давала понять, Джону ничего не обещала, но никто не запре¬
тит мне думать, что, будь я на пятнадцать лет моложе,
разумнее было бы выбрать Джона, чем Фрюманса. Фрюманс
слишком образован для меня.
— Неправда! Ты понимаешь все на свете!
— Понимать-то понимаю, но этого мало. Нам вдвоем
не пробиться в жизни. И потом, он чересчур молод: ему
может захотеться любви, а я на это уже неспособна и сама
себе буду казаться смешной. Или еще хуже — начну его
ревновать. Лучше уя< смерть, чем это! Нет, нет, Фрюманс
мне не пара, я была бы просто в отчаянии, если бы при¬
шлось выйти за него замуж. Но сами видите, он не строит
иа этом своего счастья. И вы нехорошо сказали, что его
душевная сила обманула меня. Если бы здравый ум Фрю¬
манса был только кривлянием, а добродетель — игрой, он
заслуживал бы одного презрения и Мариус не ошибался бы,
называя его педантом.
573
LXVIII
Я не нашлась, что ответить на ее обдуманные доводы
и, выслушав горячие похвалы Джону, решила, что как ни
благоразумна и уравновешенна моя дорогая Женни, все
же она поддалась чувству более властному, чем многолетняя
привязанность к Фрюмансу. Джон был уже немолод, кра¬
сотой, судя по всему, никогда не блистал, но он отличался
своеобразием характера, некоторой утонченностью, благо¬
воспитанностью и, пожалуй, остроумием. Он многое повидал,
и Мак-Аллан дал себе труд многое ему объяснить. В чем-то
Джон был как бы отражением своего хозяина, ну, а если
хозяин казался привлекательным мне, почему достойный
слуга не мог показаться привлекательным Женни?
Но едва я осталась одна и задумалась над этим стран¬
ным признанием, как мне стало ясно, что Женни придумала
искусную маскировку своему самопожертвованию. Решив,
что я люблю Фрюманса, она три месяца подряд каждым
письмом незаметно старалась отдалить его от себя. Эт0
было первое действие задуманной ею пьесы. Второе она
только что разыграла передо мной: внушила мне, что спо¬
собна полюбить — если уже не полюбила — другого. В тре¬
тьем действии Женни, несомненно, постарается влюбить
Фрюманса в меня.
Поразительная женщина! Привязанность ко мне свела
ее с ума,— что, кроме безумия и какой-то опьяняющей ра¬
дости самопожертвования, могло научить ее дипломатии?
Ка этот раз я не рассердилась, напротив, растрогалась и,
положив голову на руки, залилась слезами. Помню, был
теплый, мглистый вечер, недавно прошел држдь, по низкому
небу, подернутому светло-серой завесой, !бежали темно-се¬
рые расплывчатые, бесформенные облака. Мир безмолвство¬
вал, сопричастный смутной тайне этого вечера, которому не
предшествовали сумерки. Происходило это двадцать четвер¬
того июня, но, не будь на улице так тепло, погода скорее
напоминала бы конец октября. Молчание нарушали только
вздувшиеся горные потоки. Городок уже погрузился в глубо¬
кий сон, еле ощутимые порывы ветра то и дело доносили
свежий аромат цветов, запахи мха и влажной листвы. Мои
нервы, так давно натянутые, вдруг совсем успокоились.
Всем существом я ощущала воздействие новой для меня
природы: это уже пе знойный, тревожный Прованс, это
574
зеленая страна, где все способствует душевной углублен¬
ности и телесному умиротворению. Я чувствовала себя здо¬
ровой, разумной, отдохнувшей, прозревшей.
Обезоруженная и умиленная великодушием Женни, я
внезапно почувствовала, что вовсе не хочу им воспользо¬
ваться. Я отнюдь не была маленькой девочкой, не ведающей,
каковы последствия любви и цели брака, и слишком много
занималась историей, слишком прилежно изучала природу,
чтобы не догадываться о тайнах, на которые воображение
набрасывает подчас такие обманчивые покровы. Думая о
том, каким был бы мой союз с человеком не менее само¬
углубленным и рассудочным, чем я сама,— а Фрюманс как
раз и являл собой образец такого человека,— я невольно
улыбнулась. Могло ли божественное безумие охватить двух
людей, столько раз совместно подвергавших анализу жизнь,
человеческое сердце, философию, нравственность? Даже
предположив, что Фрюманс сможет забыть Женни или что
он никогда ее не любил, все равно невозможно представить
себе, что он загорится ко мне тем безотчетным чувством,
которое я так хотела и внушить и испытать. Он слишком
хорошо меня знал, слишком много и долго учил, вышучи¬
вал, вразумлял, критиковал и наставлял, чтобы из ученицы
я вдруг превратилась для него в обожаемую женщину. А я
жаждала,— и признавалась себе, что жажду,— хоть на один
день стать для кого-то обожаемой женщиной. И верила, что
имею право на это, потому что на обожание смогла бы
ответить обожанием. Любовь открыла мне наконец свой
прекрасный, смеющийся лик, и великолепная аскетичность
Фрюманса, готового смириться с потерей своей избран¬
ницы, утверждающего, что нет радости слаще, чем сознание
исполненного долга, привела меня в такой ужас, что я тут
же побежала к Женни и стала умолять одуматься*
— Откажись от этой затеи, противной мне, безумной,
бесчеловечной, — твердила я. — Я не люблю Фрюманса — то
была не любовь, а болезнь воображения. Да, ты угадала
мое смятение, но неверно поняла, неверно истолковала его.:
Мое сердце томилось желанием любить, а он был единствен¬
ным достойным человеком из всех, кого я знала, только
поэтому его образ и преследовал меня. Но поверь, Женни,
он скорее внушал мне страх, чем восторг, и теперь, когда
я лучше знаю свое сердце, мысль об этой любви не меньше
ужасает меня, чем мысль о кровосмешении. Я люблю Фрю-
575
манса как отца, но мои чувства оледенели бы, стань оя моим
«излюбленным. Позволь мне все тебе высказать! Во мне
произошел перелом, я стала взрослой, не пугайся же, что
я говорю с тобой как женщина с женщиной. Твоя дочь
уже не ребенок, у нее нет тайн от тебя, потому что нет тайн
и от самой себя. Теперь я понимаю все, что ты боялась мне
объяснить, знаю себя и владею собой — я ведь уже не
только живу, но и предчувствую, ради чего живут. Ты была
права, Женни: без любви нет жизни, вот я и хочу полюбить.
Но отдать лишь часть души я неспособна, мне надо бого¬
творить, а разве могу я боготворить Фрюманса? Когда ува¬
жаешь человека, его неизбежно побаиваешься. Он был бы
для меня как прекрасная книга на чужом языке: силишься
правильно перевести ее, но начинаешь клевать носом, по¬
тому что ты молода, и солнце манит в поле, а тут сидишь
взаперти с непосильной для тебя задачей. Вы с Фрюмансом
не любители смеяться, вы преодолели горы забот, пропасти
страданий, вам будет хорошо вместе, как богам — победи¬
телям чудовищ. Я не шучу, Женни: для меня пет никого,
кто был бы выше вас двоих, но на свете есть еще что-то,
устрашающе огромное и влекущее, и этого ни ты, ни он не
сможете мне дать. Не надо мне твоего замечательного Фрю¬
манса — для меня он чересчур замечателен! Я хочу сердца
более молодого, даже если оно бьется в груди у сорокалет¬
него мужчины. Пусть приходит Мак-Аллан, пусть снова
повторит мне, что я красива и совершенна, что он рад же¬
ниться на мне, разоренной, изгнанной, безымянной, что до
меня никогда не любил, что я первая страсть в его жизни.
Я отлично знаю, что это вздор и неправда, но пусть он гово¬
рит чистосердечно, сам себе веря, пусть клянется всем, что
для него свято, — и я поверю ему, буду счастлива поверить!
Это и есть любовь, Женни, другой для меня не существует.
На твой взгляд — заблуждение, на взгляд Фрюманса — безу¬
мие. Но с меня довольно рассуждений, здравых мыслей,
анализа, логических категорий, глубокой философии; хватит,
я устала от них! Я хочу узнать это пленительное заблуж¬
дение, погрузиться с головой в беспредельное безумие.
Позволь мне, Женни, любить на свой лад и никогда больше
не говори о Фрюмансе: он или свел бы меня в могилу, или
наскучил бы, я возненавидела бы его или, хуже того, стала
бы над ним смеяться. В нем я обрела лучшего из друзей,
пе отнимай же его у меня, заменив нелюбимым мужем!
576
LXIX
Женни слушала меня с не меныпим удивлением, чем час
назад я слушала ее. Она по-матерински сжала мне голову
ладонями, пристально поглядела в глаза, потом, словно врач,
пощупала пульс.
— Смотри сколько хочешь, Женни,— сказала я,— ты
увидишь только одно — что я говорю тебе чистую правду.
А вот мне и смотреть не пришлось, я и без того почти сразу
поняла, что ты нечестна. Дорогая моя, вы само совершен¬
ство, но, признайтесь, вы мне солгали! Вы любите только
Фрюманса, и будь иначе, я уже не могла бы вас так ува¬
жать. И случись Фрюмансу забыть вас ради меня, он тоже
пал бы в моих глазах. Не пускайтесь же на хитрости, они
все равно вам не удаются, а если бы удались, вы сделали бы
несчастными всех троих!
Лицо Женни вдруг рсветилось растроганной, простодуш¬
ной улыбкой. С минуту она молчала, потом, покачав го¬
ловой, проговорила:
— Вы хотите расстроить мои планы, а ведь они ра¬
зумны, только зря я скрывала их от вас. Не спешите, поду¬
майте хорошенько: если вы не любите Мак-Аллана, значит,
любите Фрюманса или — уж не сердитесь — обоих сразу.
Вы слишком долго оставались ребенком и сейчас еще не
такая взрослая, как думаете... Да и воспитали вас как муж¬
чину и только напутали, а мужчиной все радно не сделали...
У вас не воображение, а бог весть что,— то вы будто бы
настоящий мужчина, то женщина, то судите о сильном поле
так, словно сами с бородой, то подавай вам кого-то, кто
подчинит вас себе, а это значит, что никакой вы не мужчина
и созданы только для того, чтобы любить и жертвовать
собой... Но кого любить? Фрюманс слишком серьезен для
вас, согласна, но достаточно ли серьезен Мак-Аллан? Если
хотите знать правду — а знать ее, по-моему, вам надо,—
он уже много любил в своей жизни. Джон доверяет мне,
как, думаю, пе доверял никогда и никому на свете, и я,
хотя и ненавижу выспрашивать и выпытывать, тут не утер¬
пела и кое-что вытянула из него. Ради вас я пойду на то,
чего никогда бы не сделала ради себя.
— Что же ты узнала?
— Что Мак-Аллан слывет волокитой, но это не так: он
просто горячая голова и, когда любит женщину, готов ради
нее на все, ни перед чем не остановится, бросится хоть в
577
огонь, хоть в воду, сразится с целым войском. И при этом
настойчив и терпелив, а значит, особенно опасен для тех
женщин, которые не вправе его слушать, если не хотят
отступить от долга.
— Как хорошо, Женни! Если он такой, я уже его
люблю!
— Да, вот вы и размечтались о страстной любви и, вижу,
ничего другого знать не желаете. Но ведь нужно и еще кое-
что: нужно, чтобы оба хранили верность.
— А Мак-Аллан неспособен к верности?
— Этого не скажу. У него были долгие увлечения,
все они кончались — видите сами, он до сих пор не
женат.
— Изменял он, или изменяли ему?
— И то бывало и другое. Вот и сейчас есть женщина,
которая мучается от ревности. Выходит, у него была серь¬
езная связь, когда он влюбился в вас.
—< А меня он любит, это правда?
—> Любит, и очень. Джон изучил все симптомы и гово¬
рит —1 никогда еще его хозяин не влюблялся так сильно.
—■ Почему же тогда он медлит с приездом? Я ведь
позволила ему навестить меня.
— А вот этого Джон то ли не знает, то ли не хочет
сказать. Но я, пожалуй, понимаю, в чем причина.
— В чем?
— Мак-Аллан одно время ревновал вас. Теперь этого
пет, то есть нет ничего обидного для вас. Но все равно он
еще боится, что неугоден вам, и, готова поклясться, Джон
должен здесь наблюдать за вами, давать отчет о ваших про¬
гулках, занятиях, расположении духа, о всех мелочах вашей
жизни.
— Уж не ведет ли Джон дневник?
■—> Похоже на то. Он столько пишет по вечерам, что
или роман сочиняет, или..*
— Но это настоящая слежка! Она оскорбительна для
меня!
— Напрасно вы так думаете. У Мак-Аллана серьезные
намерения — он хочет жениться на вас. В вашем поведении
он не сомневается, но в чувствах не уверен...
— И дает мне время разобраться в них? Что ж, он прав.
Его сдержанность казалась мне странной, но теперь я ее
понимаю, И все-таки, Женни, над поведением Мак-Аллана
578
нельзя не задуматься. Почему ты говоришь, что, может быть,
он недостаточно серьезен?
— Потому что на серьезной любви, которая длится год-
другой, ничего не построишь. А чтобы любить всю жизнь,
нужна большая твердость. Я теперь немного разобралась
в Мак-Аллане и думаю — он способен ждать вас хоть не¬
сколько лет, если понадобится, и подарит вам чудесный ме¬
довый месяц. Ну, а потом что? Если мужчина так легко
загорается и так быстро меняет предмет любви... О чем вы
задумались?
■— О медовом месяце, Женни. Какое красивое слово!
■— Очень пошлое, дитя мое.
■— Все равно чудесное! Оно означает те часы в жизни,
когда два человека верят, что созданы друг для друга, и
каждый предпочитает другого самому себе. Так вот, доро¬
гая, я хочу насладиться этой медовой иллюзией, хочу идти,
озаренная сиянием этого обманчивого светила, и никогда
не променяю его на солнечные лучи рассудка. Ты гово¬
ришь — у меня слишком много мужской проницательности.
Может быть, но сейчас я мечтаю превратиться в обыкно¬
венную женщину и, не мудрствуя, верить в счастье. Сегодня
я еще хорошо понимаю, что этот мед нам дано вкушать,
быть может, не больше месяца, но, испробовав его, я сойду
с ума и поверю, что он неиссякаем. Более того — разум
твердит мне, что счастье нужно мерить не временем, а пол¬
нотой чувств. Мгновение, по словам поэтов, может вместить
в себя целую вечность радости или муки. Это говорит мне
нынче и мое чутье, но никогда не говорил Фрюманс, он
таких вещей не знает. Терпеливый до бесчувствия, он сам
не жил и в других не может вдохнуть жизнь. А вот Мак-
Аллан узнал это раньше меня, мне есть чему у него по¬
учиться. Мир праху его былых увлечений! Прощение его
будущим изменам! За один день настоящей жизни я буду
признательна ему больше, чем за долгие годы ученых заня¬
тий с Фрюмансом!
— Если так,— вздохнула Женни,— будь по-вашему. Но
позвольте мне записать в памяти ваши нынешние речи и
повторить их в тот день, когда вас станет терзать горе,
подозрение или гнев.
— Бесполезно, Женни. Когда такой день придет, воспо¬
минания о прежней вере и мужестве пе вылечат меня от
сомнений и разочарования... Но о чем ты тревожишься?
Ты-то ведь знаешь, что нет жизни без горя, как и медали
579
без оборотной стороны. Дай мне любить, страдать, вдохно¬
вляться радостью победы, проливать море слез, дай жить,
как живут все на свете! Ты и без того слишком долго дер¬
жала меня в вате. Судьба всегда издевалась и всегда будет
издеваться над заботливостью матерей. Твоя дочь жаждет
выйти в море и поспорить с бурей. Не удерживай ее!
— Значит, в путь!—сказала Женни.— Я ко всему го¬
това, лишь бы мне быть при вас, когда плавание станет
опасным.
— Но как раз этого я и не хочу. Фрюманс...
— Фрюманс обойдется и без меня. Он сильный человек,
а вот вы — дело другое.
— Но ты...
— Я люблю только вас. Фрюманс это знает и твердо
пошшт.
LXX
Несколько дней Женни внимательно наблюдала за мной.
Чувства мои не менялись. Я недолго радовалась своей по¬
беде, но все-таки она была одержана, и теперь я думала о
Фрюмапсе без малейшего волнения. Гроза пришла оттуда, где,
казалось, небо ясно и безоблачно. Так уж устроена жизнь.
Однажды я получила от Мак-Аллана поистине чудесное
письмо, полное радужных предсказаний по поводу моего
будущего; в этом письме он обещал вот-вот приехать с доб¬
рыми вестями.
«Дорогая Люсьена,— писал он в конце,— не удивляй¬
тесь, что я так старательно восстанавливаю здание вашего
общественного положения и материального благополучия,
хотя прежде говорил, что во имя радости дать вам все хотел
бы видеть вас всего лишенной. Увы! Я упустил тогда из
виду вашу гордость — эту гранитную скалу, которой мне
не сокрушить. Так вот, я заставлю вернуть вам то, что со¬
ставляло прежде ваше существование, и тогда мы сравня¬
емся, если только вы не поставите мне в вину, что я все-
таки чересчур богат для вас, забыв о бесценном сокровище,
которое вы принесете в приданое — о своем совершенстве».
Я на ходу перечитывала это письмо, как вдруг увидела
существо, давным-давно мною позабытое, а именно мисс
Эйгер Бернс, рисующую в этот момент утес и небольшой
580
водопад. Моя прежняя гувернантка ничуть не изменилась —
то же яркое платье, шаль, накинутая изнанкой кверху,
огромная желтая папка, полное неумение рисовать, рассеян¬
ный взгляд, унылая физиономия, неловкая поза. В первый
момент мне захотелось уклониться от встречи с ней, но
если я повзрослела и изменилась, Женни осталась прежней,
и было ясно, что Эйгер сразу узнала нас.
Возобновить знакомство надлежало мне, что я и сделала
со всей приветливостью, на которую была способна.
Она была чем-то смущена и, задавая обычные вопросы
о том, как я живу, все время оглядывалась, точно боялась,
что ее увидят. Я даже подумала, что она пришла сюда с воз¬
любленным, и мне страшно захотелось поглядеть на него —
вот уж, должно быть, чудак! Но я преувеличила очарование
сорока пяти весен бедной Эйгер, так как увидела только двух
юных мисс, на удивление эфирных, которые не спеша при¬
ближались к своей наставнице, наблюдавшей за ними, ка¬
жется, не лучше, чем в свое время за мной: они были еще
довольно далеко, но я могла бы поручиться, что в кармане
у каждой спрятано по роману.
— Это ваши воспитанницы? — спросила я у гувер¬
нантки.
— Да,— ответила она,— это барышни из очень высоко¬
поставленного семейства, и мне не хотелось бы...
— Чтобы они увидели вас со мной?
— Мне надо поговорить с вами, Люсьена,— еще более
смутившись, сказала она.— Я не стала бы искать случая
повидаться с вами, но раз уж он представился...
Я решила, что ей надо попросить о какой-нибудь незна¬
чительной услуге, и пригласила зайти, когда у нее будет
спободное время.
— У меня не бывает свободного времени,— как-то очень
поспешно заявила она, снова оглядываясь на своих воспи¬
танниц; но на этот раз те удалялись, с радостью обнаружив,
что мисс Эйгер с кем-то беседует и можно продолжить тай¬
ное чтение в кустах.
— Что ж, говорите здесь,— предложила я.
По ее испуганному жесту Женни поняла, что она лиш¬
няя, и тоже отошла.
— Слушаю вас, мисс Бернс.
— Так вот, бедная моя Люсьена, я должна дать вам
совет... Может быть, еще не поздно... Мне так трудно пове¬
рить, что вы погубили себя!
581
— Благодарю за доброе мнение обо мне,насмешливо
сказала я.
— Не будьте так высокомерны, Люсьена, ваша репу¬
тация уже погублена. Если вы могли поселиться у госпо¬
дина Мак-Аллана, значит у вас или плохие советчики, или
дурные наклонности.
— Я поселилась не у господина Мак-Аллана, этот дом
принадлежит теперь другому лицу, которому я и плачу за
наем квартиры.
— Знаю, знаю, все было сделано так, чтобы обмануть
вас или дать вам возможность объяснить это пристойным
образом. Но если вы действительно не подозреваете правды,
я обязана сказать ее, и тогда моя совесть будет чиста.
Знайте же: ваша история наделала такого шума, что дошла
и до меня. Леди Вудклиф и господин Мак-Аллан занимают
видное положение в свете, поэтому в Англии разговоров
было не меньше, чем здесь. Господин Мак-Аллан славится
умом — когда-то я встречала его на приемах во многих
гостиных, — но он ловелас, и порядочные женщины холодны
с ним. Его связь с вашей мачехой известна всем и каждому
и тянется так давно, что мне непонятно ваше ослепление.;
Люди говорят, будто вам просто захотелось отомстить же¬
стокой мачехе. Сперва свет ополчился на нее за то, что она
вас преследует, но когда разнеслась весть, что вы за огром¬
ные деньги (называют неслыханную сумму) продали свое
имя, разумеется, спорное, но для вас бесценное, когда, кроме
того, выяснилось, что соперник вашего отца с успехом воло¬
чится за вами, — общественное мнение возмутилось, и те-*
перь двери приличных домов для вас навсегда закрыты.:
Так что, сердитесь не сердитесь, я не могу посетить вас,
более того — не могу допустить, чтобы мои воспитанницы
застали меня за разговором с вами. Если об этом узнают
их родители, мне откажут от места. Прощайте, Люсьена*
Извлеките урок из того, что я вам рассказала, или, если вы
действительно порочны, посмейтесь над моим желанием
помочь вам и презрительно отвергните мое сострадание.
Говоря это, Зйгер застегивала папку и поправляла шаль.
Обтянув ею плоские бедра, словно боясь, что ее одежда
коснется моей, она быстро зашагала прочь, не дав мне вре¬
мени ответить.
Женни застала меня в страшном волнении. Я молчала о
нанесенном мне оскорблении — оно было неразрывно свя¬
зано с попыткой, на которую я обрекла себя ради нее, но
582
рассказала о намеках мисс Эйгер по поводу господина Мак-
Аллана.
— Должно быть, какая-то правда здесь есть,— повто¬
ряла я,— недаром мне говорят об этом уже второй раз.
А ты что-нибудь знаешь? Джон ничего не выболтал? О какой
женщине он рассказывал, будто она ревнует ко мне?
— Он не назвал имен,— сказала Женни.— Но если Мак-
Аллан принес бесчестие в дом вашего отца, а теперь заду¬
мал жениться на вас, он недостойный человек. Но ведь это
не так — у него добрая слава, он занимается делом, которое
требует порядочности... Нет, нет, все это ложь, Люсьена!
Выдумки госпожи Капфорт. Вы же знаете, мисс Эйгер
дружила с ней, а теперь, вероятно, переписывается. Эти
слухи вам пересказала сперва дурочка, потом злобная тварь.
Не обращайте на них внимания и сейчас, как не обратили
прежде.
Но Женни не удалось меня успокоить. Весь день я была
словно безумная, ночью не сомкнула глаз.
— Понимаешь ли ты,— сказала я ей наутро,— что если
в этой истории есть хоть видимость правды, мое положение
здесь немыслимо, постыдно? Пусть Мак-Аллан не верит, что
я дочь господина де Валанжи, но доказать противное он
тоже не может; значит, покрыв позором моего отца, он
наносит оскорбление и мне.
— Он скоро приедет,— уговаривала меня Женни.—
Выскажите ему все, вам необходимо с ним объясниться.
— А что, если я отчаянно влюблюсь в него, когда он
приедет? В его последнем письме было столько страсти,
что у меня голова закружилась. Надо бежать, Женни, я не
хочу видеть Мак-Аллана, пока не уверюсь, что его окле¬
ветали.
— Подождите до завтра,— попросила Женни.— Завтра
я узнаю правду.
— А если он приедет сегодня вечером?
— Хорошо, я все узнаю сегодня.
Женни тут же ушла. Что она замыслила? Ради меня эта
бесстрашная душа готова была на все. Она отправилась к
Джону. В его маленькой гостиной — Джон жил как истый
джентльмен — висело несколько женских портретов, куплен¬
ных, по его словам, Мак-Алланом; то были, утверждал Джон,
или создания фантазии неизвестного художника, или умень¬
шенные копии со старинных и безымянных оригиналов.
Некоторые из них мне очень нравились, а Женни предпо¬
583
лагала, что, возможно, это портреты прежних возлюбленных
Мак-Аллана, сохраненные его лакеем. И вот она героически
пошла на ложь, чтобы добиться правды.
— А знаете, у нас требуют портрет леди Вудклиф, —
сказала она Джону.
Тот недоверчиво улыбнулся: вся наша почта проходила
через его руки.
— Вы мне не верите? — настаивала Женни.— Но ведь
вы сами видели вчера даму, которая беседовала с мадемуа¬
зель: это ее бывшая гувернантка, она англичанка, хорошо
знает леди Вудклиф, и ей поручено взять портрет.
— У вас есть записка от леди Вудклиф?
— Нет, поручение было устное. На каком из портретов
изображена леди Вудклиф?
— На этом.— Джон указал на портрет.— В свое время
она славилась красотой. Сэр Томас Лоуренс написал с нее
портрет, потом его гравировали и сделали оттиски. Если
эта дама требует свое изображение, скажите ей, что гравюра
приобретена за деньги; она и сейчас есть в продаже.
— Так, значит, правда, что господин Мак-Аллан был ее
возлюбленным! И это знают все на свете!
— Кроме меня,— бесстрастно возразил Джон.
— Нет, вы тоже знаете! Я считала вас человеком достой¬
ным, но ошиблась: вы непорядочны, если согласились на
такое грязное дело!
— Мой хозяин не мог поручить мне грязное дело.
— Докажите — вам это будет нетрудно. Ваш хозяин,
несомненно, расскажет мадемуазель Люсьене все — она по¬
требует у него слово чести, что он говорит правду. Дайте же
и вы слово чести, что между господином Мак-Алланом и
женой маркиза де Валанжи ничего не было. Поклянитесь,
Джон, и, клянусь, я вам поверю.
Джон побледнел, зябко повел плечами и не вымолвил
ни слова. Он действительно был честный человек. Женни
пожала ему руку, но когда он попытался что-то объяснить,
прервала его:
— Больше я ничего не желаю знать.
И тут же побежала ко мне.
— Едем! — воскликнула она. — Это вопрос чести и до¬
стоинства, а мужества у вас достанет.
Через два часа наши вещи были уложены.
— Зачем вы уезжаете? — повторял бедный, обескура¬
женный Джон.— Хозяин все объяснил бы вам, он все объ-
584
яспит. Не надейтесь спрятаться от него, псе равно он вас
отыщет. Говорю прямо: я поеду за вами и сообщу ему, где
вы, это моя обязанность, и я ее исполню.
Я все обдумала, пока укладывала чемоданы, слова Джона
не были для меня неожиданностью.
— Прятаться я не собираюсь, напротив, надеюсь, что
вы будете сопровождать нас,— сказала я.— Наймите, пожа¬
луйста, карету до Ниццы, оттуда, морем или сушей, мы
немедленно уедем в Тулон. А предупреждать вашего хозяина
бесполезно — я сама ему напишу.
И действительно, я написала Мак-Аллану следующее:
«Вы дали мне время, чтобы я разобралась в своих чув¬
ствах. Благодарю вас за это. Теперь мне ясно, что проис¬
ходит в моем сердце. Я люблю другого и не могу быть
вашей.
Люсьена».
Эту записку я адресовала в Париж, а копию оставила
в Соспелло, на случай, если Мак-Аллан уже в пути. Потом
написала леди Вудклиф, маркизе де Валанжи, Париж,
«Отель де Пренс»:
«Миледи, я порываю соглашение с вами: мне стало из¬
вестно, что я не имею права на имя де Валанжи, равно как
и на наследство, утрату которого вы предложили возместить
мне пенсионом. В нынешних обстоятельствах я ничего не
могу принять от вас и уполномочиваю обойтись с моим зая¬
влением как сочтете нужным.
Люсьена».
Не посоветовавшись с Женни, не рассказав ей о содер¬
жании писем, я запечатала их и вручила почтальону, кото¬
рого все время подстерегала, а потом не упускала из виду,
пока он не скрылся, унося оба послания.
Итак, я сожгла свои корабли. Теперь суд вынесет реше¬
ние в пользу моей противницы без тяжбы, без иных дока¬
зательств, кроме моего собственного признания. Отныне
Женни ничего не грозит, а я покончила с постыдным согла¬
шением. Никакого судебного разбирательства не будет, и я
вольна вернуться во Францию. С другой стороны, я дала
понять Мак-Аллану, что люблю и всегда любила Фрюманса.
Женни я заявила, что хочу несколько дней пожить
585
в Помме, — пусть подозрения на мой счет превратятся в уве¬
ренность. Она не стала возражать, так же как Джон больше
не пытался отсрочить отъезд: наша решимость покинуть Сос-
пелло, пусть хоть пешком, была так тверда, что удержать
нас он мог бы только силой. Джон написал своему хозяину,
потом нанял экипаж, Я расплатилась с ним деньгами Жен¬
ни — на этот раз без угрызений совести: честь была нашим
общим и нераздельным достоянием. В тот же вечер мы вы¬
ехали дилижансом в Тулон. Всю дорогу мы не видели Джона,
он, наверно, скрывался где-то на империале, но в Тулоне
снова возник и помог нам уехать в Помме. Когда наши вещи
были водворены в домик священника, Джон молча простился
с нами и исчез.
Фрюманс не мог прийти в себя от удивления. Не догады¬
ваясь о роли, которую сыграл в моих отношениях с Мак-
Алланом, он счел, что я приехала посоветоваться с ним. Он
уступил нам свое жилье, а сам перебрался к Пашукенам.
LXXI
Мне казалось, что, вернувшись после первой разлуки
в родные края, испытаю глубокое волнение, но ошиблась:
я была слишком потрясена нанесенным мне ударом и не¬
стерпимым разочарованием. Должна сказать, что Фрюманс
сперва наотрез отказался верить в виновность Мак-Аллана,
но нежелание Джона ответить на прямой вопрос Женни так
поразило его, а молчание во время поездки и прощания было
так многозначительно, что поколебался и Фрюманс. Тем
не менее он хотел объясниться с Джоном или Мак-Алланом.
Я резко запротестовала против этого, Женни тоже его не
поддержала, так что он совсем растерялся.
Ранним утром после тягостной ночи я в одиночестве
отправилась бродить по горам и, не замечая дороги, добра¬
лась до Дарденны. Очнувшись от глубокой задумчивости
на крутой тропинке, я взобралась по ней, радуясь угрюмой
пустынности пейзажа, и остановилась на краю обрыва. Не
лучше ли, не разумнее ли похоронить себя там, на дне? —
спрашивала я себя. Будущее уже не сулило мне никакой
отрады, к жизни привязывали только два преданных друга —
Фрюманс и Женни, но и для них я была только источником
мучений и обузой. Кто, как не я, препятствовал их браку?
Теперь, когда я разорена и обманута, не вернется ли Женни
586
к мысли влюбить в меня своего жениха? Конечно, вернет¬
ся — можно ли было сомневаться в этом, зная ее слепую
преданность мне! Недаром во время поездки она лишь о нем
и говорила. Женни не желала понять, что я страстно влю¬
билась в Мак-Аллана в тот самый день, когда узнала, что
мне надо ненавидеть его и презирать. Обманутая моим
внешним стоическим спокойствием, она решила, что я не
испытываю никакой боли и что мысли мои вновь обратятся
к идеалу совершенной добродетели и незапятнанной чисто¬
ты, каким в ее глазах был Фрюманс.
Таким образом, я опять становилась несчастьем для че¬
ловека, который не принес бы счастья и мне. Быть может,
в эту минуту Женни уже пытается растрогать его и толк¬
нуть на шаг, о котором давно мечтает. Да, в эту самую
минуту, когда ее мечта приводит меня в ужас, а безмятеж¬
ное лицо Фрюманса в сравнении с живым и подвижным
лицом Мак-Аллана внушает чуть ли не отвращение!
И в моей судьбе и в сердце все было разорено, исковер^
кано, спутано, непонятно. Появись передо мной Мак-Аллан,
я скорее бы бросилась с обрыва, чем стала его слушать,
но стоило зашелестеть листве — и я вздрагивала от жгучей
радости, потому что за возможность хотя бы на час вновь
поверить в него готова была отдать остаток жизни.
За деревьями раздалось мерное постукивание, похожее
на звук приближающихся шагов. Я вскочила, хотела убе¬
жать, но упала — у меня перехватило дыхание. Через се¬
кунду я поняла, что это куница грызет сухую ветку. Страх
сменился горьким сожалением.
Я хотела в один день испить всю чашу горечи и послед¬
ний раз увидеть Бельомбр: что бы ни было, но я твердо
решила уехать из этих мест. Я пошла вниз по течению Дар¬
денны, пробираясь по белым, поросшим олеандрами уступам
ее пересохшего русла. Хлеба были сжаты, оливки собраны,
трава пожелтела: моя родина, дорогая моя родина показа¬
лась мне гнетуще унылой, бесцветной, убогой. Я подошла
к моему запертому сиротливому дому и остановилась: у
зеленой беседки Мишель подвязывал розы к железным пру¬
тьям и не заметил меня, а у меня не хватило духу его
окликнуть. Минуту я посидела на краю пыльной дороги,
в редкой тени питтосфора, росшего наверху, на террасе.;
Вдали трудились, как всегда, мельники — для них ведь ничто
не изменилось. Меньше всего, разумеется, они думали обо
мне. Стараясь не попасться им на глаза, я проскользнула
587
в Зеленую залу. Тропинка, ведущая туда, заросла сорными
травами, по ней уже никто не ходил. Я бессознательно
нарвала цветов, потом опустила букет в мелкий ручеек,
шелестевший по камням, и оставила его там: я была отвер-
я;енная — зачем же мне эти ни в чем не повинные цветы?
Вернулась я совершенно разбитая, пе перемолвясь ни с
кем ни единым словом: на мне была густая вуаль, и встреч¬
ные крестьяне либо вообще не узнавали меня, либо, минуту
поколебавшись, по не услышав обычного приветствия, при¬
нимали за приезжую.
Женни так тревожилась, что послала Фрюманса разыс¬
кивать меня. Я рассердилась на их докучную заботу и недо¬
вольно сказала, что вечно причиняю одно беспокойство,
даже не смею погоревать в одиночестве. У Женни на глаза
навернулись слезы, и я сочла ее слабодушной за неумение
их скрыть: ведь слезы душили и меня.
Я попыталась поговорить с аббатом Костелем, но его
вопросы и суждения о моем состоянии были так наивны,
словно передо мной был малый ребенок. Поздравив меня с
тем, что я так своевременно разгадала вероломный замысел,
он предложил мне поселиться в Помме и продолжить заня¬
тия греческим — они исцелят меня от всех горестей. Потом
я пошла на могилу бабушки, но мое сердце словно окаме¬
нело. Рядом был свежий холмик, на невысоком кресте из
черного дерева белела надпись: я прочла имя старой Жа-
синты, она умерла неделю назад. Это было неожиданно, и
вот тут я разрыдалась.
«К чему придавать такое значение жизни? — думала я. —
Она так быстро проходит и оставляет так мало следов!
Мишель обожал свою мать, день и ночь ухаживал за ней,
а сейчас подрезает ветки и подвязывает розы с таким ста¬
ранием и любовью, точно и не хоронил ее неделю назад.
Я разглядела его лицо, оно такое же добродушное и спокой¬
ное, как всегда. Быть может, вечный отдых, который вку¬
шает сейчас эта бедная женщина, достаточная награда ее
сыну за жизнь, полную труда и преданности? А разве я не
умерла и не похоронена для всех, кто меня любил? Мое дет¬
ство было, как лучами, всечасно озарено нежными улыб¬
ками и заботливыми взглядами. Я росла подобно благосло¬
венному растению, на мне были сосредоточены все надежды
семьи. Впрочем, питтосфор и розы в нашем саду тоже были
предметами любовного ухода, гордостью и украшением Бель-
омбра. Но если вихрь вырвет их с корнем, на этом месте
588
посадят новые цветы и деревья. Появится в Бельомбре дру¬
гой хозяин с другими детьми — и кто тогда вспомнит о Ма¬
риусе и обо мне?»
Среди этих мирных могил меня охватила жажда смерти,
сумрачная и жгучая. Холмик, под которым покоилась Жа-
синта, был усажен цветами, росшими только в нашем са¬
ду, — значит, их пересадил сюда Мишель. Выходит, он не
забыл ее? Те же цветы были и на могиле бабушки — послед¬
няя дань, исполненное нежности воспоминание. Я завидо¬
вала участи людей, навеки исчезнувших, но по-прежнему
почитаемых; они перешли в иной, неведомый нам мир, а па
земле их продолжают окруясать простодушным вниманием
и необременительными заботами.
— Счастливы умершие — они больше не мешают жи¬
вым! — воскликнула я.
Появился Фрюманс — полдпя он разыскивал меня по
всем окрестностям и под конец пришел на кладбище. Вме¬
сто благодарности я осыпала его упреками и не сумела
скрыть горечи и безнадежности, переполнявших мою душу.
Он попытался примирить меня с жизнью обычными своими
рассуждениями о радостях исполненного долга. Его добро¬
детель была мне несносна, и я сказала, что человеку с хо¬
лодной кровью легко быть сильным и не жалеть о счастье —
он ведь понятия не имеет, что это такое. Фрюманс вздох¬
нул и украдкой взглянул на Женни, которая в эту минуту
появилась на кладбище и позвала меня обедать. Я еще раз
подумала, что стала жестока, несправедлива и надо скорей
кончать с жизнью, иначе все меня возненавидят.
LXXII
Несколько дней я не желала слушать утешения, отказы¬
валась строить планы на будущее. Я упрямо искала одино¬
чества, забиралась в непроходимые овраги, отыскивала
укромные местечки на склонах бау — высокого округлого
холма, заросшего густой травой и кое-где опасного из-за кру¬
тых, обрывистых откосов. Очертания его были прекрасны,
на вершине, где солнце уже выжгло траву, царило полное
безлюдье. Я залезала в глубокие известковые расщелины
в уступах под самой вершиной и там, в тени сосен, укоре¬
нившихся в трещинах, скрывалась от розысков Женни и Фрю¬
манса. Мне так хотелось убежать от моей взбаламученной
589
жизни, которая прежде улыбалась мне, а теперь заслу¬
живала одной ненависти, что мысли мои упорно обращались
к смерти. Сейчас было самое время вернуться мечтами
к Фрюмансу, но как раз Фрюманс, неколебимый под уда¬
рами судьбы, был мне особенно невыносим: его стойкость
возмущала меня как нечто противоестественное. Когда Жен¬
ни пыталась ставить его в пример, я приходила в неистов¬
ство.
— Если он уже умер, почему не ложится в могилу? —*
кричала я. — Что это за жизнь без сердца и мозга? Фрю¬
манс больше ничему не может научить меня и вообще ни¬
когда не был мне настоящей поддержкой. Уже в детстве
я могла бы сказать ему: «Утес, что общего между тобой
и мной?»
Я была беспощадна и все-таки по-своему права. Фрюманс
не мог ни помочь, ни утешить меня, потому что ровным
счетом ничего не понимал в терзавшей меня боли. Ему ли,
олицетворению рассудочности, было проникнуть в тайны
Этого чувствительного и прихотливого инструмента — сердца
девушки? Считая, что сделал из меня мужчину, он и говорил
со мной как с мужчиной. По его убеждению, страдать из-за
недостойного человека способен только глупец, поэтому
я старалась скрыть от него свое горе, а если он все-таки
что-то замечал — Фрюманс был довольно наблюдателен, —
резко говорила:
— Ну хорошо, я глупа, дальше что? Оставьте меня
в покое, если не можете помочь!
Он был безмерно терпелив и кроток со мной, но меня
переполняла горечь, и я твердила себе, что досаждаю Фрю¬
мансу, отрывая от привычных занятий, и мои невзгоды не
столько трогают его, сколько угнетают. Даже присутствию
Женпи он радовался меньше, чем следовало, — так по край¬
ней мере считала я. Она была поглощена заботами обо мне,
и мне казалось, что Фрюманс ревнует. Словом, я стала подо¬
зрительна и как будто навсегда утратила способность нахо¬
дить в людях хорошее.
Видя мое отчаяние, пала духом и Женни. Однажды ут¬
ром, взглянув на нее, я поразилась бледностью ее лица,
обычно столь свежего, и вдруг заметила, что в черных
бандо, обрамлявших лоб Женни, засеребрилась седина. Мне
стало страшно: за одну неделю она постарела на десять лет.
— Что с тобой? — воскликнула я.
■— Со мной ваше горе, — ответила она.
590
И это было правдой. Она не думала о себе, мое несчастье
было ее несчастьем, другого попросту не существовало.
Удар, нанесенный мне, поразил ее в самое сердце. Меня
охватило такое раскаяние, что я стала перед ней на колени.
— Женни, это моя вина, это я тебя убиваю, — сказала
я. — Поэтому со дня приезда я так мечтаю о смерти.
— Знаю, вижу, что вы больше не хотите хотеть. Вы
уходите гулять, а я всякий раз думаю — может, она уже не
вернется. И идти за вами мне тоже нельзя — вы рассерди¬
тесь, и будет еще хуже. Каждую ночь я думаю — может,
она уже не проснется. Вы тут знаете все травы, вдруг при¬
несете с прогулки какую-нибудь ядовитую. Вот я и не сплю
по ночам, а днем не нахоя{у себе места. Готовлю для вас,
а сама думаю — будет ли кому есть это кушанье, чиню ваши
разорванные юбки и говорю себе: «Сколько тут дыр, столько
у нее было приступов ярости во время ее дикой беготни по
горам». Вы хотите развязать Женни руки? Так ведь? Что ж,
пусть будет по-вашему, Женни все равно недолго протянет
после этого. Убивать себя грешно, бог запретил это чело¬
веку, но когда тебе уже нечего делать на свете и некому
служить, тогда, верно, это наш долг — освободить место
другим... Молчите!—воскликнула она с силой. — Я знаю,
о чем вы думаете! Вы хотите уйти, чтобы освободить место
мне, чтобы я могла любить, выйти замуж, работать на себя.
Глупая и жестокая девочка! Ладно, делайте что хотите!
На том свете знают, что творится здесь, вы увидите, какую
счастливую жизнь устроили Женни! Бедная моя госпожа!
Она видит, как у нас все идет, и мучается в аду, потому что
несчастье тех, кого мы любили, — вот он, единственный на¬
стоящий ад! А ведь она не заслужила мучений, она только
для нас и жила,
Женни разрыдалась. Впервые на моей памяти она не
устояла под бременем жизни. Да, не устояла, и это было
делом моих рук. Как я была отвратительна себе в эту ми¬
нуту!
LXXIII
«=* Клянусь, Женни, во имя тебя и во имя бабушки, я не
расстанусь с жизнью, — вставая, сказала я с жаром. — По¬
верь, горе мое смягчается, я справлюсь с ним, уже спра¬
вилась. Будем действовать, думать, решать, как нам жить,
не откладывая в долгий ящик, не прося ни помощи, ни
591
совета. А главное, уедем отсюда, уедем далеко-далеко. Ста¬
нем жить вдвоем и все делить пополам — работу и хлеб,
усталость и бремя забот. Мы исцелим друг друга, утешим
и обе найдем в этом радость.
Женни не знала, чем я для нее пожертвовала. Пришлось
сказать ей, что у меня нет никаких средств к существова¬
нию, так как, с одной стороны, я не желала хоть единым
грошом быть обязанной леди Вудклиф, а с другой — зара¬
нее отказалась защищать по суду свои права. Я дала понять,
что поступила так под влиянием обиды на Мак-Аллана, умол¬
чав о ее собственной роли в этой истории. Поэтому она
сочла мое поведение неразумным, хотела что-то исправить,
попросить совета у господина Бартеза, но тот уехал по важ¬
ному делу в Марсель и должен был вернуться не раньше чем
через две недели. Я не собиралась его ждать, да и мое отре¬
чение от прав было для меня так свято, что даже мысль
о возможности пойти на попятный казалась кощунством.
Только оно и утешало меня во всех унижениях, выпавших
на мою долю, только им, этим сознательным отказом от ма¬
териальных благ, выражала я протест против моих клевет¬
ников.
Женни оставалось лишь склонить голову перед совершив¬
шимся.
— Ну хорошо, давайте подсчитаем наши средства, —
сказала она. — У нас всего восемь тысяч франков — шесть
я заработала на службе у вашей бабушки, две отложила еще
до того, как поступила к ней. На это, конечно, нам не про¬
жить. Надо браться за работу, надо в пять-шесть лет сколо¬
тить еще двенадцать тысяч. Тогда у нас будет тысяча фран¬
ков ренты, и мы поселимся в деревне, в каком-нибудь кра¬
сивом месте, где вы пожелаете. Вы там сможете читать ваши
книги, а я буду вести хозяйство.
— Чудесно, Женни, будем работать. Чем мы займемся?
— Единственным, чем я могу довольно быстро зарабо¬
тать эти деньги, — торговлей. Я понимаю в ней толк, мы
откроем лавочку, и, надеюсь, я поставлю дело так, что потом
мы ее выгодно перепродадим. Я буду торговать, а вы тем
временем займетесь переводами, — не может быть, чтобы
для такой образованной девушки не нашлось работы. Дума¬
ется мне, господин Мак-Аллан даже не говорил ни с кем
о вас. Значит, прежде всего надо ехать в Париж искать
издателя, без этого не обойтись. Потом решим, где нам обо¬
сноваться, чтобы и для моей торговли было выгодно и для
592
ваших переводов удобно. И если пока мы никак не можем
сказать, что все к лучшему, скажем по крайней мере, что
все — в надежде на лучшее.
Женни рассказала о своих планах Фрюмансу, и он муже¬
ственно одобрил ее, добавив, что если когда-нибудь будет
свободен и понадобится нам, ничто на свете не помешает
ему быть с нами, посвятить себя нам.
— Запомните это и вы, Женни, и вы, Люсьена, — гово¬
рил он. — Где захотите и как захотите, издали или вблизи
я буду помогать вам в торговле или поступлю на службу.
Все мое принадлежит вам и сегодня и впредь. Кроме аббата
Костеля, никто и ничто не может встать преградой между
нами. Через год, и через двадцать лет, и через тридцать
я ваш, ваша собственность. И вы обе никогда не забывайте
об этом.
Почти все наши вещи так и лежали нераспакованные,
поэтому мы могли бы уехать в тот же вечер, но Фрюманс
должен был взять часть денег Женни у господина Бартеза,
поместившего их в ценные бумаги. Ехать в Тулон не имело
смысла, контора все равно была уже закрыта, и мы усло¬
вились, что он поедет туда завтра утром, а вечером усадит
нас с Женни в дилижанс.
Решение было принято, я немного успокоилась и почув¬
ствовала себя как бы заранее вознагражденной за избранную
мною трудовую жизнь. Женни была задумчива и сосредото¬
чена. Я повела ее на бау — мне хотелось в последний раз
поглядеть вместе с ней на море и закат солнца в Провансе.
Пошел с нами и Фрюманс. Мы начали было обсуждать пла¬
ны на будущее, но нас обоих встревожило молчание Женни.
— Тебе пездоровится? — спросила я ее. — Тропинка
очень крутая, давай вернемся.
— Нет, ходьба всегда идет на пользу, — возразила
она. — Поднимемся еще немного.
Когда мы взобрались до середины склона, я усадила
Женни и украдкой стала наблюдать за ней, делая при ртом
вид, будто любуюсь Средиземным морем в огне заката, —
она терпеть не могла привлекать к себе внимание. Глаза
Фрюманса тоже были полны тревоги. Женни становилась
все бледней и бледней. В алом блеске заката ее белое платье
казалось совсем розовым, но лицо приобрело какой-то сине¬
ватый оттенок. Вдруг голова Женни откинулась назад, я едва
успела поддержать ее. Она потеряла сознание, но через се¬
кунду пришла в себя.
20 Ж, Санд, т. 8
593
— Что-то мне вехорошо, дети мои, — сказала она. —■
Совсем нечем дышать. Я еще немножко отдохну здесь, и это
пройдет — на свете все проходит.
Обмороки следовали один за другим ■— дважды она мгно¬
венно приходила в себя, в третий раз беспамятство длилось
около минуты. Я была в ужасе, обвиняла себя в ее болезни,
Фрюманс хотел отнести Женни домой на руках.
— Нет, нет, — запротестовала она, — этим вы меня
убьете. Не трогайте, дайте мне тихонько посидеть здесь,
имейте терпение.
До ближайшего жилья было не меньше четверти лье.
Фрюманс спустился, вернее спрыгнул, в соседний овраг
за мятой'—других средств облегчить удушье Женни у нас
не было. Едва он исчез из виду, как она опять потеряла
сознание, руки у нее одеревенели, пальцы свело судорогой*
Мне казалось, что и я вот-вот умру, свет померк в глазах,
все словно подернулось какой-то свинцовой пеленой. Я уже
не видела Женни, только чувствовала губами ее лоб в ледя¬
ной испарине.
Прибежал Фрюманс с охапкой мяты, и Женни стало не¬
много лучше, но, разумеется, это лекарство не могло вер¬
нуть ей силы.
— Дети мои, — снова сказала она, и на этот раз в ее
голосе прозвучала безнадеяшость, — я, видно, умру здесь..,
Чувствую, что умираю... Фрюманс, не покидайте Люсьену...
И не жалейте меня, я никому не причинила зла... Никому!
Умираю на солнце, на вольном воздухе... Но мне его уже
не вдохнуть... Прощайте, Фрюманс, вы не знаете, как я вас
любила... Не будь ее, стала бы вашей женой... Любите ее
как сестру... Да, я крепко любила вас обоих! Похороните
меня рядом с моей дорогой госпожой...
На этот раз обморок был так глубок, что мы у ate не
ощущали биения ее сердца. Фрюманс решился отнести
Женни на руках. Когда мы уложили ее в постель, она была
как мертвая, и пет слов, чтобы описать овладевшее нами
отчаяние.
LXXIV
Три недели Женни была между жизнью и смертью. Док¬
тору Penny я не доверяла и вызвала врача из Тулона. На¬
прасно он уверял меня, что, несомненно, это недуг хрониче¬
ский, что Женни слишком долго его скрывала и перемога¬
594
лась, — я не слушала его и во всем обвиняла себя, причинив¬
шую ей столько горя своим малодушием и эгоизмом. Бывали
ужасные дни, бывали часы жесточайших страданий, когда
сама Женни в бреду обвиняла меня в том, что это я убила ее,
неустанно терзая приступами мрачности и вечными капри¬
зами. Как только недуг давал ей передышку, она клялась
в противном и, не помня того, что недавно наговорила, удив¬
лялась моему бурному раскаянию. В эти минуты она повто¬
ряла, что выздоровеет ради меня, что устроит нам обеим
счастливое существование, и сердилась на свою болезнь,
из-за которой откладывалось исполнение наших плапов. Но
наступало ухудшение — и Женни снова звала смерть, снова
твердила, что довольно настрадалась в жизни и пора ей от¬
дохнуть.
Я ни на секунду не отходила от нее, никому не доверяла
даже самых ничтожных или тягостных мелочей, спала не
больше двух часов в неделю, падала с ног от усталости и
отчаяния, но тут врач вдохнул в меня бодрость, сказав, что
Жеипи спасена. Впрочем, выздоровление принесло с собой
еще больше нравственных мук, чем болезнь. И мое сердце
и разум подверглись всем мыслимым на свете пыткам. Столь
безукоризненная, когда была здорова, Женни впервые в жиз¬
ни так ослабела, что ее тело уже не подчинялось воле. Меж
тем бездеятельность глубоко претила ей, и когда от нее
потребовалось одно лишь терпение, она вдруг потеряла му¬
жество. Она героически боролась со смертельным недугом,
искупая вырывавшиеся порой вопли отчаяния несравнен¬
ным смирением и нежностью, а теперь, еновь обретя волю
к действию, но еще не умея соразмерить способность хотеть
с возмоясностыо осуществить желаемое, стала по-детски сла¬
бодушна и нетерпелива, плакала, капризничала, сердилась.
Женни была, что называется, трудной больной, и нередко
казалось, что она совсем меня разлюбила.
Я заслуживала этой кары — слишком охотно позволяла
в преяшие времена неяшть себя и баловать. Поэтому, не¬
смотря на обидные выходки, я продолжала боготворить Жен¬
ни и, понимая и разделяя муки ее сердца, забывала о собст¬
венных муках. Не ропща и не противясь, я пила горькую
чашу, упрекая себя, что сама же ее наполнила: в этом
было мое искупление.
С Фрюмансом Женни была мягче, покорнее, благодарнее.
Она невольно выдавала таким образом любовь, так долго
таимую, превозмогаемую, приносимую в жертву. Выдавала
20*
595
она и гнев, неприязнь, быть может, даже ревность, которые
подавляла в себе, отказываясь ради меня от счастья. Доро¬
гая моя Женни, каким восхищением я прониклась к ней, как
наконец поняла и оценила, когда горячечный бред и вызван¬
ная им угнетенность духа приоткрыли мне ту внутреннюю
борьбу, в которой победила любовь ко мне! Только теперь
сквозь облик ангела проступили черты женщины, и ангел
был так лучезарен именно потому, что женщина изведала
глубокие страдания. В это тяжкое время единственным моим
утешением были встречи с Фрюмансом — очень редкие,
потому что Женни совсем потеряла сон, — и возможность
рассказать, какое сокровище любви к нему я обнаружила
в сердце этой святой, прежде наглухо закрытом. Я упрек¬
нула его в том, что он тоже слишком подчинял свою жизнь
моей, и заклинала встать на мою сторону и воспрепятство¬
вать Женни вновь целиком посвятить себя мне, — а мы оба
отлично знали, что, выздоровев, она попытается это сделать..
Подумав с минуту, он сказал:
— Да, Люсьена, так оно должно быть, значит, так оно
и будет, клянусь вам в этом именем бога.
■— Именем бога? Вы ли это, Фрюманс? — воскликнула
я. — Значит5 и вы молились ему, когда наша дорогая боль¬
ная была на краю смерти?
— Нет, милая Люсьена, я не притязаю на то, чтобы ради
меня совершались чудеса, к тому же убежден, что дар чудес
заложен в самой природе и только в ней одной. Произнося
слово «бог», я разумею одну из прекраснейших гипотез,
созданных человеческой мыслью, обозначаю то совершенное
добро, к которому мы не можем не стремиться. Я признаю
за вами право верить, но это не значит, что я сам верю.
Научитесь, Люсьена, всей душой уважать людей, любящих
истину, даже когда их представление о ней кажется вам
ложным.
— Будьте осторожны, мой друг, Женни верующая, не
оскорбите ненароком ее чувств.
<— Если Женни пожелает, чтобы я ходил к мессе, что ж,
буду ходить. Готов даже сам ее служить, а если она по¬
требует, чтобы я никогда не заикался о своем безверии —
никогда не заикнусь. Это ведь так нетрудно!
Я поняла, что Фрюманс ни на йоту не изменил своих
взглядов. Да и мог ли измениться образ его мыслей при той
жизни, которую он вел в Помме! Он по-прежнему был луч¬
шим, благороднейшим, честнейшим и вернейшим из людей,
5%
но в его мировоззрении не существовало понятия о высшем
идеале, ему не нужно было иного бога, кроме собственной
совести. Фрюмансу не хватало священного огня — даже того,
который горит в людях, восстающих на общепринятые веро¬
вания. Он не возмущался суждениями, которые казались ему
ошибочными, и был образцом терпимости и здравомыслия.
Но душа его не умела воспламеняться, и, не сдержавшись,
я сказала, что он светит, но не греет.
— Поэтому я и люблю женщину старше меня годами, —
с улыбкой ответил он. — Я вижу совершенство там, где оно
есть, и не требую, чтобы оно зажигало меня, довольно и того,
что проникает в самое сердце.
LXXV
Наконец Женни успокоилась, вместе с телесной слабо¬
стью прошло и нервическое раздражение. По-настоящему
она выздоровела в тот день, когда смогла наконец исполнить
давнее свое желание: поднялась на бау, где была сражена
недугом и где, по ее словам, хотела вновь скрепить договор
с жизнью, чтобы посвятить эту жизнь служению нам. Она
стала искать травянистый склон, где потеряла сознапие, но
лето успело смениться осенью, сожженная зноем трава от¬
росла и зазеленела. Впрочем, утраченные приметы заменила
память Фрюманса: он яшво отыскал обрыв, заросший мятой,
и откос, где, казалось, Женни навеки простилась с нами.,
В этом страшном месте мы взялись за руки, и Женни ска¬
зала:
— Дети мои, как я благодарна господу! Умереть в тот
день было бы легко и просто, я не страдала, мне уже виделся
другой берег жизни, а беды этого существования мнились
такой малостью по сравнению с благими небесами, где нам
предстояло когда-нибудь снова встретиться! Я не тревожи¬
лась за мою Люсьену, не ясалела вас, мой бедный Фрюманс,
я уже была далеко. Видно, смерть делает людей черствы¬
ми — я могла думать только о боге. Вы в него не верите,
Фрюманс, — что ж, зато моя Люсьена меня понимает. Ко¬
гда я очнулась в постели для всех мучений, как я сердилась
на вас, что вы не позволили мне умереть здесь, в этом чудес¬
ном уголке, в этот чудесный вечер! Вы не захотели отпус¬
тить Женни и были по-своему правы, потому что она
597
припадлежит вам дпоим. Теперь я благодарю вас за это:
пусть земная жизнь не стоит пебесной, но и в ней есть хоро¬
шее, пока знаешь, что тебя кто-то любит. Вы ухаживали за
мной как ангелы, вы и в самом деле ангелы, а я во время бо¬
лезни, должно быть, часто докучала вам. Я плохо помшо, что
говорила даже в последнее время; кая^ется, когда у мепя
был жар, я не закрывала рта. Забудьте все, ведь это была
пе Женни. Больной человек не человек, вернее, он вроде
пьяного. А теперь возвратите меня к настоящей жизни, по¬
говорим о будущем. Знаете, Люсьена, Фрюманс кое-что ска¬
зал мне вчера вечером и повторил сегодня утром. Если он
пе заблуждается, изменятся все наши планы. Но вот не за¬
блуждается ли он? Судить об этом можете только вы.
Тут Фрюманс вернулся к своей навязчивой идее о неви¬
новности Мак-Аллана.
— Вот что, Люсьена, — сказал он, — предположим, у
него была связь с леди Вудклиф до ее брака с маркизом
де Валанжи, но потом их отношения навсегда прекратились.
Осудите ли вы его за то, что, совершив этот проступок
столько лет назад, он теперь осмелился просить вашей руки?
— Разумеется, пет. Но после смерти отца эта связь во¬
зобновилась. Она существовала и в ту пору, когда Мак-
Аллан согласился приехать сюда и по суду оспаривать мои
права.
— А если его отношения с вашей мачехой были тогда
уже просто дружеские и даже скорее отчужденные с его
стороны?
— Вот уж неправдоподобно! Еще два месяца назад он
без конца встречался с ней под предлогом, будто отстаивает
мои интересы.
— Может быть, это каясется неправдоподобным, но если
он все же докая{ет, что так оно и было?
■— Если бы так оно и было, Джон тут же дал бы клятву.
— Джон мог и не знать правды, значит не мог ни за что
ручаться.
— Ну, это совсем невероятно! К тому же нечистые от¬
ношения Мак-Аллана с леди Вудклиф, — а его молчание
после моего разрыва с. ним красноречивее любых слов дока¬
зывает, что они существовали, — навсегда отвратили мепя
от него. Я дочь господина де Валанжи! Оскорбил Мак-Аллая
моего отца до его брака или после смерти, это оскорбление
ложится пятном и на меня. Смыть его Мак-Алл ад не
может,
598
— Итак, —■ проговорил Фрюманс, пристально глядя на
меня, — чтобы оправдать Мак-Аллана, сорокалетнего муж¬
чину, в том, что задолго до знакомства с вами он любил
леди Вудклиф, вы должны быть уверены, что маркиз де Ва¬
ланжи — не ваш отец?
<— Да, Фрюманс, иного пути нет.
>— А вам хотелось бы увериться в этом?
Я потупилась, чувствуя, что не в силах солгать, хотя
обида все еще жгла мне сердце. Да, я продолжала бы лю¬
бить Мак-Аллана, докажи он, что предположения Фрюманса
правильны.
— Меня мало тревожит, — сказала я наконец, — ока¬
жусь я или не окажусь дочерью человека мне неведомого
и ко мне равнодушного, но очень тревожит возможность ока¬
заться женой человека, лишенного тонкости чувств. Прошу
вас, друзья мои, не говорите со мной больше о нем, разве
что сможете полностью его обелить. Я сейчас стараюсь иску¬
пить прошлые свои заблуждения, прошлые притязания на
какое-то идеальное счастье. Подлинное страдание вдохнуло
в меня и подлинную силу. Два месяца я прожила, ни секун¬
ды не думая о себе. Знаю» бог простил мне прежние мои
грехи, потому что, увидев, как мучается Женни, узнав, что
значит страх утраты дорогого человека, я прокляла свою гор¬
дыню и отказалась от тщеславных мечтаний. Теперь я убеяс-
дена — мы трое можем счастливо жить на то немногое, что
еще осталось у Женни и что смогу заработать я. Пока жив
аббат Костель, останемся здесь, а потом, если все нашн
средства иссякнут, уедем туда, где сможем найти работу*
Бедность не обременительна для тех, кто сохранил чувство
собственного достоинства, к тому же я не сомневаюсь —•
при бережливости и усердии нам не придется терпеть тяж¬
кие лишения. Но я не буду роптать, даже если мне придется
просить милостыню, — только бы Женни была здорова и
стала вашей женой, Фрюманс. Люсьены де Валанжи больше
нет, и незачем ее воскрешать — она была хуже той, что при¬
шла ей на смену. Не мешайте я;е мне это доказать!
Моя решимость не терзаться из-за собственной персоны
была так тверда, что ни Фрюманс, ни Женни не стали со
мной спорить. Недуг немного ослабил деятельную натуру
Женни и ее способность сопротивляться, я этим воспользо¬
валась и уговорила ее уясе на следующей неделе объявить
о своей помолвке с Фрюмансом. Так как теперь я ни за
599
что не согласилась бы расстаться с ней, она поняла, что лишь
ее брак с ним положит предел оскорбительным толкам обо
мне. Через полтора месяца аббат Костель благословил моих
друзей.
Сразу после свадьбы Женни занялась поисками работы
для нас обеих. Найти применение моим знаниям в округе
было невозможно. Тулон — город, где литература не слиш¬
ком в чести, в Париже я никого не знала, и писать издате¬
лям было бесцельно. Господин Бартез все же попытался, но
ему никто не откликнулся, а так как от денежной помощи
я паотрез отказалась, он предложил мне переписывать дела,
назначенные к слушанию в суде. Он был одновременно и
стряпчим и адвокатом — в те времена в провинции на такие
вещи смотрели сквозь пальцы. Я с радостью ухватилась за
Эту работу и легко справлялась с ней. Кроме того, я помо¬
гала Женни, которая брала заказы на починку кружев, и
вдвоем мы зарабатывали франков пятьдесят в месяц. В Пом¬
ме этого вполне хватало на здоровую, опрятную и независи¬
мую жизнь. Приходский дом совсем обветшал и, в ожида¬
нии, пока появится возможность обставить мне комнату,
я поселилась в пустующем доме, принадлежащем Пашукену,
который и слышать не хотел о плате за наем. Он был состоя¬
тельный, а главное, глубоко порядочный человек, и я с лег¬
ким сердцем приняла его гостеприимство. Он внезапно про¬
никся такими высокими чувствами ко мне, что в один пре¬
красный день предложил руку, сердце и двадцать тысяч
доходу. Спору нет, это была завидная партия для девушки
без имени и приданого, и хотя имя «Пашукен» пе отли¬
чалось благозвучием, зато оно было незапятнанно. Но по¬
чтенному крестьянину, давно уже вдовевшему, было за пять¬
десят, и он читал по складам. Я помогала ему вести записи
в мэрии и между делом уговорила жениться на бедной
родственнице из Олиуля, о которой, по собственному при¬
знанию, он частенько подумывал. Вместе с женой Пашу¬
кена, которая оказалась очень славной женщиной, приехала
и ее служанка, — таким образом, население деревушки воз¬
росло, а в ближайшем будущем должно было возрасти еще
больше, потому что не прошло и трех месяцев, как полевой
страж женился на упомянутой служанке. Присутствие че¬
тырех женщин, считая меня и Женни, немного оживило
Запущенный и мрачный облик Помме*
С00
LXXVI
Прошел год. Я ничего не знала о Мак-Аллане и по-преж¬
нему запрещала Фрюмансу говорить о нем. Страсти, волно¬
вавшие меня, не то умиротворились, не то задремали, и
теперь я понимаю, что, несмотря на все тяготы, то была
самая спокойная полоса в моей жизни. Постепенно я стала
думать, что прав Фрюманс с его холодным рассудком и что
счастья мы достигаем только тогда, когда живем в мире
с собою и судьбу свою устраиваем в согласии со склонно¬
стями. Если вы наделены пылкими страстями, идите на¬
встречу приключениям, рискуйте и заранее будьте готовы
ко всему хорошему и дурному, что вас ожидает. Но если
натура у вас любящая и на свете существует кто-то, чьи
беды лишают вас сна, чье горе отравляет все ваши удоволь¬
ствия, »— оставайтесь рядом с этим человеком и забудьте
о себе, потому что, коль скоро он дороже вам собственной
яшзни, попытки освободиться еще крепче привяжут вас
к нему или отравят самое свободу...
Стоило мне почувствовать, что мое сердце готово разбу¬
шеваться, как я немедленно его обуздывала.
«Ты хотела любить, потому что создана для любви, —<
говорила я себе. — Твое ученое воспитание, твои порывы,
безрассудные мечты и безмерная жажда идеала — все это
свелось к желанию любить. Твою душу не тревожило свет¬
ское тщеславие, не влекло богатство, положение в обществе,
шумный успех — ими ты пожертвовала без сожалений.
Люби же, но только тех, кого должна любить. Беспредельная
преданность Женни требует от тебя такой же преданности,
и мечтать об иной любви значит замышлять кражу».
Эти раздумья всегда были коротки, а выводы решитель¬
ны. Я запрещала воображению подымать голос, не ведала
больше бездеятельного и мучительного самосозерцания, счи¬
тала, что имею право любить себя, только если чего-то стою,
казнилась за то, что прежде любила, не задумываясь о своих
недостатках. К тому же, по счастью, у меня почти не оста¬
валось свободного времени — надо было зарабатывать на
хлеб насущный. День проходил в труде, и когда наступал
вечер, я бывала довольна собой. Я видела, что Жспни спо¬
койна, Фрюманс счастлив, аббат Костель весел, и знала, что
Это моя заслуга, так как одним-единственным словом могла
бы все разрушить — и чуть было не разрушила. Край, кото¬
рый на какое-то время стал мне так ненавистен, что любой
601
ценой я стремилась покинуть его, надеясь найти забвение
в еще неведомых местах, исподволь вновь завладевал мной,
и я этому не противилась. Мои знания могли бы умножиться,
способности — развиться, веди я ту жизнь, для которой была
воспитана, но в первый же день, когда отказалась от борьбы,
меня поразила их бесполезность. Теперь эта бесполезность
уже была доказана. Бедность, уединенное существование,
заброшенность, лишенное надежд будущее бесшумно и мед¬
ленно опускались на мои плечи, как опускается неумолимый
камень на погребенного заживо.
Ужасные обстоятельства, которые должны были бы сло-<
мить столь пылкую и вместе с тем рассудочную натуру,
как моя, оказались благотворными и счастливыми, потому
что неистребимое чувство долга и любовь к жизни толкнули
меня не к вялой покорности, а к деятельному приятию со¬
вершившегося. Мой корабль потерпел крушение, но я не
стала ждать, чтобы смерть поднялась ко мне, а решительно
бросилась в море и не утонула — это чудо свершила моя
жизненная энергия или несравненная доброта промысла.
Захлестнутая волнами, я обнаружила на дне новый мир,
сокровенный и таинственный, к которому так быстро при¬
выкла, что у меня появился новый орган дыхания и солнеч¬
ные лучи стали казаться мне и нежнее и прекраснее, чем,
быть может, тому, кто живет на поверхности земли. Как
мне правилась эта метафора!
«Начни ты бороться, — говорила я себе, — тебе пришлось
бы мучительно, бесцельно, постыдно барахтаться между
двух стихий — между простонародьем и аристократией, ни¬
кому не внушая доверия или прочной дружбы, изредка
ослепляя, куда чаще отталкивая. Но ты с головой погрузи¬
лась в бездну самоотречения, подобную морской пучине,
куда не достигают бури, где разлито холодное и блистающее
великолепие покоя».
А дело было в том, что наперекор всему мои духовные
устремления спасли меня от тоски и отвращения к жизни
и что истинным ценностям всегда находится применение.
Подобно Фрюмансу, я создала себе внутренний мир и насе¬
лила его благородными примерами и благородными име¬
нами. Если от долгих часов, заполненных повседневными де¬
лами, удавалось урвать хотя бы час для чтения, он стоил
дней, когда-то целиком посвященных занятиям и глубоко¬
мысленным спорам. Я уподобилась крестьянину, который
уплетает сытную еду перед тем, как взяться за садовый нож
602
или топор, и чувствует, что теперь у него достапет сил
для шестичасового труда. Внимательно прочитав пять-шесть
истиепо прекрасных страниц, я потом жила ими весь день
и с удовольствием чинила кружева или переписывала дела.
По вечерам мы шли куда глаза глядят и часа два бродили,
разговаривая обо всем на свете: ползущий муравей наводил
нас на мысли о вселенной, пастушок, ведущий козу, — на
мысли об истории человечества.
Но ночам, вместо изнурительных бессонниц или иску¬
шающих сновидений, беспробудный сон! Если порою нале¬
тевший вихрь гремел расшатанными черепицами на крыше
приходского домишки, где Женни наконец все же решилась
устроить мне жилье, уединенное и довольно удобное, я про¬
сыпалась и с удовольствием слушала, как постепенно сти¬
хали порывы ветра. Я сумела свести свою жизнь к самым
простым вещам, и теперь грозы небесные так же мало стра¬
шили меня, как душевные грозы. Если ветер снесет часть
крыши — что ж, починить ее и недолго и недорого. Куда
хуже, когда рушится дворец! Если принесенные в жертву
мечты порою томят сердце — что л?, стоит один день пора¬
ботать и устать, и от них не остается следа. Куда хуже,
когда рассыпаются воздушные замки!
Я никогда не отличалась кротостью. Женни твердила,
что я великодушна, по это ведь не одно и то же. Добром из
меня можно было веревки вить — подумаешь, какая доброде¬
тель! Я соглашалась не быть плохой при условии, что
другие будут совершенны. Новая жизнь научила меня не
считать свои взгляды безошибочными, а желания — для всех
обязательными. Я их подчинила разуму и твердому долгу и
быстро привыкла менять или даже гнать прочь, как птиц
с дерева: они найдут другое пристанище, в лесу сколько
угодно ветвей. Я вовремя постигла эту науку, потому что
Женни после замужества все же изменилась характером, —
властные повадки супруги передались и матери. Сердце се
не остыло ко мне, напротив, я думаю, она по-прежнему ста¬
ралась сдержать свою любовь к Фрюмансу из боязни, что
какая-то мысль или желание хотя бы частью будут посвяще¬
ны не мне. Но недавний недуг немного расшатал ее нервы,
она уже не была такой терпеливой и, случалось, сердито
распекала меня, если я отказывалась взять к себе в комнату
все, что получше, из нашей скромной обстановки или кусок
повкусней за обедом. В былые времена я встала бы на дыбы
или надулась, а теперь только радовалась, что воля Женни
603
подавляет мою волю и ставит меня на место — меня, некогда
так злоупотреблявшую ее кротостью.
Иногда Фрюманс начинал тревожиться — а вдруг эти рез-*
кие вспышки обидят меня, но я всякий раз его разуверяла:
— Очень хорошо, что она отчитывает меня, — я наконец
чувствую, что Женни мне мать, а не няня. Этой воркотней
она только доказывает, что я член семьи, своя в доме*
С первых же дней совместной жизни этих существ, по-
истине созданных друг для друга, их взаимная привязан¬
ность стала проявляться в формах столь спокойных и сдер¬
жанных, точно они были женаты добрый десяток лет*
Женни, за время болезни похудевшая лицом и фигурой и
поэтому особенно моложавая и привлекательная, не позво¬
ляла себе ни малейшего проявления чувств, несовместных
с достоинством ее возраста, а Фрюманс, хотя и был, как
я подозреваю, без меры влюблен, так тщательно скрывал
свое счастье, что я никогда не чувствовала себя с ними линь
ней. Как я была признательна им за это благородное цело¬
мудрие, охранявшее мою душевную стыдливость! Их пре¬
красные глаза были всегда безмятежны, взоры, обращенные
ко мне, неизменно ласковы, и я ни разу не приметила, что
мое появление кого-то смутило или раздосадовало. Я по-
истине была любимой дочерью, и супруг Жепни не только
не стал между мной и ею, но, напротив, придал нашим отно¬
шениям законченность и незыблемость.
Единственное, что постоянно терзало Женни, это жела¬
ние побыстрее улучшить нашу общую участь, особенно
мою, — она никак не могла свыкнуться с тем, что я зани¬
маюсь физической работой. Послушать ее, так я должна
была сидеть сложа руки, пока она гнет спину, и тратить ее
сбережения на красивую мебель и изящные туалеты. Но
тут я была неколебима, и постепенно Женни успокоилась,
убедившись, что мне приятно жить точно так, как живет она,
обслуживать себя и трудиться в поте лица.
Должна сказать, что местные жители очень помогали нам
и старались облегчить наше скудное существование. Соседи
любили нас, госпожа Пашукен, милейшая женщина, непре¬
рывно баловала вниманием и маленькими подарками, кресть¬
яне со всей округи и тулонские рабочие, которых мы в свое
время часто нанимали для всяких поделок в Бельомбре,
своим добрым отношением выражали протест против наших
недоброхотов. По воскресеньям эти славные люди прихо¬
дили к нам в гости и, видя, что я весела, не грущу о былом
604
достатке и с удовольствием тружусь, преисполнялись ко мпе
почтительными чувствами, граничившими с поклонением.
Южане всегда склонны к крайностям. Их неодобрение час¬
тенько принимает оскорбительную форму, зато приязнь
быстро переходит в восторженное обожание. Я по-прежнему
была для них «барышней», поэтому, в ответ на просьбу не
раздражать аристократов и забыть, что когда-то я звалась
де Валанжи, они упрямо стали величать меня «барышней
де Бельомбр». Если бы леди Вудклиф и удалось добиться мар-
кизата для своего сына, все равно она не смогла бы лишить
меня этого титула, подаренного бесхитростными душами.
Но еще важнее столь своеобразного восстановления в пра¬
вах было то обстоятельство, что благоволение ко мне просто¬
народья передалось и другим сословиям. Это обычная исто¬
рия, потому что не существует клеветы, которая устояла
бы против слов «любим народом». Надменнейшие прави¬
тели добиваются любви малых сих и, если не могут внушить
ее личными качествами, стараются купить благотворитель¬
ностью. Я была бедна, никого не задаривала, так что любовь
ко мне была бескорыстна. Женни пользовалась единодушным
уважением — все видели, как по воскресеньям она в одино¬
честве отправлялась в город отнести сделанную нами работу
и взять новую, меж тем как я, отнюдь не стараясь вызвать
интерес к себе необычностью своего положения, занималась
в ее отсутствие хозяйством и разговаривала только с людь¬
ми, пришедшими навестить меня. Вскоре ко мне стали при¬
ходить и предлагать услуги зажиточные тулонцы, а потом
выразили желание взять меня под свое покровительство и
сливки общества с господином де Малавалем во главе. Онн
даже собирались вступить в переговоры с моими врагами,
но я этого не захотела, и тогда возмущение преследовани¬
ями, жертвой которых я стала, сделалось особенно громо¬
гласным. Когда по заявлению леди Вудклиф тулонский суд
лишил меня прежних гражданских прав, основываясь иа
моем отказе от тяжбы, поднялся всеобщий ропот против
жестокости этого богатого семейства, все отнявшего у меня
только затем, чтобы иметь право предложить как милостыню
средства к существованию, которые я не хотела и не могла
принять. Моей гордости было воздано по заслугам, и в на¬
роде даже поговаривали, что меня надо с триумфом про¬
нести на руках по городу, а некую мельницу следует предать
огню. Нам удалось утишить эту бурю, но теперь никакая кле¬
вета по моему адресу уже не имела надежды на успех, и господ
605
жа Капфорт, принужденная замолчать, изгнанная из несколь¬
ких влиятельных домов, начала отрицать свою враждебность
ко мне и лицемерно повторяла, что была введена в заблуж¬
дение. Она попыталась примириться со мной, делала мне
авансы, но я молча их отвергла. Тогда она снарядила ко
мне Галатею. Ее я приняла приветливо, но сдержанно, и
дальше разговоров о погоде не пошла.
Слуги из Бельомбра, возглавляемые Мишелем, тоже ча¬
сто наведывались ко мне и, не воспротивься я, перетаскали
бы оттуда в Помме все цветы и фрукты. С большим трудом
я внушила им, что не имею теперь права ни на что, ни на
единую розу из нашего сада. Сколько из-за этого было слез
и сетований, признаюсь, слегка раздражавших меня! Я во¬
все не считала себя такой уж несчастной — ведь мне удалось
обрести драгоценный клад мудрости, а эти добрые люди
не ставили его ни во что!
LXXVII
А как тем временем вел себя Мариус? Он не осмелился
навестить меня — правда, Галатея во время своего визита
дала понять, что ему хочется прийти, дело за моим согла¬
сием. Я пропустила ее намеки мимо ушей, считая, что Мари¬
ус мог бы обойтись без посредников, особенно таких, как
мадемуазель Капфорт. Через год и три месяца после моего
водворения в Помме я получила следующее удивительное
письмо:
«Люсьена, я потерял место, и в этом есть доля твоей
вины. Если бы ты рассеяла ошибочное мнение о себе, возник¬
шее у меня, да и у других в ту пору, когда еще можно было
загладить вину, которую ты мне приписывала, я сейчас не
расплачивался бы за твои беды, не прослыл бы неблагодар¬
ным человеком из-за того, что не женился на тебе. Вспомни,
ты сама отказалась от меня. Но сколько я ни твержу об
Этом, мне не верят и наносят такие оскорбления, что я уясе
несколько раз был принужден драться на дуэли. После этого
меня стали считать забиякой и сумасбродом, я потерял дове¬
рие своих покровителей и вот остался без гроша в кармане,
так как никаких сбережений мне сделать не удалось. Поло^
жение, созданное мне в свете, обязывало меня жить на ши¬
рокую ногу, и я не имел возможности откладывать про
черный день. Что же прикажешь мне делать в таких обстоя¬
606
тельствах? Никакого ремесла я не знаю, твоя бабушка вино¬
вата, что не позаботилась об этом, раз уж пе собиралась
оставить мне хоть какое-нибудь наследство. Как видишь,
я не могу предложить тебе поддержки — я и себя-то не могу
поддержать.
Унизиться до гнусностей и позора пищеты я не в состо¬
яния и вот, дойдя до крайности, увидел, что мне остается
или утопиться, или дать согласие на брак с особой, которую
я, разумеется, не люблю и при всем желании не могу при¬
нять всерьез. Ты догадываешься, о ком речь. Она пыталась
поговорить с тобой обо мне, хотела все рассказать, но ты
пренебрежительно отвела взгляд и поспешно прервала раз¬
говор. Ты презираешь меня, Люсьена, ненавидишь, быть
может... Эта мысль невыносима. Напиши хоть слово, скажи,
что простила меня или хотя бы забыла, иначе я способен
взять назад обещание, вырванное доктором Реппом, и пойти
служить в испанскую или австрийскую армию, скрыв имя,
которое не имею права пятнать».
«Дорогой Мариус,— ответила я,— стань вы французским
солдатом, ваше имя, на мой взгляд, не было бы запятнано,
но мы пе сходимся во мнениях, и мне вас не переспорить*
Раз вы не способны унизиться до гнусностей и позора празд¬
ной и слабодушной нищеты, женитесь на богатой, но попы¬
тайтесь относиться к вашей жене хотя бы с уважением и
приязнью. Только от вас зависит сделать ее такой, чтобы
вам можпо было принимать ее всерьез. Пусть же это станет
целью всех ваших стремлений. Обещаю по мере сил помо¬
гать в этом, всюду говоря о ней так, как того заслуживала
и, надеюсь, всегда будет заслуживать кротость ее характера.
И это обещание и этот совет — достаточно убедительное
свидетельство того, что никаких дурных чувств я не таю и
по-прежнему желаю вам всяческого счастья».
Через несколько дней было объявлено о помолвке Ма¬
риуса с мадемуазель Капфорт. Галатея написала мне:
«Моя добрая Люсьена, я знаю, как ты великодушна и
какие хорошие советы дала Мариусу. Поэтому спешу сооб¬
щить приятную тебе новость: твоей мачехе не удалось сде¬
лать из Бельомбра маркизат для сына, и, говорят, она вообще
остыла к этому плану, потому что собирается в третий раз
выйти замуж, и ее будущий муж, старый английский лорд,
607
обещает передать пасынку свое пэрство. Ходят слухи, что
Бельомбр пойдет с торгов, и, не скрою, мама и доктор меч¬
тают купить его для нас с Мариусом. Надеюсь, это удастся,
и тогда я предоставлю тебе помещение и стол. Ты, конечно,
не захочешь огорчить меня отказом.
Любящая тебя по гроб жизни
Галатея»<
Итак, всеми презираемая и осмеянная госпожа Капфорт
все же добилась своего! Она оклеветала меня, лишила на¬
следства и дома, осуществила свою заветную мечту — вы¬
дала дочь за дворянина, и этим дворянином был Мариус/
Она отняла у меня имя, жениха, состояние, а теперь
собирается завладеть моим родным гнездом и будет мирно
стариться в кресле, где на моих глазах умерла бабушка!
— Нет,— возразил Фрюманс, когда я поделилась с ним
Этими размышлениями,— кресло, во всяком случае, вне
опасности: оно приведено в порядок и стоит в укромном
уголке у Пашукена. Я собирался перенести его к вам в день
ваших именин.
— Как же вам это удалось, Фрюманс? Разве его уже
назначили к продаже?
— Нет, купить его я не мог, поэтому украл.
■— Украли? Вы?
— Да, для вас, Люсьена. Я изучил этот почтенный
предмет, обмерил со всех сторон, зарисовал и, с помощью
Мишеля,— он неплохой обойщик,— соорудил точно такое
же кресло, которым и подменил принадлежавшее вашей
бабушке. Мы это проделали ночью, в полной тайне, как два
грабителя, и оба были очень довольны собой. Я с радостью
унес бы и питтоефор. Это невозможно, но есть такое мес¬
течко в горах, ничем не примечательное и мало кому ведо¬
мое, где отлично прижилась одна из его дочерей — как-ни¬
будь утром мы пересадим ее к вам под окно. Еще я украл
вашу детскую кроватку для Женни и даже собрал во дворе пе¬
ред домом осколки «принцессы Пагоды» и склеил их. Те¬
перь статуэтка сушится у меня в мастерской.
— Чудесно, мой друг! Обнаружь ее в Бельомбре Мариус,
он, несомненно, разбил бы бедняжку вторично. Итак, я стала
укрывательницей краденого, но, как и вы, не испытываю
угрызений совести. А теперь посмеемся над заманчивым
предложением, только что сделанным мне: вы только пред¬
608
ставьте себе — я бесплатно живу и столуюсь у будущей
госпожи Галатеи де Валанжи! Право, я должна быть призна¬
тельна ей: если что-нибудь может заставить меня гордиться
потерей имени, то лишь сознание, что подобрала его она.
— Будьте доброй до конца,— сказал Фрюманс,— и по¬
благодарите ее без издевки и горечи, иначе мамаша сочтет,
что в вас говорит уязвленное самолюбие.
Я так и поступила — совет Фрюманса совпал с моим
собственным намерением. Но Мариус в своей жалкой нере¬
шительности все еще не оставлял меня в покое. Накануне
свадьбы он снова написал мне:
«Люсьена, это свершится завтра. Пожалей меня. Испы¬
тание так жестоко, что, кажется, оно свыше моих сил. По¬
клясться в вечной любви и верности этому ничтожному су¬
ществу, смехотворному, слабоумному! Войти в это отврати¬
тельное семейство, молчать, когда мерзкая интриганка станет
называть меня своим сыном! Я всякий раз буду вспоминать,
как твоя бабушка, назвав меня этим же словом, соединила
наши руки... В тот день мы любили друг друга, Люсьена! Ты
питала ко мне только дружескую приязнь, но я, хотя и ста¬
рался не подавать вида, чтобы не вспугнуть тебя, я был по-на¬
стоящему влюблен! Не смейся, нет человека, который хоть раз
в жизни не заплатил бы этой дани. Заплатил и я и чувст¬
вую, что больше никого не смогу полюбить. Моя любовь ока¬
залась ненадежной, не спорю, но надежнее ли была любовь
других, покинувшего тебя Мак-Аллана, например? Послушай,
Люсьена, у меня голова идет кругом. Слишком все это
ужасно для меня. Ты согласилась присутствовать на брачной
церемонии, не захотела прийти на бал, но обещала Галатее
появиться в мэрии. Может быть, ты не собираешься сдержать
обещание — так вот, спаси меня, приди! Увидев тебя, я най¬
ду в себе мужество все порвать, сказать «нет», крикнуть во
всеуслышанье, что люблю только тебя, отомстить всем тво¬
им врагам, жениться на тебе! После этого, никому не нуж¬
ный, униженный нищетой, я пущу себе пулю в лоб, но остав¬
лю тебе имя, которое никто не посмеет оспаривать, искуплю
свою вину и умру довольный. Люсьена, приди! Надежда
увидеть тебя даст мне силы дотащиться до мэрии».
Разумеется, я никуда не пошла, хотя вначале и собира¬
лась, желая показать, что все простила и забыла. Мариус
не сбежал из-под венца, он благополучно пошел и в мэрию
и в церковь. Назавтра он через посыльного попросил вер¬
609
нуть все его письма, что я и сделала. По уморительному со¬
впадению, тот лее посыльный вручил мне записку Галатеи, в
которой она тоже просила возвратить ей адресованные в Сое-*
пелло «безрассудные признания в необдуманной склонности»
к Фрюмансу. К счастью, Джон перед нашим отъездом пе¬
редал мне эти письма, которые я так и не прочла, и теперь
отправила их Галатее нераспечатанными, посоветовав под¬
ручному мельника, исполнителю сей деликатной миссии, не
перепутать пакеты, когда он будет вручать их порознь мужу
и жене.
LXXVIII
Прошло еще несколько месяцев, ничего не изменив¬
ших ни в моих обстоятельствах, ни в расположении духа.
Участь моя вовсе не была плачевна, мы жили достойно и
просто, откладывая, можно сказать, по грошу на случай
болезни, пожара, каких-нибудь нехваток. Женни по-преж¬
нему мечтала выбраться из Помме и поселиться в таком
месте, где я нашла бы подходящее для себя общество, а
опа — возможность больше зарабатывать, но аббат Костель
был в полном здравии. Этот превосходный человек, добрый и
нетребовательный, так радовался нашей совместной жизни,
что и мы, в общем, от всей души желали ему долголетия.
Переговоры доктора Реппа с господином Бартезом о про¬
даже Бельомбра все еще ни к чему не привели. Господин
Бартез твердил, что не может ничего решить, пока леди
Вудклиф не выйдет замуж и не закрепит титул своего тре¬
тьего супруга за старшим сыном. Таковы были указания
Мак-Аллана от имени его клиентки.
— Но если леди Вудклиф снова собирается замуж,
значит, Мак-Аллан больше ее не любит и их прежняя
связь порвана, — так в простоте душевной рассуждала
Женни.
— Другими словами, никакой серьезной связи и ее
было, раз они никогда не собирались вступить в брак, —-
отвечал ей Фрюманс.
Я не вникала в эти разговоры и тем более не вмешива¬
лась в них. Мое озлобление против возлюбленного леди
Вудклиф прошло. Он принял мой приговор и не пытался
меня обмануть. Эт°т ловелас, которого считали таким опас¬
ным, настойчивым, неотразимым, был побежден моей пря¬
мотой. Молчание было единственной достойной меня данью,
610
единственным возможным знаком уважения ко мне, и то,
что он рто понял, уже говорило в его пользу. Словом, по
моему мнению, Мак-Аллан был человек легкомысленный,
но не низменный: он мог бы меня погубить, но не осме¬
лился, мог бы очернить в общем мнении, но не захотел.
Я утешалась тем, что до самого конца он хотя бы считал
меня женщиной, заслуживающей более серьезного отноше¬
ния, чем предметы его прежних увлечений. Все остальное
я старалась забыть и прощала Мак-Аллана — при том
непременном условии, чтобы он не воскресал из мертвых.
Бывали минуты, когда я жалела о гибели былых иллю¬
зий, бывали и такие, когда, ни о чем не вспоминая, я по¬
тихоньку горько плакала, — минуты, когда мое оледенелое
сердце было словно тяжелый камень в груди. И все равно я
жила, двигалась, всегда улыбалась и прилежно работала.
Однажды вечером, вернувшись из города, Женни ска¬
зала мне:
— Знаете, какие ходят слухи? Будто леди Вудклиф
умерла, так и не успев выйти замуж. Значит, ее сын не
будет ни герцогом, ни пэром, ни Вудклифом, ни лордом,
ни маркизом. Он просто ЭдУаРД Де Валанжи, провансаль¬
ский дворянин, хотя и несметно богатый.
— Что ж, вот еще один замысел, разрушенный обстоя¬
тельствами, — такова судьба всех замыслов на этом свете.
Люди тщетно тратят огромные усилия, чтобы причинить
другим хоть немного зла. Эта достойная жалости женщина
измучила себя честолюбием и ненавистью — и все же не
смогла сделать меня несчастной. Пусть всевышний дарует
ей покой — она, должно быть, очень нуждается в нем.
Через несколько дней меня навестил господин Бартез —
он и его жена были безукоризненно внимательны ко мне —
и подтвердил принесенную Женни весть: моя мачеха умер¬
ла, и ее сын, недавно достигший совершеннолетия, согла¬
сился на продажу Бельомбра.
— Значит, поместье приобретет Мариус, так ведь, гос¬
подин Бартез? — полюбопытствовала я.
■— Сомневаюсь, — ответил он. — У него есть опасный
конкурент, и напрасно доктор Репп будет вытряхивать сун¬
дуки: он все же убил недостаточно больных, чтобы дать
цену выше той, которую предлагает один из моих клиентов.
■— А кто он такой?
— Некто, не питающий, видимо, симпатии к госпоже
Капфорт,
611
Испугавшись, что мой вопрос может показаться попыт¬
кой проникнуть в деловую тайну, я переменила тему раз¬
говора.
Неделю спустя Женни с Фрюмансом уехали в Лавалет
за какими-то хозяйственными покупками. Когда прибли¬
зился час их возвращения, я поспешно закончила работу и
пошла им навстречу — они попросили меня об ртом перед
отъездом.
Дорога моя шла через Бельомбр, но теперь меня это не
смущало, я уже совершенно свыклась с мыслью, что он
принадлежит не мне. Был чудесный зимний день. О замо¬
розках и снеге в наших местах знают только понаслышке,
в декабре еще совсем тепло, и вечера в эту пору иной раз
мягче летних дней после грозы. В природе царят мир и
безмолвие, она словно замыкается в себе перед тем, как
отойти ко сну, светится смутной улыбкой, прежде чем по¬
грузиться в зимнее оцепенение. Я шла быстрым шагом, за¬
светло перешла Дарденну и ничуть не тревожилась прибли¬
жением ночи — все крестьяне в округе были моими предан¬
ными друзьями.
Тем не менее меня удивило и даже обеспокоило при»
стальное внимание незнакомого всадника, с которым я встре¬
тилась на горной тропе. Он был молод, одет как подобает
в деревне, но элегантно, короче говоря, ничем не напоминал
обычных наших прохожих — мельника, ведущего мула на
водопой, или батрака, который несет на плече весь свой ра¬
бочий инструмент. Случайно или намеренно, но при моем
приближении он спешился; теперь лошадь следовала за ним.
Когда мы поравнялись, незнакомец, поклонизшись, замед¬
лил шаг, но не посторонился, словно собираясь заговорить со
мной. Обойдя его и слегка кивнув в ответ, но глядя в сто¬
рону, я продолжала быстро идти. Шаги стихли — видимо, он
остановился. Я пошла еще быстрее и уже поравнялась с
конем, который отстал от хозяина, в отличие от Зани, всегда
трусившего за мной, когда я бросала уздечку ему на шею.
Он мирно щипал траву, как вдруг, к несказанному моему
удивлению, поднял голову, посмотрел на меня выразительны*
ми глазами и, негромко и радостно заржав, направился ко
мне. То был Зани, слишком отяжелевший для такого юного
всадника, но ухоженный, гладкий, покрытый красивой сеткой
от оводов — из-за этой сетки я не сразу узнала его.
Невольно остановившись и погладив Зани, я оглянулась
на его нового хозяина. Тот направился ко мне, поэтому я
G12
снова двинулась в путь, но у Зани были другие планы: он
пошел за мной и, вздумай я побежать, несомненно, тоже
пустился бы рысью, — ведь я сама и приучила его к этому.
Мне вовсе не хотелось, чтобы юнец, который на вид был
несколькими годами моложе меня, решил, будто я спа¬
саюсь от него бегством, такая пугливость была бы просто
смешна. Поэтому я опять остановилась, ожидая, что он
заберет Зани, который с независимым видом скакал возле
меня. Когда хозяин был уже почти рядом, конь взбрыкнул,
с прежним изяществом и даже проворством стал на дыбы и
в мгновение ока оказался на лугу, как бы освобождая меня
от ответственности за него.
Я думала, молодой человек бросится догонять коня, но
вместо этого он решительно подошел ко мне.
— Мадемуазель де Валанжи, — сказал оп, — вы узнали
Зани, но меня вы не знаете; тем не менее я имею куда
больше прав на вашу нежность. Поэтому прошу вас, не от¬
кажите в моей просьбе и поцелуйте меня, ради этого я и
выехал вам навстречу.
От столь необычной речи я остолбенела, но так как
счесть ее объяснением в любви было бы нелепо, скорее уди¬
вилась, чем испугалась. Почтительный и прямодушный вид
мальчика до смешного не соответствовал дерзости его слов.
Красивое лицо с ярким румянцем, белокурые волосы, ан¬
глийский акцент, стройная фигура, возраст, то обстоятель¬
ство, что он вместе с Зани оказался здесь, возле Бельомбра,
его притязания на мою нежность, бесхитростная просьба
подарить братский поцелуй... Я задрожала.
— Вы Эдуард Де Валанжи, старший сын леди Вуд¬
клиф! — воскликнула я по-английски.
— Да, сын вашего отца, который хочет быть вам бра¬
том. Не говорите «нет», Люсьена, вы смертельно меня огор¬
чите!
LXXIX
Протянув ему руку, я сказала:
— Вижу, голова у вас романтичная, а сердце благород¬
ное, но относиться к вам как к брату я не могу. Вы сами
знаете, мне неизвестно мое происхождение. Я храню в душе
образ старой я{енщины, которая меня воспитала, убедив
себя, что я — ее плоть и кровь. Но мне внушили, что это
недоказуемо, и я решила далее и не искать доказательств.
613
Как видите, у меня нет прав на вашу дружбу; все же я
тронута таким добрым порывом и признательна за него.
Будьте здоровы, сударь. Хотите, я позову Зани и передам
его вам из рук в руки? Когда-то он слушал только меня.
— Пусть сам вернется в свою прежнюю конюшню, а
мне еще надо поговорить с вами. Позвольте мне предло¬
жить вам руку.
— Это бесполезно, все равно я не могу ничего принять
от вас.
— Можно ли быть такой жестокой? — с упреком и огор¬
чением в голосе воскликнул молодой англичанин. — Вы ни¬
чего не прощаете! Но ведь моя мать умерла, надо ли напо¬
минать мне сейчас о том зле, которое она вам причинила?;
Я заверила его, что все забыто и прощено, просто я хочу
сохранить положение, которое сама себе создала.
— Знаю, знаю, теперь я все о вас знаю, — сказал он. —
Меня долго не посвящали в вашу историю, иначе вам давно
уже было бы известно о моем отношении к ней. Я обяза¬
тельно написал бы вам, но мне подробно рассказали о вас
только после смерти матушки, и тогда я распорядился
выкупить уже проданное мною поместье Валанжи. Для
Этого я и приехал сюда — вернуть вам наследство нашей
бабушки, потому что оно ваше, есть тому законные дока¬
зательства или нет. Как старший в семье, я имею право
признать вас своей сестрой, которая носит то же имя, что
и я, мне не надо иных свидетельств вашего происхождения,
кроме утверяэдения бабушки, воспитавшей вас, ее воли,
выраженной в завещании, и любви к вам. Мою мать ввели
в заблуждение. Позвольте мне не винить ее в этом. Она
верила, что все должна принести в жертву честолюбивым
мечтам о моем будущем. Но я не честолюбив, а денег
у мепя куда больше, чем нужно при моих потребностях
и вкусах. Мпе старались привить понятия, чуждые моей
натуре. Я не гонюсь за чинами и титулами, я не лорд
Вудклиф, хотя матушка и пыталась ввести меня в семью
своего первого мужа, не маркиз де Валанжи, потому что
у моего отца не было титула, не англичанин, потому что
и он и его семья — французы. Я хочу жениться по велению
сердца на молодой француженке, которую давно люблю...
Не улыбайтесь, Люсьена, мне уже двадцать лет и чуть не
с детства я люблю гувернантку моих сестер. Сейчас ей
столько лет, сколько вам, и я никогда не полюблю другую.
Видите, я открыл вам всю душу, отнеситесь же ко мпе
614
с доверием и не разбивайте прекрасной надежды, которая
привела меня сюда.
Могла ли я не растрогаться словами моего брата! Мое
сердце по-матерински открылось ему, но ведь я столько
раз твердила себе, что родилась, быть может, в семье цыга¬
на! Вот я и противилась иллюзии, в которую Эдуард верил
со всем романтическим пылом юности, зная обо мне не
больше, чем я сама!
Несмотря на его настояния, я уже собиралась про¬
ститься с ним, все же позволив навестить меня в Помме, но
тут вверху на тропинке появились Женни и Фрюманс.
— А вот и моя семья, — сказала я Эдуарду. — Другой
у меня нет, и только от нее я могу принять кров и пищу.
Знайте, мои права на ваше великодушие никогда не будут
подтверждены, и поймите, взять от вас то, что вы предла¬
гаете, значит отказаться от независимого и спокойного
будущего. В обществе, да и среди ваших близких всегда най¬
дется кто-нибудь, кто усомнится в моих правах и в зрело¬
сти вашего решения. В их глазах я снова стану авантю¬
ристкой — и это после стольких усилий завоевать достойное
положение, ограждающее меня от упреков в корыстолюбии!
Такое положение, дорогой мой мальчик, стоит любых дво¬
рянских привилегий, и я дорожу им больше, чем радостями
благосостояния, без которых научилась отлично обходиться.
Поэтому я предлагаю вам дружбу, доброжелательные сове¬
ты, если они вам понадобятся, и признательность за бла¬
городные намерения, по взамен ничего не возьму.
— Но вам не приходит в голову, Люсьена,— горячо воз¬
разил он,— что положение, в которое вас поставили, ложит¬
ся позорным пятном на меня, и смыть его — вопрос чести!
Тут заколебалась и я, а так как Женни с Фрюмансом
были уже близко, сказала, что посоветуюсь с ними.
— Ну, тогда победа будет за мной!—воскликнул ЭДУ~
ард. — Я с ними долго беседовал, они теперь хорошо знают
меня и верят!
И действительно, Эдуард поздоровался с ними как с дру-
Зьями, с которыми расстался час назад. Оказалось, он оста¬
новил их на дороге, часть дня продержал в Бельомбре, где
во все посвятил, и, узнав, что я собиралась выйти к ним
навстречу, заранее выехал на тропу, намереваясь позна-
комиться со мной.
— Еще успеете наговориться! — сказала Женни, под¬
талкивая нас друг к другу, чтобы мы обнялись. — Мы вер-
615
немея в Бельомбр и там все обсудим. Вы, господин Эдуард,
идите туда сейчас с моим мужем, а я немного отдохну здесь
с Люсьеной, мне надо кое-что сказать ей.
Когда мужчины ушли, Женни усадила меня рядом с со¬
бой на камень.
— Послушайте, — сказала она, — я теперь многое знаю,
не зря господин Мак-Аллан больше двух лет старался доко¬
паться до истины. Наконец ему удалось все выяснить,
и сегодня он написал мне о своем открытии. Вот почему
я так серьезно слушала этого мальчика Эдуарда — он очень
достойный мальчик, за это я ручаюсь, но знать ему ничего
не нужно и нельзя.
— Дай мне письмо Мак-Аллана, Женни, от твоих преам¬
бул у меня голова идет кругом.
— Все равно вы не сможете прочесть, уже совсем стем¬
нело. Я расскажу, о чем он пишет, только сперва сделаю
маленькое вступление, вы уж не сердитесь. Это такое серь¬
езное дело, Люсьена, что я сегодня раз пятьдесят спраши¬
вала себя, надо ли вам знать о нем. Фрюманс решил, что
надо. Эта тайна умрет вместе с нами тремя и Мак-Алланом,
а вы не доляшы портить себе жизнь неразумной щепетиль¬
ностью. Грех есть грех, но дети не вправе судить виновных
родителей, они, если хотите, должны искупать их проступки.
Ну, а приемные родители обязаны смотреть, чтобы искуп¬
ление не стало вечным: это было бы несправедливо, бог
такого и не требует...
— Ничего не понимаю, Женни! — воскликнула я. —
Мне страшно тебя слушать. О каком грехе ты говоришь,
о каком искуплении? Ты хочешь сказать, что я должна сты¬
диться своих родителей?
— Стыдиться надо, только если сам провинишься, —
сказала она, беря меня за руки, — а мать всегда мать.
— Понимаю. Моя мать...
— Была кроткая женщина, правдивая, красивая и доб¬
рая. Ей случилось увлечься, забыться, попасть в беду. Она
во всем призналась мужу и умерла с горя. Вы ведь про¬
щаете ее, Люсьена?
— Конечно, прощаю! Будь она жива, я все равно лю¬
била бы ее и постаралась бы утешить. Расскажи мне о ней,
— Я уже все рассказала,
— Но кто она?
— Первая жена так называемого маркиза де Валанжи,
— Значит, бабушка..,
616
— Не была вам бабушкой по крови, но перед законом
вы псе равно мадемуазель де Валанжи, и пусть Эдуард ду¬
мает, что он ваш брат. Вы имеете право на это имя.
— Ценою лжи!
— Вы обязаны хранить тайну вашей матери. Господин
де Валанжи обо всем молчал — речь шла о его чести.
— Но кто же меня похитил?
— Вы не догадываетесь?
— Нет. Говори же! Это был?..
— Он, сам маркиз, оскорбленный, мстительный муж.
Он знал, что девочка не его, и хотел, чтобы она навсегда
исчезла. Не знаю, как он свел знакомство с Ансомом, но
есть подозрения, что похитить вас помогла ваша кормилица
и что отчасти из-за угрызений совести она и сошла с ума.
Ансом получил деньги за похищение — Мак-Аллан нашел
подтверждение этому в секретном семейном архиве. Там
было письмо от моего несчастного мужа, он просил еще
денег на переезд в Америку и сообщал, что ребенка воспи¬
тывает его жена, которая никогда ни о чем не узнает, и что
он хорошо исполнил поручение маркиза. Вот какое это тем¬
ное дело. Но мы не можем воспользоваться найденными
бумагами, потому что маркиз вписал в них признание, выр¬
ванное у вашей матери. Теперь понятно, почему он не же¬
лал признать вас и не приезжал во Францию. Не опроте¬
стовывайте же решение суда, лишившего вас наследства,
но согласитесь носить прежнее имя, раз, к своей чести, на
ртом настаивает Эдуард.
— Ах, Женни, Женни, какая горестная история! И за¬
чем ты рассказала мне ее!
— Чтобы вы знали — если Мак-Аллан и был когда-то
возлюбленным леди Вудклиф, вас это не касается.
— При чем тут легкомысленный Мак-Аллан, когда меня
терзают такие тяжкие и мрачные мысли! Моя бедная мать
умерла, когда узнала, что меня похитили?
— Да, и ваше похищение — лучшее доказательство того,
что она раскаялась и призналась в своем грехе мужу за¬
долго до смерти. Судя по тому, как он с вами обошелся,
чистосердечие не принесло ей счастья, но все же она рас¬
каялась, а скорбящая душа, искупив грехи, возвращается к
к богу. Любите и уважайте свою мать, Люсьена, она, не¬
смотря ни на что, теперь на небесах.
Поразительная женщина! Ее простые слова проникали
в глубину сердца и возвышали его, Я поцеловала ей руку,
617
А сейчас скажи правду до конца, я ко всему гото-1
ва, — попросила я ее. — Кто мой отец?
■— Какой-то испанец, очень красивый, знатный, блестящий*
Вот и все, что о нем известно. Мак-Аллан как будто до¬
гадывается, кто он, но не уверен, поэтому не называет его
имени. Он, кажется, давно уже умер. Не думайте о нем
больше. И нам пора в Бельомбр, там вы узнаете еще кое-
что.
LXXX
Я была так потрясена, что покорно шла за Женни, ни*
чего не замечая вокруг, словно все это происходило во сне*
У меня больше не было слов, и я молча слушала Жеани,
добавлявшую еще какие-то подробности к своему рассказу,
но они, достигая слуха, не задевали сознания. Я понимала,
что начинается новый этап в моей жизни, но какой — не
Знала, потому что над прошлым и над будущим витала
скорбная тень. Она так завладела моим воображением, что
у входа в Бельомбр я испуганно остановилась.
— Женни, — воскликнула я, — там, кая;ется, стоит при¬
зрак моей бедной матушки и воспрещает мне входить в дом
ее мужа!
— Где вы ее видите? — спокойно спросила Женни.
— Там, перед решеткой, — ответила я, дрожа от ужаса
и точно в бреду.
— Нет, вам это только чудится,— произнесла она и ука*
зала на небо.— Взгляните туда, на прекраспую светлую звезду,
которая блестит над крышей: это улыбается вам ваша матуш¬
ка, она видит, что вы счастливы, и, значит, ее грехи прощены.;
Поддавшись власти этих простодушных и поэтических
слов, я вошла в калитку и сразу погрузилась в непрогляд¬
ную тень огромных сосен, окружавших дом. Ночь была
безлунная, а деревья так разрослись, что, не знай я дороги
к террасе, не раз натыкалась бы на них. Вдруг в этой
мгле мои руки оказались в чьих-то руках, маленьких и неж¬
ных, непохожих на руки Фрюманса, но все же и не жен¬
ских. Быть может, в руках ЭдУаРЛа? И° почему они так
дрожат, почему так тяжело дышит этот человек? Меня
словно окутал какой-то жаркий туман, кровь выстукивала
в ушах непонятные слова, голова кружилась, а тот, кто
стоял рядом, продолжал молчать. Появился Эдуярд* осве-»
щая дорогу фонарем. Мои руки сжимал он, Мак-Аллан,
618
«— Дорогая сестра, — сказал Эдуард, когда мы вошли
в гостиную, — не отнимайте рук у этого человека, так пре¬
данного вам. Вы, конечно, знали, что я знаком с Мак-Ал¬
ланом, но сейчас позвольте представить его вам как моего
лучшего друга. Мы подружились три года назад, уже после
смерти отца. Тогда он не говорил со мной о вас, я был еще
мальчиком и все равно ничего не мог бы сделать. К тому
же Мак-Аллан считал, что не должен восстанавливать меня
против матушки. Но когда я стал хозяином своей судьбы,
он первый сказал мне: «У вас есть сестра, достойная уваже¬
ния и нежности. С ней обошлись несправедливо, оскорбили
ее. Возможно, она не захочет ничего принять от вас. Но если
вы через меня выкупите ее родное гнездо,— кто знает?—
быть может, она примет его от нас с вами, потому что как
другие не поняли ее, так она не поняла меня. Но я твердо
верю, что смогу снова завоевать ее уважение и доверие».
И вот мы вместе приехали сюда и просим вас поселиться
в Бельомбре, и если вам нужно, чтобы мы на коленях выма¬
ливали у вас прощение за обиды, против которых мы оба
возвышаем голос, и я и Мак-Аллан станем сейчас на колени.
Эдуард говорил с такой искренностью, с такой трога¬
тельной нежностью, что поблагодарить его я могла только
слезами. Женни отвела его в сторону, и мгновение спустя
я осталась наедине с Мак-Алланом: наши друзья хотели,
чтобы мы поскорей объяснились друг с другом. Я была сму¬
щена — теперь мне казалось, что это я виновата перед ним,
а он всегда и во всем был прав.
Он заметил мое смятение и понял его.
— Вы сейчас думаете, что неверно судили обо мне, —
сказал он. — Я тяжко страдал из-за вас, Люсьена, но от¬
части заслужил это, потому что если и не провинился пе¬
ред вами, то был очень виноват перед собой и должен ис¬
купить прошлую, во многом легковесную жизнь. Вы часто
упрекали меня за нее, не зная, что такое эта легковесность,
пе умея ее определить. Теперь я должен исповедаться пе¬
ред вами, чтобы хоть немного оправдать себя.
Мепя воспитали самым плачевным образом. Единствен¬
ный оставшийся в живых сын из нескольких горячо люби¬
мых детей, слабый здоровьем, я был так избалован родителя¬
ми, что долгое время считал мир, вселенную, жизнь создап-
пыми только для меня, для моих удовольствий, удобств, прихо¬
тей и развлечений. Живой ум, спасительная приверженность
к работе и некоторая гордость защитили меня от грубых
С19
пороков, но я всегда жаждал новых впечатлений и был под¬
вержен приступам сплина — этого страшного недуга, терзаю¬
щего англичан, — если разнообразные и бурные волнения не
наполняли до краев мой день. Что говорить, я дурно жил, дур¬
но понимал жизнь, дурно распоряжался временем, дурно тра¬
тил сердечный жар. Я постоянно обманывался в любви, но
виню за это не любовь и не женщин, а собственную стреми¬
тельность, слепоту, чрезмерную пылкость чувств, бравших
верх над рассудком, и ту потребность в страстях и трево¬
гах, с которой я не умел или, быть может, не мог совладать.
Самое серьезное разочарование я испытал по милости
леди Вудклиф. Молодая вдова, она была красива, блиста¬
тельно остроумна, свободна... Когда она предложила мне
руку, я возомнил, что завоевал ее сердце, но был отстав¬
лен ради маркиза де Валанжи. Этот пошлейший честолю¬
бец, своего рода авантюрист, словом — полное ничтожество,
неплохо отомстил за меня, я?енившись на моей бывшей на¬
реченной. Как я обрадовался, Люсьена, когда уверился,
что этот человек вам никто! Леди Вудклиф овдовела вто¬
рично, но никаких чувств у меня к ней пе сохранилось, хотя
она все еще была красива и обольстительна: я благоразум¬
ный и снисходительный светский человек, но не подлец и
не распутник. Она пожелала снова увидеться со мной, и я
появился в ее гостиной, но уже равнодушный к ее чарам.
Эта неотразимая женщина была раздосадована, уязвлена
моим спокойным прощением. Ей захотелось вновь завла¬
деть мной, а так как я успел разбогатеть, приобрести поло¬
жение в свете и на ее кокетство отвечал улыбкой, она реши¬
ла, что на этот раз снизойдет и переменит свое имя на мое.
Но я не предложил ей пи имени, ни сердца, ни страсти.
Оскорбленная, отвергнутая, она излила гнев на вас; я встал
на вашу защиту, вот она и попыталась вас уничтожить, но
не столько из неприязни к вам, сколько от злой обиды на
меня.
Я тогда уже любил вас, Люсьена, и наша противница до¬
гадывалась об этом. Но моя любовь была и недостаточно
сильна и недостаточно благородна. Вы были правы, осте¬
регаясь меня и считая, что я вас недостоин.
О, я был вполне искренен, я еще раз поверил, что впер¬
вые по-настоящему полюбил! И я женился бы на вас — мое
слово неизменно, к тому яге этот добрый поступок рождал
во мпе какую-то романтическую радость. Но в мое чувство
вплеталось и приятное предвкушение мести: унизить леди
620
Вудклиф, преподать, не совершая вероломства, урок, подоб¬
ный тому, который она вероломно преподала мне, — это
тоже входило в мое желание жениться на вас. Видите, я при¬
знаюсь в несовершенстве тогдашней моей любви к вам. Но
Это еще не все. В ту пору я испытывал страшные приступы
ревности к Мариусу, за которого вы вот-вот должны были
выйти замуж, и к Фрюмансу, которого от души любил, не¬
смотря на то, что понимал — он достойнее вас, чем я. Од¬
нажды я честно признался ему в своей ревности, был высмеян
им, пристыжен, исцелен... но ненадолго. К&к знать, если бы
Эти приступы продолжались, мой недуг мог бы стать пыт¬
кой для меня, оскорблением для вас. Все равно я не коле¬
бался. Мне казалось, я победил предубеждение леди Вуд¬
клиф, но вдруг узнал, что она обманывает меня и продол¬
жает добиваться в тулонском суде приговора против вас.
Это еще более укрепило во мне и без того твердое намерение
жениться, если вы дадите согласие. Я уехал в Англию, хо¬
тел привести в порядок дела, чтобы потом всецело и на¬
всегда посвятить вам жизнь. Вернувшись в Париж, уже
готовый мчаться в Соспелло, я получил вашу записку: вы
не любите меня, любите другого! Я поверил этому и вот
тут-то по-настоящему полюбил вас за прямоту, за беспре¬
дельное бескорыстие, потому что богатому и известному
Мак-Аллану вы предпочли никому не ведомого бедняка,
нашего достойнейшего Фрюманса! Женни никогда его не
любила, а он любил только вас. Да и могло ли быть иначе?
Женни была только ширмой, чтобы отвести подозрения и
скрыть от посторонних глаз эту безнадежную страсть. Но
вот рухнули преграды между вами и избранником вашего
сердца, и вы сразу принесли ему в жертву все надежды на
благоустроенную жизнь, обрекли себя на нужду, оторван¬
ность от мира, существование в нищей деревушке, забро¬
шенной среди самых унылых гор, какие только сущест¬
вуют на свете! Вы были великолепны, Люсьена! И ведь вы
никогда не лгали мне, никогда не поощряли моей любви.
Я не имел права жаловаться на вас, был бесконечно несча¬
стен, и выхода моему горю не было даже в негодовании.
Леди Вудклиф показала мне ваше письмо с отказом от
имени и наследства, и я стал еще больше восхищаться ва¬
ми, поклоняться вам и горевать, что вы не моя. Как я клял
себя — ведь несчастье было делом моих собственных рук: я
недостаточно ценил вас, не сумел победить, слишком верил
в себя. Надо было еще сильней ревновать к Фрюмансу, бо*
621
роться с ним, вытеснить из вашего сердца этого скромного
и смиренного соперника, который сам готов был уступить
мне дорогу и, ни на что не притязая, все же оттеснил меня!
Мне следовало быть подозрительным, эгоистичным, страст¬
ным, во что бы то ни стало влюбить вас в себя, а я ока-
зался банкротом! Я был слишком стар для вас, но эта ста-*
рость сказалась не столько в отсутствии внешнего обаяния,
сколько в недостатке пламенной настойчивости.
Я был подавлен, строил самые безрассудные планы —>
поехать за вами,^похитить вас, убить Фрюманса, — безум-
ствовал, бессильно склонялся под тяжестью приговора: «Она
его любит! Что я ни сделаю, ей все будет противно! Надо
отказаться от встречи с ней и навсегда остаться ее другом».
Когда явился Дяхон, я был болен, лежал в я{ару. Не
желая вверять столь щекотливую материю письмам, он ди¬
лижансом приехал в Париж и рассказал мне о происшед¬
шем. В моем несчастье он винил себя, но повторял, что,
зная о моих былых отношениях с леди Вудклиф, не будучи
уверен, действительно ли они порваны, не посмел клятвен¬
но заверить Женни в моей нынешней безгрешности. Я про¬
стил его и тут же отправил в Тулон, а затем в Соспелло,
дав наказ инкогнито часто наведываться в ваши края и
подробно писать мне о вас. Я было обрел надея«ду, но снова
утратил ее, услышав о недуге Женни и приписав его тай¬
ной любви к Фрюмансу, на борьбу с которой ушли все ее
жизненные силы. Мне казалось, что и вы догадываетесь об
Этой любви и уже никогда не выйдете за Фрюманса, но
именно поэтому навсегда сохраните ему верность.
Потом я подумал, что если вы утратите Женни и не за¬
хотите принадлежать человеку, так сильно ею любимому,
вас оясидают одиночество и отчаянье, и дал себе слово на¬
всегда быть вашим другом и опорой, даже и питая к вам
неразделенную страсть.
Готовый ко всему, я тайно приехал в Бельомбр, дал
знать о моем приезде Фрюмансу и встретился с ним ночью
на полдороге к Помме. Тут я понял, что он любит Женни и
только Женни, а если и любим вами, то как не догадывался
об этом прежде, так не догадывается и теперь.
О выздоровлении Женни, о ее браке с Фрюмансом я
узнал в Соспелло и поймал себя на том, что опять полон
надежд. Я поехал в Тулон, снова встретился с Фрюмансом,
и он поведал мне, что вы любили меня, любите, быть мо¬
жет, до сих пор, но, считая себя дочерью господина де
т
Валанжи, никогда не сможете преодолеть отвращения к быв¬
шему любовнику его жены. Он множество раз спрашивал
вас об ртом, убедился, что вы непреклонны, и теперь по¬
требовал, чтобы я либо оправдал себя в ваших глазах, либо
больше не тревожил душевный покой, обретенный вами
в самоотречении. Я не мог отрицать своей былой связи
с леди Вудклиф. Ваша щепетильность казалась мне чрез¬
мерной, но все же достойной уважения. К тому же я был
любим! Любим несравненным существом, чья душа была
так возвышенна, тверда, непобедима во всех житейских
испытаниях! Неужели же мне отказаться от вас? Прекра¬
тить борьбу, искать забвения — жалкого лекарства, которое
природа приберегает для людей слабосильных, или рассе¬
яния— детской игрушки низменных сердец и охладелых
умов? Нет, это не по мне! Вначале меня привязывали к вам
долг, самоуважение, потребность в вашем уважении; теперь
я чувствовал, что люблю вас настоящей любовью, страстно,
без тени недоверия или ревности. Я не понял вас, оскор¬
бил подозрениями и ревностью и вот всю жизнь должен
искупать этот грех безграничной любовью и безмерной пре¬
данностью. Я дал себе клятву, что вы будете моей, — но
как этого достичь? Только одним путем — разгадать тайну
вашего рождения. Я ни минуты не верил, что вы дочь этого
смехотворного лжемаркиза, и, помнится, уже говорил вам —
между вами нет ни единой черты сходства. Внутреннее чув¬
ство редко обманывает меня. Я отправился в Бретань, поста¬
вив себе целью разыскать вашего похитителя. Мне удалось
найти кое-какие подтверждения тому, что обнаружила /Кенни.
Тогда я поехал в Америку и в квебекском архиве лист за
листом прочитал все свидетельства о смерти. Ансом дей¬
ствительно сошел с ума и умер в этом городе, но никаких
признаний он не сделал. Я вернулся в Англию с намере¬
нием вновь завоевать доверие леди Вудклиф и добиться до¬
ступа к бумагам, оставшимся, быть может, после смерти гос¬
подина де Валанжи; я и раньше просил ее об этом, по она
всегда мне отказывала. Перед самым моим приездом леди
Вудклиф умерла, и ее сын передал мне семейные архивы.
Вы знаете, что я там обнаружил,— Женни взяла на себя
сообщить вам об этом. Эдуард ничего не знает и не должен
знать, поэтому вам надо снова принять имя де Валанжи и не
отказываться от законной части наследства. Будьте спокойны,
она очень незначительна, а для детей маркиза вообще ни¬
чтожна, меж тем, подчинившись установленному обычаю, вы
023
навеки похороните тайну вашей матери. Вот доказатель¬
ства того, о чем я поведал Женни. Прочтите эти бумаги, и
мы их сожжем. Я решил купить Бельомбр еще в ту пору,
когда не знал, как отнесется к вам Эдуард, — мне была не¬
выносима мысль, что на обломках вашего крушения воца¬
рится Мариус. А теперь, Люсьена, когда я искупил вину
перед вами тремя годами поисков в надежде заслужить вас,
теперь, когда несчастье так возвысило вашу душу и так
очистило мою, — разве теперь мы не стали достойны друг
друга? Если правда, что вы все еще меня любите, не со¬
гласитесь ли вы сказать мне об этом?
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
«Вот что вы сказали мне, Мак-Аллан, но я не подда¬
лась головокружительному искушению и отказалась вам
ответить. Благословляю вашу дружбу, вашу неоценимую
помощь и несказанную доброту, но если я любила вас пре¬
жде — к чему было бы это отрицать? — то имею ли право
сказать, что люблю и сейчас? Нет, не могу и не должна,
потому что не знаю, всегда ли моя душа была полна толь¬
ко этим чувством и заслуживаю ли я столь безграничного
доверия к моему прошлому? Ваше было исполнено стра¬
стей, к которым я не смею ревновать, и все же, помимо
своей воли, ревную. Открыв в себе эту потребность стра¬
дать, потребность владеть вашим сердцем так безраздельно,
чтобы оно забыло все и хранило только мой образ, я с ужа¬
сом подумала — не начнете ли страдать и вы, когда я от¬
крою вам свое сердце? Любила ли я Фрюманса? Не знаю.
Могу поручиться, что Мариуса не любила, но вот тут не
поручусь... Теперь, конечно, не люблю, ни о чем не жалею,
радуюсь, что он мой друг, что нашел свое счастье. Трудно
вспомнить и еще труднее определить страсти, волновавшие
меня тогда. Теперь они мне кажутся немыслимыми, необъ¬
яснимыми, безумными, нелепыми, владевшими кем-то, ко¬
го сейчас уже нет, кто никогда не был мною. Но я вас зна¬
ла, Мак-Аллан, и уже любила, когда сравнивала с другим,
когда брак Женни с ним был моим сознательным желанием
и невольпой мукой. Быть может, я ревновала не Фрюманса,
а Женни? Что говорило во мне — волнение чувств, пробу¬
дившихся неведомо для меня самой, воображение, сердце?
Словом, то ли я идеальное существо, чистота которого вас
624
так пленяет? Я не смею сказать «да», а вместе с тем во мне
«только доброй воли, щепетильности, жажды добра, боязли¬
вого целомудрия, настороженной совести, суровости к себе,
внутренних борений и бдительной гордости, что произнести
приговор: «нет, я не достойна его» — значило бы неспра¬
ведливо принизить себя. Я попросила вас дать мне время
на размышление, время на то, чтобы почти день за днем,
шаг за шагом, час за часом восстановить свою жизнь. Я за¬
глянула во все тайники сердца, все вытащила наружу, все
лодвергла анализу, все записала на бумагу — что ж, чи-
тайте! Если вы почувствуете, что моя исповедь будет, все¬
гда причинять вам боль — не слушайте голоса жалости.
€ил у меня довольно — я это уже доказала. Я не чувствую
и никогда не почувствую себя несчастной, потому что за¬
воевала право уважать себя и верить в собственное муже¬
ство. Вы совершенно свободны, не бойтесь, что заставите
меня страдать — сейчас, подписывая эту исповедь, я думаю
о том, что у меня есть ваша дружба и что перед богом и
людьми я ее заслуживаю.
Люсьена.
Помме, 1 марта 1828».
ОТВЕТ
«Бельомбр, 2 марта 1828
Да, я очень страдал, читая, и, может быть, буду стра¬
дать всякий раз, когда вспомню о прочитанном. Что из то¬
го! Счастье — это беспредельный небосвод, то безоблачный,
то покрытый грозовыми тучами, а ваша душа — солнце, и
на ней есть пятна, но все-таки она солнце! Кто же такой
я? Птица, одинокая птица, израненная бурями и оживлен¬
ная вашими лучами. Люсьена, вы никого не любили, кроме
меня, это так, и вы должны все время повторять мне эт0»
и я поверю вам, потому что боготворю вас.
Я приду к вам сегодня вечером, а потом поменяюсь
с вами местами и, пока мы не обвенчаемся, буду жить
в Помме. Фрюманс полностью вылечит мою душу — тот са^
мый Фрюманс, который ничего не знает и никогда не уз¬
нает. Боль и восторг! Боже мой, боже, как я счастлив! Мы
будем путешествовать, правда, Люсьена? Вы всегда мечтали
о путешествиях, я всегда их любил. Вы захотите увидеть
Париж и Лондон, Шотландию, и Италию, и Грецию, и
Швейцарию, и мы увидим их вместе! Фрюманс, Женни и
21 Ж. Санд, т. 8
625
добрый аббат поселятся в Бельомбре. Когда вы пожелаете,
вернемся туда и мы... Но все-таки... позвольте мне несколь-
ко лет провести вдвоем с вами! Я ведь ревную и к Женни,
особенно к Женни — у нее больше прав на вас, чем у меня.
Дайте же и мне заслужить такую любовь, чтобы я уже
никого не боялся. Да, настанет и такое время, клянусь
вам! Я так вас люблю, а вы так справедливы... Не гово¬
рите мне, Люсьена, что я страдаю, и не бойтесь, если я
и впрямь буду страдать. Эта заноза не позволит мне уснуть
в сладостных объятиях моего счастья, она будет напоми¬
нать, что я должен неустанно стараться заслужить это сча¬
стье, что муж такой женщины, как вы, не смеет не быть
во все часы и дни рыцарем без страха и упрека. Почему
бы и нет? Мысль о выигрыше подобного сражения укреп¬
ляет волю и удесятеряет нравственные силы. Мой дух всту¬
пил сейчас в пору зрелости; под влиянием преждевременного
опыта я слишком рано возмужал и, кажется, никогда не был
юным. Пусть же возродится это беспокойное сердце, вечно ал¬
кавшее и всегда неутоленное, пусть расцветет моя жизнь, как
дерево, чьи соки еще дремлют весной и пробуждаются, ко¬
гда лето уже на исходе. Я не забыл, как вы однажды ска¬
зали, что осенние розы — самые прекрасные и благоуханные.
Так вот, моя любовь уподобится этим розам и, как они,
будет полна аромата. Мои былые труды, свершения, успе¬
хи, пустые терзания, пустая слава — все это ничто перед
жизнью сердца, чей зов я сейчас слышу. Люсьена, отныне
мое существование будет посвящено вам одной, и брак
с вами видится мне не концом трудов, а началом настоящей
жизни. Мечта юности — счастье... Нет, ты не только меч¬
та! Если зрелый муж продоляеает безгранично верить в тебя,
значит, у него безграничные возможности завладеть тобой!
Ну вот, ну вот, я снова спокоен. Спокоен? Нет, я опья¬
нен, но опьянен верой, силой, светом! Безумец, тебе каза¬
лось, что ты ревнуешь к прошлому! Тебе снился сон, про¬
снись же, отгони его, и пусть прошлое так же умрет для
тебя, как оно умерло для нее. Это ведь битва с призраком!
Так пусть скорее настанет безмятежный рассвет, пусть
огненная заря рассеет все тени!
Мак-Аллан»,
СТАТЬИ
21*
«ОБЕРМАН» Э. П. СЕНАНКУРА
Если рассказы о войнах, человеческих деяниях и стра¬
стях всегда привлекали внимание огромного большинства
людей, если в литературе каждого народа эпос еще и по¬
ныне пользуется наибольшей популярностью, то так же до¬
стоверно известно, что для глубоких и мечтательных натур
или умов наблюдательных и тонких самым важным и цен¬
ным в поэме является умение раскрыть сокровенные стра¬
дания человеческой души вне их зависимости от блеска и
изменчивости внешних событий. Для изучения психологии
человека на протяжении веков эти редко появляющиеся и
мрачные произведения имеют, возможно, большее значе¬
ние, чем сами исторические факты: давая представление
о моральном и умственном состоянии народов на разных
стадиях цивилизации, они могут подчас послужить ключом
к пониманию важных событий, до сих пор остающихся за¬
гадкой для современных ученых.
Ко несмотря на то, что пыль с этих книг бережно от¬
ряхнут более просвещенные и мудрые потомки, все-таки
Эти таинственные и строгие монодии, исповеди, где раскры¬
вается все величие и убожество человека, словно пытающе¬
гося найти облегчение в выходе за пределы самого себя,
Эти произведения, часто рожденные во мраке кельи или
в тиши полей, проходят незамеченными. Такова, как изве¬
стно, судьба «Обермана»,
6*29
На наш взгляд, наибольшую и непреходящую ценность
книги составляет ее психологическая тема, и именно с этой
точки зрения ее нужно рассматривать и анализировать.
Хотя душевные страдания можно подразделить на бес-
численное множество видов, хотя горькие потоки этого не¬
иссякаемого источника растекаются по множеству каналов,
охватывая и затопляя все человечество, существует, одна¬
ко, несколько главных видов, от которых более или менее
непосредственно происходят остальные недуги.
Существует, во-первых: страсть, встречающая препятст¬
вия на пути своего развития, то есть борьба человека
против внешних обстоятельств; во-вторых: сознание исключи¬
тельности своих данных при отсутствии воли к их приме¬
нению; в-третьих: понимание неполноценности своих дан¬
ных — ясное, очевидное, неопровержимое, упорное, осознан¬
ное. Эти три вида душевных страданий можно пояснить и
обобщить, назвав три имени: Вертер, Рене, Оберман.
Первое имя связано с областью деятельной душевной
жизни, и, следовательно, «Вертер» примыкает к разряду
обыкновенных романов. Здссь сюжетом служит любовь, а
Этот недуг известен с первых веков истории человечества.
Гнев Ахилла, утратившего Бризеиду, и самоубийство во¬
сторженного немца равно объясняются бурным проявлением
высоких способностей человека, скованного в своих воз¬
можностях, раздраженного или оскорбленного. Различие
между греческим и немецким гением и двумя культурами,
разделенными столькими веками, ничем не нарушает психо¬
логического родства этих двух тем. Потрясающие страда¬
ния, трагические несчастья должны были вызывать сочув¬
ствие раньше и в большей степени, чем два других вида
душевных недугов, открытых и отмеченных впоследствии.;
Они могли появиться только при высокоразвитой цивилиза¬
ции. И, чтобы начать с наиболее известного из этих двух
тайных и изнурительных недугов, назовем Рене воплоще¬
нием мечтательности болезненной, но не лишенной услады;:
ибо к горечи от общественной бездеятельности примеши¬
вается тщеславное и тайное удовлетворение от сознания
испытываемого презрения ко всему окружающему. Именно
силой презрения поднимается эта душа над уровнем среды,
в которой томится, высокомерная и одинокая.
Рядом с судьбой Рене, одновременно и блистательной и
мрачной, в безмолвии влачится жребий Обермана, величе¬
ственный в своей смиренности, возвышенный в своей не¬
630
полноте. Глубокая тоска, какой проникнуты Обёрман и
Рене, может внушить мысль, что оба они изберут один и
тот же путь, замкнутся в одиночестве, чтобы жить спокой¬
но, уйдя в себя. Но этого не случилось. Индивидуальности
Этих двух возвышенных образов резко противостоят друг
другу. Рене воплощает гениальность, лишенную воли; Обер-
ман — моральную высоту без гениальности, болезненную
чувствительность, противоестественно ограниченную без¬
волием и отсутствием жажды деятельности. Рене говорит:
«Если бы я мог желать, я мог бы действовать». Оберман
говорит: «Зачем напрасно желать? Ведь действовать я не
могу».
Глядя на Репе, идущего своим путем, печального, по
прекрасного, отчаявшегося, по еще могучего, толпа не
могла не остановиться, охваченная изумлением и почте¬
нием. Его благородная скорбь, добровольное равнодушие
к жизни, отсутствие любви к ней, скорее напускное, чем
подлинное, — эта красноречивая и пламенная жалоба лич¬
ности, которая гневно бьется в связывающих ее путах, no*
Судила мятущееся молодое поколение самонадеянно возо¬
мнить себя в родстве с Рене.
Все, кто напрасно прожил жизнь, все даровитые неудач*
ники гордо подняли голову, решив, что увидели себя в ге*
рое этого поэтического произведения. Неуверенность и смя?
тение Рене перед лицом жизни, в которую он вступал,
почти примирили с собственным бессилием тех, кто уже
потерпел крушение, переступив ее порог. Они забыли, что
Рене только колебался, жить ли ему, а между тем из пеп¬
ла друга Шактаса, погребенного на берегах Мешасебе, воз*;
ник оратор и поэт, выросший среди нас.
Путь Обермана, раненого, но не истекшего кровью, был
более мрачен и вел в пустыни более бесплодные. Странствие
его было короче и казалось менее страшным, но Рене вер¬
нулся из изгнания, а следы Обермана стерты и затеряны.
Невозмояшо сравнивать Обермана с другими образами
человеческого страдания, такими, как Фауст, Манфред,
Чайльд-Гарольд, Конрад и Лара. Эти разновидности скор¬
би находят у поэтов различное воплощение: у Гете в фор*
ме одержимости властолюбием духа, у Байрона, последова¬
тельно, такой же одержимости (Манфред); затем пресы*
щенности развратом (Чайльд-Гарольд); далее в форме
отвращения к общественной жизни и потребности в практи*
ческой деятельности (Конрад); наконец, в виде угрызений
631
совести и тоски, испытываемых великой душой, которой на
мгновение показалось возможным обрести в преступлении
наивысшее выражение своей силы и которая, опомнившись,
вопрошает себя, не было ли это только жалким самообма¬
ном (Лара).
Оберман же, напротив, олицетворяет собой мечтатель¬
ность при бессилии, непрерывность возникающего желания.
Такое душевное состояние нельзя смешивать ни с чем. Это
недуг особенный, не столь блестящий, трудно поддающийся
наблюдению, но своеобразный, и облечь его в поэтическую
форму мог только человек, в котором огонь вдохновения
питался живым воспоминанием собственного опыта. Эт°
грустная и неумолкающая песнь о самом себе, о своем не¬
зримом, непознанном величии, о своей вечной праздности.
Это могучий торс с бессильными руками, это душа аскета
с грызущими ее сомнениями, которые выдают его слабость,
вместо того чтобы говорить об его отваге. Это философ, ко¬
торому не хватило сил, чтобы стать святым. Вертер — плен¬
ник, обреченный на смерть; он умрет, задохнувшись в своей
клетке; Рене — раненый орел, он еще взлетит. Оберман же
из породы птиц, живущих на рифах, которым природа от¬
казала в крыльях; их спокойная и меланхолическая жалоба
звучит на отмели, откуда уходят корабли и куда возвра¬
щаются обломки.
В Обермане деятельно только чувство; сознание его ле¬
ниво или неполноценно. Если он ищет правду, то ищет
плохо, находит с трудом и постигает ее сквозь какую-то
пелену. Это терпеливый мечтатель, который нередко от¬
дается ребяческим порывам; но сознание своего недуга вы¬
зывает в нем искренние, глубокие слезы, потрясающие все
его существо. Это желчный вольтерьянец, которого поэти¬
ческое чувство природы возвращает к спокойной величаво¬
сти элегии. Если описательные и лирические красоты поэ¬
мы Сенанкура часто нарушаются вторжением философ¬
ских споров или светской иронии, то присущие писателю
серьезность, торжественная сосредоточенность на самых
обычных мыслях вскоре вдохновляют его на новые гимны,
и с их суровой красотой и диким величием ничто не мо¬
жет сравниться.
Такая сложность, противоречивость изощренной мысли,
Эта мелочная язвительность насмешки изобличают боль¬
ную сторону души, в которой развивается и завершается
причудливая и скорбная поэма Обермана. Если художник
632
подчас вправе посетовать на натянутость, неестественность
сочетания чувственных образов, живых символов мысли
с абстрактными идеями — безжизненным плодом одиноких
размышлений, то психолог впивается любопытным и жад¬
ным взглядом в эти темные пятна, выступающие на прекрас¬
ном произведении, и завладевает ими с ясестоким удо¬
вольствием хирурга, который исследует и обнаруживает
очаг болезни в трепещущих внутренностях и гипертрофи¬
рованных органах. Его роль заключается в том, чтобы по¬
знавать, а не судить. Он устанавливает факты, а не спо¬
рит о них. Он пополняет свою сокровищницу наблюдений,
открывая необычные случаи. Он стремится прежде всего
определить болезнь, лечить же ее будет потом. Может быть,
род человеческий найдет исцеление и от своих нравствен¬
ных недугов, когда сумеет изучать и анализировать их
столь же глубоко, как свои физические страдания.
Независимо от общественного значения книги «Обер¬
ман», она обладает и чисто литературной ценностью — но¬
визной и своеобразием сюжета. Наивная скорбь о неполно¬
ценности своих дарований, в чем Оберман сам же при¬
знается, трогательное и благородное разоблачение своего
бессилия, переходящее в спокойствие и покорность, могут
быть проявлением только высокого ума, только избранной
души: большинство читателей привлекали более соблазни¬
тельные роли Фауста, Вертера, Рене, Сен-Прё.
Скрытный, мечтательный, неуверенный, скорбно-на¬
смешливый, боязливый из нерешительности, желчный из
добродетельности, Оберман находится, может быть, в от¬
даленном родстве с Гамлетом, с этим противоречивым, но
глубоким и сложным образом человеческой слабости, таким
совершенным в своем несовершенстве, таким логичным в
своей непоследовательности. Но разделяющее их время, из¬
менения, происшедшие в обществе, различия условий и
обязанностей превращают Обермана в сложившуюся инди¬
видуальность, в образ, чьи рельефные черты не имеют ни
своего прототипа, ни копии. Только очень ограниченный
круг людей в эпоху, характеризующуюся честолюбием и
стремлением к деятельности, был в состоянии воспринять
суровый урок «Обермана», если недостаточно убедитель¬
ный, то прекрасный и правдивый, если мало лестный, зато
полезный и мудрый, адресованный слабым людям, пребы¬
вающим в смятении и унынии. Чувствуя себя не способным
играть какую-нибудь роль на этой yHte переполненной и
633
оживленной сцене, Оберман удаляется на вершины Альп,
чтобы предаваться скорби в одиночестве, на лоне природы;
он ищет нетронутый, девственный уголок земли, где будет
страдать без свидетелей, вдали от света; к концу его жизни
все его стремления сводятся к тому, чтобы угаснуть, уме¬
реть забытым, никому не ведомым. У такого героя романа
не могло оказаться много последователей, согласных сту¬
шеваться, подобно ему, с единственным намерением изба*
вить от лишнего бремени общество, переполненное беспо¬
койными и бесполезными желаниями, которые подтачивают
его, пожирая самих себя.
Если требовать от книги последовательной согласован¬
ности мыслей и строгого соответствия частей, то «Оберма¬
на» нельзя назвать книгой; однако мы доляшы будем при¬
знать его выдающимся и законченным произведением, если
обратим внимание на то единство рока и личной судьбы,
которое определяет развитие всего человеческого сущест¬
вования. Книга быстро и легко поддается анализу. Сначала
страх перед общественной жизнью, требующей применения
сил: все роли слишком обременительны для этой души;:
праздность, опустошенность, смятение, озлобленность, гнев,
сомнение, возбуждение, усталость, умиротворение, старче¬
ская благожелательность, добровольный физический труд,
отдых, забвение, кроткая и мирная дружба — такова после¬
довательность фаз нарастания и спада обермановской скор¬
би. Преждевременно состарившись от невыносимого для
него соприкосновения с обществом, он бежит от него, уясе
опустошенный, подавленный горьким сознанием бесплодно
прожитой жизни, преследуемый призраком утраченных ил¬
люзий, иссохшими скелетами угасших страстей. Это душа,
не изведавшая жизни; ей недостало сил развиться и рас¬
цвести.
«Я познал восторг обладания недоступными добродете¬
лями... Я поддерживал в себе убеждение, что я самый сча¬
стливый человек, ибо самый добродетельный; этой иллюзии
хватило на месяц».
Месяц! Такого короткого срока было достаточно, чтобы
разочаровать Обермана, чтобы увяла юность его сердца.
К началу своего паломничества он за одну бессонную ночь
на берегу швейцарского озера растратил десять цветущих
лет жизни...
«Охваченный желанием надолго предаться мечтам и ре¬
шив воспользоваться теплой ночью, чтобы провести ее на
634
воздухе, я направился по дороге на Сен-Блэз-- Я спустился
по крутому откосу и сел на песчаной отмели, где замирали
набегающие волны... Взошла луна; я пробыл там долго. Под
утро она озарила земли и воды невыразимой печалью уга»
сающего сияния. Огромной кажется природа человеку, ко*
гда, надолго уйдя в себя, он вдруг слышит рокот волн
у пустынного берега в тишине еще не остывшей ночи, оза»
ренной умирающей луной.
Неизъяснимая обостренность чувств, очарование и мука
напрасно ушедших лет, глубокое постижение своего собст-*
венного «я», столь тягостного и сложного во всех его про¬
явлениях, всеобъемлющая страсть, равнодушие, высокая
мудрость, сладострастное отречение, все виды желания и
пресыщения, какие только может вместить сердце смертно¬
го, — все это я перечувствовал, пережил в ту памятную
ночь. Я сделал роковой шаг, приблизивший меня к годам
угасания, я растратил десять лет жизни. Счастлив простой
человек, чье сердце всегда молодо!»
На протяжении всей книги, как и в этом великолепном
отрывке, острая сердечная боль, умиротворенная и смяг*
ченная мечтательным созерцанием природы. Душа Обер*
мана озлоблена и замкнута только перед лицом общества,
в котором царит угнетение. Она открыта во всей своей
широте и пылкости для сияния звездного неба, лепета бе¬
рез и горных ручьев, для романтических звуков, которые
можно услышать на горных лужайках Титлиса. Прекрасное
поэтическое чувство, возвышенность благоговейного и оди¬
нокого созерцания остаются единственными и неизменными
особенностями этой души. Время постепенно охлаждает мя¬
тущуюся душу Обермана; его страстные порывы к неведо¬
мой цели, на которую устремлены все силы ума, никнут и
угасают. Незатейливый, простой, патриархальный труд, по¬
нимаемый и описанный им в духе Жан-Жака Руссо, дает
отдых его губительной мысли, неустанно роющей пропасти
сомнений.
«На следующий день собирались снимать урожай к боль¬
шом винограднике, расположенном на южной стороне, на¬
против леса Армана... Как только туман немного рассеялся,
я положил на тачку корзину и первым пришел на участок,
чтобы приступить к уборке. Не спеша я один собрал почти
весь урожай; мне нравилась рта медлительность, мне было
жаль уступить работу кому-нибудь другому. Кажется, она
продолжалась дней двенадцать. Тачка моя катилась взад и
635
вперед по заброшенным дорожкам, поросшим росистой
травой, — я выбирал самые неровные и неисхоженные троп¬
ки, — и так же текли мои дни в забвении, под осенним солн¬
цем и туманами, среди зреющих плодов. Я познал сует¬
ность жизни и сохранил в своем сердце пылающий источ¬
ник ее самых глубоких страстей. В нем я храню такяее
понимание великих общественных явлений и философских
идей... Все это может волновать мою душу, но не запол¬
няет ее; тачка, которую я нагружаю плодами и медленно
толкаю перед собой, служит ей лучшей опорой. Кажется,
что вместе с ней мирно катятся и часы моей жизни, что
ее полезное и медлительное движение, ее размеренный ход
соответствуют монотонному течению будней».
Истощив себя в безграничных, неосуществимых жела¬
ниях, сказав: «Между тем, что я представляю собою, и чем
хотел бы быть, леяшт бесконечность. Я не желаю наслаж¬
даться, я хочу надеяться... Зачем мне то> чт0 может окон¬
читься?» И, устав быть ничем, Оберман покорно отрекает¬
ся от жизни. Он меркнет, стушевывается. «Я больше не
хочу иметь желаний, — говорит он, — они уже не могут
меня обмануть... Если порой кажется, что в окружаю¬
щей меня ночи еще светится надежда, то ничего, кроме го¬
речи, остающейся после ее исчезновения, она не приносит;
она только ярче озаряет всю безграничность пустоты, где
я искал и ничего не нашел».
Тишина долин, мирные заботы сельской жизни, радости
прочной и взаимной дружбы, то исключительное чувство,
надежду на которое он всегда лелеял в своем сердце, — та¬
кова последняя часть жизни Обермана. Ему не удалось осу¬
ществить романтическое счастье, и он полон презрения
к этой несбывшейся мечте своей юности. Это свойственная
всем несчастливцам гордая ненависть к обманувшим их на¬
деждам, к ускользнувшим от них благам; Оберман поко¬
рился, присмирел, его скорбь утихла, привычка к мирной
домашней жизни усыпила его мятежные порывы; он от¬
дается целительной беспечности, которая является одновре¬
менно и достижением окрепшего разума и благодеянием
умиротворенных небес. Только для одного чувства сохра¬
няет Оберман свою восторженность во всей ее нетронуто¬
сти: это признательность и любовь к природе за ее милости
и дары. В заключение следует торжественное и преле¬
стное рассуждение о полевых цветах, и на этом тихо за¬
636
крывается книга, где похоронены мечты, иллюзии и горести
Обермана.
«Если я достигну старости, если когда-нибудь, еще спо¬
собный мыслить, но отказавшийся говорить с людьми, я
буду иметь друга, которому доверю свое прощание с зем¬
лей, поставьте тогда мое кресло на лужайку, и пусть на
меня глядят спокойные ромашки, а надо мной сияют солн¬
це и бескрайнее небо, чтобы, расставаясь с уходящей жиз¬
нью, я обрел хоть частицу непреходящей иллюзии».
Такова чистосердечно рассказанная история душевной
жизни Обермана. Вероятно, в силу своей природы, такая
тема не могла воплотиться в форме последовательно нара¬
стающего действия; ибо если Оберман постоянно отрицает
ценность не только действий и мыслей, но даже желаний,
то как можно себе представить его способным что-нибудь
предпринять?
Меланхолическая бездейственность, замыкающая непре-
ходимыми гранями судьбу Обермана, претворилась в образ
слишком исключительный, чтобы он мог быть оценен при
появлении романа в 1804 году. К этому времени великий
обман Консульства стал наконец разоблачаться. Но так как
Консульство со сверхчеловеческой ловкостью подготавли¬
валось с 1799 года и с превеликой пышностью было про¬
возглашено под гром орудий и звуки победных фанфар
в одурящем дыму триумфов, то оно вызвало только бес¬
сильное негодование, встретило лишь молчаливое и одино¬
кое сопротивление. Все были поглощены заботами войны и
мечтами о победе. Потребность приложить свою энергию
проснулась в первую очередь у молодежи: сердца всех ки¬
пели жаждой мужественной и воинственной деятельности.
Оберман, чуждый по своему характеру любой нации, про¬
водящий жизнь созерцательную и праздную, должен был
чувствовать себя во Франции, больше чем где бы то ни
было, одиноким. Мало заботясь о том, чтобы узнать и понять
своих современников, он и сам остался не узнанным и не по¬
нятым ими и прошел сквозь толпу, затерявшись в суете
и давке, не удостоив даже взглядом ее треволнения. Когда
после краха Империи во Франции ввели парламентское об¬
суждение государственных вопросов, это обсуждение в дей¬
ствительности вылилось в конституционную монархию, тог¬
да как прежде император представлял собой Империю
в едином лице. Одновременно с английскими учреждени¬
ями и обычаями английская литература перешагнула от¬
637
делявший нас пролив и воцарилась у нас. Британская поэ¬
зия открыла перед нами сомнения, воплощенные в Бай¬
роне; к такому же результату привело нас знакомство с не¬
мецкой литературой, хотя и более мистической, внушившей
нам склонность к глубокой мечтательности. Эти> а также и
другие причины быстро преобразили наш национальный
дух, отметив его печатью сомнения; Оберман — это сомне¬
ние; и вот почему, родившийся на тридцать лет раньше, он
в действительности воплощает в себе дух общества после
1830 года.
Однако уже при появлении в печати «Оберман» заслу¬
жил симпатии, тем более верные и искренние, что они
возникали у немногих. И здесь тоже проявился закон, в си¬
лу которого слишком распространенные явления могут сни¬
скать себе только непрочные привязанности; тем самым во¬
сторжествовала справедливость, согласно которой неболь¬
шая известность вознаграждается стойкостью вызванных ею
привязанностей. Оберману не было дано изведать обман¬
чивое наслаждение шумного успеха: тем самым он был
огражден от оскорбительно-небрежных похвал изощренных
ценителей и невеягд. Приверженцы Обермана прониклись
и нему прочной привязанностью и хранили свое восхище¬
ние как сокровище, доставшееся только им, отказываясь
разделить его с толпой. Эти люди с больной душой, подоб¬
ной душе Обермана, так же пылко восхищались его досто¬
инствами, как и отрицали его недостатки. Мы принадле¬
жали к младшему поколению, нас терзал более упорный не¬
дуг, но мы гордились тем, что понимаем Обермана, и чуть
ли не ненавидели тех, чье сердце было для него закрыто.
Но недуг Обермана, которым некогда страдала лишь не¬
большая горстка преждевременно созревших людей, впо¬
следствии мало-помалу распространился, и в наше время
многие, может быть, ему подвержены: ибо наша эпоха от¬
мечена великим множеством душевных страданий, прежде
не наблюдавшихся, но ныне ставших заразительными и
стремительными.
В течение первых пятнадцати лет XIX века сковано бы¬
ло не только стремление к свободной мечтательности,
заглушенное шумом военных лагерей, но и подавлено често¬
любие сильных натур, к тому времени совершенно выродив¬
шееся. Честолюбие подстрекали, но не давали ему разви¬
ваться, оно было ограничено в своем размахе, встречая
лишь ничтожные и жалкие поводы для своего применения.
638
Человек, который был в Империи всем, установил такой но*
рядок вещей, что честолюбие самых выдающихся людей
свелось к ребячеству. Там, где царило самовластие, суще»
ствовал лишь один способ выдвинуться — это угодить са¬
модержцу, а он не признавал никаких иных заслуг, кроме
слепого повиновения; этот железный закон, присущий всем
деспотиям, дал возможность удерживать народ в состоянии
непрерывного младенчества; когда же деспотизм во Фран¬
ции пал, людям было трудно избавиться от привычки к ра-
болепию, которая обезличила и смешала все типы полити¬
ческих деятелей, сведя их к единому облику. Однако, бы¬
стро сообразив, в чем выгода, люди поняли, что теперь
нельзя рассчитывать сделать карьеру по воле самодержца,
а надо быть выбранным народом. Они поняли, что при пар¬
ламентском строе уже недостаточно быть послушным и
слепым орудием в руках самовластия, предоставляющего им
право чинить произвол на вторых ролях, но что отныне
приходится рассчитывать на свой ум и, используя свобод¬
ное народное голосование, таким путем добиться власти и
славы парламентской трибуны. По мере того как утрачи¬
вали свою ценность милости рушившейся монархии, по
мере того как подлинное политическое могущество переме¬
щалось на скамьи правительственной оппозиции,— единст¬
венным поприщем, отныне принявшим более значительный
и благородный характер, стала духовная культура, изуче¬
ние логики, развитие мысли.
Но с появлением этих более блистательных надежд и
высоких притязаний честолюбие приняло напряженно-лихо¬
радочный характер, прежде ему не свойственный. Люди
с душой, опустошенной неимоверными трудами и затратой
огромных сил, почувствовали вдруг великую усталость и
жгучую тоску. Все побуждения личного интереса, все силы
Эгоизма, напряженные и разросшиеся до крайности, поро¬
дили неведомые до сей поры недуги, чудовищные страда¬
ния, которым наука психологии еще не отвела до сих пор
места в своих анналах.
Вторжение этих болезней должно было вызвать к жиз-
ни новую поэзию. Если верно, что литература является, и
не может не являться, не чем иным, как изображением со¬
бытий, которые могли бы произойти в действительности,
воспроизведением видимых черт или раскрытием чувств
вполне возможных и правдоподобных, то литература Им¬
перии должна была отразить облик Империи, воссоздать
639
пышность внешних событий, оставаясь в неведении отно¬
сительно тайных страданий души. Изучение человеческого
сознания могло стать более углубленным только позднее,
когда само это сознание начало играть большую роль в
жизни, то есть когда человек, шире используя свой разум для
осуществления различных целей, вынужден был подвергнуть
более строгой проверке собственные душевные силы. Если
изучение психологии в ее поэтическом воплощении до сих
пор было недостаточным и поверхностным, то это потому, что
ей не хватило наблюдений, и оттого, что болезни, сейчас
уже установленные и известные, вчера еще не существовали.
Таким образом, круг страданий, которые литература
наблюдает и воссоздает, с каждым днем все ширится, и
завтра их будет больше, чем сегодня. Недуги Вертера,
Рене, Обермана не являются единственными, принесенными
нам развитием цивилизации, и книга, в которой господь
ведет счет этим бедствиям, раскрыта, может быть, только
на первой странице. Есть еще один недуг, официально не
отмеченный, хотя многие из нас были им поражены: это
страдание неутолимого желания. Это пытка иного рода, чем
страдания Вертера, разбившегося о сопротивление общест¬
ва, которое обрекло его страсть на гибель; это не тревога
Рене, слишком могучего, чтобы желать; это не скорбь Обер¬
мана, сраженного своим бессилием, — это упорное, ярост¬
ное, гневное, нечестивое страдание души, которая хочет
осуществить свое предназначение, рассеивающееся как
мечта. Это ярость сил, которые стремились все постичь,
всем обладать, но от которых все ускользает, даже воля,
угасая в бесплодной усталости и тщетных усилиях. Это опу¬
стошенность и мука неудовлетворенной страсти; коротко го¬
воря — это болезнь тех; кто жил.
Рене и Оберман молоды. Первый еще не применил
своих сил; второй и не станет пытаться их применить; но
они оба живут в ожидании и неведении будущего, которое
должно осуществить хоть какие-нибудь их чаяния.
Подобно почке фруктового дерева, которую то обдает
горячим дневным ветром, то леденит дыханием ночи, Рене
устоит перед смертоносными веяниями и даст прекрасные
плоды. Оберман же увянет, как слабый цветок, который
блекнет в тени, благоухая особенно тонко. Однако есть рас¬
тения, достаточно выносливые, чтобы устоять под нати¬
ском бурь, но в то же время слишком жаждущие солнца,
чтобы давать плоды под сумрачным небом, Усталые, ноне
640
сломленные, они еще цепляются корнями за скалы, еще
тянутся вверх иссохшими и чахлыми венчиками, чтобы ис¬
пить небесной росы; но, согнутые ветром, они снова падают
и стелются по земле, не в силах ни жить, ни умереть; и
человек, попирающий их ногами, не догадывается, какую
огромную борьбу они выдержали, прежде чем сломились.
У людей, охваченных этим болезненным гневом, была,
может быть, такая же юность, как у Рене. Они могли дол¬
го отвергать реальную жизнь, так как она предлагала им
либо слишком много, либо слишком мало; но они, безуслов¬
но, должны были жить жизнью Вертера. Они кончали
с собой, как и он, из-за неистовой и упорной страсти, из-за
мрачного разочарования в обманутых надеждах. Способ¬
ность верить и любить умерла в них. Выжило только жела¬
ние, причудливое, жгучее, неосуществимое, но неугасающее,
несмотря на зловещие .уроки жизненного опыта. Человек
с такой душой может попытаться утешить Обермана, по¬
казав ему рану более кровоточащую, пояснив ему различие
между сомнением и неверием, ответив на грустный вопрос
Обермана: «Настанет ли день, когда я смогу сказать чело¬
веку, способному меня услышать: “Если бы мы жили...,,»
Утешься, Оберман! Мы жили бы напрасно.
Какому-нибудь мрачному гению, строгому и глубокому
психологу, может быть удастся показать нам иной вид
душевного страдания, рассказать о другой борьбе воли про¬
тив бессилия, описать волнение, ужас, смятение, слабость
души, которая сама себя не знает и отрицает, заставить нас
заинтересоваться непрерывными муками человека, не жела¬
ющего признать свою немощь, предпочитающего в ужасе и
изумлении от своих поражений приписать себе извращен¬
ность, лишь бы не признаться в своем врожденном убоже¬
стве.
Эта болезнь более распространена, чем все другие, но
о ней никто еще не решился говорить. Чтобы придать ей
изящный, поэтический облик, нужна рука мастера и зна¬
ние предмета.
Такие произведения, бесспорно, появятся. С расшире¬
нием умственного кругозора литературу реальную преда¬
дут забвению; она уже не годится для нашей эпохи. Другая
литература растет и движется вперед большими шагами:
литература идеальная, литература о внутреннем мире чело¬
века, которая занимается только вопросами человеческого
сознания, заимствуя у чувственного мира лишь внешнюю
641
форму для выражения своих идей, пренебрегая традиционным
и наивным хитросплетением фабулы, нисколько не задаваясь
целью развлекать и занимать праздное воображение; эта но¬
вая литература не привлечет взоров своей пышностью, но
будет непрестанно говорить душе. На ее долю выпала тя-
желая и трудная роль, и она будет понята не сразу. Од¬
ним из препятствий на ее пути будет непопулярность первых
опытов; ей предстоят многочисленные битвы за право рас¬
крывать в рассказе личную жизнь человека, представить
в сценическом воплощении загадочные трагедии тех веч¬
ных человеческих страстей, которых не замечает глаз, но
обнаруживает мысль.
Это движение уже блистательно началось в области ин¬
тимной или лирической поэзии; будем надеяться, что роман
и театр тоже дождутся его появления,
Май 1833 г*
ПРЕДИСЛОВИЕ
К СОБРАНИЮ СОЧИНЕНИИ 1842 ГОДА
1842 г.
Вот уже десять лет, как на краешке литературной сце¬
ны вокруг моих романов происходят странные вещи. Об
этом не стоило бы говорить, если бы к данному примеру, взя¬
тому среди тысячи других, не имело самого прямого отно¬
шения множество случаев такого же порядка. Вот этот
факт, с первого взгляда касающийся только меня, однако
же связанный с большими социальными вопросами.
На протяжении десяти лет в серии романов, которые я
ни в коей мере не считаю ни слишком значительными, ни
достаточно глубокими, я обращался к людям своей эпохи
с рядом вопросов очень искренних, но критика не сочла
возможным ответить на них ничего, кроме того, что я весь¬
ма нескромен, если хочу узнать от нее правду. Вначале я
спрашивал с большой сдержанностью и смирением в двух
романах, озаглавленных «Индиана» и «Валентина», нравст¬
венен ли современный брак в том виде, как его теперь за¬
ключают. Мне дважды ответили, что я задаю опасные во¬
просы и, следовательно, являюсь писателем безнравствен¬
ным.
Такое упорное стремление избежать ответа, подобно ка¬
толикам, осуждающим всякую пытливость духа, несколько
удивило меня со стороны журналистов, у которых я на¬
прасно искал следов какой-либо религии или верования.
Это заставило меня прийти к выводу, что невежество кри¬
тики проявляется не только в социальных вопросах, но и
643
в вопросах человеческих чувств, и я позволил себе в ро¬
мане, озаглавленном «Лелия», спросить критику, как она
понимает и объясняет любовь.
Этот новый вопрос привел ее в неописуемую ярость. Ни¬
когда еще ни один роман не вызывал такого потока про¬
клятий, не возбуждал такого дикого возмущения. Я был
объявлен человеком извращенного ума с отвратительным
характером и бесстыдным пером, если мог создать призрак
женщины, которая тщетно ищет любовь в сердцах мужчин
нашего времени и удаляется в пустыню, чтобы там меч¬
тать о страсти, испепелившей святую Терезу. И все же
меня невозможно было убедить, что отцы церкви, которыми
я в то время увлекался, внушили мне замысел нечестивой
книги.
Я написал новый роман под названием «Жак», в кото¬
ром вывел в качестве главного героя мужчину и теперь от
лица мужчины, как раньше я делал это от лица женщины,
снова вопрошал — каков идеал любви в браке. На этот раз
получилось еще хуже. Я был объявлен врагом брака, за¬
щитником распутства, презирающим верность, развратите¬
лем всех женщин, бичом всех муягей.
Позднее в романе, названном «Спиридион», я вопро¬
шал свой век — какова его вера. Мне заметили, что трево*
жащие меня мысли уже не актуальны. Критики, которые
так упрекали меня за то, что я лишен и чести и совести,
что я только художник, то есть с их тогдашней точки зре¬
ния — смутьян и безбожник, теперь с высоты своей обра¬
зованности отечески журили меня за то, что я претендую
на какую-то веру, и утверждали, что я корчу из себя фи¬
лософа. «Оставайтесь художником!»—говорили мне тогда
со всех сторон, как Вольтер говорил своему парикмахеру:
«Занимайся париками».
Еще позже в романе, названном «Странствующий под¬
мастерье», я спрашивал, что такое социальное и челове¬
ческое право, как осуществляется в наши дни справедли¬
вость и как следует взяться за дело, чтобы внушить про¬
летариям, что неравенство прав и уровней развития — это
последнее достижение нашего социального строя и мудро¬
сти законодательства. Мне ответили, что я хочу знать
слишком много, что я подхалим черни, фанатический по¬
следователь некоего Иисуса Христа и других весьма опас¬
ных болтунов, которых правосудие всех веков во имя ин¬
тересов всех правительств отправляло на виселицу,
644
Снабженный столь мудрыми разъяснениями, просвещен¬
ный, как видите, докторами прессы, заподозренный и ули¬
ченный в преступном любопытстве, я должен признаться,
что эти ученые по крайней мере преподали мне один урок:
журнальная критика не может похвастаться решением со¬
циальных загадок, с которыми я к ней столь простодушно
обратился. Вот почему я буду неотступно вопрошать своих
современников, абсолютно не принимая довода консерва¬
торов, что не следует говорить о болезни, если вы не нашли
от нее лекарства. Если вопросы — преступление, есть спо¬
соб их прекратить: просто дать на них ответ. И я прошу
у людей, которых моя пытливость шокирует, раз навсегда
успокоить меня, доказав, что все ясно и вое идет к лучшему.
Но до сих пор, увы, они не нашли для меня ответа,
кроме того, который дан в песенке короля Дагобера —
Этого мудрого политика прошлых времен, если верить ле¬
генде:
Запомни, — король обратился к нему, —
Что я не терплю никаких почему.
Я далек от намерения выдать себя за жертву непони¬
мания и предрассудков ради того, чтобы отмахнуться от
критиков, писавших о моих книгах. В области искусства я
охотно признаю компетентность критики, не приписывая
моим трудам иных заслуг кроме искренности и страсти
к исследованию, которой они продиктованы, и ничем иным
пе объясняя причины их популярности, несмотря на все
недостатки и вызванные критикой нарекания.
Ибо все вы ищете вместе со мной, дорогие мои совре¬
менники, всем вам нужна правда — и публике, и судьям, и
читателям, и критикам. Напрасно вы сопротивляетесь го¬
лосам, которые слышите со всех сторон; в глубине вашего
сознания говорят голоса куда более красноречивые, чем
мой. И тот из вас, кто осудил меня за форму, в душе своей
испытал ту же боль, то же возмущение, те же потребности,
что и я. Но, несчастные мы люди! Блуждая в потемках со¬
мнений, нам часто случается принимать друзей за врагов и
наоборот. Это не помешает тем из нас, которые начинают
различать сумерки от мрака ночи и любить человечество
несмотря на заблуждения людей, продолжать поиски и
крепко держать в своих руках руки тех, кто их отталки¬
вает и не узнает.
645
Вы все, кто столько раз предавал меня суду общест¬
венного мнения с яростью, жестокостью и какой-то личной
ненавистью, странной, необъяснимой!.. Я не собираюсь пре¬
давать вас суду потомства. Познавшее все тайны, которые
нас ужасают, оно столкнет всех нас в благодетельную без¬
дну забвения. И если останется слабый след от всех наших
споров, наследники наши поймут, что тот из нас, кто обли¬
чал эгоизм и равнодушие людей, страстно их любил и не
был за это ими всерьез ненавидим. Наши отцы были расте¬
рянны и несчастны, скажут эти потомки, но они подошли
к истине так близко, что не могли уже не почувствовать
тепла, коснувшегося их лучом божественной доброты.
ПРЕДИСЛОВИЕ
К СТИХОТВОРЕНИЯМ МАГЮ
Самый бесхитростный и располагающий к себе поэт из
тех недавно выросших и расцветших на подлинно народ¬
ной почве, чье появление мы уже не раз возвещали, — это
Магю. Сельский ремесленник, родившийся в деревне, едва
умеющий читать, он возник в поэзии намного раньше Без-
виля и Лебретона, Понси, Савиньена Лапуэнта и даже, по-
видимому, Дюрана, который на несколько лет моложе его.
Магю, в ранней юности влюбленный в свою кузину, теперь
матушку Магю, родившую ему четырнадцать детей, скла¬
дывал стихи куда раньше, чем заговорили о многочислен¬
ном потомстве, которым наша эпоха наградила мастера
Адама, прославленного нэверского столяра. Он вдохно¬
влялся Лафонтеном, открыл для себя Беранже; и хотя не
достиг совершенства ни того ни другого, но в своей области
никому не уступал, верный природе своего таланта. Не
столь умело пользуясь новым языком, как Понси и Лапуэнт,
блестящие последователи романтической школы, он творил
на добром старом французском языке, сохраняя его наив¬
ный и чистый склад, прекрасный лаконизм и веселую гра¬
цию. Подчас наших юных пролетарских стихотворцев спра¬
ведливо упрекали в том, что они лишены самобытности,
которой можно было ожидать от людей, только сейчас по¬
священных в тайны поэзии. От них требовали, по правде
сказать, больше, чем они еще могли почерпнуть из запаса
современных идей. От них ждали чудес — стиля одновремен¬
647
по энергичного и величественного, форм совершенно новых,
чего-то до сих пор абсолютно незнакомого, прозвучавшего в
поэзии с первой же пробы пера. К ним были слишком придир¬
чивы, не довольствуясь тем, что они живописали и изобража¬
ли народную яшзнь языком поразительно чистым, возвышен¬
ным и искусным по сравнению с их образованием; их об¬
виняли в том, что они идут по дороге, проторенной поэтами
других сословий, что они подражают их манере и пользу¬
ются готовыми формами. Это упрек несправедливый и не¬
благородный, несмотря на то, что в какой-то мере он обо¬
снован. Нужно куда больше места, чем нам здесь предо¬
ставлено, чтобы развить наши соображения по этому
поводу и доказать, что если народ до сих пор не создал сво¬
его гениального поэта, нового во всех отношениях, это
еще не значит, что он не в состоянии создать его в даль¬
нейшем. Мы могли бы доказать, что социальная среда, в ко¬
торой живет народ, отказывает ему в подобном источнике
вдохновения; ведь им не владеют и не скоро еще завладеют
и поэты из мира власть имущих. Но здесь не время подни¬
мать столь жгучие вопросы: они были бы неуместны. Ма-
гю — ум уравновешенный, который мстит за социальное не¬
равенство с таким очаровательным лукавством, что никто
не может обидеться, и покоряется своей участи с терпе¬
нием, скромностью и кротостью, полной трогательной и неж¬
ной грации. С нашей стороны было бы крайне бестактно,
если бы мы внесли суету и пристрастную вздорность в мир¬
ное течение его поэтической судьбы и предпослали его тво¬
рениям вместо фронтисписа полемику, на фоне которой
его смиренный и улыбающийся облик был бы искажен на¬
шими грустными мыслями и горестными раздумьями.
Это было бы тем более некстати, что никто и не предъ¬
являл Магю те упреки, от которых нам хотелось бы защи¬
тить его собратьев — благородных рабочих поэтов. Наобо¬
рот, все отметили, что Магю в своих стихах, как и в жизни,
был настоящим тружеником; что он не силился говорить на
языке людей ученых, а речь простодушной музы была для
него совершенно естественна и полностью соответствовала его
положению, привычкам, образу жизни. Поэзия открылась ему
в той непосредственной форме, в какую она должна была
облечься в деревне, у крестьянского очага, за станком ткача.
Эта приветливая муза не старалась принаряжаться, и так как
Магю — человек врожденного ума и безупречного такта, он
видел, как она прекрасна в своей непритязательной про-
648
стоте; он узнал ее по исходящему от нее сиянию, принял ее
и отпраздновал ее приход от всего своего радушного и бла¬
годарного сердца. И она его не обманула, а продиктовала
ему песни столь чистые и правдивые, что самый простой
крестьянин его села понимает их так же хорошо, как и
просвещенные горожане. Матушка Магю, эта достойная
женщина, которая в те дни, когда была еще только кузиной
и невестой поэта,
...умела отличить гортензию от розы,
но путала стихи с неприхотливой прозой,
теперь — отличный судья, и муж охотно с ней советуется.
Это великий дар и большое искусство — быть послушным
такого рода вдохновенью, которое обладает способностью
подчинять все умы благотворному воздействию поэзии.
Жизнь Магю описана в разных биографических замет¬
ках, включенных в предшествующие издания его произведе¬
ний. Ее можно изложить в немногих словах. В течение трех
зим этот сын бедняка учился в школе деревни Танку (округ
Лизи) и получил начальное образование, куда более жалкое
в те времена, чем в наши дни. Летом он работал, расчищая
поля от камней и сорняков. В двадцать лет заболел мучи¬
тельным воспалением глаз и чуть не ослеп, но тем не менее
продолжал работать ткачом и читать своего любимого Ла¬
фонтена, когда ему становилось легче. Он нежно любил
жену, воспитывал большую семью и знал тяжелейшую нуж¬
ду. Только совсем недавно он вдруг стал знаменит, сам
не понимая, как это случилось, и искренне удивлялся, что
его бедные вирши — так он их называет — нашли столько
почитателей и покорили публику. Его чествовали и окру¬
жали восторженным вниманием в парижских салонах, его
скромный деревенский домик посещали блестящие мужчины
и прекрасные дамы, но он не возгордился. Чуткий, веселый,
естественный, прямодушный, он увлекал всех живостью и
остроумием беседы и обаянием своих писем, ласковых и
исполненных инстинктивным чувством такта. Достаточно
десяти минут общения с ткачом из Лизи, чтобы убедиться
в силе его ума не только как поэта, но и как человека, знаю¬
щего жизнь. Он не отказался ни от одежды, ни от манер
ремесленника; но он умеет придать своей натуре столько
благородства, что кажется, будто перед нами — один из
тех персонажей, какие встречаются только в романах или на
сцене, говорящий одновременно и как крестьянин и как
649
светский человек и рассуждающий почти всегда умнее и
того и другого.
Почти все читатели, даже наиболее упорно не прием¬
лющие народную поэзию, были обезоружены стихами Магю,
и мало найдется поэтов, кто вызывал бы такую благожела¬
тельность и симпатию. Потому что этими чувствами испол¬
нены его стихи. Они такие плавные, такие простодушно¬
лукавые, такие нежные и покоряющие, что мы поневоле
любим их и уже не замечаем несовершенства исполнения
и отсутствия отделки. Среди них столько поистине восхи¬
тительных, что они глубоко трогают, и не хватает духу
что-либо в них критиковать.
К ИМУЩИМ
Сейчас самое серьезное опасение или самый главный
довод аристократии — это коммунистическая идея. Если бы
в столь ответственное время можно было смеяться, этот
страх мог бы нас позабавить. Под словом коммунизм подра¬
зумевают народ, его нужды и притязания. Но не будем
путать: народ — это народ; коммунизм — это будущее на¬
рода, оклеветанное и непонятое.
Всякие уловки тут бесполезны; это народ смущает и бес¬
покоит вас; это республика, развития и процветания которой
вы страшитесь; это равноправие для всех, самая мысль о
коем вызывает в вас тревогу и досаду. Но попробуйте спокой¬
но все обдумать, и вы придете в себя. Разве народ, отвое¬
вавший свои права, вырвал у вас из рук те права, кото¬
рыми пользовались вы? Или вы считаете, что живете под
гнетом террора? Разве мы потребовали головы короля, коро¬
левы, принцев и принцесс? Разве мы разрушили дворцы
и преследовали священников? Разве мы настаиваем на
аграрных законах?
И все же, хотя роковая необходимость прошлого ныне
уже не существует и было бы недальновидно умножать
жертвы, вы нас оскорбили, вы на нас клевещете; вы сами
себя унижаете, если готовы отрицать, что вот уже более
полувека, как мы стали человечнее, мудрее, просвещеннее,
наша вера окрепла. Берегитесь! Ваш страх говорит о том,
что вы не очень-то в себе уверены, и если вы не признаете
651
прогресса, которому мы способствовали, вы тем самым обна¬
руживаете, что сами далеки от всякого прогресса.
А между тем время шло вперед для всех. И если только
вы не вздыхаете о насилии и тирании, вы не имеете права
без всяких оснований предполагать, что мы о них тоскуем.
Итак, вы напуганы призраком, созданным паникой, за
которую должен был бы краснеть каждый француз. Ибо
Франция отважна и доблестна, ее женщины и даже дети —
бесстрашные солдаты. Или вы хотите, чтобы народ говорил,
что у вас нет настоящего французского мужества и богат¬
ство превратило вас в трусов, страшащихся призраков?
Призрак, которому вы даже не осмеливаетесь заглянуть
в лицо, вам угодно называть коммунизмом. И вы запуганы
идеей, потому что существуют секты, исповедующие этУ]
идею, потому что это вера, которая когда-нибудь распро¬
странится и постепенно изменит социальный миропорядок.
Поймите же: допуская, что победа коммунизма в самом
деле уже близка, проявляя по отношению к нему то трусость,
то отвращение, закрывая глаза, чтобы его не видеть, или же
воинствующе возбуждая против него слепую ненависть, вы
придадите ему такое значение, такую законченность и яс¬
ность, на которую он еще и не надеется сейчас. Вы до сих
пор — люди вчерашнего дня. Вы все еще думаете, что только
путем жестокой неукротимой борьбы можете защитить вашу
точку зрения. Вы бесконечно заблуждаетесь. Неужто не
видите вы, что равенство, на которое вы имеете такое же
право, как и народ, может быть установлено только в усло¬
виях свободы? Я прибавила бы еще и братство, если бы
могла поверить, что среди вас найдется хоть одно сердце
столь зачерствелое, что оно останется глухо к подлинному
значению этого слова, выражающего полноту духовного
Здоровья.
Я лучшего мнения о ваших чувствах, но я боюсь за
ваши мысли. Я не нахожу их ни последовательными, ни
утешительными. Если вы их не измените, они приведут к
анархии: не к кровавой анархии,— если она кое-где и
вспыхнет, то народ, этот великодушный народ, друг поряд¬
ка, которого вы еще не знаете, первый спас бы вас от народ¬
ной ярости, — но к анархии моральной, которая парализует
труды новой конституции и, следовательно, нравственную и
Экономическую жизнь Франции.
Вы, имущие, больше чем кто-либо заинтересованы в
том, чтобы помешать этой закупорке жизненных соков,
652
текущих в жилах социального организма; ибо вы первые
пострадаете от этого материально. Бедняки умеют терпеть
и ждать. Они скорее обойдутся без работы и хлеба, чем вы
без достатка и роскоши. Они привыкли к безнадежности,
а вам не пристало смирение.
Вы видели рту доблесть, это величие народа; и так как
вы не можете их отрицать, вы объясняете ваше нежелание
признавать его право опасением, что он претендует на ком¬
мунизм. Увы, народ отнюдь не близок к коммунизму. А
между тем Франция призвана стать коммунистической лет
через сто. Коммунисты среди парода представлены в ничтож¬
ном меньшинстве. Но вы знаете, что если за большинством —
правда настоящего, то за меньшинством — правда будущего.
Вот почему этому меньшинству надо выказывать уважение,
окружать его почетом и предоставить ему свободу. Если ему
в этом отказать, оно будет враждебным, может стать опас¬
ным, и вы окажетесь вынужденными сдерживать его силы,
а оно либо станет жертвой палачей, либо прибегнет к воз¬
мездию.
Пытка морально убивает тех, кто ее применяет, так же
как возмездие физически убивает тех, на кого оно обруши¬
вается. Оставьте же в покое коммунизм, ибо в борьбе он
разовьется быстрее, и вы не внушите ни мудрости, ни чув¬
ства меры, ни терпения его приверженцам, если запретите
им свободно высказывать свои теории. Если они безумны
и несправедливы, будьте спокойны — народ с улыбкой отверг¬
нет их, как свергнул он монархию. Если же они хороши и
в какой-то мере пригодны, вы сами будете вынуждены их
признать, так как они не только не покушаются на сущест¬
вующее право собственности, но гарантируют ему прочное
существование.
Но, говорят, есть где-то коммунисты, пе терпящие про¬
медлений, которые хотят огнем и мечом разрушить собствен¬
ность и семью. Где же они? В жизни никогда не встречала
ни одного такого, хоть я сама и коммунистка. Значит, их
очень уж мало или их теории несовместимы с идеями боль¬
шинства коммунистов. Если и существует где-то горсточка
несчастных фанатиков, которые ничего общего не имеют
ни с незавершенным и глубоко миротворным планом Пьера
Леру, ни с романтической и столь же миротворной утопией
Кабе, то разве среди вас пе найдется фанатиков благососто¬
яния, исступленных монархистов, которые приветствовали бы
истребление народа 24 февраля? Мы готовы помиловать
653
Этих безумцев, мы не будем их преследовать, мы их просто
не заметим, мы не сделаем вас ответственными за преступ¬
ное безрассудство, мы не будем на вас клеветать, хотя вы,
как и они, считаетесь консерваторами. Мы даже не думаем
о них, и, главное, мы их совсем не боимся.
Так успокойтесь же! Коммунизм вам отнюдь не грозит.
Он только что дал вам веские доказательства, что подчи¬
няется установленному порядку, провозгласив свою привер¬
женность молодой республике. У него много различных
печатных органов, так как именно в новом строе, полном
стремлений и надежд, у него больше всего единомышлен¬
ников; они встречаются и среди имущих и среди различных
наций, во всех областях науки и социальной иерархии; есть
они и среди тех, кто не собран под знаменем какой-либо
организации и не принадлежит никакой партии, так как
они не находят удовлетворяющей их формулы и предпочи¬
тают сохранить в душе чистый идеал, а не подвергать его
бесплодным опытам; у этих тоже непоколебимая вера, и
если бы им пришлось еще сотню лет жить под властью
какого-нибудь Луи-Филиппа, они умерли бы с той же убеж¬
денностью, ибо коммунизм — это настоящее христианство,
Это религия всеобщего братства, не покушающаяся ни на
жизнь, ни на кошелек кого бы то ни было.
Так что же — из всех печатных органов, придерживаю¬
щихся коммунистической веры, можете ли вы указать хоть
один, который бы протестовал против правосудия, устанав¬
ливающего законы собственности и святость семьи?
Что же они сделали, чтобы так вас устрашить? ГГоистине,
ничего, и вы напуганы дурным сном!
Что же касается народа — вы на него клевещете, гово¬
ря, что он склонен к коммунизму, не терпящему промедле¬
ний. Народ мудрее и отважнее вас, он не пришел бы
в ужас от нескольких крамольных демонстраций, он бы их
пресек; и, даже не думая терять веру в будущее, он извлек
бы из этих вспышек урок великолепного терпения и неукос¬
нительного правосудия.
О ПРУДОНЕ И ЖЮЛЕ ЖАНЕНЕ
По поводу статьи в газете Прудона
«О художниках слова»
На этот раз литераторам изрядно досталось, и нам
теперь остается только повеситься. С одной стороны —
Прудон, который не очень-то стесняется писать то, что он
думает, объявляет нас всех поголовно бездарными и никому
не нужными; с другой — г-н Жюль Жанен, который восстает
против Прудона, но в то же время обливает нас помоями.
Итак, Прудон утверждает, что мы отринуты именем
демократической республики; г-н Жанен, непрерывно изры¬
гающий грубости и оскорбления, считает себя чемпионом
литературных патрициев и заявляет, что мы стерты в поро¬
шок (это одно из его любимых словечек) именем оплаки¬
ваемой монархии.
История достаточно забавная и вместе с тем заслуживаю¬
щая внимания. Прудон груб, парадоксален. Признаемся —
мы не очень дотошно изучили все его труды, потому что
он много места уделяет вопросам политической экономии,
в которой мы не слишком-то разбираемся. И все же мы
вполне уразумели, что Прудон по духу своему демократи¬
чен. Это уже нечто — ведь среди писателей, появившихся
еще при монархии, это случай не столь уж распространен¬
ный. Следовательно, его слово сегодня имеет особую цен¬
ность. И все же мы не станем учиться у Прудона; мы рели¬
гиозны, и не в нашей власти от этого отказаться, а Прудон
кажется нам немного атеистом по своим проявлениям. Быть
может, с его стороны это лишь претензия. Таково обыкно¬
вение всех, кто присваивает себе эту кличку. Но наша вера
655
запрещает нам отвергать неверующих и даже повелейает
выслушать все, что они могут нам поведать истинного и доб¬
рого о делах этого мира.
К тому же мы любим талант Прудона, его прямоту, рез¬
кость, его искренность и эту смесь лукавства и наивности,
которая делает его газету куда более привлекательной и
поучительной, чем «Журналь де деба».
Нам впервые представился случай высказать наше отно¬
шение к откровенному социалисту, которого мы никогда не
видали, но кого мы читаем ежедневно.
Что касается г-на Жанена, который в личном общении
всегда выказывал нам достаточное yBaateHHe и дружбу
(в этом сомневаться не приходится, и мы вынуждены этим
похвастаться), который подчас неласково обращался с нами
в своих фельетонах, касающихся литературы, но так, что
никогда не вызывал в нас ни малейшей досады, ибо он вы¬
полнял свое дело критика, а это сословие, против которого
мы никогда не собирались протестовать; который, наконец,
не имеет никаких оснований на нас жаловаться, насколько
нам известно; то ему сегодня угодно присоединиться к про¬
клятиям, какие сыпятся на нас со стороны Прудона, и посему
объявить нас женщиной, которую общество отлучило от своей
груди. Выражение подходящее и, главное, удивительно кста¬
ти употребленное. Более всего оно применимо к каторжнику.
Как бы то ни было, мы его примем с полным спокойствием,
как только поймем, что же г-н Жанен подразумевает под
обществом. Во всяком случае, он не всегда отказывал нам
в своем, ибо оказал нам честь, привлекая к себе с наипочти¬
тельнейшей предупредительностью. Но если под обществом
г-н Жанен подразумевает политических трибунов, возмож¬
но, что эти достойные люди и отлучили бы нас от своей
груди. Мы ничего об этом не знаем, так как никогда не
мечтали к ней прильнуть. Следовательно, нас никогда не
выбрасывали ни из какого общества, ввиду того, что мы
всегда оставались только в своем. Но если под обществом
г-н Жанен действительно подразумевает человеческое обще¬
ство, он должен будет объяснить нам, за какие позорные
преступления мы из него исключены. Но оставим это. Мы
уже достаточно отомщены перед г-ном Жаненом, громко
повторяя фразу, которую он нам адресует, и спрашивая его,
мояою ли ее назвать проявлением хорошего вкуса, учтиво¬
сти, приязненных отношений, благородных манер, возвышен;
ных чувств, которые в нем воспитала монархия и отсутствие
656
которых он демонстрирует под гнетом нашей низкой и гру¬
бой республики.
Нам предстоит задача поважнее, а именно ответить Пру¬
дону, и прежде всего скажем, что если бы статья Прудона
О литераторах была написана более обдуманно, если бы он
полностью выразил свою мысль, он доказал бы, что в прин¬
ципе совершенно прав.
Мы не отличаемся свирепым характером и полагаем, что
можно быть одновременно и демократичным и вполне благо¬
желательным. Мы даже думаем, что для того, чтобы быть
по-настоящему демократичным, следует быть милосердным.
Так, соглашаясь, что Прудон в принципе прав, мы не счи¬
таем, что он прав по сути дела и что все литераторы творили
только, зло при монархическом режиме. Мы, наоборот, ду¬
маем, что некоторые из них делали много добра, и, следова¬
тельно, Прудон неправ. Но добро они творили прежде всего
как литераторы. Сейчас же все верующие или неверующие
жаждут играть политическую роль, а они к этому неспособ¬
ны. Тут-то Прудон прав, они бы причинили нам только зло.
Поэт, художник, романист способны на мысль и живое,
страстное, искреннее восприятие добра и зла, характерное
для их времени. Без этого они не были бы ни художниками,
пи поэтами.
Но в целом в девяноста девяти случаев из ста они люди
совсем непрактичные и не могут быть таковыми.
Почему? — спросите вы. Я сейчас скажу и в данном
случае соглашусь с Прудоном.
Потому что вследствие уж не знаю какой милости государ¬
ства, быть может — в результате лести, вскружившей им
головы (ибо никогда литературное тщеславие не было так
губительно возбуждено, как в последнее время), они обла¬
дают всеми недостатками адвокатов, но лишены их ловкости.-
Они мнят себя средоточием всех идей и выразителями всех
обнародованных чувств. Они так высоко ценят свое ремесло,
что им нельзя даже заикнуться о том, что надо чему-то по¬
учиться, что-то исследовать, прислушаться к людям и подчи¬
ниться общественному мнению. У них больное самолюбие,
и они образуют действительно особую священную касту,
которая с трудом поддается республиканскому принципу,
когда все вместе правят каждым в отдельности.
Вот почему почти все известные литераторы сочувствуют
монархизму и испытывают непреодолимое отвращение к ра¬
венству.
22 Ж. Санд, т. 8
657
В самом деде, кто борется с поистине прекрасной идеей
равенства среди людей с особенной горечью и гневом? Ху*
дожники и литераторы; они всегда словно оспаривают какое-
то право и привилегию, когда восклицают: «Нет, гений не
дается всем людям без исключения, поэзия — это священное
избранничество». Александрийский стих должен царить над
миром. Человечество должно коленопреклоненно обожать
литератора — первенца бога.
Вспомните Виктора Гюго в каждой строчке, в каждом
слове. Только два человека оставались верны логике, пере¬
ходя от литературы к политике. Г-н Ламартин-политик не
хотел больше слышать о г-не Ламартипе-поэте. Беранже-поэт
не хотел ничего слышать о Беранже-депутате.
Прудон написал свою статью, очевидно, ad hoc 1 — к оп¬
ределенному случаю и чтобы отклонить кандидатуры писа¬
телей. Ни Бальзак, ни Дюма, ни Гюго, которые стали бы от¬
личными пэрами Франции при монархии, не могут дать
народу гарантии для национального представительства. Баль¬
зак пишет замечательные романы, Дюма — волнующие дра¬
мы (некоторые из них прекрасны), Гюго — великолепные
стихи; но никогда эти литераторы ничего не поймут в соци¬
альных проблемах, которые необходимо разрешить.
Их ум чужд этим проблемам, и чувство, которое превыше
всего у художника, не помоягет им пролить свет на этот во¬
прос. Их чувство — а это известно — по преимуществу ари¬
стократично. И чем больше они художники, тем горячее они
будут отстаивать принципы аристократизма. Их место в Ака¬
демии; Национальное собрание — не инстанция, существую*
щая, чтобы выдавать талантам национальную награду. Это ско*
рее мастерская для социальной и политической работы, или,
во всяком случае, она должна бы быть таковой. Тут нужны
специалисты; а иначе почему же туда не посылают певцов, жи¬
вописцев, артистов всех видов, особенно любимцев публики?
Забавно, что почти все претенду'ют на политическое при¬
звание, и ни бурный успех у публики, ни богатство ничего
для них не значат, если они не имеют возможности покрасо¬
ваться с депутатской лентой на груди.
И поймите, Прудон, вы, вместо того чтобы их сдержи*
вать, еще больше возбудите их яростную страсть к депутат¬
ской деятельности, если скажете им, что они ни на что дру¬
гое пе годны. Наоборот, следовало бы им доказать а ведь
1 Для этого, с этой целью (лат.)*
658
рто сущая правда! — что на них возложена миссия, которая
подходит им куда больше, и дело, которым они могут лучше
послужить обществу!
Но разве Прудон воюет с теми артистами нашего вре¬
мени, которые, надо в этом признаться, большей частью пи
в какой мере не являются ни демократами, ни политиками,
ни социалистами и даже не очень-то патриотами? Не самому
ли искусству он предъявляет обвинения?
Нет, совсем не искусству, а навязшей в зубах теории
искусства для искусства, этой химере последнего двадцати¬
летия. В таком случае это справедливо. Но это все же значит
ломиться в открытую дверь, ибо искусство для искусства ни¬
когда пе существовало и никогда не будет существовать. Вся¬
кий раз, когда творческий человек целиком отдастся усовер¬
шенствованию формы и пренебрежет содержанием, он переста¬
нет быть художником и сможет создавать лишь что-то не имею¬
щее ни смысла, ни ценности. Даже если содержание окажется
плохим, порочным, губительным, это все равно будет искус¬
ство, если в нем содержание и мысль прочувствованы и вопло¬
щены. Оно, если хотите, превратится в искусство безнравст¬
венное, за которое надо осудить и человека и его творение.
Но не говорите, что это вина искусства как рода дея¬
тельности. Это деятельность, оскверненная и отклонившаяся
от истинной своей цели. Это мощное выражение души, силь¬
ной во зле. И ведь не только в искусстве, а во всех обла¬
стях, во всех возможных видах деятельности вы найдете
Злоупотребления, которые необходимо пресечь, и предатель¬
ства, требующие кары.
Ну, так скажут ли нам теперь художники: «Какое вам
дело, что мысль моя отвратительна, если форма у меня пре¬
красна!»? Вот тут-то мы и подстережем их с их пресловутой
теорией искусства для искусства; им можно будет возразить,
что прекрасная форма не нуждается в отвратительной мыс¬
ли. Никто не будет оспаривать первую, но, во всяком слу¬
чае, им не простят вторую.
Им скажут: «Занимайтесь искусством, если обществен¬
ная мораль не преградит вам этот путь, но не ждите, что мы
будем способствовать вашей карьере политического деятеля,
ибо вы можете получить заслуженную награду только в той
области, где вы ее ищете, то есть либо в доходном, либо
в скандальном успехе вашего творчества»,
22*
ПРЕДИСЛОВИЕ
К СОБРАНИЮ СОЧИНЕНИЙ 1851 ГОДА
Ноан, 12 апреля 1851
Выпуская полное собрание моих сочинений в наиболее
популярном ныне формате и по самой дешевой цене, я не
собираюсь ни разбогатеть в случае успеха, ни приносить
себя в жертву в случае провала. Могу только сказать, что
главная моя цель — это чтобы сословие бедняков и людей
необеспеченных прочитало произведения, большая часть
которых создавалась именно для них. Я долго колебалась,
прежде чем решиться выбрать формат, привычный для подоб¬
ного рода изданий, но который казался мне крайне неудоб¬
ным, и тем не менее именно в силу привычки он стал наи¬
более распространенным.
Я хотела также подготовить для народа издание, выпол¬
ненное как можно более тщательно, но так, чтобы этот тйп
публикаций не удорожить ни на один сантим, и мне это,
кажется, удалось с помощью самоотверженных и искусных
стараний друга, который стал моим издателем.
И, наконец, я счастлива была добиться в этом деле со¬
участия выдающегося таланта, взявшего на себя иллюстри¬
рование длинной серии произведений, которую я предлагаю
народу, очень артистичному и в высшей степени способному
оценить явления искусства.
В этой длинной серии несколько трудов, можно ска¬
зать — большая их часть, вдохновлены желанием раскрыть
народу глаза как на его обязанности, так и на его права.
Некоторые книги, особенно первые, были просто криком
660
души, глубоко потрясенной, подчас истерзанной сомнениями
и разочарованием, не спешащей с выводами, потому что она
боялась, что ей придется проклясть человечество, которое
ей хотелось любить. Этот хаос противоречивых пережива¬
ний постепенно прояснялся по мере того, как опыт заставил
о многом задуматься. Я всегда была инстинктивно револю¬
ционна в том смысле, что несправедливость органически
ненавистна мне и огромная потребность христианского ра¬
венства отношений наполняла мою жизнь с самых юных лет.
Но доверие к своим инстинктам пришло ко мне лишь мало-
помалу, вместе с убеждением, что прогресс — это жизненный
закон человечества, и по мере того как я ощутила, что этот
прогресс происходит во мне самой. Тот, кто чувствует, что
живет, чувствует и улавливает жизнь и в других; и эта
жизнь других людей питает и обогащает его собственную.;
Итак, без чрезмерных усилий и специальных уроков я при¬
шла к этому состоянию ясности и уверенности, которой мо¬
жет достигнуть всякая искренняя душа, и не нужно для
Этого какого-то особо высокого склада. Тем, что я есть, мо¬
жет стать каждый. То, что я вижу, могут увидеть все, Все
могут прийти к тому, к чему стремлюсь я. Надо только лю¬
бить истину, и мне кажется, что все чувствуют необходи¬
мость найти ее для себя.
В своих произведениях я не открыла никакой новой
истины. Я об этом никогда и не помышляла, хоть меня с не¬
добросовестной издевкой и обвиняли, что я, как многие друг
гие, хотела играть в догмы и сектантство. Я, насколько мнё
Это было доступно, изучила идеи, которые развивали в на¬
шей среде мои современники. Я восторженно приветство¬
вала те из них, которые казались мне истинными и благо¬
родными; я не всегда понимала суть практических мер, пред¬
лагаемых некоторыми, потому ли, что они были не ясны,
или скорее потому, что ум мой не в состоянии был постиг¬
нуть всевозможные комбинации и расчеты. Я не слишком
терзалась своим бессилием и решила, что мне еще доста¬
точно осталось дел, употребляя свои способности не на то,
что мне не дано, а развивая в себе чувство справедливости
и любви к ближнему. У меня натура художника, и, что
бы там ни говорили, я всегда хотела быть именно художни¬
ком. Те, кто думал унизить или ранить меня, утверждая,
что я не доросла до того, чтобы стать философом, доставили
мне изрядное удовольствие, ибо у каждого хватает самолю¬
бия любить присущий ему от природы склад и находить
661
в нем радость, как всякое живое существо в своей естествен¬
ной стихии. Но утверждать, что моя природа и призвание
художника противостоят во мне уму, развитию простейших
социальных истин, а также любви к вечным истинам, среди
которых христианство как философия занимает первое ме¬
сто, значит сделать крайне наивный вывод. Разве художни¬
ков эпохи Возрождения упрекали за то, что они претендуют
на звание богословов только потому, что они трактуют свя¬
щенные сюжеты? Разве фламандские художники присваи¬
вали себе звание ученых-натуралистов только потому, что
они изучали и знали законы света? Что это за художник,
если он может устраниться от явлений божественных и зем¬
ных, не отражать верований своей эпохи и жить отчужденно
в среде, его окружающей? Право, никогда еще педантизм до
такой степени не граничил с абсурдом, как в этой теории
искусства для искусства, которая не отвечает ни на один
вопрос, ни на чем не основана и которую никто на свете —■
как те, кто ее проповедует, так и те, кто ее ниспровергает,—
никогда не мог применить на практике. Искусство для
искусства — это пустая фраза, совершенно фальшивая, на
которую потратили бездну времени, стремясь дать ей опре¬
деление, но никто не довел это дело до конца, потому что
просто невозможно найти смысл в том, в чем его нет.
Обратитесь к поэту, к человеку, больше всех людей на
свете наделенному призванием поэта, с просьбой написать
стихи только для того, чтобы сочинить красивые строки, не
вложив в них и тени какой-либо философской идеи, — и
посмотрите, удастся ли ему это, или, вернее, вы увидите, что
Это за стихи. Возьмите самую романтическую, самую чисто
описательную вещь одного из вождей пресловутой теории
искусства для искусства, и вы увидите, как даже на протя¬
жении десяти строк чувство и воспоминание о величии и
бедах человечества обязательно оживят, углубят и сим¬
волически обобщат эту картину.
Когда г-н Виктор Гюго говорит: «Море было в отчаянии»,
он вкладывает в море душу — бурную и смятенную душу
поэта или душу всего человечества.
Древние говорили: «Тефис в ярости». Они тоже олице¬
творяли волнения человеческих страстей в самих стихиях
природы. Невозможно быть поэтом или художником ни
в каком жанре и ни в какой мере, не будучи эхом челове¬
чества, которое бурлит или жалуется, приходит в восторг
или в отчаяние,
662
Итак, я по-своему тоже проповедовала, как делали это
до меня и вокруг меня, как будут это делать всегда все
художники.
Во все времена преследовали тех, кто был одержим жаж¬
дой новизны, по выражению закоренелых ортодоксов, —-
то есть верой в прогресс и желанием бороться с предрас¬
судками и заблуждениями своего века.
Когда-то их душили и сжигали. Теперь ссылают или за¬
ключают в тюрьму, если они мужчины, поносят и стараются
оскорбить, если они женщины. Все это очень нетрудно вы¬
держать, когда веришь. Вы, презирающие будущее, знайте,
что для каждого, кто в это будущее верит, — все праздник
и скрытая радость, начиная с пыток прошлых веков и кон¬
чая издевательской иронией нового времени.
Итак, вы напрасно стараетесь; люди будут просвещаться
и работать над тем, чтобы просвещать друг друга в самых
разнообразных формах, от трубадура со старинной лютней
до современного писателя с новыми идеями.
Правда времени была высказана людям своего времени.
Некоторые склонные к обобщениям умы заключают ее
в доктрину, которую изучают, оспаривают, судят, и она
освещает многое вокруг, даже когда сама по себе еще несо¬
вершенна.
Философы, историки, политики полными пригоршнями
сеют веру и свет, даже те, кто ошибается, ибо заблуждения
могучих умов — это тоже урок для тех, кто ищет и вы¬
бирает.
Художники приходят после них и сеют немного зерна,
конечно, еще вперемешку с плевелами. Но время, вкус, мода,
которая тоже всегда достижение прогресса в области пре¬
красного, легко устраняют эти сорняки. Пшеница останется.
Наши потомки, конечно, улыбнутся множеству слов, измыш¬
лений, способов, к которым нам понадобилось прибегнуть,
чтобы высказать эту банальную истину. Но они не станут
сетовать на нас за ту глубокую тревогу, которую найдут
в наших творениях, и по смятенности наших речей будут
судить о той борьбе, которую мы должны были выдержать,
чтобы подготовить их победы.
ОНОРЕ ДЕ БАЛЬЗАК
Нет для меня большей похвалы, чем сказать о гениаль¬
ном человеке, что он был по-настоящему добр. На пути
у всякого превосходства столько препятствий и страданий,
что человек, терпеливо и смиренно взявший на себя бремя
таланта, — всегда великий человек, с какой бы стороны
вы к нему ни подошли. Выносливость и кротость — сила. Нет
никого сильнее Бальзака.
Прежде чем напоминать потомкам о всех его заслугах,
я спешу напомнить об этой черте его характера, которую
современники не оценили в должной мере. На моих глазах
он вечно подвергался чудовищным несправедливостям, и ли¬
тературным и личным. Но я никогда не слышала, чтобы он
о ком-либо говорил дурно. Трудную свою судьбу он прини¬
мал с затаенной улыбкой. Полный собой, одержимый своим
искусством, он был по-своему скромен при всем внешнем
самомнении, которое было лишь наивностью художника
(ведь великие художники — это большие дети!), при всей
видимости самообожания, которое было только восторжен¬
ным упоением самим творчеством.
Личная жизнь Бальзака крайне загадочна и к тому же,
мне кажется, очень плохо понята теми немногими, кто был
в нее посвящен. То, что известно мне по его собственным
признаниям, отмечено неповторимой оригинальностью и ни
в чем не бросает на него тени. Но эти факты, ни в какой
мере не чернящие его память, требовали бы пространных
664
объяснений, которые не могут найти себе места в данной
статье и не соответствуют чисто литературной цели, какую
я здесь себе поставила. Достаточно будет сказать, что Баль¬
зак, оставляя в тени свою частную жизнь и личные пережи¬
вания, всю свободу, все пленительные творческие бдения,
каждый день и час безотказно отдал главной своей цели —
поискам абсолюта — великому своему труду, одним словом,
созданию «Человеческой комедии».
При жизни Бальзака о нем говорили как о самом плодо¬
витом из романистов. После смерти его стали называть вели¬
чайшим среди своих собратьев. Мы не хотим устанавливать
обидных для знаменитых современников категорий; но, ду¬
мается, мы будем верны истине, если скажем, что это не
такая уж большая похвала для художника столь мощного.
Неумирающие книги этого великого критика жизни —
не романы в том смысле, как их себе представляли до него.
Да, он по преимуществу критик человеческой жизни; он
написал воспоминания об истекшей половине века не только
для услаждения собственной фантазии, но и для архивов
истории нравов. Для этого периода истории он сделал то,
что другой неутомимый труженик — Алексис Монтейль —
пытался, хоть и с меньшим успехом, сделать для прошлого
Франции.
Роман был для Бальзака рамкой и предлогом для все¬
объемлющего исследования идей, чувств, обычаев, навыков,
Законов, искусств, ремесел, местных особенностей, словом —■
всего, что определяет жизнь его современников. Благодаря
ему наша эпоха будет известна в грядущем куда лучше,
нежели все остальные. Чего бы мы, сегодняшние исследова¬
тели, не дали, чтобы каждое из истекших полустолетий
было воскрешено перед нами своим Бальзаком! Мы застав¬
ляем наших детей читать эпизоды стародавних времен,
с громадной эрудицией воспроизведенных в современном
труде «Рим в век Августа». Придет время, когда эрудиты
будут составлять такие же исторические резюме, заглавия
которых сведутся к основному: «Франция эпохи Бальзака»,
и они затмят все написанное в этом роде, ибо будут непо¬
средственно черпать из источника действительно достовер¬
ного.
Критика современников по поводу того или иного харак¬
тера, представленного в книгах Бальзака, или средств, на¬
мерений и манеры автора покажется тогда тем, чем она
кажется уже сейчас — соображениями весьма второсгепен-
665
ными. Когда речь идет о таком грандиозном труде, нельзя
придираться к несовершенствам, неизбежным в каждом тво¬
рении человеческой мысли; в нем полюбят все, вплоть до
длиннот и чрезмерных как будто подробностей, которые нам
сегодня кажутся недостатками и которые, вероятно, не смо¬
гут до конца исчерпать и удовлетворить интерес и любо¬
знательность будущих читателей.
Скажем же читателям 2000-го или 3000-го года, которые
все еще будут очень похожи на современных людей, как бы
далеко они ни ушли по пути прогресса; скажем им, многому
научившимся, но все еще наделенным нашими потребно¬
стями, страстями и иллюзиями, равно как мы, несмотря на
весь наш прогресс, все еще наделены иллюзиями, страстями
и потребностями людей предшествовавших нам эпох; да,
пусть те из нас, кому окажут честь, призвав их в свидетели
правдивости творений Бальзака, заверят: «Все это подлинная
истина!» Не абсолютная философская истина, которую Баль¬
зак и не искал, а мы так и не нашли; но истина действитель¬
ного нашего положения — умственного, физического и мо¬
рального. Совокупность этих очень простых рассказов, эта
незатейливая фабула, это множество вымышленных персо¬
нажей, эти интерьеры, дворцы, мансарды, тысячи аспектов
города и провинции, весь этот труд воображения — все это
благодаря чуду проницательности и силы поразительного
постижения жизни стало зеркалом, в котором фантазия уло¬
вила реальность. Не ищите в описанных событиях имена
прообразов, отразившихся в этом магическом зеркале. Оно
сохранило только анонимные персонажи; но знайте, что каж¬
дый из них выступает как обобщение целой разновидности
человеческого рода. В этом великое чудо искусства, и Баль¬
зак, который был так одержим поисками абсолюта, почти
достиг его в собственном своем творчестве, решив неведо¬
мую до него проблему — полноту действительности в пол¬
ноте замысла.
Да, граждане будущего, люди 1830-го были столь же
дурны, столь же добры, столь же безумны, столь же мудры,
столь же одухотворены и столь же глупы, столь же роман¬
тичны и столь же трезвы, столь же расточительны и столь
же жадны к наживе, какими их изобразил вам Бальзак.
Не все из его современников хотели это признать: это не
должно вас удивлять; и все же они буквально проглотили
его произведения, в которых чувствовали живой трепет дей¬
ствительности, и читали они их с гневом или упоением*
666
Говорили, что в душе у Бальзака не было идеалов и что
в его оценках сказался деспотизм его ума. Это неверно^
У Бальзака не было какого-то определенного идеала, он не
был сторонником той или иной социальной системы, той или
иной философской истины. Но у него была эта потребность
поэта, ищущего свой идеал во всем, к чему он прикасается.:
Подвижный, как среда, которая нас окружает и гнетет, он
иногда на ходу менял направление; и в его выводах чувст¬
вуется некоторая неуверенность решений, неясность мысли.
Иногда он внезапно развенчивает голову, которая вначале
была окружена в его повествовании ореолом; иногда он
столь же неожиданно освещает фигуру, которую раньше ос¬
тавил в тени. Бальзак берет, бросает и снова подхватывает
каждую тему и каждую роль. Он часто удивляет, раздра¬
жает и огорчает вас непредвиденностью моральных ката¬
строф, в которые он ввергает своих героев. Порой кажется,
что в какой-то момент он их начал ненавидеть, но это
объясняется лишь тем, что он чувствует, как на него давит
душераздирающая действительность жизни в целом, и он
покоряется роковому велению своего гения, который прика¬
зывает ему рисовать окружающее, оставаясь верным на¬
туре; он боится слишком сильно привязываться к созданным
им образам и, как говорится, испортить своих детей. Скеп¬
тичный по отношению к человечеству (и в этом Бальзак
был олицетворением своей эпохи), он бичует порожденных
его воображением ангелов тем же хлыстом, которым терзал
демонов, и говорит им, плача и смеясь одновременно: «И вы
тоже не стоите ничего, ибо вы тоже всего лишь люди. Так
идите же к черту вместе со всеми остальными!»
И, рассказывая вам об этой расправе, Бальзак смеялся
смехом титана. Если же его в этом упрекали и он находил
в вас лицемерный культ прекрасного — его собственные сло¬
ва, сказанные им однажды в моем присутствии, — он спорил
с поразительной силой и темпераментом, убеждая вас, что
прекрасного не существует. Но при встрече с сокрушенной
верой или с искренней сердечной укоризной вся его дьяволь¬
ская мощь рушилась под напором доброго и наивного ин¬
стинкта, составляющего его подлинную сущность. Он по¬
жимал вам руку, умолкал, с минуту предавался размышле¬
ниям и затем начинал говорить о другом.
Однажды, вскоре после возвращения из России, Баль¬
зак во время одного званого обеда, где сидел со мною рядом,
не переставал восхищаться совершенствами самодержавной
667
монархии. В этот момент именно она была его идеалом. Он
рассказал один жестокий эпизод, которому был свидетелем,
и вдруг засмеялся каким-то судорожным смехом. Я шеп¬
нула ему на ухо: «Вам от этого хочется плакать, правда?»
Он ничего не ответил, перестал смеяться, точно в нем сло¬
малась какая-то пружина, весь остаток вечера был очень
мрачен и ни словом больше не обмолвился о России.
Если разбирать Бальзака по мелочам, он, так же как и
любой из великих мастеров прошлого и современности, не
устоит перед абсолютной придирчивостью этого суда. Но
если рассматривать исполинское творение Бальзака в его
целом, будь вы критиком, читателем или художником, вы
неизбежно придете к выводу, что в ряду трудов, к которым
относится это произведение, никогда еще ничего столь исчер¬
пывающего не было рождено ни одним писателем. И мы, так
же как и критика, читая одну за другой изо дня в день, по
мере того как он их создавал, эти необыкновенные книги,
любили далеко не все из них. Были среди них и такие, ко¬
торые оскорбляли наши убеждения, наши вкусы, наши сим¬
патии. Иногда мы говорили: «Это слишком длинно», — а
иногда: «Это слишком коротко». Некоторые из них каза¬
лись нам странными, и мы в душе огорченно недоумевали:
ч<Но почему же так? Зачем? Что ж это такое?»
Но когда Бальзак уловил наконец слово, определившее
его предназначение и разрешившее загадку его гения, на¬
шел это удивительное и проникновенное заглавие «Челове¬
ческая комедия», когда после многотрудных усилий он тща¬
тельно и веско распределил огромный свой материал и,
Завершив все части произведения, создал целое, обдуман¬
ное и глубокое, — тогда каждая часть, даже наименее оценен¬
ная нами поначалу, как бы восстановила истинное свое
значение, обрела в общем замысле единственно надлежащее
ей место. Любая из этих книг, в сущности, — страница од¬
ной большой книги, которая была бы неполной, если бы он
опустил эту необходимую страницу. Охват действительно¬
сти, который он предпринял, требовал от него еще многих
лет работы, поэтому он еще далеко не полон. Но и таков,
каков есть, он включает в себя столько ракурсов, что вы
каждый раз видите целый мир с той точки, с которой он вам
его показывает.
Следовательно, надо прочесть всего Бальзака. Нет ничего
несущественного в целом его труде, и вскоре замечаешь,
что при всем безмерном размахе фантазии он ничем не
6G8
пожертвовал во имя фантазии. Каждое произведение было
для него кропотливейшим исследованием. И когда подума¬
ешь, что он не обладал, как Дюма, поразительной памятью,
или, как Ламартин, легкостью и богатством стиля, или, как
Альфонс Карр, непосредственной поэтичностью восприятия,
или, как десятки других, наделенных от природы каким-
нибудь преобладающим даром, сравнение с которыми было
бы затеей пустой и утомительной; что, наоборот, для него
труд воплощения долго был крайне мучителен; что он ни¬
когда не владел формой; что десять лет жизни Бальзак от¬
дал поискам вслепую; что, наконец, он вечно был отягощен
материальными заботами и совершал чудеса, Чтобы устроить
свое существование мало-мальски по своему вкусу, — тогда
задаешь себе вопрос: какой ангел и какой демон, стоя у его
изголовья, открывали ему все идеальное и все реальное, все
добро и все зло, которые он так живописно изобразил?,
Мы совсем не хотим утверждать всем вышесказанным,
что ни одно из его произведений не имеет самостоятельной
ценности. Он создал немало шедевров, которые можно отде¬
лить от общего замысла: «Зжени Гранде», «Цезарь Би-
ротто», «Урсула Мируэ», «Пьеретта», «Бедные родствен¬
ники» и много других, чью популярность никто всерьез
не оспаривал.
Мы не сможем дать биографию этого великого писателя,
более точную, чем те, которые уже существуют, и лишь
в немногих словах подведем итог тому, что было опублико¬
вано в самом, насколько нам известно, исчерпывающем
труде, озаглавленном: «Оноре де Бальзак; очерк жизни и
творчества. Арман Баше, с историческими примечаниями
Шанфлери». Это прекрасный труд, и я от души его реко¬
мендую тем читателям Бальзака, которые еще не знакомы
с таким полным и подробным исследованием. Правда, я на¬
хожу в нем несколько ненужных и подчас незаслуженных
резкостей по отношению к современникам, а иногда истолко¬
вание намерений Бальзака, которое бы он, несомненно,
опроверг. Нельзя было огорчить его сильнее, чем заподозрить
в мстительности. «Нет! — восклицал он. — Если бы я наме¬
ревался дать портрет определенного человека, я не создал
бы портрет типический! В своей работе я ставлю Себе за¬
дачи значительно более широкие, чем предполагают, и к тому
же я не злопамятен, а когда пишу, совершенно забываю
о личностях. Я ищу человека. Никто из них не может сейчас
приписать себе честь считаться моим врагом».
669
Сделав такую оговорку, я скажу, что прочла работу гос¬
подина Армана Баше с необычайным интересом, так же как
прелестное послесловие г-на Шамфлери, и позволю себе
воспользоваться ими, чтобы привести в порядок и мои соб¬
ственные разрозненные сведения и те, которыми я до сих
пор не располагала.
Бальзак родился в Туре 16 марта 1799 года, в день Свя¬
того Оноре. ЗовУт ли его Бальзак, или де Бальзак? Мне
кажется, что он звался Бальзаком, но надо его называть
де Бальзак, потому что так он подписывался. Я не счи¬
таю, что в этой приставке есть что-то почетное, но он так
считал и настолько заслужил право приписывать ее себе,
что, надеюсь, потомство не будет издевательски оспаривать
Это у него. Однажды он сам великолепно сказал как истин¬
ный художник и плебей, отвечая кому-то, кто утверждал,
что у него нет ничего общего с Бальзаками д’Антраг: «Ну
что ж, тем хуже для них!» В личном обиходе он присвоил
себе прозвище, которым подписывал письма и к которому
я так привыкла — он называл себя dom Мар.
Семи лет он поступил в Вандомский коллеж и написал
там «Трактат о воле», который сжег какой-то наставник.
Один мой друг, сидевший с ним за партой (не знаю, было
ли это в Вандоме или позднее в Париже, где его в 1813 году
определили в пансион), говорил мне, что это был очень
вдумчивый мальчик, внешне неуклюжий. Он плохо учился
по классическим предметам и преподавателям казался глу¬
поватым — истинный признак раннего таланта или сильной
личности, во всяком случае, с точки зрения того, кто мне
о нем рассказывал.
Когда его семья переехала в Париж, Бальзаку было во¬
семнадцать лет. Он изучал право и прилежно занимался
в Сорбонне и в Коллеж де Франс. После этого он работал
в конторе у адвоката, потом у нотариуса и занимался судо¬
производством в течение двух лет.
В 1819 он объявил родителям о своем литературном при¬
звании. Как это всегда бывает, они против этого восстали.
Отец его поселился в деревне близ Парижа. А Бальзак жил
в мансарде и проводил целые дни в Арсенальной библиотеке,
испытывал лишения, но настойчиво добивался своего. Он на¬
писал трагедию и показал ее отцу. Трагедия была отдана
на суд г-на Андриё. Творение это было отвергнуто, автор,
объявленный бездарным, снова окунулся в жизнь, полную
нужды и тяжких трудов*
670
С 1822 по 1826 год Бальзак за ничтожную плату напи¬
сал под тремя псевдонимами сорок томов. Судить о них не
берусь, так как я их не читала. Он с поразительным добро¬
душием рассказывал об этих своих первых попытках и кри¬
тиковал их столь остроумно, как никто бы, кроме него, не
сумел. И все же он говорил, что они его очень многому на¬
учили в том смысле, что он испробовал все манеры, кото¬
рыми не следует пользоваться.
В 1826 он организовал типографию, затем словолитню.
Эти предприятия лопнули, но они научили его всему, с чем
он впоследствии и ознакомил нас в истории Давида Сешара»
Бальзак первый предложил издавать полные собрания сочи¬
нений в одном томе. Так он напечатал Мольера и Лафон¬
тена. Но на этом деле он потерял пятнадцать тысяч фран¬
ков и, чтобы расплатиться, бросился в новые предприятия,
которые еще умножили его долги.
В 1827 году он сблизился с Латушем. Глубокая дружба
связывала учителя и ученика. Тогда еще Латуш был учите¬
лем. Он щедро делился с Бальзаком своими сокровенными
мыслями в неистощимых и блестящих беседах, в которых
он учил всему, что не следует делать, никогда не уточняя,
что же все-таки делать нужно. Его ученик был в этой обла¬
сти уже достаточно силен и страстно искал свою дорогу*
Школа Латуша была одновременно увлекательна и сурова;
я об этом говорила в другом месте, рассказав, сколько я са¬
ма от него натерпелась и вместе с тем получила. В один
прекрасный день, как позднее и я, Бальзак оказался с Лату¬
шем в смертельной ссоре, так и не попяв, из-за чего. Но
они никогда уже не помирились. Бедный Латуш любил Баль¬
зака и продолжал любить, даже когда его возненавидел. Он
был болен и полон желчи; Бальзак, поразительно здоровый
и жизнерадостный, не затаил против Латуша никакой горе¬
чи. Он его забыл. Латуш продолжал метать против Бальзака
громы и молнии, но он его не забыл. Он раскрыл бы ему
объятия, если бы Бальзак этого захотел.
В 1830 году Бальзак поселился на улице Кассини и при¬
нимал там многих друзей. В сущности, он был учитель бо¬
лее разумный, чем Латуш. Он ничего не разъяснял и ни
о чем не спорил. Весь во власти творческого горения, он
говорил только о своей работе и с жаром читал свои опусы
по мере того, как ему приносили корректуры. Так он про¬
чел нам «Шагреневую кожу», «Проклятого ребенка»,
«Весть», «Покинутую женщину», «Эликсир долголетия»,
671
«Красную гостиницу» и т. д. Он рассказывал свой роман на
ходу, заканчивал его в беседе, изменял его и возвращался
к нему, а на следующий день встречал вас победным кли¬
чем: «Ах, я нашел что-то совсем другое, вот увидите, уви¬
дите! Изумительная идея! Какая ситуация! Какой диалог!
Никто еще ничего подобного не писал!» Начиналось такое
ликование, такие раскаты смеха, такой преизбыток восторг
га, которые трудно себе представить. И это после бессонных
ночей и дней неустанного труда.
В 1833 году он отправился в путешествие по Швейцарии;
в 1834-м, уже достигнув известности, купил «Хронику Па¬
рижа» и стал одним из первых ценителей Теофиля Готье.
С тех пор он много путешествовал и иногда исчезал бес¬
следно. Он купил маленький загородный домик в Виль-д’Ав-
ре под названием «Жарди» и помечал этим адресом множе¬
ство писем, написанных на самом деле в России, Италии и
в других местах. Но он действительно подолгу жил в этом
убежище и неимоверно много там работал. Он проводил так¬
же целые сезоны, месяцы или недели в провинции — в Ангу-
муа, Иссудене, Турени и у меня в Берри. Он побывал в Сар¬
динии. Должен был или хотел посетить Сицилию. Может
быть, и действительно посетил. Он верил или делал вид, что
верит, в самые диковинные вещи. Искал сокровища, но на¬
ходил только то, что хранил в самом себе — свой ум, свою
наблюдательность, свою живость, свою поразительную ода-^
ренность, свою мощь, свою веселость, свою доброту, сло¬
вом — свою гениальность.
Целью и результатом последнего его путешествия была
женитьба. Но бедный dom Мар недолго наслаждался семей¬
ными радостями. Сердечная болезнь, о которой он часто
говорил мне и от которой считал себя исцеленным, унесла
его за каких-нибудь четыре месяца 18 августа 1850 года.
Он умер в Париже, в собственном доме на улице Фортюнё —
ныне улица Бальзака. Это огромная потеря для литературы,
ибо он умер в полном расцвете сил, во всем ослепительном
блеске таланта. Поздно познавший прелесть домашнего оча¬
га, одинокий мечтатель, должно быть, видел уже, как перед
ним открываются новые горизонты. Но возобновившийся не¬
дуг быстро свел в могилу этого человека, наделенного столь
редкостным дарованием. Он описывал семью, брак, домаш¬
нюю жизнь с той силой интуиции, которая, подобно Кювье,
воссоздает целое по сохранившемуся обломку. Но он бы
описал это еще лучше. Мирное блаженство супружеской
67$
жизни, существование, наконец-то упорядоченное, и спокой¬
ное благоденствие придали бы его духу веселость менее
жестокую и сделали бы развязки его правдивых историй не
столь безнадежными.
Отважный и стойкий мореплаватель потерпел корабле¬
крушение у самой пристани. Всю жизнь мечтал он жениться
на женщине знатного происхождения, избавиться от долгов,
найти в своем доме заботу, нежность, общество умных дру¬
зей и собеседников. Он заслуживал, чтобы жизнь его была
увенчана такой наградой, ибо он предпринял исполинский
труд, доблестно прошел свой жизненный путь и злоупотреб¬
лял только одним: работой. Воздержанный во всех других
отношениях, он отличался поразительной чистотой, всегда
боялся излишеств, видел в них смерть таланта, а женщин
почти всегда любил прежде всего сердцем или воображением;
даже в юности он вел жизнь анахорета и хотя написал не¬
мало непристойностей и считался знатоком в делах галант¬
ных, создал «Физиологию брака» и «Озорные рассказы» —
все же был не столько раблезианцем, сколько бенедиктин¬
цем. Он любил целомудрие как редкостный дар и занимался
вопросами пола только из любопытства. Встретив в других
такое же любопытство, он использовал новый источник на¬
блюдения с цинизмом исповедника: так он сам об этом гово-,
рил. Но когда видел подлинное здоровье духа и тела — по¬
вторяю его слова, — он был счастлив, как ребенок, возмож¬
ностью говорить об истинной любви и подыматься в высшие
сферы чувства.
Он любил щегольнуть знанием всевозможных тонкостей,
но делал это по-детски наивно и, будучи великим анатомом
жизни, в то же время не скрывал, что и добро и зло он
познал лишь путем наблюдения фактов или созерцания
идей, а вовсе не в результате реального опыта.
Привязанный к прошлому, с которым бог весть почему
хотел считать себя солидарным, он был так беспристрастен
по натуре, что самыми прекрасными героями его оказыва¬
лись республиканцы или социалисты. Иногда казалось, что
у него вкусы выскочки: на самом деле у него были только
вкусы художника. Он любил редкости куда больше, чем
роскошь. Хотел быть скаредным и без конца разорялся.
Хвастался, что умеет обирать других, но всегда обирал
только самого себя. Писал и думал всегда за, а говорил
всегда против чего бы то ни было. В некоторых книгах по¬
местил свой идеал в будуар герцогини, а в других нашел
673
его в нравах мастерской. Он видел и смешную и величест¬
венную сторону всех социальных судеб, всех партий, всех
систем. Высмеивал глупых бонапартистов и жалел бонапар¬
тистов несчастных. Уважал все бескорыстные убеждения.;
Прельщал тщеславных юнцов своего времени золотыми меч¬
тами, Низвергал их в прах и грязь, показывая все как оно
есть — тщеславие, развратные женщины, вероломные дру¬
зья, позор, раскаяние. Закдеймил тех дам большого света,
в которых заставлял влюбляться молодых людей. Сокру¬
шил горы золота и разрушил храмы наслаждений, в которые
проникала его мысль, чтобы показать, как за завесой столь
долго лелеемых химер только труд и честность остаются
непоколебимыми среди развалин. С любовью описал соблаз¬
ны порока и с силой — заразительность его уродства. Он
все сказал, все увидел, все понял и все отгадал. Мог ли он
быть безнравственным? Беспристрастие, несомненно, свято
для здравых умов, и нет людей, которых оно могло бы испор¬
тить, ибо все они были испорчены заранее, и столь испор¬
чены, что излечить их уже невозможно.
Его обвиняли в беспринципности, так как, по-моему, он,
в общем, был лишен прямолинейных убеждений в вопросах
религии, искусства, политики, даже любви. Но ни в одной
из его книг я не вижу, чтобы он перед своими читателями
оправдывал зло или отрицал добро. Если добродетель под¬
дается искушению, если порок торжествует, главная идея
книги сомнения не вызывает: это общество подвергается в ней
осуждению. Что же касается его излюбленных идей, связан¬
ных с той или иной порой его яшзни, — они начисто уничто¬
жены и сметены в каждой строке силой его собственного
дыхания, и как хорошо, что они не устояли, что, сам того не
сознавая, он всюду показывает, как из глубочайших народных
пластов подымается сознание и до основания уничтожает ста¬
рый мир силами науки, мужества, любви, таланта, воли, мощью
очистительного пламени, исходящего от самого Бальзака,
Было бы крайне наивно представить его писателем, ли¬
шенным недостатков. Он в таком случае был бы первым, ко¬
торого так создала природа, и, вероятно, последним в этом
роде. Да, у него были весьма существенные недостатки, и он
знал о них лучше, чем все, кто об этом говорил: вымучен¬
ный и трудный стиль, проявление дурного вкуса, бросаю¬
щееся в глаза отсутствие соразмерности в композиции его
произведений. Он достигал красноречия и поэтичности, лишь
когда их уже не искал. Он слишком много переделывал
674
и часто портил исправляя. Это действительно большие недо¬
статки; но все это искупается такими высокими достоинст¬
вами, что надо для этого быть — как он простодушно гово¬
рил о себе самом и с полным правом! — да, для этого надо
быть дьявольски сильным!
«Типический персонаж можно определить как реальное
олицетворение целого слоя в наиболее полном его раскры¬
тии».
Вот прекрасное определение: оно принадлежит г-ну Ар¬
ману Баше, биографу и критику Бальзака.
«Живо схватить тип, — добавляет он, — взять его с на¬
туры, закрепить, с силой воспроизвести — значит похитить
еще один луч этого удивительного солнца, каким является
искусство».
Да, действительно, вот великая и подлинная мощь худож¬
ника. Никто не обладал ею с такой полнотой, как Бальзак.
Никто не создал столько законченных типов. Это и придает
такую значительность и ценность бесчисленным подробно¬
стям частной жизни, которые бы утомили у другого пи¬
сателя, а у Бальзака запечатлевают самую суть бытия его
героев и потому необходимы.
Существует библиографический список сотни трудов, вы¬
полненных Бальзаком в течение двадцати лет, даже меньше.
Сделать пронумерованный перечень и точно охарактеризовать
бесчисленные типы (все абсолютно живые и законченные),
которые он создал за это время, — такая работа заставила
призадуматься многих. Даже если считать, что в каждом
романе не более пяти таких типов, общее их число равнялось
бы по меньшей мере пятистам, а ведь некоторые романы со¬
держат и раскрывают в среднем характеров тридцать.
Все они новы в каждом разделе человеческой комедии,
ибо Бальзак, возвращаясь к одним и тем же персонажам.,
видоизменяет и преобразует их в зависимости от среды, в
которую он их пересаживает. Замысел, включающий целый
мир героев, которых мы встречаем во всех актах грандиоз¬
ной комедии, состоящей из тысячи картин, целиком принад¬
лежит Бальзаку. Он смел, нов и столь захватывает вас, что
вы поневоле читаете все подряд, ничего не пропуская и все
запоминая.
Еоан, октябрь 1853 г.
РЕАЛИЗМ
Нам довелось беседовать о реализме. Мы полагали, что
существование его недостаточно оправдано. В свое время
романтизм выдержал те же нападки, но был устойчивее,
потому что открыто вступил на более решительный путь.
Его тогда тоже упрекали, что он является воспроизведением
отвратительной реальности, отталкивающим изображением
безобразия и претенциозной формой пошлости.
Часть этих обвинений заслужена, однако романтизм
был мощным течением и заставил признать то, что было
в нем здорового и сильного. Реализм еще не показал, на
что он способен. Вначале он обещал — не скажу больше та¬
лантов, но больше самобытности,—и не сдержал своих
обещаний. Говорят, что г-н Шанфлери собирался ре¬
шительно порвать со всем прошлым и ввести такие новше¬
ства, что вокруг его творчества должна неминуемо завя¬
заться борьба.
Этого не случилось: г-н Шанфлери понравился всем.
В качестве ученика Бальзака он был достаточно свое¬
образен; но, в общем, он только шел дорогой, проложенной
учителем, и те, кто приготовился к возмутительным выход¬
кам, обнаружили в его произведениях лишь удачную и пре¬
лестную выдумку, романтическое начало в романе и гипер¬
болу в сатире. Не без приятного удивления прочли они
«Жизнь Гофмана» с приложением никем не изданных на¬
бросков этого гения фантастики, которые любовно собрал
676
и комментировал апостол реализма — г-н Шанфлери. Стало
быть, сам г-н Шанфлери не вполне согласен с собой, и, бу¬
дем откровенны, его тонкое сатирическое дарование недо¬
статочно открыто выступает в критике сущности вещей.
Ему не хватает ясности. Чувствуется, как он старается
доказать то, что доказывать незачем, а именно, что пости¬
жение правды, красоты или безобразия — дело трудное и
нужное.
Реалистов упрекали за умышленную неряшливость сти¬
ля, которую они допускают под тем предлогом, что форма
от этого становится якобы легче, естественней и яснее.
Установлено, что реалисты могут при желании писать луч¬
ше. Когда г-н Шанфлери забывает о своей нарочитой
небрежности, а это, слава богу, случается весьма часто,
форма у него становится прелестной и искусной одновре¬
менно.
Переводчик превосходных рассказов г-на Ауэрбаха, ре¬
алистических или нереалистических («Шварцвальдские дере¬
венские рассказы»), г-н Макс Бюшон мог бы, если подлин¬
ник неясен или диалог в нем труден для понимания, сде¬
лать его чуть прозрачнее из сострадания к тем, для кого
немецкая форма — вещь мудреная. Г-н Макс Бюшон вполне
ясен, когда говорит своими собственными словами. Когда
он переводит стихами изумительную поэзию Гебеля, она так
же прозрачна, как и в оригинале, и когда г-н Бюшон сам пи¬
шет стихи, они также получаются у него весьма стройными
и тщательно отделанными.
Стало быть, господам реалистам правильно указывали,
что они ошибаются если не в том, что пишут, так в том,
что говорят. По-моему, их подчас слишком сурово осужда¬
ли. Они все-таки что-то искали, а искать — всегда полезно:
всюду можно что-нибудь найти, и чаще всего рядом с тем,
что ищешь.
Что касается их самих, то они навлекли на себя эти
резкости неуместными выходками, и можно было подумать,
что кое-кто из них намеренно так поступал, желая просла¬
виться. Эт0 их право, но только способ нехорош. Есть луч¬
ший: доказать наличие большого таланта. Но чего же они
ищут? Им стоило большого труда на это ответить, ибо они
скорее это чувствовали, чем знали. Они искали естествен¬
ности и несколько позднее возобновили поход против лож¬
ных традиций классицизма, уже побеясденного и похоро¬
ненного. Они хотели кошку называть кошкой. Романтизм
677
желал того же раньше их и вполне в этом преуспел. Но
романтизм, создавший в свое время литературную школу,
оставил в наследство некоторым претенциозным умам не
столько свои достоинства, сколько свои недостатки, над ко¬
торыми реалисты по праву насмехались. Однако это было
излишне: публика и без того не проявила ни малейшего
восторга по поводу такого сорта литературы.
Пусть реализм ведет войну с дурным вкусом — он будет
совершенно прав; но в этом нет никакой новизны. Двести
лет тому назад Альцест предпочитал «Ма mie, б gue!» со¬
нету Оронта и привлек публику на свою сторону. Но из
того, что Мольер высмеивал дурной вкус современного ему
общества, не следует, будто он нападал на стихи Корнеля,
заявляя: все в жизни — комедия, а трагедия — условность.
Великие люди не могут быть односторонними: им близко
все прекрасное, и им безразлично, какой применяется
прием, лишь бы он служил гению или таланту. Шекспир —•
великий Пан литературы — пел на все лады: у него можно
найти и непристойности и возвышенную красоту.
Таким образом, реалисты ухитрились умалить самих
себя, тогда как хотели умалить тех, кто был им не по вкусу.
Высмеивая стиль некоторых литературных мэтров, реа¬
листы подняли вопрос, разрешить который не могут ни они,
ни кто-либо другой, а именно: надо ли разукрашивать свой
слог золотом и алмазами, или же предоставить его непред¬
виденному и небрежному течению разговорной речи? На
Это молено ответить, только отбросив всякие теории. Я лич¬
но считаю, что слог нужно разукрашивать золотом и алма¬
зами, если умеешь это делать и делаешь хорошо; точно
так же хорошо быть простым, если это тебе удается, — и
то и другое одинаково трудно.
Как! Вы хотели бы мерить все индивидуальности одной
меркой, вы утверждаете, что писать можно только в одном
цвете? Вы навязываете свой словарь и считаете нарушите¬
лем законов правды всякого, кто не согласен удалить из
языка могучее и сверкающее разнообразие оттенков, кото¬
рые привнесли туда гений и страсть человеческих поколе¬
ний? Вы утверждаете, что не существует красоты в искус¬
стве, а есть только пошлая повседневность?!
Вы это говорите, но не думаете так, ибо разрешаете
себе восхищаться красотой природы; а если она сущест¬
вует в природе, то живет и в человеческой душе и в пред-'
ставлении художника4
678
Таков был итог обмена мнений, состоявшегося между
Лашатром и Клюй. От Клюй до Шателье все только и го¬
ворили о книге, которая недавно произвела большое впе¬
чатление: о романе Гюстава Флобера «Госпожа Бовари».
Сразу же после появления этой замечательной книги
в нашем маленьком кружке — как и всюду, думается
мне, — заговорили: «Вот на редкость удивительный и яркий
образец творчества реалистической школы! Стало быть, ре¬
ализм существует, потому что это исключительно ново».
Но, поразмыслив, мы пришли к выводу, что истоки кни¬
ги ведут к Бальзаку (тем лучше, разумеется, для авто¬
ра) , — Бальзаку, очищенному от всяких уступок романти¬
ческому прекраснодушию, Бальзаку язвительному и су¬
мрачному, к концентрированному Бальзаку, если можно так
выразиться. Есть в этой книге страницы, под которыми
Бальзак, конечно, охотно бы подписался. Но он, вероятно,
не отказал бы себе в удовольствии ввести хоть одно при¬
влекательное лицо или трогательную сцену в это яркое и
скорбное изображение действительности. Зато Гюстав Фло¬
бер в этом себе беспощадно отказывает.
Ему угодно, чтобы женщина, презирающая реальность,
оказалась безумной и жалкой; чтобы ее муж, прикованный
к этой реальности, отличался плачевной тупостью, а самая
реальность — дом, город, деревня, соседи, друзья, — все,
окружающее этих двух злополучных людей, было бы омер¬
зительно* своей глупостью, безобразием и унынием.
Вещь сделана рукой мастера, и такой опыт заслуживает
восхищения. Есть в этой книге мучительная предвзятость,
которая ни на мгновение себе не противоречит; доказатель¬
ство большой силы ума или характера, бесспорное доказа¬
тельство большой цельности таланта. Сохранит ли автор
свою предвзятость навсегда и во всех случаях? Этого мы
не знаем, ибо трудно поверить, что автор сам не будет ув¬
лечен в область менее безрадостную и лишит свободы дей¬
ствия и слова истинную страсть, разумную доброту, благо¬
родные чувства. Мы твердо надеемся, что этого не случит¬
ся. Но совершенно очевидно, что столь блистательное начало
ставит его — не скажу во главе новой школы, но на уро¬
вень очень цельной и самобытной индивидуальности, ху-
дояшика, творчество которого, по-видимому, тяготеет к ис¬
следованию фатализма. Он анализирует его истоки, прояв¬
ление и последствия с редким мастерством. Кажется, что
автор рассказывает о происшествии, которое он видел
679
собственными глазами, и что его единственная цель — за¬
ставить вас сказать: «Иначе и быть не могло».
По нашему мнению, напрасно подняли такую тревогу
по поводу морали этой книги. Наоборот, книга нам ка¬
жется полезной, и мы все в домашнем кругу решили, что
не мешало бы ее прочитать великому множеству будущих
«мадам Бовари», которых порождают в провинции тождест¬
венные условия, а именно: тяга к роскоши, к мнимой поэ¬
тичности и мнимой страсти, — все это развивает воспитание*
не соответствующее неизбежным условиям их будущей
жизни.
Ну, а глупые мужья, легкомысленные любовники и пре¬
тенциозные буржуа, все те провинциалы, чей карикатур¬
ный портрет столь смело нарисован Флобером? Сумеют ли
они извлечь из этой книги полезный урок для себя? Увы,
нет! Госпожа Бовари — единственный умный человек
в этом сборище кретинов. Она одна посмела бы себя узнать
Все остальные будут всячески остерегаться это делать.
Того, кто не мыслит, не исправишь. Впрочем, книга, оче¬
видно, написана без умысла преподать какое-нибудь нра¬
воучение; это, разумеется, не доказывает, что она безнрав¬
ственна: ибо прекрасное никогда не может принести вреда;
и хотя г-н Флобер изобразил порок, он сумел написать
прекраснейшую книгу. Говорят, что в книге не чувствует¬
ся негодования автора против порока. Что же из того, раз
автор заставляет самого читателя почувствовать этб негодо¬
вание? Автор воздерживается от осуждения. Это вполне до¬
пустимо для того, кто дает самому читателю возможность
быть хорошим судьей.
Другие говорили: «Эту грешную женщину слишком мно¬
гое оправдывает в ее скуке, причин скучать у нее доста¬
точно много. Что же, по-вашему, ей остается делать в этой
пошлой жизни, среди таких тупых и грубых людей? Разве
она могла не пасть? Следовательно, ее падение показано
как нечто неизбежное, а потому книга опасна».
Мне думается, что автор мог бы ответить на это очень
просто: «Если вы верите в свободу воли, то должны себе
сказать, что у этой женщины была свобода выбора: смерть
от скуки или от угрызений совести. Она выбрала самый
мучительный конец. Скучающие женщины, выбирайте!»
А мы прибавили бы: «Женщины-матери! Не умирайте ни
от угрызений совести, ни от скуки. Радй ваших детей, учи¬
тесь бороться как против одного, так и против другого».
680
Говоря все это, мы, однако, не хотим сделать вывод,
будто автор навсегда прикован к учению о фатализме: мы
только пришли к заключению, что если это верно, то его
книги не создадут школы в подобном духе, потому что они
слишком талантливы. Провозглашая, что явления нужно
изображать в их подлинном виде, реалисты тем самым во¬
все не представляли доказательств за или против красоты
и добра нашей действительности. Если бы им удалось со¬
знательно и убежденно воссоздать картину мира, лишенного
гармонии и света, то это был бы мир вымышленный, так
как подлинная действительность непрестанно находится под
воздействием туч и солнечных лучей, которые то освещают
ее, то затемняют, создавая чудесное разнообразие эффек¬
тов. Да будет же позволено всем и каждому смотреть на
действительность теми глазами, какие он имеет. Предо¬
ставим реалистам утверждать, сколько им заблагорассудит¬
ся, что все вокруг — проза, а идеалистам, что все — поэ¬
зия. У одних неизбежно будет идти дождь, у других — све¬
тить солнце. В каждом искусстве победа всегда остается за
несколькими избранными, и они будут идти своим собствен¬
ным путем, а литературные споры пройдут, как проходит
мода.
8 июля 1857 г.
БЕРАНЖЕ
Всеми признано и неоспоримо право писателей, кото¬
рые с точки зрения критики и современной истории сурово
осудили жизнь и нравственный облик Беранже; думаю, что
в такой же мере признают право на другую точку зрения
и позволят мне не то что выступить в его защиту, за или
против кого-либо, но попросту высказать свое мнение.
Прежде всего скажу, что было бы напрасно искать
здесь какой-нибудь политической подоплеки — она совер¬
шенно чужда моей теме. Я далека от всех злободневных
треволнений и, признаюсь, ничего не поняла в том, что го¬
ворилось по этому поводу и той, и другой стороною; зна¬
чит, я не смею судить о своевременности этой полемики, и
да позволят мне никак не вмешиваться в нее.
Должна также признаться, что еще не получила, а следо¬
вательно, и не читала переписку Беранже. Тем более я
вольна говорить о нем и воскрешать в своей памяти таким,
каким он мне казался. Мои истинные чувства к нему почти
не зависят от того, как он в тот или иной период нашего
знакомства ко мне относился. Он мне не обязан ничем.
Он сам пришел ко мне и чем дальше, тем казался мне все
привлекательнее и интереснее. Я много его слушала, много
размышляла о его характере, судьбе, суждениях. Эти дра¬
гоценные суждения я не записывала в блокнот, как делают
иные англичане во время бесед со знаменитыми людьми,
которых они задались целью изучить. Если бы память и
сохранила мне все его высказывания, я не считала бы себя
вправе обнародовать их без тщательного отбора и береж¬
682
ной оглядки. Но у меня осталось общее впечатление, которым
я могу и хочу поделиться. Сейчас это долг моей совести.
Пусть простят мне нескромное упоминание о себе. За¬
мысловатые иносказания, которые всегда с легкостью мож¬
но найти, привели бы в конечном счете к той же цели —>
присовокупить к личной оценке каждого из моих читате^
лей свое собственное, совершенно личное суждение.
В Беранже, как это большей частью бывает, когда речь
идет о выдающихся индивидуальностях, жили одновремен¬
но два человека, как бы порожденные друг другом, но
большей частью находящиеся в состоянии взаимных про¬
тиворечий и борьбы. В нем жил поэт, одержимый, чувстви¬
тельный, страстный, крепко верящий в себя и едко издева¬
ющийся над пороком. Глубокое презрение — вот что рож¬
дало эту насмешку, эту устрашающую иронию его музы, вот
что исторгало у нее бичующие слова историка и патриота.
И был еще в нем показной светский человек, а он был
очень светским, несмотря на свою уединенную жизнь. Он
не любил толпы, но я видела, как в избранном кругу он
сначала молча нащупывал почву, а потом, завладев раз¬
говором, заставлял себя слушать, вызывая кое у кого вполне
понятную зависть.
Это был человек сверкающего ума, очень колючий, по¬
жалуй, даже жестокий в остроумии, но вовремя умеющий
остановиться и сдержать себя, если чувствовал, что ранил
вас своим суждением о ком-либо из отсутствующих общих
друзей. Он хотел только позабавить — не больше. Хотел и
сам посмеяться — он был весел, в нем бурлил преизбыток
жизни, мешающий ему подумать, прежде чем сказать или
написать свои интимные письма. К тому же Беранже был
рожден певцом и, щедро потратив силы, вложив всю душу
в звонкие соловьиные трели или в громогласный клекот
орла, нуждался в перемене тональности и начинал свистеть
как дрозд — а он тоже великолепный музыкант, — но его
задорная песенка, звучащая по вечерам над селениями, по¬
хожа скорее на веселые куплеты, чем на поэму. У Беранже
было грубоватое лицо, а взгляд напоминал взгляд птицы —■
то пристальный, то мимолетный.
Ибо, по всей видимости, его характер отличался необык¬
новенной легкостью, и, несмотря на кокетливое остроумие,
ему было присуще истинное добродушие. Доказательство
Этому в его безоглядной доверчивости, в том, что он то и
дело становился жертвой обмана и эксплуатации и прихо¬
683
дил в восторг, когда без горечи и гнева его в лицо назы¬
вали мнимым простаком. Беранже был бы в отчаянии, со¬
чти его кто-нибудь простофилей, а между тем выказывал
крайнюю наивность, открывая секрет своего насмешливого
лукавства каждому, кто готов был оценить это как еще
одно притягательное свойство его искристой беседы.
Он очень любил блистать перед друзьями. Всегда хотел
им нравиться и щедро тратил себя, чтобы их пленять.
И это ему удавалось. Он покорял самые взыскательные умы
и скрашивал суровую и тягостную жизнь самых благород¬
ных нелюдимов. Возможно, даже безусловно, что он подчас
давал плохие советы Ламенне. Но Ламенне не следовал им,
а Беранже тем не менее продолжал его любить. Если срав¬
нить ничтожный вред, который эти советы могли причи¬
нить, с благотворным воздействием столь гибкой и широ¬
кой мысли и очарованием, которое его веселость вносила
в жизнь Ламенне, то друзья последнего должны благослов¬
лять влияние, оказанное на него Беранже.
Беранже, утверждаем мы, был весьма снисходительным
философом — то есть он не придерживался законченной
философской теории, возведенной в ранг социальной дог¬
мы. Ему свойственно инстинктивное чувство правды, терпи¬
мости и свободы. Сердце его было лучше, нежели язык. Он
отличался куда большей терпимостью на деле, чем на сло¬
вах. Мы знаем столько людей, которым он помогал своим
ходатайством или кошельком, а при этом отзывался о них
так, что хуже некуда, и для нас его милосердие и предан¬
ность неоспоримы. А что до тех насмешек, которыми он
приправлял все свои поступки, все похвалы и благодеяния,
надо было быть уж очень недалеким, чтобы попасться на
Эту удочку, и, право же, для тех, кто знает, чего стоят
слова, Беранже был ничуть не опасен.
Его считали вероломным, и я сама, пораженная некото¬
рой непоследовательностью его суждений и поступков, одно
время думала, что он на самом деле таков. Потом я лучше
узнала его и поняла эту порожденную скрытой горечью не¬
устойчивость и изменчивость характера, которая внезапно
уносила его, как волна.
Что Беранже была свойственна причуда подтрунивать
над всем на свете, когда он общался с близкими друзьями,
ясно по множеству его неизданных писем, которые нам при¬
велось читать в самые разные периоды. Я хочу сказать,
имея в виду некоторые черты его характера, что, вероятно,
684
не следовало без разбора публиковать всю его частную пере¬
писку. Повторяю, я еще не могу судить об этом по существу;
но если бы эти письма попридержали до более спокойных
времен, все равно в памяти всех, кто знал Беранже, оста¬
лось бы впечатление, что он изящно афишировал глубокий
скептицизм и отличался такой неистребимой склонностью
к насмешке, что не щадил даже лучших своих друзей.
Разве он их из-за этого меньше любил? Вот что действительно
трудно было бы доказать, ведь в целом его поведение
свидетельствует о непререкаемой верности своим привязан¬
ностям. Не по этим ли итогам жизни следует судить
человека? И, читая письма Беранже, не нужно ли под¬
час, как Гамлет, восклицать — Words, words, words!1 Вер¬
но выражение verba volant!2, и множество его личных пи¬
сем относятся к разряду слов, случайно слетевших с пера.
Единственные писания, которые остаются и действительно
свидетельствуют об авторе, — это те, в которых душа ху¬
дожника излилась во вдохновенном порыве, подкрепленном
раздумьем, и тут Беранже — поистине один из великих
умов, которыми Франция должна гордиться всегда. Он вос¬
пел родину и поднял знамя протеста в те времена, когда
церковники, ставшие орудием политики, попирали мысль,
свободу, достоинство Франции. Он воспел народ и развен¬
чал царедворцев; сокрушался над нищетой, зажег и не да¬
вал погаснуть пламени национальной гордости; огласил
страну стонами страдания и гнева; разоблачал постыдные
пороки и до крови бичевал их. В этом его дело, его на¬
стоящая жизнь, его слава; все остальное — ничто или со¬
вершенная малость. Беранже — приветливый, язвительный,
блестящий остроумец, кокетливо играющий в показную
скромность, подчеркнуто презирающий то, что было ему непо¬
нятно, — вот видимость человека, ублажающего или оскор¬
бляющего людей чрезмерно самодовольных. Но не это наш
прекрасный, наш настоящий Беранже, принадлежащий
поэзии, Франции и истории: это лишь дурные черты ре¬
бенка, избалованного успехом. Но разве глубокие умы
не смогут простить тому, кто состарился под грузом
такой подавляющей и гибельной популярности, эти чер¬
ты, которые многие находили столь прелестными, а мы
считаем столь огорчительными? Подумайте о трудности
1 Слова, слова, слова (англ.).
2 Слова улетают (лат.)*
685
жизни столь головокружительной, об опьянении славой,
прозвучавшей на весь мир, и от певца, слышавшего,
как эхо повторяет по всей земле самые незначитель¬
ные его мотивы, не требуйте постоянной сдержанности и
совершенного самообладания. Лишь с помощью очень боль¬
шого усилия этот старик мог бы противостоять упоению
тщеславием, тем более что, в сущности, что бы там ни го¬
ворили, он был наделен преизбытком умственной энергии.
Он прекрасно знал эту свою склонность опьяняться ус¬
пехом и ежечасно боролся с ней. Понимая, что подобное
самоупоение смешно, он жестоко вышучивал его в других
для того, чтобы в первую очередь предохранить от подоб¬
ных чувств себя. И отказывался от всего — от депутат¬
ства, от Академии, от благосостояния, чтобы не потерять
голову и сохранить в неприкосновенности свою репутацию
добродушного весельчака, честного, скромного и простого.
Кокетство? Безусловно, но, право же, кокетство хорошего
вкуса и вполне оправданное для столь неоспоримого побе¬
дителя. Под этой маской крылась неимоверная гордость
мастера, не так уж глубоко запрятанная, как казалось на
первый взгляд. Она бросалась в глаза тем, кто умеет на¬
блюдать и понимать каждый поворот фразы или оттенок
улыбки. И разве не заслуживает уважения эта гордость,
действительно победившая все соблазны и честолюбивые
претензии? Мы сами не раз посмеивались над ней, по
с улыбкой, исполненной почтительной нежности. А между тем
Беранже нас инстинктивно не любил. И мы это знали. Он ви¬
дел (опять мы скажем я), что меня он не забавлял, и не мог
взять в толк, что талант и силу я ценила в нем куда больше,
чем его знаменитый здравый смысл и фрондирующий ум.
Его здравый смысл! Да ведь им двигало совсем иное!
Это напор необычайной энергии; высокий разум, опираю¬
щийся на несравненное достоинство и самоуважение, дохо¬
дящее до стоицизма. Он очень хотел казаться мудрым, и
действительно был тем, чем казался, — то есть человеком,
которого не слишком затрагивает суета мира сего. В таком
смысле этот большой поэт сумел стать и большим челове¬
ком, которого всегда и без малейшего обмана можно будет
ставить в пример юным поколениям.
Ибо было бы чрезмерной изощренностью настаивать на
том, что скромность — это утонченная гордость. В таком
случае ее можно было бы открыть даже в самом искреннем
евангельском смирении. Человечество не так уж совершен¬
686
но, чтобы требовать от него любви к добру без любви
к себе, творящему рто добро. Да разве презрение к себе
после жизни, исполненной труда и самоотверженности, в са¬
мом деле было бы добродетелью? Мы этого не думаем. Са¬
мый веропослушный христианин не презирает себя в еди¬
нении с богом, если только он не одержим болезненным
страхом ада, заставляющим его сомневаться даже в боге.;
Беранже тем более проявил силу духа в этой борьбе чув¬
ства собственного достоинства с тщеславием, что никогда
не умел жить, отрешившись от самого себя и своего дела.:
Истерзанный поэзией, его властной и неверной подругой,
он так и не примирился с постигшим его бессилием.
— Понимаете ли вы муки, которые испытывает чело¬
век, всегда одержимый яеаждой создавать и не создающий
ничего, что бы его в какой-то степени удовлетворяло? —■
сказал он мне однажды, когда не слишком был расположен
шутить.
Я посоветовала ему представить себе муки кого-нибудь,
кто, одержимый неистребимой склонностью к творчеству,
почувствовал бы, что страстно стремится к созерцанию или
глубокому изучению какого-либо предмета и вместе с тем
не способен в него погрузиться и отдаться ему целиком*
И невыразимое наслаждение отрешиться от своей лично¬
сти, самозабвенно предаться наблюдению и проникновению
в жизнь, окружающую человека и проявляющуюся в зако¬
нах подлинно божественных, в природу, разъясненную нау¬
кой или облагороженную великими образцами искусства;
наконец, испытать состояние, которое выше моего «я», то,
в котором «я» растворяется и отказывается от главенству¬
ющей роли с тем, чтобы упиваться прекрасным и истинным;
разве не в этом подлинная полнота существования и слад¬
чайшая награда поэта, много после себя оставившего?
— Чтобы упиваться всем этим, — ответил он, — нужно
все еще быть поэтом, а я уже не поэт.
Так ли это было? Тогда я ему не поверила, но готова
Этому поверить сейчас, вспоминая, с каким упорством он
с тех пор искал источник жизненной силы в резкой критике
всякой жизненной силы, с которой сталкивался. Он как бы
сковал и иссушил себя в этом постоянном отрицании. Иро¬
ния победила, и Беранже вдруг стал совсем старым.
Когда мы говорим, что он себя иссушил, мы имеем
в виду только художника. Беранже-человек остался очень
добрым, очень отзывчивым и куда более чувствительным,
687
чем хотел казаться. Он так боялся проявлять к кому-либо
сочувственную симпатию, что скрывал даже свою мягкосер¬
дечность или издевался над ней перед другими как над
старческой слабостью.
Ему не хватало, по-видимому, той духовной струны,
той спасительной соломинки, которую я считала и до сих
пор считаю счастьем и наградой истощенного таланта: я
говорю о способности уходить в прекрасное, не лично то¬
бой созданное. Конечно, он чувствовал прекрасное как
большой художник и даже понимал природу как настоящий
творец. Некоторые описания, простые и обобщенные, раз¬
бросанные в его стихах, порою в двух строках, с порази¬
тельной сжатостью и полнотой говорят о том, что этот
проникновенный и разносторонний ум всецело отдавался
мечте и созерцанию мира. Но он, видимо, раздружился
с природой, когда утратил дар ее живописать, и смеялся
над теми, кто наслаждался ею, с его точки зрения, слишком
вдаваясь в подробности. Он решил, что не в ртом жизнь, и,
продолжая ощущать острую потребность в жизни, искал ее
в преходящей смене злободневных событий. Он любил вни¬
кать в животрепещущие факты, о которых всюду говорят,
ибо хотел беспрестанно говорить и обсуждать. Но он утра¬
тил способность к обобщениям, не успел применить ее к те¬
кущему времени и пытался его воссоздать, опираясь на
эфемерные подробности политической, литературной, соци¬
альной жизни. И это было глубоким заблуждением. Он не
умел поставить себя на должную дистанцию, чтобы ясно
видеть, и тысячу раз ошибался в оценке событий и людей.
Легкость, свойственная его характеру, часто брала верх над
глубокой серьезностью его ума. Беранже по-прежнему был
еще весел, во всяком случае, до последних наших встреч,
но эта веселость, идущая уже не от души, заставляла его
глубоко страдать — так по крайней мере мне казалось. Он
стал тревожным и недоумевающим. Чувствовалось, что он
несчастлив, отчужден, настроен против неумолимого дви¬
жения времени и человечества, идущего вперед по бог
весть какому пути, что раздумывает над этими путями с не¬
которым беспокойством, прорывающимся сквозь умиротворен¬
ную покорность судьбе. И вот тогда он явился мне по-настоя¬
щему великим, ибо в этой скрытой борьбе со своей утрачен¬
ной верой и исчезнувшими мечтами он с редкой энергией и
стойкостью держался за честь, бескорыстие и, если можно
так выразиться, за неотразимое очарование своей позы.
688
Таково мое впечатление. Я не притязаю на то, чтобы
его считали более верным, чем впечатления его близких
друзей, но оно вполне искренне, и при каждой новой встре¬
че я испытывала его с новой остротой. Мне необходимо
было высказать это сейчас, когда каждый сомневается во
всем, а некоторые, даже среди лучших умов, сомневаются
в Беранже, как он в свое время сомневался в других. Это
было недугом целой эпохи, а наша болезнь, быть может,
предвещает здоровье нового великого века. Но я считаю
не лишним бороться за то, чтобы недуг сомнения не убил
нас всех прежде, чем мы благословим приближение будущего.
Настоящее время, видимо, соответствует в жизни чело¬
вечества тем геологическим периодам, когда работа при¬
роды заключалась в разрушении предшествующих форма¬
ций и из их праха и пыли — созидания чего-то нового. Если
Это извечный закон — постигнем его и безропотно ему по¬
коримся. Критика — хирург, который, уничтожая, творит
заново, потому что, подобно великим силам природы, чело¬
век ничего не может истребить. Все преображается в его
руках, как в руках божьих, ибо человек — одно из орудий со¬
зидательной мощи бога. Так будем же действовать, и пусть
все совершается, как бог хочет, чтобы оно совершилось. Даже
если скала осядет и потеряет первоначальную форму, она
не перестанет дарить нам неисчерпаемые сокровища своих
недр. Разбейте статую, но вы не сможете стереть впечат¬
ление, которое она уже произвела. Что ж, пользуйтесь сво¬
им правом! Скажите народу, проникнутому республикан¬
скими идеалами: «Ты здорово ошибся, когда хотел сделать
из имярека трибуна; о чем ты думал, когда вверил ему уп¬
равление целой областью республики? Он никогда не лю¬
бил этого строя, не понимал и страшился его, он спрятался
под его кровом, чтобы критиковать, не подвергаясь опасно¬
стям, не слыша возражений». Это истинная правда, и ни¬
кто не моя{ет ее сокрыть. И вы можете еще сказать па¬
роду, дабы избавить его от иных иллюзий, которые он так
жаждет сохранить: «Ты слишком веришь в славу, она тебя
опьяняет, и ты плохо понимаешь психологию таланта. Ты
не представляешь себе, до какой степени дар может по¬
тускнеть, а деятельный человек пережить себя. Ты дума¬
ешь, что воля к созиданию не подвержена грузу лет и
усталости, а плодородная почва не истощается. Да, так оно
бывает, но очень-очень редко. Ибо и вера и жизненные силы
подчинены внешним влияниям, которые человек не всегда
23 Ж. Санд, т, 8
6S9
может победить хотя бы физически. Возраст и недуг не счи¬
таются со славой. А ты думал, что знаменитый старей, отдох¬
нув от творческих трудо», вместе с тобой пойдет к светлым
горизонтам общественного прогресса и, так прекрасно воспев
тебя, станет самозабвенно жить уже только в тебе и ради
тебя. Ты ошибся. Он сложил руки и усмехался».
Но, высказав эти горькие истины, вы не все еще ска¬
зали бы народу. Не забудем, что чувства его легко воспла¬
меняются и что он быстро переходит от взрыва любви
к взрывам несправедливой неприязни. И это не только на"
род, чье отечество — республика, но и любой народ, лю¬
бое общество, ибо все человечество изменчиво и не знает
моральной узды. Выскажем же и утешительные истины, ибо
они не менее верны, чем другие. Скажем, что как бы ве¬
лик ни был человек, в нем всегда живет человек плотский
и человек духовный, что один из двух, тот или другой, мо¬
жет одолеть более изнуренного, но не уничтожить его, ибо
уничтожение всегда только видимость. Вспомним великие
черты доблестных жизпей, их благотворное воздействие на
массы и не будем слишком поспешно утверждать, что ничего
хорошего и значительного не осталось в том, кто претерпел
некое внезапное потрясение, которое нарушило его равнове¬
сие, поколебало былое величие и доброту. Этого не может
быть, этого нет. Беранже усомнился в своей способности и
дальше служить народу, возрождать родину; но он никогда
не переставал их любить, и я видела, что милосердие и честь
продолжали жить в нем рядом с верой, почти угасшей.
Любите же Беранже по-прежнему — вы все, кто еще
поет написанные им песни, и если даже верно, что письма
скептичны, что они лишают мужества в такой же мере, в ка¬
кой лишен его он сам, умейте отделить автора светских,
суетных писем от создателя священных песен. Найдите его
в его творении, в юношески свежей мысли, очищенной тру¬
дом и зажженной великой страстью к свободе, не давшей
Франции умереть после вторжения. Не судите его по словам,
сказанным им в старости, к тому же — разрозненным, очень
необдуманным, видимо — неполным, потому что живая беседа
могла и должна была восполнить пропущенное и восстано¬
вить небрежно сорвавшееся с пера; это сиюминутные мысли-
однодневки, брошенные походя и развеяпные ветром, подобно
шелухе зерна уже упавшего в благодатную почву.
Гаржилес, 8 мая 1860 г.
ПЬЕР БОННЕН
Г-ну Ивану Тургеневу
Когда я нашла в своем столе этот бледный очерк о че¬
ловеке безвестном, умершем уже несколько лет тому на¬
зад, я задумалась — стоит ли его обнародовать. Я была под
обаянием обширной галереи портретов с натуры, которую
вы опубликовали под названием «Записки русского поме¬
ищка». Какая мастерская кисть! Их как будто действи¬
тельно видишь, слышишь, знаешь — всех этих крестьян
с севера, — еще крепостных в ту эпоху, когда вы писали
вашу книгу, и всех этих деревенских жителей — мещан и
дворян, с которыми вам достаточно минутной встречи и
обмена немногими словами, чтобы набросать красочные об¬
разы, полные трепета жизни! Никто в этом не сравняется,
с вами. И к тому оке ваши крестьяне и дворяне отмечены
для нас такой самобытностью и необычностью. Вы вводите
нас в совершенно новый мир, и никакой исторический па¬
мятник не может открыть нам Россию так, как эти люди,
столь глубоко изученные, и эти нравы, столь метко схва¬
ченные вами. И при этом — такая трогательная благожела¬
тельность, которая, видимо, совершенно не свойственна
другим поэтам и романистам вашей культуры. Они еще
варвары, несмотря на свой талант; и драмы их отличаются
холодной и насмешливой жестокостью. А у вас все совсем
иначе. У вас жалость и глубокое уважение к любому чело¬
веческому существу, в каких бы лохмотьях оно ни ходило
и как бы ни было угнетено. На то вы и реалист, чтобы все
23*
691
замечать, и поэт, чтобы все облагородить, и человек боль¬
шого сердца, чтобы все понять и всем сочувствовать.
Очерки сельских нравов первой половины нашего тепа,
которые мы могли бы создать во Франции, особенно в цен¬
тре ее, следовало бы сделать вам, и я часто задумывалась
лад тем, какими они вылились бы из-под вашего пера. Об¬
рамление и весь окружаюгций мир у нас столь отличны от
ваших! Крестьянин после революции мгновенно преобра¬
зился, и мысли его были значительнее, чем привычки и
проявления. Каждый таил в себе смутное представление
о будущем и своеобразную оценку настоящего. Вот этот-то
скрытый прогресс часто меня поражал, и я попыталась пе¬
редать его в очерке, который осмеливаюсь вам посвятить.
Вы не найдете в нем и тени того, что составляет прелесть
и блеск ваших портретов. Но, быть может, перед вами рас¬
кроется здесь такое состояние человеческой души, над ко¬
торым стоит задуматься.
1866, 25 июня
Я на днях посетила Пьера Боннена и его старуху. Был
чудесный весенний вечер, ни жаркий, ни холодный; ясное
солнце, легкий ветерок сбивал с яблонь множество еще не¬
спелых зеленых плодов па зеленый ковер мартовских нив.
Селение под названием Вязы — удивительно красиво. Пять-
шесть домишек расположились среди совершенно ровной
местности, но они заботливо окружены деревьями, густыми
кустами боярышника и маленькими садиками, которые
наши крестьяне в недавние времена так умело возделы¬
вали. Они сажали там всего понемножку — овощи, злаки,
виноградные лозы, плодовые деревья, даже цветы. Теперь
они старательно разравпивают свои земли и выгоднее ис¬
пользуют свои участки. Но в Вязах, где почти все жителя
очень стары, они сохранили дикую прелесть своих садиков,
которую я так любила, и привольную гущу зеленеющих из¬
городей, защищающих их уединение. Это свежий оазис
среди необъятных полей пшеницы, унылых иа взгляд тех,
кто ими не владеет или владеет лишь ничтожпо малой по¬
лосой. Жители Вязов как бы предохраняют себя от соблаз¬
на видеть слишком далеко. Они здесь очень «у себя», от¬
деленные от деревни пашнями и лугами и три четверти года
лишенные возможности покинуть свой дом из-за непролаз¬
ной грязи. Есть у них тень, есть и колодец с прекрасной
692
водой, у которого собираются исе обитатели деревушка
Здесь завязываются дружбы и будущие браки, совсем как
в старину. Земля здесь плодородная, вокруг полосы садов
простираются поля, засеянные люцерной и коноплей, обса¬
женные орешником и вишневыми деревьями. А между ни¬
ми — чудесные тропинки и удобные перелазы в живой из¬
городи. Гуси, козы, две-три коровы, с полсотни овец, не¬
сколько свиней и множество кур да урожай с окрестных
нив — таков достаток этого небольшого селения. По правдо
говоря, сейчас оно состоит всего из трех семейств, связан¬
ных между собой браками.
Пьер Бониен — тип очень примечательный и крайне свое¬
образный. Откуда он унаследовал это лихорадочное тру¬
долюбие, эту неистощимую насмешливую веселость, эту
внезапную решительность, эту ярость в работе, это редкое
для крестьянина бескорыстие — словом, все те качества, ко¬
торые являются полной противоположностью обычному ха¬
рактеру беррийца? Не понимаю. Я не знала его родителей,
но они-то были настоящими беррийскими крестьянами из
рода в род. Они жили на этом клочке земли, в этих старых
домах, которые начали разрушаться еще во времена мо-
его детства. Они не оставили по себе никаких воспомина¬
ний, которые могли бы мне помочь. А сам он едва знал
мать и отца. Жизнь крестьянина безгласна, а между тем
и среди них, как повсюду, могли быть поразительные ис¬
ключения, умы, заглохшие из-за отсутствия развития, стра¬
стные души, угасшие из-за отсутствия горючего. Что можно
даясе сегодня, когда крестьянин уже стал человеком, рас¬
сказать о жизни Пьера Бонпена? В сущности — ничего. Он
не сделал ничего замечательного, и лет через сто никто
даже зиать не будет о том, что он жил. И все же это был
человек, которого я никогда не забуду, даже если бы пере¬
жила его на целые века.
Так почему же мне не рассказать об ртом безвестном
существовании, которое так тихо и незаметно протекало
рядом с моим? Когда перестает биться благородное сердце,
кто-то должен воздать ему по заслугам, и если уж мне до-«
велось узнать его и оценить, я запечатлею на клочке бу¬
маги эту жизнь, которая скоро канет в немую бездну
смерти и забвения.
Он уже совсем стар и не знает, сколько ему лет. Он,
как некоторые старики из наших краев, не сохранил нм
свидетельство о крещении, ни метрику. Он помнит год ее*
693
ликого страха, 83-й. Вокруг кричали: «Вот они, разбой¬
ники!» К, не понимая, что происходит, все спешили спря¬
таться. Мать Бонкепа унесла своего маленького Пьера
в поле, и они весь день там скрывались. Ему было тогда лет
пять или шесть, а теперь ему не менее восьмидесяти двух.
Это все, что он помнит о революции и своей семье. Сов¬
сем молодым он выучился в деревне плотницкому ремеслу
под руководством папаши Леканта. К великому его сожа¬
лению, ему не пришлось стать солдатом. Он любил войну
и приключения и всю жизнь скорбел, что не ему выпал
жребий. Он очень рано женился на очень красивой жен¬
щине и подрался с ней в первый же вечер после свадьбы.
Она была горда и решительна, такой осталась и теперь.
Упрекнула ли она его, что он выпил лишнее — э?от гре¬
шок за ним водился? ЗаигРЬ11,ала ли она с шаферами? -Не
знаю. Он три дня провел в кабаке, даже ночью не явился
к супружескому очагу. Наконец он вернулся, и оеи дружно
живут до сих пор. Он очень любит командовать. Она с ви¬
ду невозмутима, по ни в чем ему не уступает. Сейчас,
оставшись вдвоем, они по-прежнему строго блюдут обычаи
крестьянской семьи. Он ест отдельно за маленьким столи¬
ком. Она прислуживает ему, а сама ест у плиты, поставив
сковородку на колени.
Первое мое воспоминание о нем — это день его свадь¬
бы, я была тогда еще ребенком. Он был очень красив —
высокий, худой, стройный, глаза черные как уголь, тонкий
нос с хищными ноздрями, белая кожа, смело очерченный
рот. Его свадебный наряд меня поразил. Иа нем был серый
костюм в синюю крапинку, короткий жилет, куртка с по¬
лами до колен, большая черная шляпа, приподнятая сбоку
султаном из лент. Им очень восхищались. Его волосы, спе¬
реди коротко остриженные, вились на висках и переходили
в темные бакенбарды. Словом, как все уверяли, у него был
вид настоящего горожанина! Это был деревенский петух,
нагловатый с красотками, не дурак выпить, всегда готовый
подразнить и позубоскалить; преисполненный задора, он не
предвещал ничего путного, это прямо надо сказать; а когда
его укоряли за легкомыслие, он отвечал: «Надо было от¬
править меня в армию, там бы я порастратил свой пыл».
Впрочем, малый он был добрый и честный, и как толь¬
ко пошли дети, он стал работать за четверых. Старик Ле-
капт умер. Всю работу по нашему дому и фермам стали
отдавать Боннену, а дела хватало. Все обветшало, все надо
694
было подправлять или заново строить. Как только кончилась
революция, каждый пачал приводить в порядок свое гнездо,
давно уже запущенное.
Управляющий домом был вспыльчив, требователен и
нередко замахивался палкой на нерасторопных рабочих.
Пьер быстро соображал и быстро со всем справлялся. Уп¬
равляющий был поражен его 'сноровкой и стал поручать
ему самые сложные поделки. Но однажды, когда что-то из
клеилось, управляющий несправедливо вспылил и стал уг¬
рожать Бсннену, а тот ответил: «Берегитесь! У меня кровь
горячая. За один удар получите десять!» II мир был заклю¬
чен раз навсегда.
Боннеп работал с неистовым рвением. Казалось, мощь
этого здоровенного тела и живого, изобретательного ума
нуждалась в отчаянном напряячении, чтобы развернуться
Еовсга. Он яростно срубал деревья, словно в каком-то лихо¬
радочном порыве. Когда под его присмотром другие работники
сносили старые постройки, он отчитывал их с глубоким
презрением за медлительность и осторожность. «Спешит,
как на пожар!» — говорили они. И все же любили его, по¬
тому что он был добр и не скупился на похвалу, когда ему
действительно помогали.
К этой неистовой энергии вскоре добавилась неистовая
страсть к изобретательству. Он удивлял завидной сообрази¬
тельностью и ловкостью. Но его никогда не учили ни чи¬
тать, ни писать, ни рисовать. У него не было никакого,
даже самого элементарного, представления о геометрии, не¬
обходимого в его ремесле. Он не мог ничего распределить
или проверить с помощью расчетов. Если ему давали не¬
верный чертеж, он в этом убеждался, только попробовав
его осуществить. И тогда на него нападали приступы неук¬
ротимого гнева на тех, кто учился и ничему пе научился!
Но все же он не отчаивался и снова брался за работу, го¬
товый переделывать ее хоть десять раз. Но так как Пьер
понимал, что его заставили зря потерять время, его, кото¬
рый так гордился тем, что работает быстро, он приходил
в исступление, терял сон, его била дрожь.
Мы с братом раздражали его, потому что вечно болта¬
лись у пего под ногами, играли с его инструментами, де¬
лали себе парики из деревянной стружки, утаскивали его
карандаш и писали на стенах или просили починить нам
тачки. Он бранился, сыпал страшными угрозами и легонь¬
ко прохаживался по нашим спинам линейкой, Но мы его
695
нисколько пе боялись. И за это он нас любил. «Эти сорван¬
цы знают, что я им ничего плохого не сделаю», — гово¬
рил оп.
Он мечтал заняться столярными работами, но папаша
Годар делал все сам и притом превосходно. Бониен с за¬
вистью смотрел па столы и шкафы, смастеренные Годаром.
И как только добрый старик последовал за своими сверст¬
никами в «крапивный сад» — так Пьер называл кладби¬
ще, — Боннеп взялся за столярное дело, пе переставая в то
же время плотничать и чинить телеги, — ведь в деревне все
Эти работы выполняет один человек. И у него стало столь¬
ко хлопот, что его уя*е на все не хватало, хотя рвение его
удесятерилось. Ему надо было устроить детей, и он не жа¬
лел своих сил. Всеми любимый, оп всем старался помочь.
Надо признаться, он ревновал к тем, кто непрочь был бы
взять на себя часть его клиентов. И настало время, когда
люди отказывали себе в самых необходимых вещах, только
бы его не огорчить.
Так получилось и у нас. У меня уже не было мастера,
руководящего всеми работами, и я обратилась к Боннену.
Ведь в старом доме, в котором живешь круглый год, столь¬
ко всего нужно. Однако я не могла целиком завладеть вре¬
менем Бонпена, и что-то всегда оставалось недоделанным.
Мне подчас хотелось его упрекнуть, когда он бросал работу,
не закончив ее, но, вернувшись, он брался за дело с таким
жаром, что я вынуждена была обращаться к нему с ласко¬
выми уговорами не надрываться.
Он неплохо зарабатывал, хотя притязания его были
очень скромны. Никогда он не просил, чтобы ему платили
за день хоть на сантим дороже, никогда не спорил с кре¬
стьянами, у которых зарубка оказывалась меньше, чем у него,
Зарубка — это деревянная дощечка, на которой отмечают
с помощью легкого надреза количество рабочих дней. Счет
ведется с обеих сторон, и заказчик иной раз забывает от¬
метить день или два. Пьер Боннен больше доверял собст¬
венной памяти, чем своим клиентам. Будние дни он не
считал, зато твердо помнил воскресные. По воскресеньям
он тщательно сбривал выросшую за неделю бороду, очень
рано поседевшую. Боннен был еще на редкость хорош со¬
бой. Волосы, уже чуть тронутые серебром, падали ему на
лоб, из-под густых, кустистых бровей сверкали глаза. Он
принаряжался и, либо у приятелей, пригласивших его,
либо у себя, куда он приглашал тех же приятелей, до поэд-
696
него вечера то и дело потихоньку прикладывался к кув¬
шинчику. Он ие был ни многословен, ни хвастлив, предпо¬
читал больше расспрашивать, чем рассказывать, и со вку¬
сом беседовал. Был наблюдателен и над «семи подшучивал,
никого не обижая. Человек неверующий, он тем не менее
предоставлял другим думать на свой лад. Никогда не напи¬
вался до бесчувствия, по был слегка навеселе. Это видно
было по его немного помутневшим глазам, по слегка спо¬
тыкающейся речи. Ко никого не задирал н не буянил.
А в понедельник к утру от хмеля и следа не оставалось.
Ненавязчивый в выражении дружбы, он умел говорить сло¬
ва, проникающие и душу. Никакой показной нежности по
отношению к близким, но безграничная преданность, кото¬
рая проявлялась в неустанном труде.
Его старый дом так обветшал, что грозил обрушиться
ему на голову. Он построил себе новый, который сейчас
ничем не отличается от других, по в то время казался про¬
сто чудом, великолепно оборудованный и снабженный всем
необходимым: повсюду шкафы, кладовки, полки; небольшие
сени защищали от холода главную жилую комнату, а над
входной дверью красовался маленький витраж, который,
помнится, вызывал удивление и восторг всех соседей. Ни
у кого не было такого замечательного жилья, но ведь во
всей округе трудно было найти человека смышленее, чем
Боннен.
Все шло хорошо. На беду, совсем близко от них нахо¬
дилось поле, на которое страстно зарилась его жена — жен¬
щина куда более прижимистая, чем он. В ту пору они оба
были в расцвете лет и благоденствия, заказы так и сыпа¬
лись. Но когда построили дом и вывели детей в люди, обу¬
чив каждого какому-нибудь ремеслу, денег уже не остава¬
лось. Бопиен уступил жене, взяв в долг нужную сумму, но
тут заболел ишиасом, который терзал его с тех пор каждую
рпму. И потому ли, что запутался, потому ли, что вынуж¬
ден был временно прервать работу, он несколько раз про¬
срочил платежи, нагрубил своим кредиторам, совсем разбо¬
лелся и слег. Во время этих передряг я вернулась из пу¬
тешествия и узнала, что дом и сад его описаны. Боннена
собирались выселять. Я ждала, что Пьер обратится ко
мне, по он пе пришел! Тогда я сама посетила его и стала
расспрашивать. Он поднялся с постели, но его все еще ли¬
хорадило. Он отвечал мне односложно и виду не показал,
что озабочен своими делами, уверенный, что кредиторы да¬
607
дут ему отсрочку, — ведь он был порядочный человек и
трудолюбивый работник. Словом, он был спокоен и бес¬
печен.
Но дело шло своим чередом, и к Боннену были бы при¬
менены неумолимые меры, если бы я ие послала ему сумму,
которая его выручила.
Через несколько дней я его встретила. Он заговорил со
мной о работе, которую я ему заказала, а на прощание
сказал: «Да, кстати говоря, вы заплатили мой долг, это хо¬
рошо». Он не прибавил даже спасибо. И кто-то, кто стоял
рядом, сказал мне:
— Уж эти крестьяне! До чего же неблагодарны! Выру¬
чать их — чистое безумие.
— Вы ошибаетесь, — возразила я. — Этот человек на¬
столько надежный должник, что услуга, оказанная ему
мною, можно сказать, ничтожна. Он рассматривает ее как
любезность с моей стороны, ие больше. И он прав.
И действительно, несколько дней спустя он предложил
мне работать задаром, чтобы расквитаться. Я попросила
его пока об этом не думать, и он сказал: «Вы очень любез¬
ны», — и опять был прав. Это был лишь хороший посту¬
пок, пе более. А позже, понемногу расквитавшись, он ска^
зал мне:
— Я вас очень люблю.
— За ’1Т0? — спросила я. — Я никогда ничего особен¬
ного для тебя не делала: ты никогда ни о чем ие просишь.
— Я любил вас еще в то время, когда вы были дев¬
чонкой. Ваша матушка шла к обедне в воскресенье. И, если
дорога была плохой, вас несли на руках. Вы капризничали,
как принцесса, и не хотели, чтобы вас носил кто попало;
но ко мне вы всегда с охотой шли на руки. Даже сами
бежали, бросались па шею, я был вам мил. А потом вы ста¬
ли несносной девчонкой, выводили меня из себя, надое-<
дали мне беспрестанно, но когда вы говорили: «Боннен, ми¬
лый, я прошу тебя», — я делал все, что вы хотели. А те¬
перь ваши дети мне надоедают и злят меня, но ради вас
я их стегаю не так у я? сильно и тоже люблю.
Этот приступ нежности, одиако, не мешал ему гнать
меня, когда я заходила в мастерскую, чтобы попросить его
сделать что-нибудь в то время, когда он был занят совсем
другим. «Убирайтесь-ка отсюда, — говорил он мне, — вы
совсем как четырехлетняя девчонка, вы мне надоели». Его
живость была неукротима, как и потребность в независим
698
мости. Когда работа ему не нравилась, он попросту бросал
ее без всяких объяснений, повторяя: «Это скучно». Почему
одну работу он предпочитал другой? Почему любил насти¬
лать паркет и испытывал отвращение к потолкам? Он и
сам не знал или не умел это выразить. Он уходил, а когда
его просили вернуться, говорил: «Не желаю, устраивай¬
тесь как хотите».
И потому, что он обращался со всеми одинаково, при^
ходилось принимать его таким, каким он был. Он так быстро
и хорошо работал, когда хотел!
Но приступы ишиаса учащались, становились все дли¬
тельнее и волей-неволей пришлось найти человека более мо¬
лодого и менее своенравного. Боннен на это согласился с
условием, что будет приходить на работу когда захочет и
делать что захочет. И так как его заместитель выказывал
ему глубочайшее почтение, Пьер отнесся к нему дружелюб¬
но и работал с ним вместе вполне мирно. Он работал до
прошлого года. Но вот я вернулась из путешествия и уз¬
нала, что он уже не работает. Мне сказали, что он в крайне
бедственном положении, потерял весь скот, и жена его
в горе. Я их навестила, нашла его в саду, он вскапывал
землю кончиком лопаты, которую уже не в силах был вот¬
кнуть ногой поглубже. Пьер пе заметил меня. Я подошла
к нему, по он меня не услышал. Я тронула его за плечо.;
Он обернулся и посмотрел на меня с грустной улыбкой.:
Я заговорила с ним, он покачал головой. «Я оглох, — ска¬
зал он, — и не могу больше работать. Я конченый чело*
век!» Подошла его жена; она почти ослепла, но слышала
хорошо и была еще очень энергична для своих семидесяти
еосьми лет.
Она меня не узнала; он сказал ей, что это я; она за¬
плакала и начала очень драматично рассказывать о гибе¬
ли их последней свиньи. Жаловалась, что старик уже ни
иа что не годен, говорила, что придется им умирать в пн-
щете, а ведь они всю жизнь работали не покладая рук. Так
как рассказ о падеже скота грозил затянуться до беско¬
нечности, я прервала ее, сообщив, что принесла денег, и
теперь они смогут возместить все утраты. Она была так
возбуждена, что, не слушая меня, продолжала свою Или¬
аду. Никогда Гектор Троянский не заставлял проливать столь¬
ко слез, сколько последний ее поросенок, которого она так и
Hf1 спасла. Наконец мне удалось положить ей в передник
деньги, которые я достала из кармана. Она застыла, по¬
639
трясенная, а затем подбежала к своему старику, сидящему
па перевернутой тачке. Ои равнодушно посмотрел на день¬
ги, потом па меня и сказал жене: «Я Hie говорил тебе5 что
она придет. Глупо оплакивать скотину!» А затем, обращаясь
ко мне, вспомнил, что видел меня ребенком, и сказал: «1'ы-
то всегда была ко мне добра, это хорошо». И когда я ухо¬
дила, оглушенная докучливой благодарностью его жены,
Боннен сказал: «Мне до вас больше не добраться, попро¬
щайтесь со мной». Он протянул мне руку и задержал мою,
словно хотел сказать что-то еще, но не знал, как выразить.
Мне удалось дать ему понять, что если ему что-нибудь по¬
надобится, я всегда к его услугам. Тогда он смог наконец
поведать вслух странную мечту всей своей жизни, уже поч¬
ти угасающей: «Мне больше ничего не нужно. Я ухожу и
не могу сказать, что был несчастен. Я любил работать и
жалею только о здоровье, да еще об одной вещи... невоз¬
можной! Я хотел пойти в солдаты, а потом сделаться ге¬
нералом — и императором!»
— Опять начал болтать! — закричала старуха. — Всю
жизнь твердил и, наверное, помрет, повторяя: ему-де хоте¬
лось сделаться императором! Видали!
Я вспомнила, что слышала от него это несколько раз,
когда он был пьян. Значит, в этой столь здравой крестьяп-
скон голове жила какая-то безумная фантазия, какая-то
одержимость? Под этой, казалось бы, благоразумной сдер¬
жанностью тлело непомерное честолюбие. Была ли это
страсть к славе, подавленная и скованная сознанием своего
бессилия? Или что-то другое? Но что? Ведь не просто же
галлюцинации? Кто ответит на этот вопрос? Ощущение
силы, так и оставшейся без применения, силы, которой сам
оп не умел найти названия. Все, что он способен был про¬
явить,— это необычайную жизненную энергию, страсть к ко^
мандованию, отвращение к покорности, достоинство натуры,
которая не подчинялась никаким правилам, не шла ни па ка¬
кие компромиссы. И при этом — огромная сердечная доб¬
рота и полное отсутствие ограниченности, свойственной его
среде. Кто знает, каким бы стал Пьер Боннен, получи он об¬
разование? Он провел в неистовом труде бесчисленные ча¬
сы, но оставил после себя только телеги да грубо сколочен¬
ную мебель неимоверной прочности. Кончая работу, Пьер
всегда приговаривал: «Вот это переживет меня!»
Я вернулась по цветущим тропинкам, грустная и задум¬
чивая.
700
TI когда я вошла в свой большой двор, где привыкла вн-
деть, как он работает, двор ртот показался мне еще больше
и словно опустевшим. Уже пе услышу я здесь это зычное
«ух!», эту яростную ругань, эти взрывы веселья, которые
заполняли дом, когда старик Боннен выражал свой гнев и
свое ликование. Если оп был дурно настроен, он кричал
всем встречным: «Проходи быстрее! Ты мне портишь кровь
своей воловьей походкой!» Если собака поднимала ногу
над каким-нибудь бреЕном, которое он обрабатывал, оп при¬
вязывал ей стружку к хвосту, и, услышав визг животного,
все говорили: «Видно, псина была недостаточно почтительна
с господином Боппеном». Развеселившись, он осыпал всех
насмешками и преследовал шуточками. Он был воплоще¬
нием энергии, движения, шума. Все это кончено. Эта бо¬
гатая натура возродится в других людях, но выкажется
в них иначе, а то, что было именно этим характером, вповь
смешается с великим началом бытия, которое никогда не
повторяет своих слепков,
«ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ»
ГЮСТАВА ФЛОБЕРА
Гюстав Флобер — великий искатель, и его опыты при¬
надлежат к числу тех, которые вызывают оживленные споры
с публике, потому что раздвигают и ломают рамки литера¬
турной условности.
Больше всего поразила нас в его новой книге оригиналь¬
ность замысла, который всякому другому писателю пока¬
зался бы неосуществимым. Гюстав Флобер хотел изобра¬
зить типического представителя современного общества.
Обычно в романе принято выводить не более двух-трех
таких персонажей, обрекая их на известное количество
приключений, и сталкивать с ними действующих лиц только
второстепенного или третьестепенного значения; действие
и романе принято строить так же, как художник компонует
свою картину: он оставляет в тени либо в полумраке неко¬
торые ее части, как бы принося их в жертву целому, и
сосредоточивает в одном месте световые эффекты, отчего
ярче выделяется то, чему художник придает наибольшее
значение. Следует ли неизменно руководствоваться только
Этим, весьма известным и распространенным способом? Не
думаю, во всяком случае в этом позволено сомневаться перед
картиной, задуманной иначе и выполненной мастерски. Кроме
того, мы об этом уже говорили в другом месте и не собираемся
менять свое мнение: современный роман, являясь новым
завоеванием в области литературы, должен оставаться сво¬
бодным. В тот день, когда роман перестал бы следовать за
702
движением эпохи, описывать или выражать которую он
призван, он утратил бы смысл своего существования. Ро¬
ман должен непрестанно видоизменяться в очертаниях и
красках. С абсолютными правилами классицизма уже по¬
кончено; роман содействовал этому в той же мере, как и
театр, и является сейчас нейтральной и независимой обла¬
стью литературы в высшем смысле этого слова.
Чем дальше мы идем вперед вместе с историей, жи¬
лыми элементами которой являемся, тем больше утверж¬
дает свое право на существование и на свое выражение
многообразие точек зрения, а это есть не что иное, как
свобода совести.
Следовательно, чтобы разумно и справедливо судить
о новых мастерах, не следует исходить из застывших тео¬
рий, которые так долго угнетали литературу. Я не терплю
классных наставников — это престарелые школьники! Срав¬
нивая какое-либо художественное произведение с теми, ко¬
торые уже заняли свое место в Пантеоне искусств, я вспо¬
минаю, что это святилище раскрывало свои двери перед
новаторами весьма неохотно и лишь в результате ожесто¬
ченной борьбы. Я вижу, что ни один шедевр не похож на
другой, и когда при мне употребляют высокопарное выра¬
жение «прием великих мастеров», то я знаю, что это бес¬
смыслица. У каждого мастера, достойного этого имени, был
свой собственный прием. Прежние понятия о прекрасном и
истинном искусстве были сметены временем и средой, по¬
родившими новые могучие индивидуальности.
И это к счастью! Ибо если бы нам пришлось навсегда
застыть в восхищении перед первыми откровениями искус¬
ства, то мы никогда не имели бы ни одного верного порт¬
рета эпохи. Львиный облик Конде был бы слепком с антич¬
ного Юпитера. И тем менее могло бы быть отражено исто¬
рическое развитие искусства. Гужоновской Диане не
удалось бы донести до нас столь своеобразный идеал Ре¬
нессанса. Мастер просто дал бы нам рабскую копию грече¬
ского искусства, — иначе говоря, не был бы мастером.
Вот, казалось бы, бесспорные доводы; однако еще и до
сих пор все новое вызывает изумление, принимается только
после колебаний. Гюстав Флобер должен был дебютиро¬
вать первоклассным произведением, чтобы победить некото¬
рые предрассудки. Самый курьезный из них заключался
в требовании, чтобы мораль книги была представлена тем
или иным способом, освященным обычаем. Если это дела-!
703
лось иначе, пусть даже более ярко и остро, книгу объяв¬
ляли аморальной. О рутина! Как трудно разрушить твое
царство!
После «Госпожи Бовари» Гюстав Флобер создал страш¬
ную и великолепную поэму, которая для большинства чи¬
тателей оказалась менее понятной, но которую высоко оце¬
нили люди образованные. «Саламбо» — произведение огром-
пой, устрашающей силы. Это гигантский мир, где среди
мятущихся и ревущих полчищ высятся монументальные фи¬
гуры героев. Автору нравится жонглировать легионами. Он
играет людскими толпами. После того как он выступил
с глубоким анализом души развращенной мещанки, он вы¬
вел на сиену нации и расы, которые истребляют друг друга.
Признаемся, что наше восхищение вызвано именно этой
стороной его смелого и грандиозного воображения. Но ко¬
гда, в силу свойственных ему контрастов, он вновь спу¬
скается в мир наблюдений, мы следуем за ним в уверен¬
ности, что и здесь он не окажется случайным пришельцем.
Теперь он вводит нас в яшзнь обыденную и, по-види¬
мому, решает воспроизвести ее с такой точностью, что нам
становится при виде этой картины почти так же жутко,
как и от зрелища морального падения госпожи Бовари или
мук Мато. Флобер сумел вызвать новое ощущение: негоду¬
ющий смех над развращенностью и подлостью людей —
в эпоху, когда вся жизнь человеческая отдана на волю
случая.
Увлеченный массовыми сценами, которые так ярко осве¬
щают историю Саламбо, Флобер на этот раз изобразил
положение общества, характерное для переходного состоя¬
ния. В период, когда одно уже изжито, а другое еще не
успело развиться, возникает неведомый недуг, который
гпетет и всячески калечит жизнь людей; он искажает че¬
ловеческие способности и обращает во зло то, что могло
бы стать добром; он обрекает на неудачу мелких и круп¬
ных честолюбцев, изнуряет, обманывает, все извращает и
в конце концов губит даже наименее испорченных, превра¬
щая их в бессильных эгоистов. Это конец романтических
стремлений 1840 года, разбившихся о буржуазную дейст¬
вительность, о коммерческие махинации, об обманчивую
легкость «практичной» жизни, о трудности труда и борьбы.
Коротко говоря, это, как гласит подзаголовок книги, исто¬
рия одного молодого человека, который, подобно многим дру¬
гим, охотно принял бы участие в истории своего времени,
704
но был обречен остаться лишь ее ничтожной частицей, по¬
добно волне, что вздымается и падает на поверхности оке¬
ана. Немногим из этих безыменных валов посчастливилось
носить на себе корабли или сокрушать утесы; такова и че¬
ловеческая толпа: она волнуется и затихает, если только
ее не увлечет за собой какое-нибудь сильное течение, или
же бесцельно кружится на одном и том же месте, уступая
напору встречных ветров.
Молодой человек, за чьим воспитанием чувств, развиваю¬
щихся среди разочарований печального жизненного опыта,
мы следим, не был бы законченным образом, если бы не по¬
терпел крушения по своей собственной вине. В нем нет
того энергического упорства, которое отличает человека ис¬
ключительного; обстоятельства отнюдь не помогают ему, и
он не воздействует на них. Романист распоряжается обычно
событиями своего произведения по собственному усмотре¬
нию; Флобер же ничего не желает заимствовать у чистой
фантазии. Он рисует окружающую грубость, слабость или
непостоянство борющихся людей, препятствия, которые
встречаются на их пути, — словом, жизнь какова она есть;
иначе говоря — жизнь заурядного человека. Его герой в од¬
ном существенном отношении близок к среде, в которой вра¬
щается, — он то выше, то ниже своих стремлений. Он рас¬
стается с ними и возвращается к ним, чтобы вновь поте¬
рять. Он создает себе идеал и никогда его не достигает;
действительность цепко держит его и увлекает за собой, ие
лишая, однако, здравого смысла. Он не находит себе места
в жизни и растрачивает себя в бездействии; До конца прав¬
дивый, он ничего не кончает и кончает ничем. Он прихо¬
дит к следующему выводу: лучшим в его жизни было то,
что он не запачкал житейской грязью свое первое чувство; и
герой Флобера задается вопросом, по чьей вине — своей
собственной или чужой — не сбылась его мечта о счастье.
Этот поразительный по своей правдивости образ служит
стержнем, вокруг которого развертывается обширный за¬
мысел романа; с первых же страниц рисунок сюжета пора¬
жает нас своим мастерством и новизной. Самое «я» героя,
который подвергается различным влияниям и проходит
через все возможности утратить это «я», не могло сущест¬
вовать вне постоянной связи с другими многочисленными
персонаягами романа. В этом проявляется углубленное изу¬
чение художником всех жизненных типов, всех человече¬
ских поступков, хороших и дурных, которые нензбеяищм
705
образом влияют на то или иное положение. Вот почему сю¬
жетные линии романа, столь же многочисленные, как а
и самой жизни, переплетаются и скрещиваются с замеча¬
тельным мастерством. Все оказываются на первом плане,
но каждый выступает лишь в свою очередь, и перед нами
предстает не бесстрастная фотография, а живое воспроиз¬
ведение вечно меняющейся жизни, спектакль, в котором
каждый персонала действует окруженный группой сообщни¬
ков или жертв, сопровождаемый свитой своих побужде¬
ний, страстей, инстинктов. Актеры быстро проходят по
сцене, но каждое их появление знаменует определенным
шаг на их жизненном пути, и в кратких диалогах, в сжа¬
тых репликах, иногда в одной фразе или даже в одном
слове с ужасающей силой простоты раскрывается то, что
занимает их ум.
Гюстав Флобер — мастер этих деталей, словно схвачен¬
ных с натуры, этих словечек, которые кажутся знакомы¬
ми, — так верно они выражают характер героев и ситуацию.
В этом отношении он столь же логичен, как и Бальзак, у ко¬
торого вымысел подчас бывает правдивее самой правды.
Анализировать столь сложное произведение невоз¬
можно. При чтении эта сложность исчезает, настолько чет¬
ко развивается судьба каждого персонажа. То обстоятель¬
ство, что приходится знакомиться не с пятыо-шестыо дейст¬
вующими лицами, а с многочисленной группой людей, почти
с целой толпой, не должно смущать читателя. Автор знако¬
мит нас со всеми своими героями и с необычайным искус¬
ством вводит их всех в действие. Они застигнуты бурей, ко¬
торая толкает их на самопожертвование, на ложь, на
дурные поступки, делает смешными, заставляет почувство¬
вать свое бессилие или разочарование. Следовало бы пере¬
числить всех персонажей, ибо все они заслуживают глу¬
бокого изучения. Каждый из них — это какое-нибудь яркое
впечатление, которое когда-нибудь в действительности, быть
может, глубоко захватило автора или опечалило его, а сей¬
час, углубленное и переработанное мощной и искусной ру¬
кой художника, кажется ему заслуживающим оправдания
или смешным. Так и театр заставляет нас смеяться над тем,
что в жизни вызывает зевоту, и философски относиться
к обидам, которыми мы были уязвлены.
В этой книге не ставится проблема «морали» в обычном
понимании этого слова. Все вопросы, вытекающие один из
другого, сведены воедино, и каждому читателю предостав-
70S
лястся право самому сделать выводы. Когда автор с таким
искусством умеет наделять жизнью своих героев, ему неза¬
чем' говорить от себя. Каждая мысль, каждое слово, каж¬
дый жест любого персонажа с достаточной ясностью пока¬
зывают читателю, истина или заблуждение руководят этим
лицом. В произведении, столь тщательно отделанном, свет
распределен равномерно, и в нравоучительной концовке нет
надобности. Избавиться от педантизма — еще не значит
стать скептиком.
Можно ли отпести эту книгу к разделу произведений
реалистической школы? Признаемся, что никогда не по¬
нимали, где начинается реальное, если его сопоставить
с правдой. Правда есть правда лишь в том случае, когда
она опирается ка реальность. Реальность — это фундамент,
празда — статуя, на ней воздвигпутая. Можно отделывать
детали этого фундамента, но это еще не искусство. Обще¬
известно, что пьедестал Персея работы Бенвенуто Челлини
ко Флоренции — чудо ювелирного мастерства; жаль все же,
что шедевром не стала статуя. Мы вправе были бы этого
требовать. Мы охотно назвали бы реализм просто знанием де¬
талей. Правда, без которой реализм обойтись пе может, да и
не обходится, если художник действительно талантлив, есть
знание целого, синтез жизни, понимание, которое возни¬
кает в результате изучения фактов. Итак, мы совершенно
ие зпаем, был ли Бальзак реалистом и реалист ли Флобер.
Их часто сравнивали, потому что у них один и тот же ме¬
тод. В своем вымысле оба они опираются на всестороннее
изучение реальной жизни. Но они отличаются друг от друга
существенными сторонами своего творчества, и поэтому
сравнивать их невозмояшо. Флобер большой поэт и пре¬
восходный писатель. В Бальзаке, менее изысканном в смысле
вкуса, больше огня, и он плодотворнее как писатель.
Окончив чтение романа «Воспитание чувств», мы ощу¬
тили то же, что и всякий человек, закрывающий прочтен¬
ную книгу с удовольствием или волнением. Мы спросили
себя: «Что же она доказывает?» Глупо задавать такой во¬
прос, когда речь идет о простом изображении, ибо есть про¬
стые изображения, так же как есть простые тела. Но перед
изображением многосложной жизни в ее различных сочета¬
ниях — одним словом, жизпи социальной — мы вправе спро¬
сить автора, куда оп нас ведет и что мы должны думать
о той жизни, которую он нам показывает и под которой
подразумевается паше существование!
707
Но разве автор молчит?
Он поднес к нашим глазам зеркало, сказав: «Вгляди¬
тесь, если это отражение пе похоже па вас, то, может быть,
оно похоже на вашего соседа». И действительно: каждый
из нас нашел похожего соседа. Мы сами должны сделать
выводы и спросить себя: действительно ли наша эпоха так
посредственна, смешна и действительно ли все ее стрем¬
ления обречены на вечную неудачу.
Большинство людей, мнение которых до сегодняшнего
дпя решало нашу судьбу и которые не сумели создать для
нас свободный и разумный общественный строй, действи¬
тельно были посредственностями, и предать их осмеянию —■
наказание слишком мягкое; но вечная неудача не свойст¬
венна природе вещей, а стало быть, и природе мысли. Мы
пе можем требовать от художника, чтобы он раскрыл пе¬
ред нами будущее, но можем поблагодарить его за то, что
он смело критикует прошлое. Итак, легко и просто отве¬
тить на вопрос: «Что же доказывает твоя книга, писатель-
сатирик, суровый и проницательный насмешник?»
И я отвечу: «Не говори мне ничего. Я и сама знаю,
сама вижу: книга доказывает, что этот общественный строй
дошел до состояния распада и что его надо в корне изме¬
нить. Книга доказывает это так ясно, что тебе не поверят,
даже если ты сам станешь утверждать противное!»
Ноан, 10 декабря 1S69 г.
КОММЕНТАРИИ
«ЧЕРТОВО БОЛОТО»
В 40-е годы для Жорж Санд характерен огромный интерес
к жизни, нравам и творчеству народа. Она была убеждена не только
в том, что благополучие общества покоится на труде простых лю¬
дей, но и в том, что народу принадлежит активная роль в борьба
за социальную справедливость. Многие романы этих лет: «Стран¬
ствующий подмастерье», «Орас», «Мельник из Анжибо», «Грех гос¬
подина Антуана» — Жорж Санд пишет под влиянием идей утопиче¬
ского социализма, которые она приняла' еще на рубеже 30—40-х го¬
дов. С народными традициями она связывает и будущее искусства.
Поэтому за социальными романами Жорж Саид следует и серия
статей, посвященных творчеству рабочих поэтов, и многочисленные
этнографические очерки о традициях, обычаях, суевериях француз¬
ской провинции. Все эти произведения идут в одном русле борьбы
за «искусство для всех», противопоставленное традиционному
искусству, которое адресовалось избранным. Этим задачам служит
и цикл «Сельские повести», начатый в середине 40-х годов.
У истоков «Сельских повестей» стоит роман «Жанна» (1844),
который был первой попыткой Жорж Санд проникнуть в «чистую»,
«естественную» психологию сельских жителей. Накануне револю¬
ции 1848 года появились повести «Чертово болото» (1846) и
«Франсуа-найденыш» (1847), а вскоре после резолюции — «Малень¬
кая Фадетта» (1848). В предисловии к «Маленькой Фадетте» Жорж
Санд пишет, что эти повести могли бы составить серию под об¬
щим названием «Рассказы конопельпика».
Первая из «Сельских повестей» — «Чертово болото» — была на¬
писана всего за четыре дня и окончена 1 ноября 1845 года. В ру¬
711
копией повесть была разделена па 8 глав, и первая из них, пролог,
была опубликована 7 декабря 1845 года в подавно основанном
журнале П. Леру «Ревю сосиаль» (№ 3) иод названием «Предисло¬
вие к неизданному роману. Фрагменты». Текст этой публикации
существенно отличается и от рукописи Жорж Санд и от соответ¬
ствующей части полного издания повести. П. Леру очень строго и
придирчиво правил романы Жорж Санд 40-х годов («Спиридион»,
«Консуэло»). Подобным образом он поступил и с прологом: он пере¬
писал его, внося необходимые с его точки зрения поправки. Целью
этих поправок было освободить текст Жорж Санд от «идеализма»,
то есть вопреки ее стремлению найти в крестьянах черты, отве¬
чающие ее идеалу, заострить нарисованную ею картину на пробле¬
мах социального неравенства, эксплуатации крестьян, их нищеты,
моральной подавленности и невеясества. В первой же полной публи¬
кации «Чертова болота» (в газете «Курье Франс?» с 6 по 15 февраля
184G года) Жорж Санд отказалась от поправок И. Леру. В отдельном
издании, появившемся в 1846 году, и во всех последующих пере¬
изданиях повести воспроизводится первоначальный вариант текста
с той лишь разницей, что пролог разделяется на две части, а вся
повесть членится на семнадцать глав.
Первое отдельное издание «Чертова болота» вышло с посвяще¬
нием: «Моему другу Фредерику Шопену». Рукопись повести, пода¬
ренная Жорж Санд Шопену (или его сестре Луизе — точно устано¬
вить не удалось), долгое время хранилась в его семье как реликвия
и только в XX веке попала в фонды Национальной библиотеки
в Париже.
В предисловии к изданию «Чертова болота» 1851 года Жорж
Санд поясняет, что в своей повести она хотела выразить совсем
иное видение мира, нежели то, которое запечатлено на гравюрах
Гольбейна. «Видения смерти» Гольбейна порождены христианской
идеей о том, что смерть — это избавление от тягот для униженных
и начало расплаты для тех, кто наслаивался земной жизнью. Это
религиозное представление о загробной жизни подсказано извечной
мечтой человека о справедливости. Горячо сочувствуя самой идее
справедливости, Жорж Санд далека от традиционного католицизма:
«Мы хотим, чтобы наша жизнь была хороша», — говорит она в про¬
логе к повести. Эта мысль еще раньше нашла отчетливое выраже¬
ние в романе «Орас» (1841), в котором Жорж Санд устами своего
героя Поля Арсена цитирует Годфруа Кавеньяка, одного из самых
активных в то время представителей республиканской демократи¬
ческой оппозиции Июльской монархии: «Речь идет теперь уже не
о том, чтобы запугивать преступника страшной карой после смерти
712
или обещать несчастному утешение по ту сторону могилы. В ртом
мире нужно установить высокую нравственность и общее благопо¬
лучие, то есть равенство» (гл. XX).
Вместе с тем Жорж Санд разделяет утопическую идею о
том, что общественная справедливость может быть достигнута,
если пробудить в богатых добрую волю и сострадание к бед¬
ным.
Люди, утомленные цивилизацией, всегда склонны видеть в дере¬
венской жизни идиллию, писала Жорж Санд в том же предисло¬
вии к «Чертову болоту». Однако живописание сельской идил¬
лии пе было ни единственной, ни главной целью Жорж Санд.
Крестьяне в ее «Сельских повестях» пе знают идиллического
счастья. Вместе с тем Жорж Санд отказывается следовать примеру
тех авторов, которые в своих произведениях о деревне описывают
только тяжелый труд, бедность и невеяеество крестьян, ожидающих
избавления лишь в смерти. Она возражает не столько Гольбейну,
сколько современным ей писателям, которые сосредоточивают вни¬
мание на картинах нищеты и порождаемых ею страданиях и пре¬
ступлениях. Такие картины могут лишь ужаснуть, а Жорж Санд
считает необходимым внушить читателю симпатию и сочувствие
к угнетенным труженикам. Она убеждена, что общественная роль
литературы не ограничивается одной только критикой, что искус¬
ство это также и «поиски идеала». В то же время Жорж Сапд не
хочет идеализировать крестьян, не стремится «уйти в мечту» во¬
преки жестокой реальности, как часто истолковываются «Сельские
повести». Свою задачу она видит в том, чтобы обнаружить в реаль¬
ной жизни все, что приближает каждого человека и общество в це¬
лом к идеалу. Поэтому Жорж Саид хочет задержать внимание чи¬
тателей на тех высоких человеческих качествах, которые сельские
жители сохраняют в суровых условиях жизни. Трудолюбие, чест¬
ность, доброта, искренность, бескорыстие, чувство долга — все это
проявляется в безыскусственной и поэтичной истории Жермена и
Мари и должно, по мысли Жорж Санд, пробудить в богатых симпа¬
тию к простым крестьянам. Без этого /Коря; Санд считает невоз¬
можным сотрудничество классов, на которое в предреволюционные
40-е годы она возлагает большие надежды.
Уже после опубликования повести в газете «Курье Фраисэ» и
контракта, подписанного с издателями Жиру и Виала (18 февраля
1846 года) на отдельное издание «Чертова болота», Жорж Сапд
дополняет свое произведение эпилогом, который был окончен
24 марта того же года и назван «Деревенская свадьба».
Свадьба Жермена и Мари интересна прежде всего описанием
самобытных обрядов, существовавших в Берри. На территории этой
713
провинции в разные моменты истории жили многие народности
(кельты, галлы, римляне). Поэтому в народных беррийских тради¬
циях христианские ритуалы сочетаются с остатками языческих
культов. Жорж Санд родилась и выросла в Берри, обычаи этого края
были хорошо ей знакомы, и упоминания о них можно найти уже
в одном из первых ее романов («Валентина», 1832).
«Чертово болото» было написано в Коане, беррнйском «замке»
Жорж Саид, а несколько дней спустя (9 ноября 1845 года) здесь
праздновали свадьбу. Невеста, Соланж Био, была служанкой в замке
и крестницей Жорж Сапд, которая дала ей не только приданое,
но и деньги на свадьбу. Эпилог «Чертова болота» написай под
прямым впечатлением этого свадебного обряда, который напомнил
Жорж Санд о многих других, виденных ею в Берри ранее. Будучи
естественным завершением повести, эпилог представляет собою
вместе с тем самостоятельный очерк, в котором идеи повести еще
раз акцентируются на материале, написанном с натуры.
Рассказывая о свадьбе Соланж Био в письме к П. Этцелю от
15 ноября 1845 года, Жорж Санд с восхищением говорит о том, что
в ритуалах деревенской свадьбы обнаруживаются многие черты,
возвышающие крестьян над цивилизованными горожанами: в их
простоте и непринужденности нет ничего от грубости дикарей,
а благодаря их врожденной деликатности и чувству собственного до¬
стоинства в течение всех дней праздника в деревне царят веселье
и доброжелательность, исключающие возможность пьяных ссор или
драк, которыми нередко завершаются свадебные пиршества добро¬
порядочных горожан. Деревенская свадьба, описанная в эпилоге,—*
это настоящее торягество для крестьян, только что окончивших
тяжелые полевые работы, и замечательно то, что важнее всего для
них не праздность и обильное угощение, а то нравственное и эсте¬
тическое удовольствие, которое они получают, участвуя в свадеб¬
ном обряде, этом своеобразном многоактном спектакле, в котором
соединяются элементы старинных языческих празднеств и средне¬
вековых мистерий, наивная и поэтическая символика СЕадебных
ритуалов, суровая мудрость, которой научила людей их нелегкая
жизнь, н их мечты о лучшей доле. «Деревенская свадьба» была
впервые опубликована в газете «Курье Франсэ» 31 марта и 1 апреля
1846 года, а в дальнейшем стала печататься вместе с повестью
в качестве приложения к ней.
Работая над «Сельскими повестями», Жорж Санд уделяла боль¬
шое внимание их языку, особая выразительность которого — в соче¬
тании элементов беррийского диалекта с простотой и безыскусствен¬
ностью повествования. Эти качества, отмеченные еще Сент-Безом,
714
присущи «Деревенской свадьбе» в такой мере, что дают основание
говорить об этом очерке как о «жемчужине в короне произведений
Жорж, Сапд» *. Едва только «Деревенская свадьба» была опублико¬
вала, как Апри Делатуш выразил Жоряг Сапд свое восхищение:
«Вы достойны ваших успехов. Я отдал бы остаток тех дней, которые
мне суждено влачить (если б это могло соблазнить дьявола), за то,
чтобы описать одну из этих сентябрьских ночей во фруктовом
саду...» (письмо от 6 апреля 1846 года).
Русский перевод повести под заглавием «Проклятое болото»
появился уже в 1846 году в журнале «Отечественные записки»
(т. 47), а первое отдельное издание на русском языке вышло
в 1852 году. С тех пор повесть неоднократно переиздавалась в Рос¬
сии: в 90-е годы она трижды выходит отдельным изданием, а также
в Собрании сочинений Жорж Санд (издание Г. Ф. Пантелеева).
Одно из последних изданий «Чертова болота» — в книге «Деревен¬
ские повести» Жорж Санд (1931).
Стр. 7. ...к роману о нравах селян: он существовал... во всех
формах — то пышных, то жеманных, то простодушных. — Имеются
в виду произведения пасторального жанра: роман «Астрея» фран¬
цузского писателя Оноре д’Юрфе (1568—1625) и повести француз¬
ского писателя Жака-Пьера Флориана (1755—1794) «Клодина»,
«Эстслла», «Галатея» и др.
Стр. 8. Гольбейн Ганс (1497—1543)—немецкий художник.
Среди наиболее известных его произведений — серия рисунков под
общим названием «Видения смерти» (1524—1526). В 1538 году «Ви¬
дения смерти» были гравированы на дереве Г. Лютцельбургером и
изданы в Лионе.
Стр. 9. Нет его только на одной гравюре... — Жорж Сапд оши¬
бается: призрак смерти отсутствует и на некоторых других гравю¬
рах этой серии.
Лазарь — персонаж евангельской притчи о бедняке и бессер¬
дечном богаче.
Стр. 10. ...в образе беглого каторжника... — Речь идет об одном
из персонажей романа французского писателя Эжена Сю (1804—
1857) «Парижские тайны (1843).
Стр. 11. ...средневековая церковь... отвечала продажею индуль¬
генций.— Продавать индульгепции, то есть «отпущения грехов»,
качали только в 1512 году, когда папе Льву X понадобились сред¬
ства для постройки собора св. Петра в Риме.
1 W. Karenin е, George Sand, sa vie et ses oeuvres, t. Ill,
P. 1912, p. 663s
715
...создали беспощадные сатиры на правы своего времени и
своей страны. — Речь идет о гравюрах немецкого художника
Альбрехта Дюрера (1471—1528) «Апокалипсис», о двух сериях гра-
шор «Малые бедствия войны» и «Большие бедствия войны» фран¬
цузского художника Жака Калло (1592—1635), о гравюрах испан¬
ского художника Франсиско Гойи (1746—1828) «Бедствия войны» н
о фреске Микеланджело (1475—1564) «Страшный суд».
В этой литературе, изображающей сокрытые злодеяния...—
Скорее всего имеются в виду популярные в то время романы
«Парижскне тайны» (1843) Эжена Сю и «Лондонские тайны» (1844)
французского писателя Поля Феваля (1817—1887).
«Векфилдский священник» (1766)—роман английского пи¬
сателя Оливера Голдсмита (1728—1774).
«Совращенный крестьянин» (1775) —роман французского писа¬
теля Никола-Эдма Ретифа де Ла Бретона (1734—1806).
«Опасные связи» (1782) —роман французского писателя Пьера-
Амбруаза-Франсуа Шодерло де Лакло (1741—1803).
Стр. 13. «О, сколь бы блажен селянин был...» — строка из поэмы
римского поэта Вергилия (70—19 гг. до н. э-) «Георгики», III, 458.
...доносятся уже голоса поэтов. — Намек на пролетарских
поэтов: ткача Шарля-Мари Магю, сапожника Савиньена Лапуэнта,
каменщика Шарля Понси и др. (См. примеч. к статье Жорж Саид
«Стихотворения Магю».)
Стр. 26. Перед Ивановым днем-то мы никак не могли с ней раз¬
лучиться; но вот уж и Мартынов день подходит... — Во француз¬
ских деревнях обычно нанимали работников либо в Иванов день
(24 июня), либо в Мартынов день (И ноября).
Стр. 47. ...бедна, как Иов. — Имеется в виду библейский персо¬
наж. Бедность была одним из испытаний, которым: бог подверг
Иова, чтобы убедиться в его преданности.
Стр. 57. Корнет — старинный чепец с рожками спереди.
Стр. 77. ...со времен Рабле и Монтепя... — то есть с XVI века,
когда язык французской литературы был еще свободен от жестких
правил и ограничений, выработанных в эпоху классицизма
(XVII век).
Стр. 78. Анна Болейн (1507—1536)—жена английского короля
Генриха VII и королева Англии с 1533 года; с семи до шестнадцати
лет Анна Болейн жила во Франции.
Агнеса Сорель (1409—1450) — возлюбленная французского ко¬
роля Карла VII.
...как юный Иаков, повстречавший Рахиль у колодезя Ла¬
вана. — Имеется в виду библейский рассказ о первой встрече
716
Иакова и Рахили, которая впоследствии стала его женой. Наи¬
более известные картины, написанные на этот сюжет, принад¬
лежат: итальянскому художнику Джорджоне (1477—1510) и со¬
временнику Жорж Санд французскому художнику Ар и Шефферу
(1795—1858).
Стр. 80. Та роль, которую в Бретани играет базвалан... -■— Баз-
валап (от бретонского baz — прут и balan — дрок)—посланец же¬
ниха, который приходит к родителям невесты. Он приносит цвету¬
щий дрок — эмблему любви и брачного союза; обязанность его—■
веселить собравшихся на свадьбе гостей.
Стр. 85. ...от святого Иакова Компостелъского. — То есть из
испанского города Сантьяго де Компостела, знаменитого места па¬
ломничества католиков.
Стр. 101. Сатурналии — у древних римлян праздник в честь
бога Сатурна, считавшегося покровителем земледелия и плодоро¬
дия. Устраивались после окончания полевых работ.
Приап, — в греческой мифологии бог садов и полей. Позднее
становится также богом сладострастия,
«ОНА И ОН»
Над романом «Она и оп» Жорж Сапд работала с 4 по 29 мая
1858 года. Опубликован он был в 1859 году в журнале «Ревю де дё
ыонд» (15 января — 23 августа) и в том же году вышел отдельным
изданием.
Стало уже традицией считать, что роман «Она и он» воспроиз¬
водит знаменитый «венецианский эпизод» в жизни Жорж Санд и
А. де Мюссе. История эта и проста и сложна одновременно: двое
влюбленных едут в Италию, по не находят там счастья, а пережи¬
вают трагедию взаимного непонимания и тягостный для обоих
разрыв. Именно так, как произведение автобиографическое и до¬
кументальное, роман воспринимался в момент его первой пуб¬
ликации.
Почти одновременно с романом «Она и он» появился роман
«Он и она» Поля де Мюссе, старшего брата А. де Мюссе. В этом
произведении «опа» изображается коварной, безнравственной и
мстительной женщиной, погубившей молодого гениального поэта
из зависти к его литературной славе. Роман ртот стал первым в ла¬
вине низкопробных произведений, спекулировавших на любопыт¬
стве читателей. «Чернила потекли рекой», история любви Жорж
Санд и Мюссе начала обрастать слоем сомнительных подробностей,
717
домыслов п даже сознательных искажений п клеветы, к которой
прибегали враги Жорж Санд.
Превратившись в легенду, «венецианская история» стала^тёмой
многочисленных исследований. Кажется, все детали выяснены и
все возможные уточнения уже сделаны благодаря скрупулезным
поискам этих исследователей: изучены маршрут «венецианских
любовников» и путеводители по Италии, которыми они могли поль¬
зоваться, указаны даты их пребывания в каждом городе, описаны
все достопримечательности и памятники, расположенные на их пути,
псе спектакли и праздники, на которых они могли присутствовать,
установлено, какал погода стояла в Генуе, Венеции и других горо¬
дах, в каких (и почему иногда в разных) отелях останавливались
путешественники, как были располоягены и обставлены их ком¬
наты, в какие моменты герои переживали восторг или апатию
и т. п. Некоторые детали вызывали споры: действительно ли путе¬
шественникам пришлось испытать приступ морской болезни на
пути из Марселя в Геную, и перенес ли Мюссе в Венеции горячку
или что-нибудь иное? Роман «Она и он» считали документальным
и часто цитировали его страницы, чтобы подтвердить или опро¬
вергнуть разные версии легенды.
Между тем Жорж Сапд совершенно по-иному представляла себе
задачу и смысл своего романа.
Когда в 1836 году Мюссе опубликовал «Исповедь сына века»,
многое в этом романе напомнило Жорж Саид историю их любви.
Некоторые реальные детали, воспроизведенные Мюссе, вызвали
у нее слезы умиления !. Вместе с тем восприятие ею «Исповеди»
вовсе пе ограничивалось одной этой стороной. Жорж Санд нашла,
что ромап Мюссе правдив, «великолепен» и «выше «Адольфа»
Б. Констана» по глубине проникновения в психологию современ-*
ного человека. Не совпадение фактов, а общность психологической
проблемы позволяла увидеть во взаимоотношениях Октава и Бри-
житты отзвук венецианской драмы, пережитой Мюссе и Жорж
Сапд. Через двадцать четыре года она написала ромап, который
продолжает эту линию.
В 1855 году Жорж Санд вновь посетила Италию, и эта поездка,
очевидно, оживила ее воспоминания о совместном с Мюссе путе¬
шествии 1834 года. 2 мая 1857 года умирает Мюссе. Ровпо через
год Жорж Санд пишет свой роман. Несомпенпо, что сюжет романа
«Она и он» подсказан событиями личной жизни Жорж Сапд и ее
впечатлениями об Италии, его персонажи имеют реальных проток
1 G. Sand, Correspcndance, t. Ill (1835—1837), P. 1967, p. 396,
718
типов, и можно даже отметить некоторые дословные совпадения
отдельных строк из писем Лорана и Мюссе. Однако видеть в нем
лишь документальную хронику интимного конфликта значит иска¬
зить его суть и игнорировать подлинные цели Жорж Саид.
Личный опыт и вымысел — вот двойная основа всякого художе¬
ственного произведения, утверждает Жорж Санд в предисловии
к роману «Жан де Ла Рош» (1859). Это предисловие было написано,
когда острота первой реакции на роман «Она и оп» еще пе приту¬
пилась. Однако Жорж Санд, в отличие от ее противников и даже
от многих ее друзей, вовсе не стремится оправдать одного из
реальных прототипов своего романа и обзинить другого. Жорж
Сапд напоминает критикан романа о подлинной функции кри¬
тики: истолковать основную мысль, поучение, которое несет в себе
роман. Поиски реальных имен, исследование только докумен¬
тальной основы, послужившей писателю, лишь уводит от глав¬
ного, мешает и литературе и критике выполнять их общественную,
воспитательную роль. Принципам, изложенным в предисловии
к роману «Жан де Ла Рош», Жорж Санд неизменно следовала
в своем творчестве. «Она и он» продолжает тему, волновавшую
Жорж Санд на протяжении всего ее творческого пути: преодоле¬
ние эгоистической ограниченности человека, борьба против инди¬
видуализма.
В основе психологического конфликта романа — крайне инди¬
видуалистическое мировосприятие Лорана. Он понимает свободу
как свою привилегию, отменяющую для него одного общепринятые
принципы морали, а долг в его представлении — это только долг
других по отношению к нему. Болезненная чувствительность ко
всему, что касается его личности, эгоцентризм, оборачивающийся
невольной жестокостью к другим, отсутствие воли и неуравнове¬
шенность, маниакальная подозрительность — все основные черты
характера Лорана порождены эгоизмом. Жизнь Терезы подчинена
совершенно иным принципам: главное в ее психологии — рто разум¬
ное начало и повиновение долгу. Тереза хочет излечить Лорана
от тяжкой болезни эгоизма и ради этого готова пожертвовать
многими своими привычками, скромным достатком и даже репу¬
тацией.
Однако конфликтом характеров смысл романа пе исчерпы¬
вается. Тереза и Лоран — художники, и это вводит в роман про¬
блему творческой личности и законов творчества. Эстетические
идеалы Лорана и понимание им нравственного долга художника
подсказаны его убежденностью в своем превосходстве над всеми.
Он ведет беспорядочную жизнь, повинуясь своим прихотям н ожи¬
дая озарения, в момент которого он должен создать новый шедевр.
710
Лишь свое, индивидуальное восприятие мира, свои чувства, не ско¬
ванные унылыми доводами рассудка и изливаемые в искусстве,
Лоран считает необходимыми для творчества. Он чувствует себя
независимым и от авторитета признанных мастеров и от проблем
повседневной жизни. В живописи должны полновластно царить
чувства и дерзкие грезы художника. Смысл творчества Лоран пони¬
мает как поиски идеальной красоты, творимой воображением
художника и противопоставляемой несовершенствам действитель¬
ности. Акт творчества как бы очищает художника от безнравствен¬
ности, которую он утверждает своей повседневной жизнью, воз¬
вышает художника над человеком, но ничуть не помогает человеку
стать лучше.
По существу, Лоран признает лишь творчество ради самого
себя, его искусство безразлично к проблемам повседневной жизни
люден, которых он воспринимает лишь как унылую в своей по¬
средственности и достойную презрения нетворческую массу.
Принцип «незаинтересованного» искусства, или «искусства для
искусства», был впервые сформулирован во Франции в начале
30-х годов, событиями которых подсказан роман «Она и он». Тогда
«незаинтересованное творчество» стало для Мюссе средством отме¬
жеваться от меркантилизма современных ему буржуа. Жорж Санд,
напротив, всеми своими произведениями утверждала принцип со¬
циально активного искусства. Не изменила она своей позиции и
в 50-е годы. В предисловии к Собранию сочинений 1851 года, под¬
водя итог двум десятилетиям творчества, Жорж Санд пишет: «Вот
уж поистине никогда педантизм не доходил до такой нелепости, как
в ртсй теории «искусства для искусства»: ведь эта теория ни на
что пе откликается, ни на чем не основана и никто в мире — в том
числе ее глашатаи и противники — никогда не мог претворить
ее в жизнь. Искусство для искусства — это пустой звук, совершенно
ложное понятие». В 50-е годы в понимании «искусства для искус¬
ства» на первый план выдвигается идея асоциальное™, и именно
такому «чистому» искусству возражает Жорж Санд. Утратив
в 50-е годы многие надежды, связанные с революцией 1848 года, но
пе отказавшись от своих демократических убеждений, Жорж Санд
тем большее значение придает литературе как средству борьбы за
общественный прогресс.
Лоран в романе «Она и он» — не двойник Мюссе, «замаскирован¬
ный» под живописца, а скорее художник в широком смысле слова,
оказавшийся в силу своего нравственного инфантилизма не в со¬
стоянии подняться до идеи общественно полезного искусства. Пси¬
хология такого художника является своего рода питательной почвой
720
для идеи чистого искусства в духе 50-х годов, поэтому проблема
творчества решается в романе Жорж Санд неотделимо от нрав¬
ственного и психологического конфликта, противопоставившего
героев друг другу. Уводящие от реальности грезы «возвышенных
безумцев», подобных Лорану, представляются Терезе «ужасающей
аномалией». Она ищет в искусстве слияние «законов правдивого
с мечтой о прекрасном». В творчестве великих художников про¬
шлого она всюду видит это единство, утраченное ее современни¬
ками. Поэтому она терпеливо учится у старых мастеров, копи¬
руя их произведения. Смысл жизни Тереза видит в искусстве,
неотделимом от труда, который для нее — и акт творчества, и
способ обеспечить себе средства к существованию. Рядом с Ло¬
раном, ограничивающим свое творчество эгоистическим самовыра¬
жением, Тереза олицетворяет принципы, которым следовала сама
Жорж Санд.
Вместе с тем проблема творческой личности оказывается
сложнее, чем вопрос о задачах искусства. Это обнаруживается
в том, как Жорж Санд мотивирует вынужденный разрыв Терезы
с Лораном. Она не удовлетворяется доводами традиционной морали,
с точки зрения которой этот разрыв вполне может быть оправдан:
«Идите по правильному пути, пусть погибает тот, кто от него откло¬
няется»— таков принцип этой морали, повторяющий одну из рели¬
гиозных заповедей: «Мудрым и праведникам — вечное блаженство,
слепым и непокорным — геенна огненная». Но Тереза не может
с этим согласиться: «Так, значит, мудрым нет дела до того, что бе¬
зумец погибнет?» Тереза оставляет Лорана, потому что считает
себя не в праве навязывать свои принципы другому человеку. Она
видит свой долг в том, чтобы предоставить художнику возмож¬
ность следовать своему неповторимому пути и творить, повинуясь
своей природе.
Таким образом, если в романе «Она и он» Жорж Санд и возвра¬
щается к теме «Исповеди сына века», то делает это вовсе не для
того, чтобы еще раз пересказать историю своих личных отношении
с Мюссе. Роман написан для того, чтобы сопоставить две точки
зрения на смысл творчества и опровергнуть принцип эгоистиче¬
ского самовыражения в искусстве.
На русский язык ромаи был переведен тотчас же после его
появления во Франции. В 1859 году он вышел дважды: в журнале
«Се?.1ейньш круг» (№№ 7, 8, 9) и отдельным изданием в серии
«Собрание иностранных романов». Он был включен также в самое
полное дореволюционное Собрание сочинений Жорж Санд (издание
Г. Ф. Пантелеева). В советское время публикуется впервые.
24 Ж. Санд, т. 8
721
Стр. 107. Сын Альбиона—то есть англичанин. Альбион (от
кельтского слова altrainn — горный остров)—название Англии,
встречавшееся у древних греиов и римлян, а также в историче¬
ских сочинениях средних веков. Позднее употребление этого слова
сохранилось лишь в поэзии.
Антгшой — прекрасный греческий юноша, раб и любимец
римского императора Адриана (II в.). Красота Антиноя запе¬
чатлена в многочисленных статуях, созданных по приказу импе¬
ратора после того, как Антиной, решив в состоянии религиозного
экстаза пожертвовать собой ради своего повелителя, бросился
в Нил.
Стр. 112. Апокалипсический конь, или Апокалипсический всад^
ник, — символическая фигура из Апокалипсиса («Откровения
Иоанна»), последней книги Нового завета. Апокалипсические всад¬
ники олицетворяют самые страшные бедствия, которым подвер¬
гаются люди: войну, голод, чуму и т. п.
Стр. 122. ...наш классик Бернар. — Имеется в виду, очевидно,
французский поэт Бернар Пьер-Жозеф (1710—1775), известный и под
именем Жанти-Бернар. Известности Бернара способствовали по¬
хвалы Вольтера, который, впрочем, пожалел о них, когда было
опубликовано главное произведение Бернара поэма «Искусство
любви».
Стр. 173. Ван-Дейк Антонис (1599—1641)—знаменитый фла¬
мандский художник (портретист и исторический живописец).
Четыре года провел в Италии, оставив там много своих произве¬
дений. Картины Ван-Дейка итальянского периода отличаются
яркостью, силой, свежестью красок.
Стр. 178. Conversazione (итал.)—собрание, прием гостей, об¬
щество.
Стр. 200. Кашины — живописный парк вблизи Флоренции, из¬
любленное место прогулок флорентийцев.
Стр. 204. Порторский мрамор — черный мрамор с золотистыми
прожилками.
Стр. 213. Сафо — древнегреческая поэтесса, жившая на острове
Лесбос (конец VII—1 пол. VI века до н. э-)- Имени Сафо сопут¬
ствует не только литературная слава, но и многочисленные легенды
о ее любовных увлечениях.
Стр. 223. ...перед книжным магазином, где одно издание Бай¬
рона... непреодолимо соблазняло меня. — Здесь почти дословно
воспроизводятся строки из письма А. де Мюссе к Жорж Санд от
4 апреля 1834 года.
Стр. 229. Иудино дерево, или багрянпик — дерево, дико расту¬
щее в Палестине и на побережье Средиземного моря.
722
Стр. 238. Буль Андре-ТПарль (1642—1732) — французский рисо¬
вальщик, гравер, резчик по дереву, прославившийся созданием
особого стиля мебели (стиль «Буль»). Подлинных произведений
Буля в XIX веке сохранилось очень немного.
Стр. 260. Тереза Левассер (1721—1780) возлюбленная
Ж.-Ж. Руссо, с которой он был очень несчастлив.
Стр. 265. Орест — герой древнегреческих мифов, сын Клитем¬
нестры и Агамемнона. Чтобы отомстить за смерть своего отца, уби¬
того Клитемнестрой и ее возлюбленным, Орест вынужден был стать
матереубийцей.
Стр. 267. «Senza veder, е senza parlar». — Жорж Санд цитирует
здесь начало фразы из записки, найденной в бумагах Мюссе и
написанной его рукой.
«ИСПОВЕДЬ МОЛОДОЙ ДЕВУШКИ»
Впервые роман «Исповедь молодой девушки» был опубликован
в журнале «Ревю де дё монд»; он печатался по частям, с августа
л о ноябрь 1864 года, а в 1865 году вышел отдельным изданием
в двух томах.
«Исповедь молодой девушки» —= образец позднего творчества
Жорж Санд, для которого характерно сочетание элементов приклю¬
ченческого и психологического романа. В 50—70-е годы Жорж Санд
создает серию романов, сюжет которых так или иначе варьирует
тему таинственной истории рождения ребенка либо его похищения
(«Крестница», 1853; «Снеговик», 1858; «Госпожа де Фламаранд»,
1874; «Два брата», 1874; «Башня Персемон», 1875). История по¬
хищения ребенка, положенная в основу сюжета «Исповеди мо¬
лодой девушки», придает роману остроту, но далеко не исчерпы¬
вает его содержания. Тайна происхождения Люсьены раскрывается
лишь на последних страницах, а все события, которые предшест¬
вуют этому, важны не только как этапы движения к развязке, а
прежде всего как история интеллектуального и нравственного фор¬
мирования личности. В романе поставлены важпые для второй
половины XIX века вопросы: о борьбе между позитивизмом и идеа¬
лизмом, о религии, веротерпимости и свободе воли, о воспитании,
о национальном характере, о счастье и долге, об аристократии,
о справедливости и правосудии и другие.
В центре романа — проблема психологическая. Героиня романа
сама говорит о «странном смешении стоицизма и поэзии» в своем
характере. Это объясняется ее воспитанием, а также атмосферой
тайны, которой были окружены годы ее детства. Единственным
24*
723
серьезным наставником Люсьены был Фрюмапс, доморощенный
философ и чудак, чьи интересы сосредоточены в сфере духовной
жизни. Благодаря уединенным размышлениям и чтению книг, среди
которых он предпочитает античных стоиков, Фрюманс вырабаты¬
вает своеобразную философию, в которой нет места традиционной
вере в бога, но есть понятие непреложного нравственного закона,
который он понимает как «стремление к добру». Он считает бес¬
смысленным прилагать усилия ради материальных благ и недостой¬
ным извлекать выгоду из своих обширных и глубоких позна¬
ний, «продавать науку». Высшим долгом он считает преданность
своим близким, и выполнение этого долга дает ему внутренний
покой.
Именно благодаря такому наставнику, как Фрюманс, в Люсьене
пробудился интеллект и самостоятельность мысли, а это уберегло
ее от опасности уподобиться остальным воспитанницам «образцо¬
вой» гувернантки мисс Эйгер Бернс, чья роль определяется тради¬
ционным взглядом на воспитание женщин: благородной девице не
требуется серьезное образование, для нее важнее изящные манеры
и умение оживить салонный разговор. Подобная точка зрения опро¬
вергается в романе Жорж Санд.
Вначале Люсьена была только внимательной ученицей Фрю¬
манса. Но скоро ее самостоятельная мысль устремляется по иному
пути. Люсьена не перестает ценить в своем наставнике бескоры¬
стие и преданность, доброту и терпимость к чужим убеждениям,
познания и ум, но находит его философию «холодной». То, что
опа раньше принимала за широту взглядов, теперь представляется
ей отсутствием настоящей убежденности. Действительно, Фрюманс
скептически относится ко всему, что находится за пределами его
внутреннего мира, замкнутого в кругу «вечных» идеалов, которые
он нашел у античных мыслителей. Для него непостижима идея
прогресса. История представляется ему движением по кругу, в со¬
бытиях современной жизни он видит лишь повторение прошлого
и потому не отвлекается ради них от своих размышлений о мудро¬
сти древних. Фрюманс живет в полном согласии с самим собой и
чувствует себя свободным и счастливым. Он чужд неудовлетворен¬
ности и стремлению к совершенствованию, и в этом Люсьена ви*
дит ограниченность его мировосприятия.
В годы Империи и Реставрации, когда происходит действие
романа, вопрос о прогрессе и традициях прошлого стоял очень
остро во всех сферах мысли и искусства. Фрюманс с его холодным
скептицизмом остается в стороне от передовых тенденций, которым
всегда сочувствовала Жорж Санд. В эпоху Второй Империи, ксгда
она пишет свой роман, идеи совершенствования и стремления
724
к идеалу стали особенно важны для нее, как возражение вульгар-*
ному «здравому смыслу» добропорядочных буржуа середины века.
Один только стоицизм не может удовлетворить Жорж Санд. Она
неустанно ищет средств оживить в своих современниках веру,
в возможность общественного и нравственного прогресса. Поэтому,
она ведет свою героиню по пути преодоления скептицизма. «Поэзия»
и «мечтательность», дополняющие стоицизм в мировосприятии
Люсьены, — это и есть вера в идеал, дающая ей нравственную
силу и возвышающая ее над теми, чьи жизненные принципы не
идут дальше материальной выгоды или эгоистического 46010*1
любия.
В убеждениях Люсьены обнаруживается ненавистный для
буржуа второй половины XIX века «романтизм». Слово «роман¬
тизм» превратилось к этому времени в психологическую харак¬
теристику, в понятие, противоположное предпринимательской
трезвости и бездуховному позитивизму. Вопреки господствующим:
настроениям, Жорж Санд в таком «романтизме» видит отражение
реальных потребностей эпохи и начало социального совершенст¬
вования.
Одна из важнейших проблем романа — проблема аристократ
тии — решается в своеобразном поединке Люсьены и леди Вуд-"
клиф. Знатная английская дама, вдова маркиза де Валанжи, одер¬
жима желанием узаконить присвоенный ее мужем титул маркиза
и ради этой цели не стесняется в средствах. Вопрос об аристокра¬
тии, актуальный во Франции 50—60-х годов, стоял в центре романа
Жорж Сапд «Маркиз де Вильмер» (1860) и по-прежнему инте¬
ресует ее. Дворянство утратило свою роль в обществе, но привле¬
кает «новую аристократию», то есть разбогатевших буржуа, благо¬
родными именами и титулами. В погоню за титулами в романе
«Исповедь молодой девушки» вовлечены и знатная английская дама
леди Вудклиф и провинциальная мещанка госпожа Капфорт. Ма¬
риус де Валанжи, который страдает от своей бедности и видит
счастье в беззаботной жизни, соглашается иа сделку, выгодную
для обеих сторон: Галатея Капфорт, став его женой, получает
дворянское имя, а он — свободу от необходимости трудиться к
считать каждую копейку. Для Люсьены погоня за титулами пред¬
ставляется лишь пустым тщеславием, и даже перспектива поте¬
рять дворянское имя ее не страшит. Жорж Санд была воспитана
в аристократической среде, но, помня, что ее мать по происхож¬
дению крестьянка, считала себя представительницей низших клас¬
сов. Демократические убеждения Жорж Сапд не ослабевают и
в последплй период ее жизни, в годы реакционного режима им¬
перии Наполеона III. Поэтому она приводит свою героиню к ре->
Ш
шениго отказаться от дворянского титула и состояния и жить
своим трудом.
Новое существование, начавшееся для Люсьены с самопожерт¬
вования, заполнено повседневным трудом, но она вовсе не чув¬
ствует унижения, которого раньше так опасалась. Сознание полез¬
ности своего труда внушает ей гордость и уважение к себе. Смысл
жизни Люсьена видит теперь в том, чтобы посвятить себя людям,
чью любовь и преданность она раньше принимала лишь как долж¬
ное. Люсьена лишается имени и средств к существованию, но
одерживает моральную победу в поединке с богатством и знат¬
ностью. В судьбе Люсьены торжествуют демократическое начало
и высокие нравственные принципы, и это возвышает ее над обще¬
ством провинциальных аристократов, для которых мотивы ее по¬
ступка остаются непостижимыми.
Таким образом, приключенческий сюжет помогает Жорж Санд
отчетливо выразить основные мысли романа и поставить важные
общественные проблемы, преломив их через индивидуальное со¬
знание героев. По существу, и в своем позднем творчестве Жорж
Санд остается верна идее искусства, служащего целям социаль¬
ного совершенствования, хотя возможность общественного про¬
гресса она связывает теперь в первую очередь с нравственным пе¬
ревоспитанием людей, с перестройкой их психологии.
Сюжет «Исповеди молодой девушки» Жорж Санд использовала
и в драме «Другой», премьера которой состоялась в 1870 году
в театре Одеон с Сарой Бернар в главной роли. В пьесе изменены
почти все имена персонажей, а из содержания ее совсем исключена
психологическая тема. Тем не менее ньеса «Другой» имела большой
успех, Флобера она взволновала до слез, о чем он сообщает в од¬
ном из писем Жорж Санд в марте 1870 года.
На русском языке «Исповедь молодой девушки» публикова¬
лась дважды: первый русский перевод романа вышел в серии «Биб¬
лиотека лучших иностранных романов», 1865, вып. 3—8, затем в
1898 году он вошел в 15 том Собрания сочинений Жорж Санд
|(издание Г. Ф. Пантелеева). В советское время роман печатается-
впервые.
Стр. 279. Директория — период французской буржуазной рево¬
люции, предшествовавший государственному перевороту Наполеона
Бонапарта и продолжавшийся с 27 октября 1795 года по 9 ноября
1799 года.
Стр. 280. Не она сдала Тулон англичанам... И не она взяла
Тулон обратно... — В 1793 году тулонские роялисты подняли контр--
726
революционное восстание и, обратившись за помощью к Англии,
впустили в город английские и испанские войска, которые были
нагнаны республиканцами в декабре 1793 года.
...побед Республики или Илперии. — Имеются в виду Республика
Эпохи Великой французской революции (1792—1799) и Империя
Наполеона I (1804—1815).
Стр. 295. Галликанец — приверженец галликанской церкви.
Галликанизм возник в эпоху раннего средневековья и, признавая
католическое вероучение, отстаивал независимость французской
церкви от римской.
Стр. 317. ...Империя рухнула и возвращение Бурбонов... — Отре*
чение Наполеона 22 июня 1815 года положило конец Империи,
8 июля 1815 года в Париж возвратился король Людовик XVIII.
Легитимистский (от франц. legitime — законный)—защищаю-*
щий принцип «законной» власти королевской династии Бур-*
бонов.
Стр. 323. Амадис — герой многих рыцарских романов; самый
известный из них — «Амадис Гальский» (1508). Амадис являет со¬
бой образец пылкого и верного любовника.
Персине — персонаж сказки «Грасьёз и Персине», принадлежа*
щей перу французской писательницы д’Онуа Марн-Катрнн (ум,
в 1705 году).
Стр. 347. Сен-Сир — небольшой городок во Франции, достопрш
мечательность его — военная школа для подготовки офицеров пе¬
хоты и кавалерии (основана в 1808 году).
Стр. 380. Эпиктет ■— греческий философ-стоик (конец I — на¬
чало II века).
Стр.* 391. «Homo sum» — начальные слова стиха «Homo sum:
humani nihil a me alienum puto» («Я человек: ничто человеческое
мне не чуждо») из комедии Теренция (ок. 190—159 гг. до н. э )
«Наказывающий сам себя», акт I, сц. 1.
Стр. 397. Тассо (Торквато Тассо, 1544—1595) — итальянский
поэт, цитируется его поэма «Освобожденный Иерусалим», песнь II,
строфа 16.
С любовью, которая... погубила Трою. — Согласно греческому
мифу, поводом к Троянской войне послужило похищение прекрас¬
ной Елены, жены Менелая, царя Спарты, сыном царя Трои Па¬
рисом.
Петрарку, сгорающего от любви к Лауре. — Лаура — имя жен¬
щины, воспетой итальянским поэтом Франческо Петраркой (1304—'
1374).
Данте, венчающего ореолом свою Беатриче. — В творчестве
великого итальянского поэта Данте Алигьери (1265—1321) об*
727
раз Беатриче является воплощением любви и божественной муд¬
рости.
«Ад» и «Рай» — названия I и III частей «Божественной коме¬
дии» Данте.
Стр. 403. Ejusdem farinae — латинское выражение, имеющее
тот же смысл, что поговорка: «одного поля ягода».
Стр. 421. Стикс — в древнегреческой мифологии река, окружаю¬
щая подземное царство Аид. Считалось, что человек, омытый ее
водой, делается неуязвимым.
Стр. 519. Виндзорское мыло — сорт туалетного мыла, которое
изготовлялось вначале в Англии, а затем и во Франции; виндзор¬
ское мыло высоко ценилось в Европе.
Френология — учение о якобы существующей связи между
особенностями строения черепа и психическими свойствами чело¬
века. Создано австрийским врачом и анатомом Францем-Иосифом
Галлем (1758—1828).
Стр. 523. «...Коварна, как волна». — Шекспир, «Отелло», акт V,
сц. И.
Стр. 584. Томас Лоуренс (1769—1830) =*- английский художинк-
портретист.
СТАТЬИ
Публицистическим и критическим статьям всегда принадле-*
жало значительное место в творчестве Жорж Санд. Но если в на¬
чале 30-х годов она пишет для газеты «Фигаро» лишь с целью
заработка и в надежде создать себе имя, то в 40-е и последующие
годы в основе всех ее контактов с периодической прессой лежит
сочувствие Жорж Санд передовым, демократическим идеям ее
эпохи. Жорж Санд активно сотрудничает в литературном и полити¬
ческом журнале «Ревю Эндепандант», организованном в 1841 году.
Пьером Леру на средства, вложенные ею самой и Луи Виардо. В се¬
редине 40-х годов Жорж Санд сближается с левыми социалистами
и с 1844 года печатается в их газете «Ла Реформ». Весной 1848 года
Жорж Санд активно участвует в издании «Бюллетеней республики»,
в этом же году пишет для социалистической газеты Прудона
«Ле Пёпль». После 1848 года она печатает свои произведения в га¬
зетах «Ле Креди», «Л’Эвенман», «Ле Сьекль», «Ле Тан» и многих
других.
Демократическим пафосом и чутким вниманием к текущим по¬
литическим и социальным проблемам страны отмечены ие только
публицистические выступления Жорж Санд, но и ее статьи о твор¬
честве разных писателей, а также ее предисловия к собственным
728
произведениям. В лнтературпо-критических статьях Жорж Санд,
паписанных, как правило, в остро полемическом тоне, прослежи¬
вается параллельно и в тесной связи с ее романами эволюция ее
философской и эстетической мысли.
«„Оберман" Э.-П. Сенанкура»
Статья о романе Э*-П. Сенанкура «Оберман», написанная в мае
1833 года и опубликованная в журнале «Ревю де дё монд» 15 июня
того же года, стала своего рода манифестом, выразившим основ¬
ную направленность творчества Жорж-Санд 30-х годов. Начало ли¬
тературного пути Жорж Санд отмечено особым интересом к проб¬
лемам внутреннего мира человека, к психологическому анализу.
Ее первые романы — «Индиана» (1832), «Валентина» (1832), «Ле-
лия» (1833), «Жак» (1834) и другие — были созданы в традициях
«анализа души», который увлек писателей уже в конце 20-х и
особенно в 30-е годы. С этим связано и пробуждение интереса
к творчеству Сенанкура, в первую очередь к его роману «Обер¬
ман».
«Оберман», написанный в 1804 году, продолжал традицию, на¬
меченную повестью Шатобриана «Рене» (1802): анализ психологии
современника, подверженного «болезни века». Однако в эпоху Им¬
перии он привлек внимание лишь очень ограниченного круга лю¬
дей. Острый интерес к герою Сенанкура пробуждается на рубеже
20—30-х годов. В 1833 году выходит второе издание «Обермана»
с предисловием Сент-Бёва, который как бы заново открывает для
публики это давно написанное произведение.
Восприятие Обермана, отразившееся в статье Жорж Санд, от¬
мечено характерным для начала 30-х годов противопоставлением
мысли и действия как двух взаимоисключающих начал. Человек,
углубленный в размышления, в это время часто изображается как
пленник самоанализа, неспособный к активному действию. По мне-
пию Жорж Санд, Оберман воплотил сомнение, которое стало важ¬
нейшим симптомом «болезни века» после 1830 года, и поэтому
только в условиях Июльской монархии он может быть по-настоя¬
щему понят и оценен. Для Жорж Санд, переживавшей в эти годы
тяжелый духовный кризис индивидуалистического отношения к
миру, были близки и понятны страдания Обермана, испытываемая
км «горечь от общественной бездеятельности» и вместе с тем от¬
рицание им ценности действия, сознание своего бессилия и недо¬
вольство собой, его опустошенность и смятение. Он вызывает у нее
сочувствие и как антипод восторжествовавшего во французском
729
обществе и литературе 30-х годов психологического типа често¬
любца и карьериста (Жюльен Сореяь, ^жея де Растиньяк, -Люсьен
де Рюбампре).
В «Обермане» Жорж Санд привлекает не только мировосприя¬
тие героя, но и метод Сенанкура, и она пишет свою статью как
манифест, утверждающий права психологического романа и пре¬
имущества этого жанра перед другими. Отталкиваясь от романа
Сенанкура, она размышляет о будущей судьбе жанра романа и
предсказывает скорое забвение литературы «реальной», имея в ви¬
ду бытовой, приключенческий роман. Она ожидает победы, хотя
и нелегкой, «идеального», то есть психологического романа.
В 1840 году статья Жорж Санд перепечатывается в виде пре¬
дисловия к новому изданию «Обермана» и вместе с романом не¬
однократно переиздается в 40-е годы и позднее. В 1878 году она
вошла в посмертную книгу Жоряг Санд «Вопросы искусства и ли¬
тературы».
Стр. 629. Сенанкур Этьен-Пнвер де (1770—1646)—француз¬
ский писатель, роман которого «Оберман» (1804) сыграл важную
роль в становлении французского романтизма. Перу Сенанкура
принадлежат также несколько трактатов («Размышления об из¬
начальной природе человека», 1799; «О любви», 1805; «Критические
заметки о „Гении христианства*'»* 1816), роман «Изабелла» (1833)
и другие произведения.
Монодия (греч.) — одноголосое пение без сопровождения хора
или инструмента.
Стр. 630. Репе— герой одноименной довести французского пи¬
сателя Франсуа-Рене де Шатобриана (1768—1848), опубликованной
в 1802 году.
Гнев Ахилла, утратившего Бризеиду...—Uo греческой легенде
Бризеида—дочь жреца Бриза, ставшая пленшщей Ахилла после
разорения ее родного города Лиртеса и гибели мужа и братьев.
Позднее Бризеида &ыла отнята у Ахилла Агамемноном, что стало
причиной гнева Ахилла и ссоры между греческими вождями. Эта
легенда использовалась во многих произведениях; с этого эпизода
начинается «Илиада».
Стр. 631. ...друга Шактаса, погребенного на берегах Мешасе*
бе. -г- Имеется в виду Рене, герой одноименной повести Шатобри¬
ана. Рене погиб во время избиения французских колонистов
индейцами в Луизиане. Шактас — персонаж повести «Рене». Меша»
себе — французский вариант названия реки Миссисипи.
Стр. 633. Сен-Прё — герой романа «Новая Элоиза» (1758) фран¬
цузского философа и писателя Жан-Жака Руссо (1712—1778),
730
Стр. 637. Консульство (1799—1ЖМ) — политический режим во
Франции, в условиях которого первый из трех консулов, возглав¬
лявших государство, Наполеон Бонапарт, расчистил себе путь к
единоличной власти и в 1804 году стал императором.
«Предисловие к Собранию сочинений 1842 года»
В 1842—1844 гадах выходит второе при жизни Жорж Санд
Собрание ее сочинений в 16 томах. Предисловие к нему было опуб¬
ликовано вначале как рекламная статья в «Ревю Эндепандант»
(июнь 1842 года), в этом же году перепечатано в I томе Собрания
сочинений, а в 1878 году оно вошло в посмертную книгу Жорж
Санд «Вопросы искусства и литературы».
Предпринимая это издание, Жорж Санд как бы подводит итог
десятилетнему периоду своей1 литературной деятельности, которая
началась в 1832 году с опубликования «Индианы». Победив в себе
настроения индивидуалистического пессимизма, которые были «бо¬
лезнью века», и приняв пантеистическое учение П. Леру, Жорж
Санд становится на рубеже 30—40-х годов единомышленницей
демократических республиканцев-социалистов, а позднее будет на¬
зывать себя коммунисткой (статья «К имущим»* 1848). Проблема
личности, стоявшая в центре ее первых романов, в 40-е годы усту¬
пает место вопросам социального переустройства.
Последние романы Жорж Санд, опубликованные непосредствен¬
но перед выходом Собрания ее сочинений 1842—1844: годов, — это
«Странствующий подмастерье» и «Орас». Ими начинается новый
период творчества Жорж Санд — период социальных романов с их
пафосом страстного демократизма и утопическими надеждами, вы*
текающими из ее концепции, социализма и революции.. По сравне¬
нию с предисловием к Собранию сочинений 1834 года Жорж Санд
по-новому оценивает жанр психологического романа. Если раньше
анализ души, внутренних переживаний человека, хотя и связапный
с проблемами общественного звучания, был главным методом
Жорж Санд, то теперь она рассматривает его как подготовку со¬
циального романа.
Разики рекламного проспекта заставляют Жорж Санд быть лако¬
ничной, не позволяют ей углубиться ни в одну из упоминаемых
ею проблем, ни в спор с идейными противниками. Вместе с тем
зрелость мысли, понимание существа пройденной эволюции, поле¬
мический тон и убежденность звучат в нем как обещание новых
художественных, критических и публицистических произведений
731
Жорж Санд, в которых получат развитие многие из проблем, по-*
ставленных в этом предисловии.
Стр. 644. Занимайся париками. Такой совет получил от Воль¬
тера парикмахер Шарль Андре, который, написав бездарную траге¬
дию «Лиссабонское землетрясение» (1760), счел себя вправе назы¬
вать Вольтера «своим дорогим собратом».
Стр. 645. Дагобер (602—638) —франкский король из династии
Меровингов. Бурлескная народная песня о короле Дагобере допол¬
няется в XIX веке новыми куплетами, содержащими намеки на
современных монархов. В эпоху Империи она даже была запрещена
полицией.
«Предисловие к стихотворениям Магю»
Статья Жорж Санд о Шарле-Мари Магю, датированная 4 ян¬
варя 1845 года, была написана в самом конце 1844 года и вошла
в сборник стихотворений Магю, опубликованный в 1845 году.
Спустя тридцать лет, в 1875 году, статья была включена в книгу;
Жорж Санд «Беседы за столом» («Autour de la table»).
Предисловие к стихотворениям Магю — это одна из многих
статей писательницы о творчестве рабочих поэтов. Жорж Санд
поддерживает рабочих поэтов материально, помогает добиться пуб¬
ликации их произведений, редактирует их книги и пишет к иим
предисловия (к книге Ш. Понси «Стройка» («Le Chantier»), 1844 г.,
к «Стихотворениям» Магю, 1845 г., к сборнику Гийапа «Рассказы
рабочих» («Les conteurs ouvriers»), 1849). В предисловии к книге
Ш. Понси «Стройка» в феврале 1844 года Жорж Санд писала, что
«народолюбие» стало модой и демонстрировалось официальной
властью с целью сгладить противоречия между пролетариатом и
имущими. Это было порожденное страхом демагогическое народо¬
любие, чуждое подлинным демократам эпохи. Сочувствие Жорж
Саид па стороне Пьера Леру с его идеями о бесконечном прогрессе
и творческой роли низших классов в социальной жизни и искус¬
стве. Народ, подвергавшийся угнетению в течение многих веков,
по мысли Леру и Жорж Санд, переживает новую эпоху, начало
сиоей духовной зрелости. Этой эпохой продолжается общий про¬
цесс совершенствования человечества, конечная цель которого—*
социальное равенство.
В первой половине 40-х годов Жорж Саид активно сотрудничает
в литературном и политическом журнале «Ревю Эпдепапдант».
В первом же номере «Ревю Эндепандант» печатаются стихи рабо¬
чих поэтов (Ш. Понси, С. Лапуэита). В 1841—1842 годах на страии-
цах этого журнала Жорж Сапд публикует серию статей о творче¬
стве пролетариев («О народных поэтах», «Непринужденные беседы
о пролетарской поэзии»). Сам факт появления рабочих поэтов, их
талант, творческая индивидуальность, новое в литературе социаль¬
ное звучание пролетарской поэзии^-ко всем этим вопросам она
хочет пробудить интерес публики и критиков.
Стр. 647. Магю Шарль-Мари (1788—1860)—поэт-самоучка, по
профессии ткач. Первый сборник Магю выгаел в 1840 году. В тече¬
ние сорока лет Магю сочетал поэтическое творчество с тяжелым
трудом ткача, от которого почти ослеп. С Жорж Санд познакомился
в 1842 году.
Безвиль Шарль (1812—1885) рабочий поэт, во многих своих
стихах подранивший французскому поэту Ламартину (1790—1869).
Лебретон Теодор (1803—1883)—текстильщик, автор сборника
стихов «Надежда» (1845) и др. Лебретон принимал участие в обще¬
ственной жизни, в 1848 году был избран депутатом в Учредительное
собрание.
Понси Шарль (1821—1891) — тулонский камепщик, ставший
поэтом, автор нескольких стихотворных сборников: «Стройка»
(1844), «Песни ремесленников» (1850), «Букет маргариток» (1852).
Савиньен Лапуэнт (1812—1893)—рабочий поэт, сапожник по
профессии, разделял идеи сенсимонистов. Участвовал в Июльской
революции 1830 года. Стихи начал писать в тюрьме, куда попал
после восстания 1832 года. В 1840 году его стихи вошли в сборник,
составленный О. Родригом, «Социальная поэзия рабочих». Самая
известная книга Лапуэнта — «Голос из подземелья» (1844). После
революции 1848 года выставлял свою кандидатуру в Национальное
собрание, но не был избран.
Дюран Алексис (1795—1853)—столяр из Фонтенбло, автор
поэмы «Лес Фонтенбло» (1836).
Мастер Адам, прославленный нэверский столяр.^— Адам Бийо
(1602—1662) был придворным столяром неверских герцогов Гон-
зага. Уже при жизни мастер Адам привлек внимание своим поэти¬
ческим талантом, его стихи были широко известны, а самого его
стали называть «Вергилий с рубанком». Об Адаме Бийо писали
Корнель и Вольтер, а с начала 30-х годов XIX века о нем нередко
вспоминают как о предшественнике современных рабочих поэтов.
В 1848 году в Невере выходит сборник его стихов. Жорж Санд упо¬
минает об Адаме Бийо в статье «О народных поэтах» (1841), а за¬
тем посвящает ему одну из «Непринужденных бесед о пролетар¬
ской ноэзин» (1842),
733
и<К имущим»
Статья «К имущим», написанная в начале марта 1848 года,
вышла 12 марта отдельной брошюрой, через три дня ее перепеча¬
тывает газета «Лтит афиш де ла Шатр» (от 16 марта), а 19 марта
Жорж Санд включает часть ^той статьи в «Бюллетень республики»
(№ 4). Позднее статья вошла в сборник Жорж Санд «Политические
л социальные вопросы» (1879).
В середине 40-х годов Жорж Санд была близка к левому крылу
социалистов и с 1844 года сотрудничала в их газете «Ла Реформ».
В этот момент у нее складывается своеобразная концепция рево¬
люции, изложенная в ее статье «Политика и социализм» (1844).
Целью и непременным результатом революции должна быть, по
убеждению Жорж Санд, содиальная гармония, в которой реали¬
зуется закон человеческой солидарности. Игнорирование этого за¬
кона привело к тому, что ни революция конца XVIII века, ни
Июльская революция 1830 года не осуществили своей высокой дели.
Возможности будущего Жорж Санд связывает с идеями коммунизма.
Накануне революции 1848 года вышел «Манифест коммунисти¬
ческой партии» (1847). Жорж Санд, всегда живо интересовавшаяся
проблемами социального переустройства, была, несомненно, зна¬
кома с этим документом и даже считала себя коммунисткой.
«Я сама коммунистка», — говорит она в статье «К имущим». Однако
так же, как раньше, гв отношении к социалистическим идеям, Жорж
Санд остается в пределах утопического мышления («коммунизм —*
Это настоящее христианство, эт° религия всеобщего братства»).
Статья «К имущим» была написана в момент, когда надежды
Жорж Санд, связанные с только что начавшейся революцией, еще
ие померкли. После восстания 24 февраля, отречения и бегства
короля Луи-Филиппа была провозглашена Республика и образовано
Временное правительство, состав которого, казалось, отвечал иллю¬
зиям Жорж Санд. Буржуазные республиканцы («трехцветные») за¬
седали в нем не только вместе с социалистами (левыми республи¬
канцами— «красными»), с которыми Жорж Санд сотрудничала в
«Ла Реформ» (А. Ледрю-Роллеп, основавший эту газету и издавав¬
ший ее на свои средства, и ее главный редактор Ф. Флокон), но и
с представителями рабочих (Луи Блаи и Альбер). Была организо¬
вана «Комиссия по рабочему вопросу» и осуществлены некоторые
меры, отвечавшие экономическим требованиям пролетариев (декрет
об организации общественных работ, создание «национальных ма*
стерских»). Эти первые полмесяда существования Второй Респуб¬
лики Жорж Санд воспринимает как начало мирного двия^ения
к коммунизму, постепенного прогресса в условиях классового
734
взаимопонимания. Она полностью- солидарна с политическими дея¬
телями, возглавлявшими республику, и говорит «мы», подразумевая
себя и их как одно целое. С 13 марта по 6 мая 1848 года вышло
25 «Бюллетеней республики», из которых почти половина написана
Жорж Санд; Она обращается к богатым, то есть к против¬
никам революции, чтобы предостеречь их от фанатизма и предот¬
вратить то, что сопутствовало предыдущим революциям: классовую
вражду, террор, гражданскую войну.
Вспоминая через полгода об этом времени, Жорж Санд будет
говорить о нем, как о периоде спокойствия и революционного
порядка в «февральском Париже)), «народном Париже» и о том,
что рабочие вели себя с достоинством создателей республики
(письмо А. Барбесу от 10 июня 1848- года). Иллюзии Жорж Санд
просуществовали недолго, а ограниченность ее утопических пред¬
ставлений позволила ей увидеть в дальнейших событиях революции
и в ее итоге только поражение, так как этим итогом не стала
социальная гармония.
Стр. 653. Пьер Леру (1797—1871)—французский философ и
общественный деятель, сочувствовавший идеям сенсимонизма, а за¬
тем разработавший свою собственную доктрину, в основе которой
лежало пантеистическое представление о мире и идея бесконеч¬
ного прогресса.
Кабе Этьен (1788—1856) — автор одной из систем утопического
коммунизма, так называемого икарийского коммунизма, прин¬
ципы которого изложены в книге Кабе «Путешествие в Икарию»
(1840).
...истребление народа 24 февраля. — Имеются в виду события
24 февраля 1848 года: расстрел демонстрации, требовавшей свер¬
жения монархии. Эта демонстрация положила начало революции
1848 года.
Стр. 654. Луи-Филипп — король Франции с 1830 по 1848 год.
«О Прудоне и Жюле Жанене»
По поводу статьи в газете Прудона
«О художниках слова»
Статья «О Прудоне и Жюле Жанене» — одно из публицистиче¬
ских выступлений Жорж Санд в момент революции 1848 года.
Судьба Республики во многом зависела от того, каким будет
состав Учредительного собрания; Поэтому дискуссии, развернув¬
шиеся накануне выборов в апреле 1848 года по поводу выдвинутых
735
кандидатур, были очень острыми. Под впечатлением этой избира¬
тельной кампании и была написана статья Прудона о литераторах,
стремящихся участвовать в политической жизни. В числе таких пи¬
сателей были Ламартин, ставший членом Временного правитель¬
ства, а затем — его главой, Гюго, избранный в Учредительное со¬
брание, Дюма, выставивший свою кандидатуру, но потерпевший
поражение на выборах, и другие.
Статья Прудона была опубликована в его газете «Ле Пёпль»,
которая начала выходить с октября 1848 года. Вопрос о взаимо¬
отношении литературного творчества и политики постоянно обсуж¬
дался в 30—40-е годы и оставался актуальным и после выборов
в Учредительное собрание. Выступление Прудона вызвало поле¬
мику, в том числе статьи Ж. Жанена и Жоря* Санд. Демократические
убеждения Прудона гораздо ближе Жорж Санд, чем политический
и литературный аристократизм «принца критиков» Жанена. Еще
в 1843 году она писала, что «Прудон, простой рабочий, — замеча¬
тельный мыслитель» (письмо Ш. Понси, 23 октября 1843 г.).
В 1845 году Прудон печатался в журнале «Ревю Эндепандант»,
а в 1848 году Жорж Санд читает его газету «Ле Пёпль».
Жорж Санд отказывается спорить с Жаненом, так как они го¬
ворят «на разных языках», но заостряет внимание на возражениях
Прудону, опровергая в его взглядах то, что представляется ей за¬
блуждением, и разъясняя позицию, которая была бы достойна
настоящего демократа. Отношение писателей к прогрессу и демо¬
кратии она считает главным критерием ценности их'произведений,
а принципы общественно полезного творчества она неизменно про¬
тивопоставляет «искусству для искусства».
Статья «О Прудоне и Жюле Жанене» вошла в посмертную книгу
Жорж Санд «Воспоминания и идеи» (1904).
Стр. 655. Прудон Пьер-Жозеф (1809—1865) —французский пуб¬
лицист, экономист и социолог. Его идеи получили известность бла¬
годаря книге «Что такое собственность?» (1840). Прудонизм не
выходит за рамки мелкобуржуазного социализма, и его научная
несостоятельность разоблачена в книге Маркса «Нищета фило¬
софии».
Жанен Жюль-Габриэль (1804—1874)—французский писатель,
журналист, прославившийся как автор фельетонов и критических
статей, которые в течение сорока лет печатались в газете «Журналь
де деба».
Стр. 656. «Журналь де деба» — одна из самых известных и влия¬
тельных в XIX веке газет. Начала выходить в эпоху Великой фраи-
736
цузской революции (с 28 августа 1789 года), в годы Июльской
монархии превратилась в полуофициальную газету, получавшую
правительственные субсидии.
Стр. 658. Вспомните Виктора Гюго в каждой строчке, в каждом
слове. — Жорж Санд имеет в виду идею Гюго о высокой миссии
поэта, поднимающей его над другими людьми. Эта мысль Гюго,
встречающаяся во многих его произведениях 20—40-х годов, соче¬
тается в его мировоззрении с подлинно демократическими взгля¬
дами.
...Г-н Ламартин-политик ие хотел больше слышать о г-не Ламар-
тине-поэте. — Ламартин Альфонс де (1790—1869)—французский
поэт, творчество которого в 20-е годы XIX века способствовало
утверждению романтизма во Франции (сборники «Поэтические
размышления», 1820; «Поэтические и религиозные созвучия», 1830).
Период Июльской монархии (1830—1848) отмечен в жизни Ламар¬
тина активной политической деятельностью и ослаблением его
литературного творчества.
Беранисе-поэт не хотел ничего слышать о Беранже-депутате. —
Б 1848 году Беранже был избран в Учредительное собрание, но
отказался от депутатского мандата.
«Предисловие к Собранию сочинений 1851 года»
В 1851 году начало выходить новое Собрание сочинений Жорж
Санд, третье при жизни писательницы. От предыдущих собраний
оно отличалось не только тем, что пополнилось многими произве¬
дениями, написанными в 40—50-е годы, но и тем, что адресовано
оно в первую очередь народу.
С начала 40-х годов Жорж Санд становится страстной поборни¬
цей демократии и считает своим долгом писать о народе и для
народа. Этой цели отвечают все ее произведения тех лет: социаль¬
ные романы «Странствующий подмастерье» (1840), «Орас» (1841),
«Мельник из Анжибо» (1845), «Грех, господина Антуана» (1847),
цикл «Сельских повестей»: «Жанна» (1844), «Чертово болото» (1846),
«Франсуа-найденыш» (1847), «Маленькая Фадетта» (1848), а также
«Очерки нравов Беррийской провинции» (1851) и др.
Оформление издания, характер иллюстраций, доступная для
бедняков цена, — все это» по убеждению Жорж Саид, должно соот¬
ветствовать содержанию и цели, с которой ее произведения созда¬
вались. Поэтому она пе считает свою роль законченной, когда про¬
737
изведение написано, и основательно занимается делами, связанными
с выходом его в свет.
Публикация этого Собрания сочинений, как и все творчество
Жорж Санд, было опровержением теории «искусства для искусства»,
имевшей много сторонников. В Предисловии четко формулируется
оценка этого принципа как абсурдного. Жорж Санд категориче¬
ски не согласна с противопоставлением художника и мыслителя,
озабоченного социальными проблемами. Свое творчество она пони¬
мает как средство борьбы за прогресс, немыслимый без участия
низших классов.
Предисловие к Собранию сочинений 1851—1856 годов было опу¬
бликовано вначале в газете «Звенман» 18 сентября 1851 года, затем
вошло в I том этого Собрания, а в 1878 году воспроизведено в
книге «Вопросы литературы и искусства».
Стр. 660. ...друга, который стал моим издателем. — Имеется
в виду Этцель Пьер-Жюль (1814—1886) — французский литератор,
издатель и политический деятель. После государственного пере¬
ворота 1851 года Этцель был изгнан из Франции, как опасный для
Империи человек. До 1859 года жил в Бельгии, откуда и руководил
делами своего издательства.
...выдающийся талант — речь идет о Тони Жоанно (1803—1852),
французском художнике и гравере, а также известном иллюстра¬
торе. Произведения Мольера, Лесажа, Сервантеса, Лафонтена,
изданные в 30—40-е годы, украшены его иллюстрациями. Жоанно
умер раньше, чем была закончена публикация этого Собрания
сочинений Жорж Санд. В оставшихся томах были напечатаны
иллюстрации Мориса Дюдевана, сына Жорж Санд.
Стр. 662. Тефис, или Тефия, — дочь Урана и Геи (неба и
земли), в греческой мифологии считалась богиней, дающей жизнь
всему сущему, олицетворением водной стихии.
«Оноре де Бальзак»
Статья о Бальзаке предназначалась для Полного собрания сочи¬
нений Бальзака, которое вышло вскоре после его смерти (1853—■
1855). В I томе этого издания она и была напечатана впервые,
а два десятилетия спустя вошла в посмертную книгу Жорж Санд
«Беседы за столом». С того момента, когда в начале 30-х годов
Жорж Санд открыла для себя Бальзака и увидела в нем мастера,
которого нужно изучать («un maitre a etudier»), ее внимание
к творчеству Бальзака не ослабевает. Статья, написанная в Ноане
738
в октябре 1853 года, подводит итог всем размышлениям Жорж Санд
о Бальзаке, его творческом методе н его мировоззрении. Жорж Санд
говорит не только о заслугах Бальзака перед французской литера¬
турой (создание нового вида романа, разработка принципа типи¬
зации) или о недостатках его стиля, но старается объяснить суть
его творческого метода и связь всего сложного мира «Человеческой
комедии» с реальной жизнью.
Раньше критическому началу в творчестве Бальзака Жорж
Санд противопоставляла свои поиски идеала (папример, в преди¬
словии к роману «Странствующий подмастерье», 1840). Теперь же,
после всех разочарований 1848—1851 годов, именно с методом
Бальзака она связывает «подлинную истину» искусства.
Едва ли не первая, Жорж Санд публично выступила против
биографического истолкования произведений Бальзака. Она отка¬
зывается от поисков прообразов бальзаковских персонажей и
отвергает миф о «мстительном» характере Бальзака, стремивше¬
гося разоблачить современников якобы лишь потому, что сам пе
сумел преуспеть в их обществе. Такому истолкованию, являюще¬
муся, в сущности, фальсификацией творчества Бальзака, Жорж
Санд противопоставляет свою концепцию, близкую к конкретно-
историческому объяснению бальзаковского метода.
Стр. 665. Алексис Монтейлъ (1769—1850)-^ автор многих исто¬
рических трудов; наиболее известный из них «История сословий
во Франции» (1827).
«Рим в век Августа, или Путешествие одного галла в Рим
в эпоху царствования Августа и Тиберия» — книга, написанная
Шарлем Дезобри в 1835 году и имевшая широкий круг читателей
благодаря занимательности и живости изложения.
Стр. 667. ...после возвращения из России.— Бальзак совершил
поездку в Петербург в 1843 году (июль — октябрь).
Стр. 669. Альфонс Карр (1808—1890)—французский писатель,
автор многих нравоописательных и сатирических романов; первый
из них — «Под липами» (1832)—остался самым известным.
Арман Баше (1829—1886) — французский литератор. Первой
кпигой Баше было исследование о Бальзаке, вышедшее в 1852 году
с примечаниями Шанфлери,
Стр. 670. Д’Антраг — главная ветвь старинной аристократиче¬
ской семьи де Бальзаков, генеалогия которой уходит в глубокое
средневековье.
Вандомский коллеж. — Бальзак учился в Вандомском коллеже
с 1807 по 1813 год.
739
Сорбонна —с 1253 по 1790 год так называлась богословская
пшола, основанная Робером де Сорбоном (1201—1274), духовником
короля Людовика Святого. С 1808 года декретом Наполеона Сор¬
бонна, была отдана в распоряжение Парижского университета.
В настоящее время в здании Сорбонны располагается филологиче¬
ский факультет Парижского университета.
Коллеж де Франс — одно из старейших учебных заведений
Франции, основан при Франциске I, около 1530 года.
Арсенальная, библиотека. — Библиотека, созданная в Париже
в 1757 году, и с 1797 года расположившаяся в здании бывшего арсе¬
нала, получила название Арсенальной. В 1824—1844 годах храните¬
лем этой библиотеки был Ш. Нодье, литературный салон которого
посещали многие знаменитые писатели того времени (Ламартин,
Гюго, Виньи, Мюссе, Дюма и др.).
Он написал трагедию... — Имеется в виду трагедия «Кромвель»,
написанная Бальзаком зимой 1819—1820 года.
Андриё Франсуа (1759—1833)—французский поэт-классицист,
преподаватель литературы в Коллеж де Франс (с 1814 года), член
Академии с 1797 года и ее бессменный секретарь с 1829 года.
Стр. 671. ...под тремя псевдонимами... — В 1822—1826 годы Баль¬
зак писал под псевдонимами Виллергле, Лорд Р’Оон, Орас де Сент-
Обеп.
Он... критиковал их столь остроумно... — Свои первые романы
20-х годов Бальзак называл позднее «литературным свинством» и
ни один из них не включил в «Человеческую комедию».
Давид Сешар — персонаж романа Бальзака «Утраченные иллю¬
зии» (1837—1843).
...он напечатал Мольера и Лафонтена. — Произведения Мольера
н Лафонтена были изданы Бальзаком в апреле 1825 года.
Латуш Анри де (1785—1851)—французский писатель, критик,
журналист, издававший с 1828 года газету «Фигаро» и оказавший
поддержку многим начинающим писателям, в том числе и Жорж
Санд.
В 1830 году Бальзак поселился на улии,е Кассини... На улице
Кассини Бальзак поселился раньше, в 1828 году, и прожил там до
1835 года.
Стр. 672. «Хроника Парижа» («Chronique de Paris») — газета,
которую Бальзак издавал с декабря 1835 года по июль 1836 года.
Теофиль Готье (1S11—1872) — французский писатель и критик,
пачавший свое творчество в 30-е годы (сборник «Стихотворения»,
1830; порма «Альбертус», 1833; сборник повестей «Молодая Фран¬
ция», 1833; роман «Мадемуазель Мопен», 1835—1836) и проявивший
себя как страстный приверженец романтизма.
740
Улица Фортюпе, ныне улица Бальзака. — На улице Фортюпе
Бальзак поселился после женитьбы на Эвелине Ганской (март
1850 года).
Кювье Жорж (1769—1832)—французский натуралист, извест¬
ный своими трудами в области сравнительной анатомии, палеонто¬
логии и систематики животных.
Стр. 673. ...был не столько раблезианцем, сколько бенедиктин-
цем. — Раблезианец — здесь человек, жадно воспринимающий жизнь
во всех ее плотских проявлениях. Принципы такого отношения к
жизни отразились в творчестве французского писателя Франсуа
Рабле (1494—1553). Бенедиктинцы — монахи ордена Св. Венедикта
(основан в VI веке). Принципы, которые они исповедуют, далеки
от крайностей: это размеренная, спокойная, трезвая жизнь, запол¬
ненная трудом.
«Реализм»
В 1857 году в газете «Курье франсэ» Жорж Санд публикует
серию очерков под общим названием «Деревенские письма». При
переиздании «Деревенских писем» под новым названием «Деревен¬
ские прогулки» из них были исключены некоторые части, в том
числе фрагмент о реализме, датированный 8 июля 1857 года и вы¬
деленный в статью «Реализм», которая позднее вошла в книгу
Жорж Санд «Вопросы искусства и литературы».
Размышления Жорж Санд о реализме связаны с теми спорами,
которые вызывала литературная школа «реалистов». Эстетические
принципы «реалистов» разрабатывались в кружке, сложившемся
вокруг Ж. Шапфлери и Г. Курбе в начале 50-х годов, и были изло¬
жены в серии статей Шанфлери под названием «Реализм» (1857),
а также на страницах журнала «Реализм», издававшегося последо¬
вателем Шанфлери Луи-Эмилем Дюранти в 1856—1857 годах. Сво¬
ими предшественниками «реалисты» считали Дидро, Ретифа де
ла Бретона, Стендаля и Бальзака и противопоставляли свои прин¬
ципы «идеализму» романтиков. Они настаивали на. полной неза¬
висимости художника от любых эстетических догм и от полити¬
ческой тенденциозности и считали искренность в искусстве важ¬
нейшим принципом, позволяющим изображать реальный мир без
прикрас.
Особый интерес «реалисты» проявляли к жизни низших клас¬
сов и прежде всего крестьян с их безыскусственными чувствами
и правами, не искаженными светской ложью. «Сельские повести»
Жорж Санд, роман Бальзака «Крестьяне», «Записки охотника» Тур¬
741
генева, деревенские рассказы немецкого писателя Ауэрбажа,. поэзия
Гебеля привлекают поэтому их пристальное внимание. Школу
Шанфлери часто обвиняли в грубости и в пристрастии к низмен¬
ному, и подобные упреки распространялись нередко и на произве¬
дения, стоявшие в стороне от «искреннего реализма».. Так было,
например, с «Мадам Бовари» (1856). Жорж Санд. очень высоко оце¬
нивает этот роман Флобера, возражая тем: самым и. официальной
точке зрения и критике, которой он подвергся в статье Дюрантн,
опубликованной в журнале «Реализм» в 1857 году. В «Мадам Бо¬
вари» она видит продолжение традиций Бальзака и важнейшим
достоинством этого романа считает преодоление к нем узости
эстетических принципов и «реалистов» и «идеалистов».
Стр. 676. Шанфлери — псевдоним французского писателя
Жюля-Юссона Флери (1821—1889), автора романов. «Приключения
мадемуазель Мариетты» (1853), «Страдания учителя Дельтейля»
(1853), «Буржуа Моленшара» (1855), «Господин де Буадивер» (1856)
и других, а также критических работ о литературе, составивших
сборник «Реализм» (1857).
...«Жизнь Гофмана» с приложением никем не изданных
набросков этого гения фантастики... — Гофман Эрнст Теодор
Амадей (1776—1822)—немецкий писатель и композиторов 1856 го*
ду во Франции выходят «Посмертные произведения» Гофмана, пе*
реведенные и комментированные Шанфлери.
Стр. 677. Ауэрбах Бертольд (1812—18-82) —немецкий писатель,
автор «Шварцвальдских деревенских рассказов» (1843—1854), ро-»
манов «Дача на Рейне» (1868), «На высоте» (1864) и других.
Бюшон Макс (1818—1869)—французский писатель-фолькло¬
рист, изображавший жизнь и нравы народа. Его перу при¬
надлежат такие произведения, как «В провинции» (1858), «Поэзия
Франш-Конте» (1862), «Праздник рождества и народные песни
Франш-Конте» (1863), а также переводы немецкой «деревенской»
поэзии.
Гебель Иоганн Петер (1760—1826)—немецкий поэт, в стихах
которого много места отведено картинам природы и идиллической
деревенской жизни.
«...кошку называть кошкой...» — скрытая цитата из произведе¬
ния французского поэта Никола Буало (1636—1711) «Сатиры» (са¬
тира I).
Стр. 678. Альцест и Оронт — персонажи комедии Мольера «Мп-
зантроп» (1666).
«Ма mie, о gue» — строка из стихотворения, приписываемо¬
го Антуапу Наваррскому (1518—1562); цитируется Мольером в «Ми¬
зантропе» (акт 1,с. 2),
742
Стр. 680. ...тревогу по поводу морали этой книги—Имеются
в виду нападки прессы на роман Флобера «Мадам Бовари» и судеб¬
ный процесс против автора, обвинявшегося в безнравственности.
Процесс, продолжавшийся с 31 января по 7 февраля 1857 года, за¬
кончился оправданием Флобера.
«Беранже»
Статья о Беранже была опубликована в газете «Сьекль» 8 мая
1860 года, а позднее вошла в книгу Жорж Санд «Беседы за столом»
(1875). Написана она была как отклик на полемику, развернув¬
шуюся вокруг имени Беранже после его смерти (1857). Поводом
к этой полемике послужила посмертная публикация его произ¬
ведений («Моя биография», «Последние песни»), заставивших со¬
временников по-новому истолковать некоторые моменты литератур¬
ной и общественной деятельности Беранже.
Всем было известно, что уже в первые годы Июльской монархии
Беранже порвал со своими «друзьями, ставшими министрами»; что
он не принимал милостей короля Луи-Филиппа, который, желая
сделать его своим придворным поэтом, предлагал ему ордена, мини¬
стерский портфель и даже кресло в Академии; что он отказался
участвовать в работе Учредительного собрания, куда был избран
в 1848 году. Девиз «не быть никем» («nе rien etre»), желание
замкнуться в кругу частной жизни, пренебрежение богатством, по¬
честями, славой, властью, то есть всем, чем были заняты помыслы
людей его эпохи, — все это воспринималось как «странности» Бе¬
ранже. Произведения Беранже, написанные в течение последнего
24-летнего периода его жизни и опубликованные в 1857—1860-х го¬
дах, обнаружили, что причиной этих «странностей» было резкое
неприятие поэтом буржуазного мира. Некоторые письма Беранже,
опубликованные в эти же годы, вызвали обиду и раздражение
многих лиц, о которых Беранже позволял себе довольно прямые
суждения. Это породило много враждебных по отношению к Беран¬
же выступлений. Его обвиняли в эгоизме, в отсутствии патриотизма,
в измене республиканцам и т. п. За короткий срок появилось много
книг, в которых обосновывались или опровергались эти обвинения.
Личные отношения Жорж Санд и Беранже вовсе не были дру¬
жескими, и Жорж Санд проявляет настоящую принципиальность,
когда в ответ на все обвинения, касающиеся Беранже, пишет о его
заслугах перед французской литературой. В короткой заметке,
предварявшей статью Жорж Санд в газете «Сьекль», выступление
Жорж Санд расценивалось как «акт мужества и патриотизма».
743
Стр. 682. ...писателей, которые... сурово осудили жизнь и нрав-
ственный облик Беранже... — Жорж Санд имеет в виду А. Понмар-
тена, Л. Вейо, А. Вине, Ж. Оливье, Э, Берсье, Л. Ульбаха, Э- Пелле-
тана и других, занявших враждебную по отношению к Беранже
позицию.
...еще не получила, а следовательно, и не читала переписку
Беранже. — Жоряг Санд имеет в виду четырехтомную переписку
Беранже, опубликованную его другом П. Буато в 1860 году как
приложение к книге Беранже «Моя биография» (написана
в 1840 году, вышла посмертно в 1857 году). Буато обнародовал не
все письма Берашке, которыми располагал, а приблизительно поло¬
вину. Остальные перечислены в каталоге в IV томе «Переписки».
Стр. 684. Ламенне Фелисите-Робер (1782—1854) —французский
литератор и философ, развивавший идеи католического социализма.
Беранже, сочувствовавший идеям утопического социализма, был
другом Ламенне.
Стр. 685. ...не следовало без разбора публиковать всю его
частную переписку. — До появления «Переписки» Беранже, опубли¬
кованной П. Буато, многие письма Беранже уже были напечатаны
в 1857—1860 годах Луизой Коле и Л. Шарлем и стали предметом
недоброжелательного истолкования, вызвав обиды и обвинения
всякого рода.
Words, words, words — «Гамлет», II акт, II сцена.
Verba volant — начало латинского выражения, ставшего посло¬
вицей: «Verba volant, scripta manent» («Слова улетают, написанное
остается»),
«Пьер Боннен»
Очерк о Пьере Боннене, датированный 25 июня 1866 года, был
опубликован 29 октября 1872 года в газете «Тан», где печаталась
серия статей Жорж Санд под общим названием «Впечатления и
воспоминания». Позднее, в 1873 году, он был включен в книгу того
же названия.
«Пьер Боннен» — одно из многих произведений, в которых
Жорж Санд изображает крестьян своей родной провинции Берри.
Она рассказывает о нравах и судьбах беррнйцев не ради коллекцио¬
нирования живописных деталей местного колорита. Ею движет
глубокое сочувствие к духовным и социальным проблемам своих
обездоленных соотечественников. Она хочет, чтобы все увидели
в забитых нуждой крестьянах интересных, самобытных, незауряд¬
ных людей, достойных лучшей участи. Таким человеком представ¬
ляется ей Пьер Боннен, проживший, казалось бы, ничем не приме-
744
нательную жизнь и оставивший после себя «только телеги да грубо
сколоченную мебель неимоверной прочности».
Пьер Боннен ие нарушает ни одни из обычаев своей среды,
любит свой незамысловатый и полезный для сограждан труд. Но
всю жизнь его преследует смутная догадка о том, что он способен
на нечто большее и более значительное, чем сколачивание грубых
крестьянских телег. Эта полуосознанная мысль выражается в его
наивной мечте о том, что если бы ему выпал жребий идти в солда¬
ты, он сумел бы стать генералом и даже императором. Жорж Санд
вспоминает об этом не затем, чтобы посмеяться над простодушием
своего героя, осудить его тщеславие или, напротив, согласиться
с тем, что путь от солдата до императора был бы для него воз¬
можен. Жорж Санд видит в мечте Пьера Боннена проявление избы¬
точных сил, не вмещающихся в рамки тех возможностей, которые
извечно предопределены крестьянину сословными традициями:
«Кто знает, каким бы стал Пьер Боннен, получи он образова¬
ние!»
«Пьер Боннен» посвящен И. С. Тургеневу, и это посвящение
является едва ли не самым ярким эпизодом в истории многолет¬
него дружеского знакомства и творческих коптактов двух писате¬
лей. Со второй половины 40-х годов, когда оии впервые познако¬
мились, они с неизменным интересом и пониманием относились
к творчеству друг друга. Тургенев был убежден, что создание осо¬
бого типа романа — «сандовского» романа — существенно повлияло
на всю европейскую литературу *. Жорж Санд наслаждалась чте¬
нием «Записок охотника», несмотря па несовершенства француз¬
ского перевода. В переписке Жорж Санд и П. Виардо имя Тургенева
постоянно упоминается с симпатией и восхищением.
Зимой 1868—1869 года, после более чем двадцатилетнего пере¬
рыва, они снова встретились и оставались друзьями до самой
смерти Жорж Санд. В конце сентября 1872 года Тургенев посещает
Жорж Санд в Ноане. Под впечатлением этой встречи, доставившей
большую радость обоим, Жорж Санд и решает посвятить свой очерк
«Пьер Боннен» автору «Записок охотника», так как и по теме и
по отношению Жорж Санд к своему герою этот очерк перекли¬
кается с рассказами Тургенева.
«...я хочу сказать вам, как я был взволнован и горд, когда
читал, что Жорж Санд написала о моей кпиге, и как я был счаст¬
лив тем, что она пожелала это сделать, — писал Тургенев на сле-
1 О «сандовском» и «диккенсовском» романах Тургенев пишет
в статье, посвященной роману Е. Тур «Племянница». См.: И. С. Т у р -
г е н е в, Полн. собр. соч. и писем в 28 томах. Письма, т. 5, М.
1963, стр. 373—374.
745
дующий день после появления очерка «Пьер Боннен». — У Шиллера
есть два такие стиха:
Кто жил для лучших людей своего времени,
Тот жил для всех времен.
И вот сейчас, когда я устал от жизни, вы подарили мне частицу
своего бессмертия». «Дорогой друг, я не сказала ничего лишнего,
я даже сказала слишком мало», — отвечала ему Жорж Санд
(письмо от 1 ноября 1872 г.) *.
Публикуя в 1874 году рассказ «Живые мощи», Тургенев намеч
ревался посвятить его Жорж Санд, но передумал, решив написать
для этого другое, более значительное произведение. Замысел этот
остался неосуществленным, а рассказ «Живые мощи», в этом же
году переведенный на французский язык и напечатанный в газете
«Тан», привел Жорж Санд в восхищение.
Стр. 691. «Записки русского помещика» («Memoires d’un seig*
neur russe») =— название первого французского перевода «Записок
охотника», выполненного 3- Шаррьером в 1854 году. Перевод этот,
очень несовершенный и во многом искажающий смысл, вызвал воз-1
мущение Тургенева. Новый перевод, сделанный И. Делаво при нешм
средственном участии Тургенева, был опубликован в 1858 году.
Стр. 693. ...настоящими беррийскими крестьянами. — Берри—*
провинция в центральной Франции. До своего приезда в Париж
(1831) Жорж Санд жила в Берри, хорошо знала эту провинцию и
никогда не порывала с ней связей.
Стр. 693—694. ...год великого страха, 89 —1789 год, начало Be"
ликой французской буржуазной революции 1789—1794 гг.
Стр. 699. Илиада — то есть эпическое повествование. «Или*
ада» — древнегреческая эпическая поэма, приписываемая Гомеру*
Гектор Троянский — герой «Илиады», предводитель троянцев и
мужественный защитник своего народа во время Троянской войны.
«„Воспитание чувств“ Гюстава Флобера»
Статья о «Воспитании чувств», датированная 10 декабря
1869 года, — это отклик Жорн* Санд на новый роман Флобера, вы¬
шедший в 1869 году. Она опубликована в газете «Либерте», а позд¬
1 И. С. Тургенев, Полн. собр. соч. и писем в 28 томах,
Письма, т. 10, М. 1965, стр. 9 (перевод стр. 354),
746
нее вошла в посмертную книгу Жорж Санд «Вопросы искусства и
литературы».
В 60—70-е годы, живя в своем беррийском поместье, в кругу
многочисленных обитателей и гостей Ноана, Жорж Санд сохра¬
няет связи с литературным миром Парижа, вкус и способность к
активному творчеству, чуткость ко всему новому и передовому
в искусстве и неизменную широту взглядов. Одно из ярких сви¬
детельств ртого — оценка, которую она дает произведению, напи¬
санному вопреки ее собственному методу. Роман «Воспитание
чувств» лишеп занимательной интриги и населен чрезмерным,
с традиционной точки зрения, количеством действующих лиц, ко¬
торым уделяется столько же внимания, сколько и главному его
персонажу — Фредерику Моро. Роман был встречен во Франции
резкой критикой, и Жорж Санд оказалась в числе немногих
(И. Тэн, Э- Золя), кто приветствовал это произведение, уловил его
общественный смысл и оправдал его метод.
С Флобером Жорж Санд связывала давняя дружба и перепи¬
ска, в которой затрагиваются многие вопросы литературы и эсте¬
тики. Высокая оценка произведений Флобера, которая дается
в статьях Жорж Санд («Реализм», «Саламбо»,«Воспитаниечувств»),
а также в ее письмах, основана на анализе эстетических принци¬
пов писателя и не исключает полемических замечаний.
Стр. 703. Львиный облик Конде... — Речь идет, видимо, о так
называемом «великом Конде», французском полководце, герцоге
Конде Луи де Бурбон (1621—1686).
Гужоновская Диана — статуя богини Дианы (римская мифоло¬
гия) известного французского скульптора Жана Гужона (1510—>
1572).
Стр. 704. Мато =— персонаж романа Г. Флобера «Саламбо»
(1862).
Стр. 707. ...пьедестал Персея работы Бенвенуто Челлини во
Флоренции... — Статуя Персея с головой Медузы в руке (греческая
мифология), находящаяся во Флоренции, — одна из выдающихся
работ Бенвенуто Челлини (1500—1571), итальянского скульптора,
медальера и золотых дел мастера эпохи Возрождения.
Т. Соколова
СОДЕРЖАНИЕ
ЧЕРТОВО БОЛОТО 5
ОНА И ОН ... 105
ИСПОВЕДЬ МОЛОДОЙ ДЕВУШКИ1 277
СТАТЬИ
«Оберман» Э.-П. Сенанкура. Перевод М. Надеждиной. . . . 629
Предисловие к Собранию сочинений 1842 года. Перевод
Т. Хмельницкой 643
Предисловие к стихотворениям Магю. Перевод Т. Хмель¬
ницкой 647
К имущим. Перевод Т. Хмельницкой 651
О Прудоне и Жюле Жанене. Перевод Т. Хмельницкой . . . 655
Предисловие к Собранию сочинений 1851 года. Перевод
Т. Хмельницкой 660
Оноре де Бальзак. Перевод Г. Хмельницкой 664
Реализм. Перевод М. Надеждиной 676
Беранже. Перевод Т. Хмельницкой 682
Пьер Боннен. Перевод Т. Хмельницкой 691
«Воспитание чувств» Гюстава Флобера. Перевод М. Надеж¬
диной 702
Комментарии 709
1 Главы I—XLII переведены Б. Томашевским, главы XLIII—-
LXXX — Э- Липецкой.
С 18 Жорж Санд
Собрание сочинений. В 9-ти томах. Т. 8. Чертово
болото. Пер. с франц. А. Шадрина. Она и он. Пер.
с франц. А. Тетеревниковой. Исповедь молодой де-
вушки. Пер. с франц. Э. Линецкой и Б. Томашевского.
Статьи. Пер. с франц. М. Надеждиной и Т. Хмельниц¬
кой. Комментарии Т. Соколовой. Оформление худож.
Ю. Боярского. Л., «Худож. лит.», 1974.
752 с.
«Чертово болото» — повесть из сельской жизни. «Она и он»
роман о трагической любви; сюжет его связывают с историей отно¬
шений Жорж Санд и Мюссе. «Исповедь молодой девушки»—психо¬
логический роман о становлении женского характера. В том вклю¬
чены публицистические и критические статьи,
_ 70304—091
С 028(01)—74 ПОДПИСНОЕ И (Фр)
ЖОРЖ САНД
Собрание сочинений, т. 8
Редактор Н. Снеткова
Художественный редактор А. Гасников
Технический редактор М. Шафрова
Корректор В. Урес
Сдано в набор 26/111 1974 г. Подписано к печа¬
ти 16/VIII 1974 г. Бум. тип. № 1. Формат
84х108 1/32. 23,5 печ. л. 39,48 уСл. печ. л. 42,570
уч.-изд. л. Тираж 200 000 экз. Заказ № 1346.
Цена 1 р. 55 к.
Издательство «Художественная литература».
Ленинградское отделение, 191186, Ленинград,
Д-186, Невский пр., 28.
Ордена Трудового Красного Знамени Ленин¬
градская типография № 1 «Печатный Двор»
имени А. М. Горького Союзполиграфпрома при
Государственном комитете Совета Министров
СССР по делам издательств, полиграфии и
книжной торговли. 197136, Ленинград, П-136,
Гатчинская ул., 26.