Роман Джордж Элиет. Мельница на Флоссе. Контекст, Эстетика, Поэтика - Проскурин Б.М., Хьюнит К.

$Проскурнин Б.М., Хьюитт К. Роман Джордж Элиот \$
Актуальность обращения к творчеству Джордж Элиот
Творчество Джордж Элиот и новые подходы к викторианской эпохе
Философские, этические и эстетические взгляды Джордж Элиот
Особенности поэтики романа «Мельницы на Флоссе»
Автор: Проскурин Б.М. Хьюнит К.
Теги: эстетика роман художественная литература поэтика переводная литература издательство пермь
Год: 2004
Похожие
Идеи времени и зрелые романы Джордж Элиот
Эстетика и поэтика
Единство иносказания: о нарративной поэтике романов Гайто Газданова
Британский постколониальный роман последней трети XX века в контексте литературы Великобритании
Текст
                    ШШШШШШШШГШ-Ш*-Ш-ШШШШШ.
Роман Джордж Злиот
«Мельница на Флоссе»:
Контекст. Эстетика. Поэтика
4
i

Б.М.ПРОСКУРНИН, к.хьюитт
РОМАН ДЖОРДЖ ЭЛИОТ «МЕЛЬНИЦА НА ФЛОССЕ»:
КОНТЕКСТ, ЭСТЕТИКА, ПОЭТИКА
Издательство Пермского университета
Пермь 2004

ЬБК 83.34 Англ.
П82
Проскурнин, Б.М., Хьюитт, К.
Роман Джордж Элиот «Мельница на Флоссе»: Контекст. Эстетика. Поэти-
ка / Б.М.Проскурнин, К.Хьюитт. - Пермь: Изд-во Перм. ун-та, 2004. - 93
с.
ISBN 5 -8241 -0364-Х
Монография посвящена одному из наиболее ярких романов классика английской
литературы, чье творчество до сих пор недооценено отечественной наукой и читателя-
ми. В книге впервые в отечественной англистике роман «Мельница на Флоссе» дан не
только в контексте творчества Элиот, но и в широком контексте английской действи-
тельности XIX века, в системе социальных, философских, нравственных, этических,
эстетических особенностей так называемого «викторианства» - периода в истории
культуры Англии, требующего новых подходов, в определенной степени реализован-
ных авторами. В отличие от опубликованных отечественных литературоведческих ис-
следований романов Дж.Элиот в монографии обращено особое внимание на язык и
стиль писательницы с широким привлечением текста произведения на языке оригина-
ла.
Часть главы «Тематика, проблематика, конфликт» (о религиозно-нравственной
тематике и проблематике романа) и глава «Язык и стиль романа» написаны К. Хьюитт
(перевод Б.М.Проскурнина).
Книга адресована филологам, историкам, культурологам, всем интересующимся
английской культурой и литературой.
The monograph is devoted to one of the most representative novels of George Eliot -
the writer whose creative work is still unappreciated in Russia. For the first time in Russian
"eliotiana" the novel is analyzed through the context of social, philosophical, ethical, cultural
peculiarities of the Victorianism as the whole - the period which is also to be under a serious
innovative analysis in contemporary Russia. One of the peculiar features of the book is a spe-
cial chapter on George Eliot's prose language and style. The book is to be interesting to all
those who like English culture and literature, and first of all - to literature and history students
and teachers.
Рецензенты: доктор филологических наук, профессор Уральского государствен-
ного университета В.М.Паверман, кафедра русской и зарубежной литературы Пермско-
го государственного педагогического университета
Печатается по постановлению редакционно-издательского совета Пермского
университета
Авторы выражают признательность Л.Ноел и Ф.Смит за организацию поездки
Б.М.Проскурнина в г. Гейнсборо - прообраз города Сент-Огг в романе Дж.Элиот.
Исследование творчества Джордж Элиот ведется в рамках гранта РГНФ № 03-
04-00196
ISBN 5 - 8241 - 0364 - X © Б.М.Проскурнин. К.Хьюитт, 200^
На обложке: приходская церковь Всех Святых в г. Гейнсборо (фото Ф.Смит), у ^Д

ОГЛАВЛЕНИЕ
Актуальность обращения к творчеству Джордж Элиот 4
Творчество Джордж Элиот и новые подходы к викторианской эпохе 7
Философские, этические и эстетические взгляды Джордж Элиот 13
Творческий путь писательницы 26
Особенности поэтики романа «Мельницы на Флоссе»
Тематика, проблематика, конфликт 29
Жанровое своеобразие романа 49
Образ Мэгги: пафос, идеи, структура 53
Язык и стиль романа 73
Заключение 86
Библиографический список 90

Актуальность обращения к творчеству Джордж Элиот
Трудно представить сколько-нибудь серьезный разговор об истории
романа, ведущего жанра мировой литературы, без упоминания английских
писателей, внесших порою определяющий вклад в его становление и раз-
витие: Дефо, Филдинга, Стерна, М.Шелли, Скотта, Джойса (при всем том,
что шотландец Скотт вовсе не английский, а англоязычный писатель, как и
ирландец Джойс, который создал величайший роман XX в. на английском
языке, опираясь и на английскую романную традицию). В немалой степени
оказались востребованными мировой романной практикой и достижения
крупнейших английских писателей XIX в.: Диккенса, Теккерея, сестер
Бронте, Гаскелл и других, кого принято причислять к «блестящей плеяде
английских реалистов». Об этом свидетельствует популярность этих писа-
телей во всем мире, в том числе и в России.
На протяжении почти полутора столетий в российской науке об анг-
лийской литературе и культуре было принято относить творчество англий-
ской писательницы Джордж Элиот (настоящее имя — Мэри Энн Эванс,
1819 — 1880) ко «второй волне» английской реалистической прозы XIX
в., менее значимой и уступающей первой.
Необходимость обращения к ее творчеству при изучении зарубежно-
го реализма XIX в. имеет ряд серьезных причин.
Прежде всего, анализ ее творчества, так же, как творчество Э. Трол-
лопа, Дж. Мередита, Т.Гарди и других, дает возможность уяснить пути
развития английского (шире — западноевропейского) реализма 1850 —
1870-х гг. и обнаружить специфику социально-аналитического начала в
литературе этого периода, отказавшись от некорректной с точки зрения ис-
тории литературы концепции кризиса английского социального романа
второй половины XIX в., которая еще бытует в отдельных учебниках и
учебных пособиях. Кроме того, творчество Дж. Элиот нуждается в особом
внимании, поскольку она, связанная многими нитями со своими предшест-
венниками — Дж. Остен, Ч. Диккенсом, У. М. Теккереем и другими, одна
из первых начала художественно исследовать психологию человека и его
сознание, что весьма типично и показательно для современной английской
литературы.
Вот почему лорд Д. Сесил, один из английских исследователей лите-
ратуры XIX в., полагает, что если «первый период развития английского
романа, который начинается творчеством Филдинга, завершает Троллоп»,
то «второй период, период Генри Джеймса, Мередита и Голсуорси ... на-
чинается с Джордж Элиот»1. Имеется в виду то, что в отличие от «ин-
стинктивных» романистов — Диккенса, Гаскелл, Бронте, писавших по
наитию, когда «сознание не играет роли в процессе творений», а сердце и
воображение становятся главными источниками вдохновения, Дж. Элиот
1 Cecil D. Early Victorian Writers. London: Fontana, 1964. P. 215.
4

была «интеллектуальным писателем, и ее художественное воображение
вступало в работу прежде всего для анализа, инспирированное не мыслью,
не картиной, а темой»2. По мнению Д. Сесила, это было особое воображе-
ние, базирующееся не на чувстве или эмоции: сознание Дж. Элиот всегда
было активным, оно преображало всякий воспроизводимый ею опыт в
«постоянный, сиюминутный и инстинктивный анализ». Английский ис-
следователь полагает, что в связи с этим и мир, преображенный такой ху-
дожественной установкой, представал как система определенных принци-
пов, будучи лишь во вторую очередь облеченным в одежды определенного
места и определенных индивидуальностей, функционирующих в «логиче-
ском развитии идеи»3, которая легла в основу сюжета, композиции, харак-
теров персонажей, повествования.
Согласимся с Д. Сесилом подчеркивающим «инновационный» ха-
рактер творчества писательницы в том, что есть все основания считать его
весьма отличным от творчества предшественников и предвосхищающим
открытия английской литературы XX в. Не случайно восхищение мастер-
ством Элиот в воспроизведении «жизни низов», под которой понимается
повседневная жизнь обычных людей, предтечи современного романа и ку-
мира писателей начала прошлого века Г.Джеймса. Как не случайно и нача-
ло статьи 1925 г. «Героини Джордж Элиот» едва ли не главного сторонни-
ка необходимости кардинальных новаций в искусстве слова и «гонителя»
викторианской культуры В.Вулф: «Прелесть тех первых книг - «Сцены из
жизни духовенства», «Адам Бид», «Мельница на Флоссе»- очень велика».
Вулф увидела мастерство Элиот прежде всего в способности погрузить чи-
тателя в «поток памяти и юмора, который [писательница] льет столь непо-
средственно», и таким образом воспроизвести «самую ткань [жизни] ста-
рой провинциальной Англии». Главной героиней «Мельницы...» восхи-
щался также еще один зачинатель модернизма — Д.Г.Лоуренс4.
Однако главное, что связывает Элиот с последующими этапами раз-
вития английского романа, — ее ориентация на преимущественное вос-
произведение действительности, «пропущенной» через сознание героя, ко-
торое воспринималось как синоним внутренней жизни человека. При-
стальное внимание Элиот к сознанию героев, способствующее интеллек-
туализации ее прозы, проистекает из ряда причин как личностного, так и
социального характера. Во-первых, Элиот была невероятно начитанна, об-
разованна, эрудированна, пожалуй, ее можно назвать одной из умнейших
женщин Великобритании XIX в. (об этом мы поговорим чуть позже в раз-
деле, посвященном ее жизни и мировоззрению). Во-вторых, есть и общая
тенденция в развитии указанного периода жизни британского общества,
2 Cecil D. Early Victorian Writers. P. 217.
3Ibid. P.219.
4 George Eliot: "The Mill on the Floss" and "Silas Marner": A Casebook / Edited by
R.P.Draper. London: Macmillan, 1977. P. 103; 102.
5

которая объясняет невероятную «вписанность» фигуры Элиот в контекст
времени.
В англистике (кроме, пожалуй, отечественной) уже устоялось мнение
о том, что викторианский период, с которым связывают едва ли не весь
XIX в., был периодом радикального слома не только в экономической и
политической, но и в нравственной, этической, эстетической и интеллекту-
альной сферах, хотя изменения в последней «с первого взгляда менее оче-
видны»5. Один из видных английских историков Дж.М.Янг даже утвер-
ждал, что «мир был свидетелем двух великих эпох в развитии человече-
ского интеллекта: один - это век Перикла, другой - век Виктории»6. Начи-
ная с 1970-х гг., в англоязычном литературоведении утвердилась мысль о
том, что «наука оформилась как фундаментальная и неотъемлемая часть
викторианской культуры и что этот процесс воплощен в многообразных
литературных формах»7. По мнению Т.Арнольда, высказанному им в
письме, датированном 5 октября 1838 г., уже на заре викторианства (Вик-
тория взошла на английский престол в июне 1837 г.) традиционные рамки
мышления разрушались; оказалось, что вещи, которые вроде бы были ус-
тановлены на века, «вновь необходимо было вынести в центр дискуссий»8.
Американский исследователь У.Хоутон справедливо полагает, что еще в
период между 1825 и 1834 гг. были опубликованы работы Маколея, Кар-
лейля, Милля-старшего, романы Стерлинга и Мориса, в которых было по-
казано, что «ряд казалось бы несомненных посылок более таковыми не яв-
ляются и что перестройка мышления сейчас — основная необходимость»9.
Однако это было лишь начало; главный период перестройки мышления
викторианцев (и англичан вообще, поскольку именно в викторианский пе-
риод окончательно складываются основные черты английского нацио-
нального менталитета и характера) связан с жизнью следующего после
1820—1830-х годов поколения— 1850-1870-х гг. Примечательно суж-
дение Джона Морли, одного из «столпов» викторианского интеллектуа-
лизма, о своем времени: «Это был век науки, нового знания, поисков основ
критики, за которыми последовали множащиеся сомнения и потрясающие
существующие основы новые верования»10.
Творчество Джордж Элиот связано с этим временем совершенно ор-
ганично, поскольку ее произведения, как и произведения Джорджа Мере-
дита, демонстрируют, пожалуй, главную особенность английского мента-
Houghton W.E. The Victorian Frame of Mind, 1830 - 1870. New Haven and London: Yale
University Press, 1985. P.8.
6 Reform and Intellectual Debate in Victorian England / Ed. By B.Dennis, D.Skilton. London,
New York: Inhaca, 1987. P. 1
Dawson G. Introduction: Science and Victorian Poetry // Victorian Poetry. West Virginia
University. 2003. Vol. 41, № 1. P. 1.
8 Цит. no: Houghton W.E. Op.cit. P.8.
9 Ibid. P. 9.
10 Цит. no: Houghton W.E. Op. cit. P. 11.
6

литета, а именно - стремление все и вся подвергать процессу диалогиче-
ского осмысления, так сказать, видеть обе стороны любого вопроса — ста-
тическую и динамическую, смотреть на предмет или явление не с позиции
«самоуверенного классифицирующего разума»11, так как это ведет к закре-
плению за ними слишком жесткой атрибутики и умаляет множественность
их проявлений в жизни, а с позиции подвижной прагматики жизни (а то и
практицизма). Б.Уилли, автор примечательной книги (изданной кстати еще
в 1949 г.) «Изучение девятнадцатого века: от Колъриджа до Мэтью Ар-
нольда», выступающей своего рода укором некоторым отечественным анг-
листам, до сих пор недооценивающим интеллектуальность викторианцев,
пишет: «В настоящей книге, которая являет собою попытки проследить
некоторые основные течения мысли и убеждений в Англии девятнадцатого
века, Джордж Элиот должна занимать центральное место»12. Он продол-
жает: «Никто более основательно не был в курсе самых свежих научных
мыслей, новейших французской или немецкой теорий, последних интер-
претаций существующих учений, наиболее современных результатов ис-
следований в антропологии, медицине, биологии или социологии»13.
Творчество Джордж Элиот и новые подходы
к викторианской эпохе
К тому моменту, когда Дж. Элиот вошла в литературу, социально-
историческая специфика времени стала иной. Время и социально-
идеологическое содержание эпохи 1850 — 1860-х гг. заставляли ведущих
художников слова пристальнее вглядываться в собственно носителя соци-
альных движений — человека — и его внутренний мир. Романное откры-
тие макромира, то есть «большой действительности», блестяще состоялось
в 1830 — 1840-е гг.: достаточно вспомнить пафос творчества Бальзака или
Диккенса. В 1850 — 1860-е гг. наступила пора романного исследования
микромира, осознаваемого, безусловно, не в отрыве от мира больших со-
циальных процессов, а как им детерминируемого. Однако порой эта де-
терминированность понималась весьма жестко, а сам микромир рас-
сматривался как нечто весьма застывшее; этим объясняется тяготение ряда
художников той поры, не говоря уже о будущих натуралистах, к понятию
«среда». Тем не менее смена угла зрения на взаимоотношения мира и че-
ловека «в пользу» человека — исследование его психологии, душевного
модуса — обусловила помимо потерь, как долгое время считалось в нашей
науке, и приобретения, прежде всего связанные с углублением принципа
художественного психологизма, повествовательных приемов и средств его
Бенедиктова Т.Д. Секрет серединного мира. Культурная функция реализма XIX века
// Зарубежная литература второго тысячелетия. 1000 - 2000. М., 2001. С. 2.
12 Willey В. Nineteenth-Century Studies: Coleridge to Matthew Arnold. Penguin, 1964. P.
241 -215.
I3Ibid. P.215.
7

реализации. Это привело, в свою очередь, к открытию новых форм соци-
ального аналитизма, синтезирующегося с психологизмом и через него вы-
ражающегося. В этом смысле акцент писательницы на сознании, логике,
интеллектуальной «работе» литературного характера лишь подчеркивает
ее новаторство.
В современной отечественной англистике (особенно в практике пре-
подавания английской литературы) до сих пор существует тенденция не
видеть, насколько важно творчество Элиот как писателя, который, по сути,
«соединил» век девятнадцатый и век двадцатый в английской литературе.
А между тем русская «элиотиана» насчитывает более 150 лет. Пред-
метом особой гордости является тот факт, что первая зарубежная биогра-
фия писательницы, скорее всего, появилась именно в нашей стране: книга
Л.К.Давыдова «Джордж Элиот. Ее жизнь и литературная деятельность»
вышла в свет в 1891 г. в Санкт-Петербурге. Начиная с 1850-х гг., ее твор-
чество находилось под пристальным вниманием российских литературных
критиков, и каждый ее новый роман (нередко еще до перевода на русский
язык) сразу же (пусть даже и бегло) анализировался в журналах «Дело»,
«Вестник Европы», «Заграничный вестник», «Современник» и других. Ни
один обзор современной иностранной литературы в 1850 — 1870-х гг. не
обходился без разговора о ней, не говоря уже о близких отношениях Элиот
и И.С.Тургенева, пристальном интересе к ее прозе со стороны
Л.Н.Толстого и Ф.М. Достоевского14.
Однако изучение истории публикаций произведений Джордж Элиот
и работ об ее творчестве в России убеждает, что после смерти писательни-
цы интерес к ее творчеству резко упал (это же произошло и с некоторыми
ее старшими и младшими современниками - Дизраели, Троллопом, Мере-
дитом, Батлером, весьма активно печатавшимися в России при жизни), а
после 1917 г. за ней закрепилось характеристика писателя «периода кризи-
са английского социального романа», для которого характерно «измельча-
ние реалистической проблематики, засилие ложных позитивистских пред-
ставлений»15. Для большинства отечественных исследователей английской
литературы характерна была оценка романистики Элиот, данная A.A.
Аникстом (в одном из немногих более или менее развернутых описаний ее
романов в советское время): «Хотя писательница отразила в своем творче-
стве социальные противоречия эпохи, морально-этическая проблематика
приобретает в ее романах самодовлеющее значение, и нередко дидактиче-
ский элемент берет верх над художественным»16. «Общим местом» совет-
ской «элиотианы» было уничижительное сравнение с Диккенсом и Текке-
реем; об Элиот, а также о Мередите, Батлере, Гарди, говорилось: «Романи-
сты-реалисты 1860 - 1890-х годов значительно уступали Диккенсу и Тек-
См. об этом подробнее в диссертации О.Р.Демидовой «Шарлотта Бронте, Элизабет
Гаскелл, Джордж Элиот в России (1850— 1870-е годы». ЛГПИ. 1990.
15 История английской литературы. М.: Изд - во АН СССР, 1955. Т.2, вып. 2. С. 395.
16 Аникст А.А.История английской литературы. М.: Учпедгиз, 1956. С.344.
8

керею в широте охвата общественных явлений, в глубине обобщений и си-
ле критики пороков буржуазного общества»17. При этом в отечественной
оценке творчества писательницы столь же «общим местом» стало утвер-
ждение, что Элиот (как и некоторые ее современники) обладала «больши-
ми научными познаниями и философской эрудицией»18. Главным в оценке
творчества (даже у таких блестящих литературоведов, как A.A. Аникст!)
стал уровень разоблачения «пороков буржуазного общества» в сравнении
со степенью социальной критики и разоблачения у Диккенса (и непремен-
но только у Диккенса), а не уровень собственно художественности творче-
ства писателей, тем более изменившейся и эволюционировавшей. Пример-
но та же история случилась и с Г.Флобером, творчество которого долгое
время рассматривалось только в сравнении с Бальзаком19, что умаляло
собственно флоберовский вклад в литературу и осмысление человека и
мира. (Конечно, динамика литературного процесса познается в диахрони-
ческом осмыслении вклада каждого из его участников; но все же каждо-
го*.)
Есть еще одна причина малой известности Джордж Элиот в России и
некоторой историко-литературной «небрежности» в оценке ее творчества и
даже его отторжения и игнорирования теми, кто пишет об английской ли-
тературе XIX в.: все еще бытующее «спрямленное» понимание роли вик-
торианства в эволюции национального менталитета и его сути как эпохи, в
рамках которой состоялась Элиот как писательница. В отечественных ра-
ботах, посвященных викторианству, непременным стало безоглядное ис-
пользование таких критических словосочетаний, как «пресловутый викто-
рианский комплекс», «викторианский снобизм», «викторианское лицеме-
рие», «викторианские табу», «викторианский консерватизм» и т.п.
Подобное отношение к эпохе переносится и на писателей и худож-
ников, творивших в то время, но более всего - на Элиот и Троллопа, ос-
новных «жертв» предвзятого отношения к их времени, поскольку они наи-
более полно его сущность воплотили. Но ведь викторианство - это целая
эпоха, это история жизни не одного поколения англичан (формально с ию-
ня 1837 г. по январь 1901 г., когда на английском престоле находилась ко-
ролева Виктория, а по сути едва ли не всего XIX в.); это период стреми-
тельного развития страны во всех сферах, и рисовать его только в черных
красках несправедливо и просто неверно. Односторонность, а тем более
предвзятость оценок не уместны, поскольку речь идет о жизни народа, на-
ции.
В мировом сознании Англия - страна классического принципа пре-
емственности: вся ее политическая система, например, и неписаная кон-
ституция, а также правовая сфера построены по принципу прецедента и
преемственности. Поэтому утверждение, что национальная культура Анг-
Аникст А.А.История английской литературы. С. 337.
Там же.
19 См.: Иващенко А.Ф. Гюстав Флобер. М.: Изд-во АН СССР, 1955.
9

лии XX в. неразрывно связана с культурой XIX в., далеко не банально.
Известный английский исследователь и популяризатор «культурно-
генетического сродства» века XIX и века XX А.Харт-Дэвис утверждает,
что «многое из того, что определяет наш мир сегодня, суть викториан-
ское...»20.
Не говорить о преемственности в развитии английской реальности
просто невозможно, поскольку именно в викторианскую эпоху был зало-
жен фундамент едва ли не всего нынешнего уклада жизни англичан, кото-
рые воспринимаются иностранцами как «чисто английские»: современной
культуры быта и культуры сада и газона, культуры сервиса и культуры
отдыха, культуры торговли и культуры путешествия, а также созданы
основы политической и социальной культур. Сложнее анализировать пре-
емственность в сфере духовной культуры, если вспомнить необычайно же-
сткую критику ряда сторон викторианства и в пределах периода (те же
Диккенс, Теккерей, Бронте, Троллоп, Мередит, Элиот, Гарди, хотя они,
безусловно, были «детьми своего века») и особенно сразу после него. Она
так укрепилась в сознании всех «поствикторианцев», что до сих пор меша-
ет непредвзято оценить роль этой эпохи в культурном континууме англий-
ской - и шире - британской нации.
Автор одного из революционных исследований викторианства
«Грани викторианского сознания: 1830 - 1870» У.Хоутон прямо утвержда-
ет: «...вглядываться в викторианское сознание означает видеть некоторые
первичные источники современного сознания». Причем, как справедливо
замечает исследователь, речь идет не о «сфере высокой мысли»: для нее
это истина, и «не одно размышление о демократии и социализме, об эво-
люции, христианстве и агностицизме не обходится без упоминания Милля
и Дарвина, Ньюмена и Хаксли»21. Речь должна идти о более глубоком, ес-
ли не глубинном, сродстве викторианского сознания с современным его
типом, и даже не столько собственно сознания, сколько того, что Г.Гачев
называет «национальным воззрением на мир», национальным «складом
мышления», «сеткой координат», при помощи которой тот или иной народ
(в данном случае английский) «улавливает мир»22.
Прав был тот же У.Хоутон, когда еще в 1957 г. призывал отказаться
от восприятия викторианства и XX в. явлениями, различающимися как
черное и белое: «Нам необходимо изменить цвета на серый и белый, осоз-
нать, что викторианский оптимизм - по-прежнему основа жизнеотноше-
ния, хотя и ушла сопровождающая его взволнованность; что наш «век тре-
вог» страдает теми же страхами, что потрясали оптимистическую поверх-
ность викторианской жизни; что наш скептицизм - в действительности
просто радикальная форма сомнений...; что чувство одиночество и изоля-
ция, которыми мы так озабочены, уже были осознаны и едко выражены
Hart-Davis A. What the Victorians Did for Us. London: Headline, 2001. P.9.
21 Houghton W. Op.cit. P. XIV.
Гачев Г.Д. Национальные образы мира. М.: Наука, 1988. С.44.
10

викторианцами; что в их эпохе лежат непосредственные корни нашего
коммерческого духа, нашего антиинтеллектуализма, нашего упования на
силу; что даже спешке и стеснению, в которых мы живем, уже сотня лет, а
викторианская склонность к сосредоточенности и серьезности на досуге -
миф» 3.
Именно в эпоху правления королевы Виктории во многом благодаря
тому, что оно было самым продолжительным в истории страны и на это
время приходятся «пики» экономического, социального, политического и
духовного развития английской нации, в своей законченности складывает-
ся «национально-историческая система понятий и ценностей»24, которая и
определяет особую роль английской культуры в мировом духовном разви-
тии. К середине XIX в., т.е. в эпоху «высокого викторианства» и утвержде-
ния «среднего класса» в качестве ведущей экономической, социальной,
политической, нравственной силы общества (и начала творчества Элиот,
отметим!), по мнению большинства историков, окончательно оформляется
английская нация.
Английский историк Г.Перкин пишет, что к 1880 г. средний класс
«стабильно и триумфально доминировал в морали идеологии общества»25.
Это были идеология и психология, «построенные» на диалектике двух
крайностей: с одной стороны, радикализма как отражения столь свойст-
венного викторианцам критицизма, во многом перешедшего к ним из
XVIII в., с другой стороны, — консерватизма, но не столько в политиче-
ском смысле, сколько в бытовом, нравственном и психологическом, как
тенденции сохранения лучшего из прошлого при движении вперед.
Но при этом нельзя не отметить «идею разумности [как] централь-
ную характеристику» времени (по крупнейшему английскому мыслителю
эпохи Дж.С.Миллю) и то, что эти две крайности имели «общий знамена-
тель»: поиски практического начала (за что Милль и был жестоко критику-
ем Ф.М.Достоевским, правда, не всегда справедливо). В викторианское
время «практическое» и «разумное» («здравое») были почти синонимами
со всеми вытекающими позитивными и негативными последствиями (Эли-
от отдала немало сил и таланта осмыслению этой диалектики, акцентируя,
насколько важно не утерять при этом духовного, за что и была почитаема
тем же Ф.М. Достоевским). Разум викторианцев почти полностью был со-
средоточен на конкретном действии, и они как бы «подверстывали» те или
иные идеи к практике повседневной жизни, полагая их основным критери-
ем истинности и отвергая склонность к разного рода абстрактным рассуж-
дениям. Это время известно своим антиинтеллектуализмом и догматизмом,
даже «разводом теории и практики»26, хотя едва ли не самый существен-
15 Houghton W. Op.cit. P.XIV.
Гачев Г.Д. Указ. соч. С.44.
25 Perkin Н. The Origin of Modern English Society, 1780 - 1880. Penguin, 1976. P. 453.
26 Houghton W. Op. cit. P.l 11; 112.
11

ный вклад в английскую теорию общества и природы внесли именно два
викторианца - Ч. Дарвин и Дж. С.Милль.
При разговоре о викторианстве необходимо помнить: всякая тенден-
ция имеет и свою противоположность. Так, традиционно говоря о догма-
тизме, жесткости социальных, этических и нравственных суждений викто-
рианцев, отметим, что уже в 1860-е гг., когда, между прочим, слава Элиот
достигла своего апогея, резко обозначилась антидогматическая идея: нача-
лось формирование более широкого взгляда на жизнь, чему в немалой сте-
пени способствовала Джордж Элиот. Нередко, правда, этот взгляд был
весьма релятивным, что привело впоследствии к появлению, например, де-
каданса как мироощущения, декларирующего свою противопоставлен-
ность викторианским «стабильностям». И все же не случайно Милль и
другие викторианские мыслители так сильно и настойчиво «атаковали ти-
ранию практического расчета и пользы»27. Однако среди викторианцев
преобладало мнение, что именно практицизм «сделал англичан самой
мощной и богатой нацией в мире», как утверждал в «Естественнонаучных
лекциях и эссе» крупный английский писатель середины XIX в. Ч. Кинге-
ли28.
Нельзя не замечать диалектики двух крайностей в сознании виктори-
анцев — радикализма и консерватизма, которая определялась общей на-
правленностью социальной, политической, экономической, нравственной
систем английского общества к либерализму как течению, благодаря чему
в сознание англичанина крепко, если не навсегда, вошли либеральные цен-
ности, сердцевину которых составлял индивидуализм, что особенно кри-
тиковалось современниками и последующими поколениями. Утвердились
понятия свободы и независимости личности, ее права на самостоятельное
и сугубо частное существование (знаменитое privacy), концепции умерен-
ности и терпимости, разумности и безоговорочного подчинения закону,
даже если он несовершенен, постепенности в изменении законов и правил,
практицизма и эмпиризма и, наконец, что особо развилось уже после 1860-
х гг. как логическое продолжение и преодоление идеологии «свободного
рынка» во имя новой государственности, идея коммунитарности и коллек-
тивизма (общинности).
К этому же, имея в виду английский менталитет, необходимо доба-
вить как «базовую составную часть доминирующей идеологии»29 пуритан-
ское, точнее, протестантское (в том числе евангелическое) начало, которое
в викторианские времена называли «жизненным, не книжным христианст-
вом», в том числе и Джордж Элиот, основывающимся на идее напряжен-
ного труда и индивидуальной моральной ответственности каждого, исходя
из той миссии, того призвания, которое, по мнению протестантов, Бог уго-
товил каждому. Эта установка, кстати, отечественной англистикой вообще
27 Houghton W.Op.cit.P.l 18
28 Цит. по: Houghton W. Op. cit. P. 129.
29 Ibid. P. 129.
12

игнорируемая, была основой знаменитой викторианской идеи самоусо-
вершенствования, прежде всего морального и нравственного (чему, собст-
венно говоря, и посвящены произведения Джордж Элиот и что привлекало
в ее романах Л.Н.Толстого), а также совершенствования социального и по-
литического. Отсюда знаменитые викторианские энтузиазм, оптимизм и
вера в неизбежность прогресса. Это был период веры в то, что «поведение
человека является внешним знаком его характера и что как его характер,
так и поведение человека, контролируются его сознанием»30.
Согласимся с диалектичным суждением Г.Перкина: викторианство
— один из кульминационных моментов «глубоких изменений в нацио-
нальном характере», когда «англичане перестали быть одной из самых аг-
рессивных, грубых, буйных, прямых, разгульных, жестоких и кровожад-
ных наций в мире и превратились в одну из самых сдержанных, вежливых,
опрятных, чувствительных, не в меру щепетильных и лицемерных на-
ций»31.
Нет сомнений, отечественным историкам английской культуры, ли-
тературы, искусства необходимо отказаться от преимущественно негатив-
ного, а значит, некорректного отношения к викторианству, сыгравшему
едва ли не решающую роль в формировании культурного облика совре-
менной английской нации, национального характера, национальной психо-
логии, образа мышления, материальной, политической, духовной и худо-
жественной культур современной Англии.
Поэтому творчество любого викторианского писателя необходимо
рассматриваться в этом контексте, особенно творчество Джордж Элиот,
приходящееся на период «высокого викторианства», пика его развития.
Более того, если мы хотим лучше понять викторианство, нам нужно изу-
чать и знать творчество Элиот, и наоборот, если мы хотим более или менее
понять ее романы, повести, стихи, нам нужно отказаться от устаревшего
«клишированного» восприятия викторианства, попросту говоря, быть бо-
лее вдумчивыми и диалектичными в его оценке.
Философские, этические и эстетические взгляды писательницы
Выявление специфики литературной эпохи 1850 - 1860-х гг., осо-
бенно в сравнении с периодом так называемого «классического критичес-
кого реализма» 1830 - 1840-х гг., помогают прояснить сущность философ-
ских, мировоззренческих исканий Дж. Элиот, систему ее этико-
нравственных установок и эстетическую программу.
Оно особенно важно, если учесть, что эстетическая платформа Дж.
Элиот как художника сформировалась до того, как появились ее первые
произведения, и не менялась сколько-нибудь радикально. Кроме того,
Chapman R. The Victorian Debate: English Literature and Society, 1832 - 1901. London,
Oxford: Oxford University Press, 1968. P. 42 - 43.
31 Perkin H. Op. cit. P 280.
13

Элиот была одним из самых крупных английских писателей XIX в., своим
творчеством способствовавших философизации английского романа. (Бо-
лее подробно с системой мировоззренческих, философских и эстетических
установок писательницы можно познакомиться в работах В. В. Ивашевой
Ю. М. Кондратьева, А. Л. Лугайс, Л. К. Путыкевич, Т. Л. Селитриной32.
Уже в детстве и юности наибольший интерес у Мэри Энн Эванс вы-
зывали книги исторического, философского и религиозного содержания, а
также книги английских и французских классиков, что отразилось в богат-
стве литературных реминисценций в ее романах. В юности М. Э. Эванс
сближается с членами кружка философа-социалиста из г. Ковентри Ч.
Брея, под влиянием которых формируются ее взгляды, в том числе и осо-
бый интерес к теологическим вопросам и работам немецких философов.
Религия, как и для большинства викторианцев, с детства вошла в ее
жизнь и стала неотъемлемой частью мировосприятия, но в 1840-е гг. она
знакомится с философией Б. Спинозы, отдельные аспекты которой оказа-
лись настолько созвучными ее настроениям, что в 1854 - 1855 гг. Элиот
перевела его «Этику»33, в которой писательницу прежде всего привлекли
размышления голландского философа XVII в. о том, «насколько разум мо-
жет контролировать страсти, а также, в чем состоит свобода или блаженст-
во души; насколько мы в состоянии оценить превосходство мудреца над
невеждой». Вслед за Спинозой Элиот могла бы сказать, что ее очень инте-
ресует, «каким образом интеллект может быть усовершенствован и с ка-
ким искусством необходимо присматривать за телом, так чтобы оно верно
могло выполнять свои функции». И еще: «Чем лучше мы знаем или пони-
маем эмоцию, тем больше в наших силах владеть ее, и тем меньше наше
сознание страдает». Нет сомнений, что эти размышления Спинозы, столь
близкие Элиот, нашли свое воплощение в большинстве ее героев, особенно
героинь, внутренний конфликт которых нередко, по Спинозе, являет собой
как раз противоречие души и тела, разума и природы, поскольку «у нас нет
абсолютной власти над нашими страстями»34, и такой контроль возможен
лишь ценою самых серьезных нравственных усилий человека. Кроме того,
нельзя не обратить внимания еще на одну мысль Спинозы, которая оказала
мощное воздействие на сквозную для творчества Элиот идею связи про-
Ивашева В.В. У истоков английского натурализма // Ивашева В.В. Английский реа-
листический роман XIX века в его современном звучании. М.: Худож. лит., 1974; Кон-
дратьев Ю.М. Главные особенности эстетической позиции Джордж Элиот как отраже-
ние общих тенденций в развитии реалистического романа второй половины XIX века //
Зарубежная литература. М, 1966. (Учен. зап. Моск. гос. пед. ин-та. № 245); Лугайс
А.Л. Проблемы реализма и натурализма в творчестве Джордж Элиот (Ранний период.
1851-1861). Таллин, 1991; Путыкевич Л.К. Литературно-критические статьи Дж. Эли-
от 1850-х годов // Эстетические позиции и творческий метод писателя: Сб. статей. - М,
1973; Селитрина Т.Л. Общественно-политические взгляды Дж. Элиот // Писатель и
время: Сб. статей. Ульяновск, 1975.
3 Этот перевод впервые был опубликован лишь в 1981 г. в г. Зальцбург (Австрия).
34 Eliot G. From the "Translation of Spinoza's "Ethics" // Eliot G. Selected Critical Writings /
Ed. By R. Ashton. Oxford: Oxford University Press, 1999. P.79; 75.
14

щлого и настоящего и восприятия жизни как системы причин и следствий:
«...нет ничего, что не породило бы определенного последствия»35.
Зревшая в ней неудовлетворенность христианской доктриной выли-
лась в резкий поворот к атеизму. Не случайно в 1857 г. она замечает: «Ре-
лигия устремляет нас к радостям будущей жизни вместо настоящей»36. А
за 15 лет до этого Мэри Энн Эванс отказалась ходить с отцом в церковь,
поскольку полагала, что она проповедует безжизненные и пассивные док-
трины, отвлекающие человека от реальной жизни, разъединяющие людей в
их действительном существовании. Позднее Дж. Элиот писала: «Я пола-
гаю, что религию необходимо изменить — "развить" в полном смысле это-
го слова; религия должна стать совершенней ныне существующей и не
призывать заботиться о личном утешении, она должна выражать более глу-
бокую ответственность за человека»37. Именно эта идея ляжет в основу ре-
лигиозно-этических и нравственных поисков самой писательницы и ее
большинства героев, но особенно — героинь, к примеру, Мэгги Талливер и
Доротеи Брук.
Кризис религиозного мышления Дж. Элиот, приведший к разрыву с
официальной церковью, побудил ее познакомиться с книгой немецкого
теолога и философа Д. Штрауса «Жизнь Иисуса», которую современники
называли «вехой в теологическом рационализме», связанной с оспарива-
нием идеи божественности Христа и его нарочитым «очеловечивании».
Эту книгу Элиот переводит, а Дж. Чапмэн в 1846 г. публикует в трех то-
мах. Как пишет Г. Ш. Хейт, «Мэтью Арнольд, Джон Стерлинг, Б.Джоветт,
А.Х.Клаф, С.Батлер, У.Пейтер и многие другие (добавим, видные виктори-
анские мыслители и философы, определявшие "погоду" в философских ис-
каниях времени. — Б. П.) были "растревожены" идеями этой книги»38. Нет
сомнений, что и Элиот была ими впечатлена, Хейт справедливо замечает
далее, что «вторая половина девятнадцатого века видела немало писателей
— и переводчика Штрауса среди них, — искренне искавших замену утра-
ченной вере»39, тем самым подчеркивая, сколь важны были для Элиот ре-
лигиозно-нравственные поиски, не прекращавшиеся всю ее жизнь.
Так, М.Э.Эванс, в силу повышенной аналитичности и критичности
своего мышления, не могла не обратить внимание на размышления
Штрауса о том, что «не в коей мере речь не идет о том, что вся история
Иисуса должна быть представлена как мифологическая, а только о том, что
всякая часть этой истории должна стать предметом критического исследо-
вания, для того чтобы убедиться, нет ли в ней примеси мифологическо-
го»40. Будущую писательницу не могла не поразить определенная смелость
Eliot G. From the "Translation of Spinoza's "Ethics" // Eliot G. Selected Critical Writings.
P. 80.
36 Eliot G. Essays. London, 1963. P. 378
37 Eliot G. The Letters: In 9 Volumes / Ed. by G.S.Haight. London, 1955. Vol. 5. P. 31.
38 Eliot G. Letters: In 9 Volumes. London, 1954. Vol. 1. P. XXVI.
39 Ibid.
40 Цит. no: Ashton R. Introduction // George Eliot. Selected Critical Writings. Op. cit. P. XIII.
15

в обращении с таким «материалом», который казался вечным и незыбле-
мым: несомненно, утверждающийся в викторианском мышлении пафос
сомнения и диалектического взгляда на все (как реакция на господство
догматизма) проявляется со всей очевидностью в самом интересе
М.Э.Эванс к такой книге и к способу мышления ее автора. Не могла не
привлечь ее и мысль Штрауса о том, что «всякий миф предстает в двух ас-
пектах: в первую очередь он не есть история, а во вторую очередь, это ху-
дожественная литература, то есть продукт определенной тенденции в ду-
ховном развитии определенного сообщества людей»41. Акцент на вымыс-
ле (не случайно Штраус немало размышляет о несовпадениях в различных
библейских интерпретациях жизни Христа, полагая, что они как раз свиде-
тельствуют о художественности библейского нарратива (Gospel narrative,
по Штраусу), а значит - о личностно-психологическом подтексте вопло-
щенных в библейских образах идеалов. Все эти построения автора книги
весьма совпали с настроениями Элиот в момент ее размышлений о том,
что официальная церковь и традиционная христианская религия утратили
столь необходимую человечность,
К началу 1850-х гг., периоду, когда кризис религиозных верований
достиг своей кульминации и когда складывались эстетические и философ-
ские взгляды будущей писательницы, относится и начало ее работы над
переводом книги Л. Фейербаха "Сущность христианства". Дж. Элиот дела-
ет в эту пору знаменательное признание: "С идеями Фейербаха я везде со-
гласна"42. Своеобразным косвенным доказательством особой близости па-
фоса немецкого философа настроению переводчицы является тот факт, что
до этого все публикации Эванс (в том числе и в «Вестминстерском обозре-
нии») были анонимными, и только на обложке книги Фейербаха было ука-
зано ее имя как переводчика.
Осуждая, как и Фейербах, официальную церковь, она полагала, что
моральная природа человека определяется не Богом, не верой, которую он
исповедует, а является результатом естественного этического развития че-
ловечества, и поэтому «сущность христианства есть сущность человече-
ского чувства»43, поскольку человек «при помощи воображения неосоз-
нанно воплощает свою внутреннюю природу»44, в том числе и в образе Бо-
га. Нет сомнений, что Мэри Энн с особым удовольствием переводила те
места из книги Фейербаха, где философ пишет о том, что «основа и пред-
мет религии в общем и целом человеческие», что «божественная мудрость
- это человеческая мудрость» и что «секрет всякой теологии - антрополо-
41 Eliot G. From the Translation of Strauss's "The Life of Jesus" (1846), Introduction // Ibid.
P.3.
42 Eliot G. Letters. Vol. 7. P. 153
43 Feuerbach L. The Essence of Christianity / Trans, by Marian Evans. With an introduction
by K.Barth. New York: Haiper Torch, 1957. P. 140.
44 Ibid. P. 153.
16

гия» . Думается, что особенно любопытны были для будущей Джордж
Элиот размышления Фейербаха о том, что «божественное сознание есть не
что иное как сознание человеческого рода; что человек (добавим, исходя
из пафоса размышлений философа: если хочет быть совершенным сущест-
вом. - Б.П.) может и должен подняться только над ограниченностью свой
личности, а не над законами...» По Фейербаху, одним из главных условий
подобного возвышения человека над собственными слабостями является
его способность «отделить правду от лжи», при этом «таким образом отде-
ленная от лжи правда уже будет новой правдой, существенно отличаю-
щейся от старой» 46, что тоже может стать определенным нравственным
открытием для человека, которое потребует от него новых усилий и на-
пряжения.
Подобные нравственные дилеммы будут лежать в основе большин-
ства сюжетных поворотов произведений Элиот, станут сущностными ха-
рактеристиками центральных героев ее романов и повестей от Амоса Бар-
тона до Дэниела Деронды. Но, пожалуй, наиболее ярко подобная мораль-
но-нравственная установка, поданная к тому же в трагическом аспекте,
выражена в структуре образа Мэгги Талливер - главной героини романа
«Мельница на Флоссе». В связи с этим особенно важны размышления
Фейербаха о противоречии между Верой и Любовью в 26-й главе (в книге
эти понятия пишутся с заглавных букв. - Б.П.), первенство в котором он
отдает Любви, поскольку Вера всегда ведет к замкнутости и отрицанию
непохожего, тогда как Любовь, по Фейербаху, объединяет и освобождает
от предвзятости. Эти суждения немецкого философа, пожалуй, тоже нахо-
дят самое непосредственное отражение в творчестве Элиот: практически
все центральные герои писательницы тогда обретают свою целостность
(или сохраняют ее, как Мэгги Талливер в романе «Мельница на Флоссе»),
когда отдают предпочтение Любви. Не случайно Р.Эштон в примечаниях к
изданию «Избранных критических работ» писательницы замечает значи-
тельную перекличку между этими размышлениями Фейербаха и М.Э.
Эванс в ее статье, опубликованной в «Вестминстерском обозрении» едва
ли не одновременно с переводом книги немецкого философа «Евангеличе-
ское учение: теолог Каннинг» (1855)47, в которой будущая писательница
пишет: «Напрасно доктор Каннинг (один из самых популярных евангели-
ческих богословов того времени. - Б.П.) говорит, что нам нужно любить
человека во имя Бога: исходя из концепции Бога, которую представляет
его учение, любовь человека ради господа Бога влечет за собой, как в из-
бытке показывают его произведения, весьма сильный элемент ненавис-
45 Eliot G. From the Translation of Feuerbach's "The Essence of Christianity" (1854) // Eliot
G. Selected Critical Writings. P. 69.
46 Eliot G. From the Translation of Feuerbach's "The Essence of Christianity" (1854) // Eliot
G. Selected Critical Writings. P. 69.
Именно эта статья настолько поразила Дж. Г.Льюиса, будущего гражданского мужа
писательницы, что с тех пор он говорил о Дж. Элиот только как о гении.
17

ти» . Многие герои Элиот (осознанно или нет) борются с этим кажущимся
им благородным и справедливым чувством, порою, как Том Талливёр, пе-
реживая определенную нравственную драму. В связи с этим примечателен
финал этой статьи, где автор подчеркивает, что богослов Каннинг настоль-
ко сильно озабочен искоренением дурного в человеке, что складывается
ощущение, что он вообще не видит в человеке ничего хорошего. «У нас
нет никакой теории, - пишет Элиот, - которая предписывала бы нам ви-
деть какие-либо низкие мотивы в рассуждениях доктора Каннинга, или
каких-либо религиозных и нерелигиозных мнений, которые доставляли бы
нам удовольствие обвинить его в каких бы то ни было проступках. Наобо-
рот, чем больше мы способны хорошо думать о нем как о человеке, что не
мешает нам не одобрять его как теолога, тем сильнее оказывается наше
убеждение, что тенденция искать хорошее в человеческой природе обла-
дает силой, которую совершенно не способно свести на нет никакое веро-
исповедование...»49. Эта идея становится едва ли не девизом всего творче-
ства писательницы.
С 1851 г. Эванс работает заместителем редактора лондонского жур-
нала "Вестминстерское обозрение", выступая в нем как литературный кри-
тик и публицист. Владелец журнала Дж.Чэпмен (близкий друг уже упоми-
наемого Чарльза Брея из Ковентри), купив его в 1851 г., решил сделать из-
дание ведущим органом радикальной общественности страны в противовес
консервативному «Ежеквартальному обозрению» и либеральному (вигов-
скому) «Эдинбургскому обозрению». Как полагают исследователи, «бла-
годаря Мэриэн5 Эванс, которая редактировала «Обозрение» в обмен на
стол и кров в доме Чэпменов, так и произошло. В течение 1850-х гг.
«Вестминстерское обозрение» публиковало авторитетные статьи «либе-
рально мыслящих авторов по важным и актуальным проблемам времени»51
во многом благодаря будущей писательнице, личность которой вызывала
неподдельный интерес потенциальных авторов журнала. Редакторская ра-
бота занимала значительное время, не позволяя Мэриэн Эванс писать ста-
тьи самой, но это компенсировалось тем, что постоянными авторами жур-
нала быстро стали ведущие философы и мыслители времени, настоящие
властители дум - Г.Спенсер, Т.Г.Хаксли, Дж.Г.Льюис, а также писатели
Диккенс, Коллинз, Ф.Ньюмен и другие. Очень скоро и сама Эванс, и ре-
дактируемый ею журнал стали законодателями мод в общественной мыс-
ли. Так, в одной из лучших статей самой М.Эванс, опубликованной в
«Вестминстерском обозрении» в 1851 г., была рецензия на книгу
Р.У.Маккея «Развитие интеллекта как оно представлено в религиозном
развитии древних греков и иудеев» (1850), в которой она едва ли не впер-
вые упоминает имя О.Конта, французского социального философа, основа-
Eliot G. Evangelical Teaching: Dr Cunning // Eliot G. Selected Critical Writings. P. 169.
49 Ibid. P. 170.
50 Именно так с 1851 г. Мэри Энн стала писать свое имя.
51 Ashton R. Introduction // Eliot G. Selected Critical Writings. P. XV.
18

теля позитивизма и теории стадиального развития культуры (от теологиче-
ской - античной и средневековой - к метафизической и научной или пози-
тивистской), к чьим трудам Элиот была весьма внимательна. В частности
Элиот пишет: «Соглашаясь с Огюстом Контом, что теологические и мета-
физические размышления достигли своего предела и что единственная на-
дежда расширить источники человеческого знания и счастья - позитивные
науки и универсальное использование их принципов, подчеркнем, что воз-
никает необходимость побудить мыслителей, находящихся в авангарде че-
ловеческого прогресса, посвятить свою энергию действительности, а не
ретроспекциям. Неоспоримо, в этом суждении есть правда. В самом деле,
лучше обнаружить и использовать проверенные методы водоотвода в на-
ших городах, чем быть способным цитировать Аристофана в доказательст-
во того, что улицы Афин были не мощены и грязны...»52. Однако уже в
следующем предложении Элиот совершенно определенно пишет: «Но бы-
ло бы серьезной ошибкой предполагать, что изучение прошлого и крити-
ческие усилия не имеют никакого практического значения для настоящего.
Наша цивилизация и, даже больше, наша вера - это аномальная смесь без-
жизненного невежества, который достался нам подобно многим окамене-
лостям из далеких веков, с живыми идеалами - продуктами истинного
процесса развития. Мы находимся в кабале терминов и концепций, кото-
рые, коренясь в условиях развития мышления, уже не существующих бо-
лее, перестали обладать хоть какой-нибудь жизненностью и являются для
нас чарами, уже потерявшими свою силу. Стремление распространить
просвещенные взгляды постоянно натыкается на эти театральные идолы
прошлого...»53. Иначе говоря, по большому счету, Элиот не столько ратует
за «контизм», сколько за движение жизни и мысли вперед. Воистину, как
говорили древние: «Qui поп proficit, deficit!» («Кто не движется вперед,
идет назад!») Сама писательница и ее герои как раз из тех, кто стремится
во что бы то ни стало идти вперед, с какими бы психологическими трудно-
стями это не было связано.
Вот почему, говоря о философско-эстетических взглядах писатель-
ницы и ее близком знакомстве с самыми крупными представителями анг-
лийского позитивизма в ту пору - Г. Спенсером и Г. Дж. Льюисом, важно
помнить о влиянии, которое в свое время оказали на будущую писательни-
цу идеи социалиста-утописта и педагога Р. Оуэна и эстетические воззрения
крупнейшего эстетика XIX в. Дж. Рёскина, учесть тот факт, что в 1849 -
1850-е гг. Дж. Элиот путешествовала по Швейцарии, где слушала курс лек-
ций по естествознанию, изучала математику и много читала Вольтера и
Руссо, идеи которых безусловно сказались на натурфилософских построе-
ниях в ее произведениях, а также взять во внимание интерес будущей пи-
сательницы к философским трудам Спинозы, Фейербаха, Карлейля и дру-
Eliot G. R.W.Mackay's "The Progress of the Intellect" // Eliot G. Selected Critical Writ-
ings. P. 18.
53 Ibid. P. 18-19.
19

гих. Поэтому вряд ли продуктивно упрощать философско-
мировоззренческие позиции писательницы и объяснять их только воздей-
ствием позитивизма, как делают некоторые отечественные исследователи
до сих пор. Хотя, безусловно, в поисках системы, в которой гармонично
сочетались бы идеи гуманизма и социального прогресса, Дж. Элиот не
могла пройти мимо позитивизма, однако ее восприятие этой философии
было внутренне полемичным.
Несомненно, что обнаруживается достаточно легко, к примеру, при
чтении «Мельницы на Флоссе», у Дж. Элиот нашли горячую поддержку
мысль основателя позитивизма о значении нравственного перерождения
как условия социального прогресса и возрождения отдельной личности и
общества в целом, а также связанная с нею теория эволюционного разви-
тия. Но Дж. Элиот принадлежит признание: "Я не могу подчинить весь
мой интеллект или всю мою душу руководству Конта" . Кроме того, кон-
товское влияние переплеталось у нее с фейербаховским обожествлением
человека, идеей любви и братства как первоосновы социальных взаимо-
отношений, а также - вслед за Спинозой - с повышенным интересом к ра-
зуму и интеллекту как «вершине» и «регулятору» внутренней жизни чело-
века.
В сравнении с Контом писательница более критична в оценке совре-
менной ей действительности, ее позиция относительно существующего со-
циального строя и его законов более аналитична и одновременно более
скептична. Антибуржуазность и антидогматизм Элиот очевидны: критика
осуществляется с точки зрения угнетенного большинства и общече-
ловеческой нравственности. Для подтверждения этого достаточно обра-
титься к роману "Мельница на Флоссе", где автор, размышляя о так назы-
ваемом хорошем обществе, восклицает: «Но хорошее общество, парящее
на легких, как осенняя паутинка, крыльях иронии, обходится весьма доро-
го, и для его поддержания надо, чтобы жизнь всего народа проходила в
тяжком труде на отнюдь не благоуханных, но оглушающих грохотом фаб-
риках и в тесных шахтах, чтоб он обливался потом у топок, гранил, ткал,
ковал в душных помещениях со спертым воздухом и разбредался по козь-
им тропам, по одиноким домам и хижинам... И эта жизнь, жизнь всего на-
рода, держится только на пафосе — пафосе нужды...»55. Важно понять, что,
проповедуя альтруизм, сострадание, Дж. Элиот вкладывает в них в прин-
ципе то же содержание, какое приобретало у утопических социалистов по-
нятие гуманизма.
Дж. Элиот горячо поддерживает все идеи, могущие, по ее мнению,
способствовать улучшению социальных условий жизни. В этом плане она
придавала огромное значение литературе и искусству. В одном из ее эссе
54 Цит. по: Blind W. George Eliot. London, 1883. P. 213.
55 Элиот Дж. Мельница на Флоссе / Пер. с англ. М, Л.: Худож. лит., 1963. С. 315. В
дальнейшем цитируем текст по данному изданию с указанием страниц в квадратных
скобках.
20

1857 г. читаем: «...Наш моральный прогресс определяется степенью спо-
собности сострадать чужому горю и радости». Художник же берет на себя
еще большую ответственность: «Более же всего священна задача ху-
дожника, взявшегося изображать жизнь народа. Фальсификация здесь бо-
лее пагубна, чем при изображении других сторон жизни». В качестве об-
разцов подлинно правдивого искусства Дж. Элиот называет произведения
В. Скотта и У. Вордсворта; их книги «делают для сближения людей разно-
го положения больше, чем сотни проповедей и философских трактатов»56.
О роли Вордсворта и его поэзии в становлении и развитии творчества Эли-
от надо сказать особо, хотя бы потому, что редко кто из отечественных
англистов пишет об этом сколько-нибудь определенно. Вообще в отечест-
венной англистике до сих пор никак не могут преодолеть излишний «бай-
роноцентризм» в осмыслении английского романтизма, мешающего по-
нять, насколько байроновское оказалось не воспринятым последующими
поколениями писателей и насколько вордсвортские открытия были вос-
требованы ими (при всем том, что Элиот очень высоко отзывалась о Бай-
роне как создателе «высоких характеров»57). Еще в 1839 г. будущая
Джордж Элиот писала о том, что до знакомства с поэзией Вордсворта она
«никогда ... не встречалась с таким количеством собственных чувств, вы-
раженных именно так, как она хотела бы их выразить»58. Этико-
эстетическая близость обоих писателей очевидна прежде всего в той роли,
которую оба отводили искусству в деле морального и нравственного воз-
действия на читателя, зрителя, слушателя при изображении жизни про-
стой, обыденной, повседневной. В одном из эссе Элиот утверждала: «Ис-
кусство - наиболее близкая к жизни вещь, оно есть способ распростране-
ния и расширения наших связей с собратьями нашими сверх предопреде-
ленных нашим личным жребием границ»59. Элиот полагала, что всякая
фальсификация жизни в искусстве весьма опасна, поскольку приводит к
неверному ее толкованию, а в конечном счете - к фальсификации мораль-
ных и нравственных ценностей.
Вот почему одно из основных положений эстетики Дж. Элиот —
достоверное знание жизни, его необходимость для настоящего произведе-
ния о современной жизни. Поэтому, к примеру, она так восхищалась
«Вильгельмом Мейстером» Гете, полагая, что в этом романе немецкий пи-
сатель «помещает нас непосредственно в жизнь, щедро поданный род че-
ловеческий - разнородный, грешный и самообольщающийся, но спасен-
ный от полного падения острым интересом, рожденным благородным по-
56 Eliot G. The Natural History of German Life (1856) // Eliot G. Selected Critical Writings.
P. 263.
57 Eliot G. John Ruskin's "Modern Painters". Vol. Ill (1856) // Ibid. P. 258.
58 Eliot G. Letters: In 9 Volumes. Vol. 1. P. 34.
59 Eliot G. The Natural History of German Life (1856) // Eliot G. Selected Critical Writings.
P. 263.
21

рывом, бескорыстным усилием, светом доброй надежды, пусть даже гроте-
скными или грубыми» °.
Писательница не создала специальных эстетических трактатов, но
познакомиться с ее главными эстетическими идеями можно, обратившись
к началу главы V повести "Невзгоды преподобного Амоса Бартона" (1856)
и главе XVII второй книги романа "Адам Бид" (1859).
В частности, в обозначенной главе из повести о преподобном Барто-
не Элиот делает основной акцент на том, что избранный ею в качестве
центрального персонаж вовсе не является героем в прямом смысле этого
слова, более того, она подчеркивает, что он был «ощутимо и безошибочно
обыкновенен» и что большинство читателей (но особенно читательниц,
подчеркивает Элиот) смело могут назвать его «абсолютно неинтересным
характером!»61. Однако, продолжает писательница, ее читатели должны
помнить, что «большинство [их] соотечественников как раз и несут на се-
бе отпечаток незначительности», поскольку «по крайней мере восемьдесят
из ста мужчин-современников, прошедших недавнюю перепись населения,
как-то по-особому и не глупы, и не грубы и не мудры, а «их мозги дейст-
вительно не обременены гениальностью». Однако при всем том «у них
есть свои невысказанные печали и священные радости», а потому, призы-
вает писательница, надо видеть свой пафос «даже в этой незначительно-
сти», не забывая о том, что такие персонажи «наделены теми же блестя-
щими возможностями, что и любая человеческая натура». Вот почему
Элиот уверяет читателя: «... вы выиграете, если вместе со мною научи-
тесь видеть хотя бы чуточку поэзии и пафоса, трагедии и комедии, лежа-
щих в опыте такой человеческой души, которая смотрит на мир скучными
серыми глазами и которая изъясняется вполне обычным тоном». При этом
писательница иронизирует, подчеркивая, что читатель, конечно, вправе не
читать дальше ее повесть, поскольку, как она знает, есть «много замеча-
тельных романов, полных поразительных происшествий и красноречивого
повествования»62. Эти размышлениях Элиот в ее первом произведении
важны потому, что выстраивают определенную систему эстетических ко-
ординат писательницы: искать поэзию в обыденной жизни, но в большей
степени - в психологических и нравственных «проживаниях» этой жизни
персонажами, которые максимально близки читателю именно своей буд-
ничностью и даже обыденностью.
Следовать абсолютной правде жизни, утверждает Элиот в 17-й главе
второй книги романа «Адам Бид», не так легко, поскольку «мир - вовсе то,
что нам нравится»63, а гораздо сложнее и противоречивее. Но упрощать его
изображение означает входить в противоречие с ним, уходить от его сути и
не понимать его. А искусство должно помогать человеку понимать жизнь,
60 Eliot G. The Morality of "Wilhelm Meister" // Ibid. P. 131.
61 Eliot G. Scenes of Clerical Life /Ed. by D. Lodge. Penguin Classics, 1973. P. 80.
62Ibid.P.81.
63 Eliot G. Adam Bede. Book II, Chapter 17 (1859) // Eliot G. Selected Critical Writings. P.
328.
22

вот почему Элиот настроена на то, чтобы вести свой рассказ «не стараясь
сделать вещи лучше, чем они есть на самом деле»64. Именно в этой главе
Элиот высказывает свое восхищение голландской живописью, где она при-
зывает читателей находить «источник очаровательной симпатии в этих
правдивых картинах монотонного безыскусственного существования, ко-
торое было уделом многих простых смертных»65 и отворачиваться «без
сожаления от рожденных в облаках ангелов, предсказателей, сивилл, ге-
роических воителей», обратив свое внимание на «старуху, наклонившуюся
над вазой с цветами или одиноко обедающую, в то время как полуденный
свет, слегка смягченный листвою, падает на ее чепец и слегка касается
обода ее прядильного колеса и глиняного кувшина, а также всех тех про-
стых обыденных вещей, которые составляют главные ценности ее жиз-
ни...»66. Но гораздо более важно для писательницы то, что, как бы прост
ни был изображаемый человек, он обладает мощными чувствами, на кото-
рые и должен прежде всего обратить внимание художник: «Слава Богу,
человеческое чувство подобно мощным рекам, которые благословенно
орошают землю; и оно не требует непременно красоты для себя, а течет с
неослабевающей силой и само несет с собою красоту»67. Писательница
призывает нас видеть красоту в простых людях, в их домах, садах и т.п., а
значит - сочувствовать им, сострадать их бедам и несчастьям, видеть в
этом одно из предназначений искусства. По ее мнению, гораздо важнее для
нее, как для художника, если она будет больше симпатизировать тем про-
стым людям (вульгарным, по мнению некоторых рафинированных читате-
лей), «кто взвешивает [мой] сахар», нежели мошенникам в «красном шар-
фе или зеленых перьях», если ее «сердце будет волноваться от нежного
восхищения пусть незначительным, но проявлением благородного велико-
душия у имеющих недостатки людей, сидящих у того же камина»68, что и
она.
Ее требования достоверного знания и правдивого воспроизведения
жизни объясняются прежде всего заботой о взаимопонимании писателя и
читателя, который должен поверить в правдивость всего рассказанного и,
таким образом, прочувствовать описанное, получить определенный заряд
«положительности». Это стремление характерно едва ли не всем писате-
лям-викторианцам. Здесь же отчасти надо видеть источник полемики Дж.
Элиот с У. Коллинзом, Ч. Ридом, М.Брэддон и другими представителями
школы так называемого «сенсационного реализма», тяготевшими к детек-
тивно-приключенческим структурам и занимательности повествования,
ориентировавшимися на фантазию и тягу к мистике и тайне. Неслучайно
64 Eliot G. Adam Bede. Book II, Chapter 17 (1859) // Eliot G. Selected Critical Writings. P.
329.
65 Eliot G. Adam Bede. Book II, Chapter 17 (1859) // Eliot G. Selected Critical Writings. P.
330.
66 Ibid.
67Ibid. P.331.
68 Ibid. P.332.
23

У.М. Теккерея, который, как, известно из его эстетического спора с Ч. Дик-
кенсом, требовал от художника не только внутреннего (в частности психо-
логического), но и внешнего правдоподобия, протестуя против диккенсов-
ской тяги к гротеску и гиперболе.
Совершенно понятно, что требование достоверного воспроизведения
жизни было направлено и против пасторально-идиллического изображения
жизни народа, провинции. Не случайно Дж. Элиот, по сути продолжив
традиции Дж. Остен, создала один из образцов английского социально-
психологического романа о провинции, со значительным акцентом на
нравственно-философской проблематике. Подобная эволюция явилась за-
кономерным результатом общего развития знаний о человеке и природе,
возросшего увлечения достижениями наук (прежде всего естественных) в
области осмысления мира и человека, широкого распространения методо-
логии тщательного изучения фактов и явлений.
Однако воспроизведение окружающей обстановки, подробностей
быта никогда не было для Дж. Элиот самоцелью, а глубоко детерминиро-
ванное исследование внутренней жизни персонажей не превращалось в на-
учно-бесстрастную, в духе ортодоксальной натуралистической эстетики,
вульгарно-объективизированную регистрацию протекающих процессов.
Так, к примеру, она восхищается поэзией А.Теннисона потому, что «он, по
крайней мере, категорически принадлежа своему времени и воспроизводя
борения мнений и далеко идущие размышления девятнадцатого века, об-
ладает теми выдающимися художественными качествами, которые долж-
ны его сделать поэтом на все времена»69. А Браунинг заслужил похвалу
Элиот тем, что обладает способностью остро и быстро вглядываться «во
все секреты человеческого характера», но при этом, «в равной степени
остро чувствуя как внешний, так и внутренний миры, он вскрывает эти
секреты не при помощи препарирования характера, а при помощи драма-
тизма»70. Последнее замечание особенно важно, поскольку большинство
прозаических произведений Элиот весьма драматизированы и ориентиро-
ваны на создание в главах и частях сценического эффекта происходящего
«на глазах» читателя.
Наиболее близким Дж. Элиот из современных теоретиков искусства
оказался крупнейший эстетик второй половины XIX в. Дж. Рёскин, в рас-
суждениях которого основополагающей была идея о том, что искусство
должно терпеливо и детально наблюдать природу, а правдивость, красота,
нравственность в искусстве представали как взаимосвязанные категории. В
рецензии на одну из книг Дж. Рёскина Дж. Элиот писала: «Бесценная ис-
тина, которую он проповедует, это реализм — учение о том, что и правда,
и красота должны быть достигнуты скромным и правдивым изучением
природы...»71. При этом Дж. Элиот считала, что такое исследование не
ьэ Eliot G. Tennyson's "Maud" // Eliot G. Selected Critical Writings. P. 171.
70 Eliot G. Robert Browning"s "Men and Women" (1856) // Ibid. P. 235.
71 Eliot G. John Ruskin's "Modern Painters", vol. Ill (1856) // Ibid. P. 248.
24

только не уводит писателя от глобальных проблем времени, но, наоборот,
приводит к ним, хотя и в ином художественном измерении. Примечатель-
но, что в рецензии на эту книгу Рёскина Элиот особо останавливается на
понимании того, что эстетик называет «Великим Стилем», и его четырех
характеристиках: выборе благородных сюжетов (для порождения благо-
родных чувств), любви к красоте, искренности, выдумке. Нет сомнений,
что свойственный Элиот (как и почти всем викторианским писателям) ак-
цент на воспитательном пафосе искусства заставляет ее начать именно с
«предложения зрителю при помощи воображения благородных оснований
для благородных эмоций». Но, думается, не менее важна и солидарность
Элиот с Рёскиным по поводу важности для большого искусства искренно-
сти, сопряженной, однако, с нравственным чувством, поскольку «всю
правду природы дать [в искусстве] невозможно; отсюда следует, что дол-
жен быть сделан выбор некоторых фактов реальности, которым поверят не
протестуя. При этом слабый художник выберет несущественные и беспо-
рядочные факты, а великий художник выберет наиболее существенные и
первичные, а затем и наиболее сообразующиеся с ними, чтобы добиться
как можно более приемлемой и гармоничной сцены»72. Как видим, правда
жизни, искренность и драматизм, по Элиот, весьма близки и взаимно обу-
словливают друг друга. Мы уже говорили об особой близости к творчеству
Элиот эстетики Вордсворта с точки зрения искренности в воспроизведении
драматизма обыденной жизни. Одновременно Элиот не могла не быть
близкой ориентация Вордсворта на художественную «реконструкцию»
внутреннего мира персонажа как наиболее «короткий путь» к воспроизве-
дению исторических, социальных, нравственных особенностей времени.
Элиот были близки размышления Вордсворта в его «Предисловии» к
сборнику «Лирических баллад»: «... истинная поэзия представляет собой
стихийное излияние сильных чувств; и, <...>, все хоть сколько-нибудь
стоящие стихотворения на любую возможную тему писали только люди,
которые, будучи наделены более чем обычной природной чувствительно-
стью, в то же время долго и глубоко размышляли. Ведь постоянный поток
наших чувств модифицируется и направляется нашими мыслями, которые,
по сути дела, обозначают испытанные нами ранее чувства; размышляя над
взаимосвязью этих общих обозначений, мы открываем то, что является ис-
тинно значительным для человека, а благодаря постоянному повторению
этого процесса, наши чувства приходят в соответствие с важными явле-
ниями...»73. Постоянный акцент Вордсворта на памяти и ее роли в искус-
стве воспроизведения потока человеческих чувств возымел очень сильное
действие на Элиот, в творчестве которой тема памяти (как вариация темы
никогда не исчезающего прошлого) столь же центральна.
£ Eliot G. John Ruskin's "Modern Painters", vol. Ill (1856) // P. 251.
Вордсворт У. Предисловие к «Лирическим балладам» // Зарубежная литература XIX
века. Романтизм: Хрестоматия историко-литературных материалов: Учебное пособие /
Сост. А.С.Дмитриев и др. М.: Высшая школа, 1990. С. 198.
25

Такое понимание особенностей искусства слова позволяет творчест-
ву Дж. Элиот точно «вписаться» в контекст требований именно своей ли-
тературной эпохи - «пропускать» мир внешний через драматически по-
данный мир внутренний: достаточно вспомнить Теккерея с его подачей
«прожитой» Эсмондом истории Англии рубежа XVII - XVIII вв. в романе
«История Генри Эсмонда, эсквайра», Г. Флобера с его анализом «большо-
го» мира через восприятие Эммы в романе «Госпожа Бовари» или повест-
вовательной «конгруэнтностью» личной судьбы Фредерика Моро и пери-
петий революции 1848 г. в «Воспитании чувств». Не случайно в первой
главе книги IV романа «Мельница на Флоссе», обращаясь к читателю, не
привыкшему, по мнению писательницы, к таким «тусклым» героям, Элиот
внешне ему сочувствует, но внутренне с ним (и стереотипом) спорит: «...
Вас раздражают эти унылые мужчины и женщины, так не гармонирующие
с тем уголком земли, где они живут, — этой благодатной равниной, по ко-
торой полноводный Флосс стремится все дальше и дальше к морю, смыкая
медленный пульс старинного английского городка с биением могучего
сердца всего мира...» [294].
Творческий путь писательницы
Прослеживая творческий путь Дж. Элиот, можно выделить два пе-
риода: 1858 - 1863 и 1863 - 1876 годы (после 1876 г. Элиот практически не
писала художественных произведений). Подобная периодизация представ-
ляется достаточно обоснованной.
Ранние произведения писательницы («Сцены из жизни духовенст-
ва», 1858; «Адам Бид», 1859; «Мельница на Флоссе», 1860; «Сайлас Map-
нер», 1861) — это социально-нравоописательные романы, изображающие
быт и нравы сельской Англии XVIII—XIX вв. и в наибольшей степени от-
вечавшие требованиям эстетической программы писательницы. Романы
второго периода («Ромола», 1863; «Феликс Холт, радикал», 1866; «Миддл-
марч», 1872; «Даниель Деронда», 1876) — произведения, для которых ха-
рактерны повышенный интерес к социально-идеологическим проблемам
времени и соответственно иной характер социального аналитизма.
Уже в «Сценах из жизни духовенства» Элиот предстает как наслед-
ница и продолжательница традиций «блестящей плеяды», нашедших раз-
витие в остроте постановки социальных проблем, глубине подхода к изо-
бражаемым явлениям, обращение к теме «негероического» существования
человека и теме «маленького человека», достоверном изображении соци-
ального быта и нравов. Вместе с тем здесь обнаруживается новый подход к
решению проблемы характера, ознаменовавший, по мнению ряда истори-
ков английского романа, поворотный пункт в развитии этого жанра. В ча-
стности, по отношению к этому роману впервые в английской литературе
прозвучали слова «психологическая концепция характера».
В «Сценах из жизни духовенства» намечается еще одна особенность
творческого метода Дж. Элиот: показывая действующих лиц в многооб-
26

разных связях со средой, она выдвигает на первый план не социальные, а
этические категории. Содержание конфликта переносится в психо-
логические глубины: эгоизм, алчность, жестокость и другие черты стано-
вятся свойствами человеческой природы вообще, не теряя своей социаль-
ной (а то и исторической) окраски. Анализируя творчество писательницы,
в особенности романы «Мельница на Флоссе», «Ромола», «Мидцлмарч»,
важно не забывать об этом любопытном синтезе.
Необходимо также видеть внутреннюю преемственность ранних про-
изведений Элиот для понимания еще одной специфической черты ее ху-
дожественного метода - наличие романтических тенденций. Романы
«Адам Бид», «Сайлас Марнер» и «Мельница на Флоссе» убеждают в том,
что романтический элемент в изображении отдельных аспектов действи-
тельности далеко не случаен, он является особенностью мировосприятия
писательницы. Причем если в «Адаме Биде» и «Сайласе Марнере» ро-
мантическое скорее связано с «регионализмом», романтическим неприяти-
ем промышленного этапа капиталистического развития, то в «Мельнице на
Флоссе» (при всей глубине проникновения в социальные явления и психо-
логию характеров, свойственной социально-психологическому роману)
романтичен образ героини, одинокой и не понятой близкими, романтичны
ее индивидуальный протест, конфликт между мечтой и действи-
тельностью, романтичен образ реки Флосс, символизирующей стихийные
и вечные силы природы. Особое место романа «Адам Бид» в творчестве
Дж. Элиот обусловлено тем, что здесь впервые она пытается создать сво-
его положительного героя (образы столяра Адама Бида и работницы Дины
Моррис), а также способом воплощения эстетического содержания: образы
Адама и Дины представляют собой персонифицированные моральные
концепции, что позволяет обнаружить связь с известной традицией дидак-
тизма английской литературы.
«Сайлас Марнер» из всех произведений первого этапа наиболее кон-
цептуален. В романе рассматривается значительная нравственно-
философская проблематика: разрушающая власть золота; подлинные и
мнимые ценности; смысл жизни; ответственность каждого за всех; альтру-
изм и солидарность, которая может возникнуть, когда человек преодолеет
замкнутый круг зависимости от денег. В «Сайласе Марнере» определен-
ную роль в развитии сюжета и истории героев играют не особенности их
характеров, а стремление определить философский тезис. И это весьма
важно отметить, так как под пером Дж. Элиот английский роман все более
философизируется, обретает статус серьезного жанра и утрачивает только
развлекательную функцию, которую ему навязывали в начале XIX в. и
против которой активно боролись Остен, Скотт, а позднее Диккенс и Тек-
керей.
Поскольку роман «Ромола», по мнению исследователей, своего рода
переходное явление в творчестве писательницы, то произведением, откры-
вающим новый этап, обычно называют роман «Феликс Холт, радикал». И
Действительно, этот роман, по содержанию очень современный, свидетель-
27

ствует об углублении социально-аналитического начала в поэтике творче-
ства Элиот. Он создавался в период борьбы за новую парламентскую ре-
форму и был задуман как роман политический: писательница обратилась к
изображению социально-политической жизни Англии 1830-х гг., кануна и
момента проведения первой парламентской реформы (1832). С одной сто-
роны, это отражает генетическую особенность английского политического
романа XIX в. — быть романом о политической истории (или романом с
существенными элементами политической истории), художественно ос-
мысляющим современные автору политические явления, события, фигуры,
проблемы. С другой стороны, «Феликс Холт, радикал», отражая социаль-
но-политические взгляды и позиции самой писательницы, так же. как и
«Миддлмарч», позволяет обнаружить стремительное вторжение в художе-
ственную структуру ее произведений социального, общественного, поли-
тически злободневного содержания, а значит, расширение этой структуры,
увеличение в ней доли эпического начала.
В этом смысле наиболее ярким примером является роман «Миддл-
марч» — развернутое эпическое полотно, воссоздающее жизнь провинци-
ального английского города в середине XIX в. как единый и сложный ком-
плекс. Это полностью соответствует требованиям эстетики Дж. Элиот —
правдивости и точности воспроизведения жизни — и вместе с тем демон-
стрирует с годами возросшую потребность писательницы воспринимать (и
изображать) жизнь как процесс, как единый поток жизни, со всей сово-
купностью детерминант, причин и следствий, с генетическим синтезом
прошлого и настоящего. Отсюда и особенно тщательное исследование
проблемы детерминизма, понимаемого Элиот как взаимосвязь и взаимоза-
висимость человеческих поступков и судеб; отсюда и появление идей дол-
га и ответственности как основного критерия поведения человека. И де-
терминизм не снимает с героев Элиот моральной ответственности за их
действия. Любопытно: если раньше, прослеживая причинно-следственную
связь поступков персонажей («Сайлас Марнер» и «Мельница на Флоссе»),
Элиот стремилась к снятию остроты проблемы и конфликта посредством
перенесения их на этико-философский уровень, то в рамках второго пе-
риода, более всего в «Миддлмарче», писательница делает аналитические
обобщения и в социально-критическом плане. Вымышленный Миддлмарч
— это элиотовская социально-политическая и нравственно-
психологическая модель провинциальной (и шире — всей) Англии, пе-
чальные же судьбы главных героев показаны как типичные для современ-
ного Элиот общества, враждебного возвышенным идеалам и благородным,
бескорыстным устремлениям. В указанном смысле роман «Миддлмарч»
продолжает и в условиях новой литературной эпохи по-новому решает те-
му утраченных иллюзий, разрешает детерминирующий тему конфликт
личности и общества через расширенное и углубленное воспроизведение
противоречий внутри самого характера, через обнаженную интроспектив-
ность.
28

Вот и в последнем романе Элиот «Даниэль Деронда», где писатель-
ница впервые разворачивает действие в современной Англии, содержатся
критические, актуальные выпады против викторианского общества. При
этом, как и в большинстве поздних книг, в нем отчетливо проявляется уси-
ление фабульной стороны повествования, связанное со стремлением писа-
тельницы передать сложный внутренний мир героев через как можно
большее количество детерминант и сделать произведение более динамич-
ным и увлекательным, искуснее «растворить» необходимые нравственно-
дидактические установки в контексте романа (нельзя забывать о дидакти-
ческой направленности английского романа — устойчивой английской на-
циональной традиции).
Совершенно очевидно, что по мере движения творческой мысли и
художественной практики Дж. Элиот растет ее мастерство в создании це-
лостной внутренней жизни характеров героев, очевидные тенденции к
формированию которого были заложены уже в ранних произведениях и в
«Мельнице на Флоссе» в том числе. Писательница считала своей художе-
ственной задачей обнаружение мотивов поведения, показ подсознательных
психологических импульсов, поступков человека в их многообразии. При
этом она не пыталась ответить на все вопросы и расставить все точки над
«i» в изображении человеческого характера, обязательно «закруглить» его
(и сюжет тоже). Нет сомнения, что Элиот, а также ее современники —
Троллоп, Мередит, ранний Гарди и другие — сделали психологический
анализ центром своей поэтики, они не прибегали к нему от случая к слу-
чаю как к чему-то второстепенному, а пытались создать (воспроизвести) в
своих романах психологическую модель характера — отсюда обнаженная
характерологичность английской прозы 1850—1870-х гг.
Попытаемся, анализируя роман «Мельница на Флоссе», выявить
специфику творчества писательницы, которую один из лучших специали-
стов по английской викторианской литературе Ф. Р. Ливис справедливо
назвал «великой», увидев в ее «напряженном нравственном интересе к че-
ловеческой природе», в ее «глубоком и основательном психологическом
анализе» поистине толстовскую глубину и реалистичность74.
Особенности поэтики романа «Мельница на Флоссе»
Тематика, проблематика, конфликт
Лорд Д. Сесил в уже упоминавшейся книге говорит о том, что Элиот
существенно расширила романные традиции викторианцев. По словам ли-
тературоведа, викторианцы обычно строили свои произведения «вокруг
группы характеров и событий, связанных вместе интригой, в центре кото-
рой стоит, как правило, привлекательный герой или героиня и которая за-
74 Leavis F.R. The Great Tradition. Penguin, 1962. P. 140.
29

вершается счастливой его (или ее) женитьбой (или замужеством)» .
«Мельница на Флоссе» поначалу выглядит таким повествованием, по-
скольку главный узел проблем романа детерминирован основной его те-
мой — развитие, взросление, вхождение в жизнь Мэгги Талливер, девушки
необычных интеллектуальных и душевных задатков и возможностей, отте-
няемых и подавляемых реальностью середины XIX в., эпохой стандарти-
зации и прагматизма, неприкрытого расчета и практицизма. В этом смысле
«Мельница на Флоссе» близка к роману воспитания, имеющему, как мы
помним, значительные традиции в английской литературе. В то же время
Г.Олли в книге «Поиски анонимности: романы Джордж Элиот» утвержда-
ет, что «центральный интерес [романа] лежит в незавершенности и дис-
пропорции образования как в широком, психологическом, так и в теорети-
ческом смысле слова»76. Думается, что гораздо важнее первое, хотя, ко-
нечно же, интеллектуальная ограниченность персонажей очевидна (не бу-
дем забывать нарочитую ориентированность писательницы на изображе-
ние обыденной жизни обычных людей, легшую в основу ее художествен-
ного подхода к жизни). И в этом случае все образы молодых людей в ро-
мане - Мэгги Талливер, ее брата Тома, Филиппа Уэйкема, Люси Дин, Сти-
вена Геста - приобретают особую проблемно-тематическую значимость,
поскольку их поведение, образ мысли, их чувства77 и взгляды на жизнь, их
оценки людей и событий, доминирующие в идейно-художественной струк-
туре романа, приобретают жизнеформирующий и жизнеопределяющий ха-
рактер, вбирая в себя суть эпохи (какой она видится Джордж Элиот).
Так, тема воспитания и образования в романе в связи с сюжетной
линией Тома Талливера специально подчеркнута в главах II и III первой
книги, а также в тех главах второй книги, где рассказывается о пребывании
Тома Талливера и Филиппа Уэйкема в школе мистера Стеллинга и где
Элиот явно иронически, а временами и сатирически, описывает систему
образования и воспитания, применяемую Спеллингом, называя его чудо-
вищно некомпетентным и иронически восклицая: «... Но некомпетентные
джентльмены тоже должны жить» [193], тем самым выводя этот частный
случай на уровень социально-нравственного обобщения. Вот почему осо-
бое звучание она приобретает в конце романа, в момент пика противостоя-
ния брата и сестры как отражение противостояния общественных (реали-
зованных в образе Тома) установлений и личностных устремлений и цен-
ностей Мэгги, противоположных им в силу своей естественности: «Том,
как и каждый из нас, был ограничен рамками своей натуры; образование,
которое он получил, скользнуло по нему, лишь слегка его отполировав.
75 Cecil D. Early Victorian Writers. P. 219.
76 Alley H. The Quest for Anonymity: The Novels of George Eliot. Newark, London: Associ-
ated University Presses, 1997. P. 54.
77 Любопытно, что Т.Пинни вообще делил все романы Элиот на две структурно-
тематических группы: ранние - «романы чувств», и поздние - «романы разума»; см.:
Pinney N. The Authority of the Past in George Eliot's Novels // Nineteenth Century Fiction.
1966. Vol. 21, №2. P. 131.
30

Если вы склонны строго судить его за суровость, - обращается Элиот к чи-
тателю, за которым по викторианской традиции видит представителя сред-
него класса, - я позволю себе вам напомнить, что только широкий умст-
венный кругозор приводит людей к терпимости»[531].
Ориентация Элиот на традицию того, что называется в мировом ли-
тературоведении Bildungsroman (роман воспитания), однако, не заслоняет
более глубинного смысла противостояния героев миру: к концу романа
становится понятно, что писательница исходит из идеи объемности и
сложности жизни, которая не поддается никаким извне привносимым кате-
гориям и установлениям. Тем самым Элиот выносит на одно из первых
мест тему природного в человеке, его природной целостности, не всегда
способствующей его счастью и благополучию.
Кроме того, конфликт произведения связан не только с традицион-
ным для романа воспитания противостоянием молодого героя и мира, в ко-
торый он (она) входит. Социальный аспект конфликта становится очеви-
ден с первых страниц романа, когда мы узнаем о противостоянии мельника
Талливера и адвоката Уэйкема (как противостояния старого и нового), с
одной стороны, и о трудностях «вписывания» дочери мельника в социаль-
ные условия городка Сент-Огг — с другой. Проведение такой параллели
позволяет обнаружить комплексность противостояния внутреннего мира
героини78 и внешнего, большого мира, а также, безусловно, выдвигает ро-
ман Элиот в ряд английских социальных романов на новом этапе развития
этого жанра, когда социальная тематика реализована не напрямую, а «рас-
творена» в морально-психологических структурах образов персонажей.
И все же, читая начальные главы романа, нельзя не обратить внима-
ние прежде всего на мастерство Элиот в передаче детской психологии. Не
случайно Г. Ш. Хейт писал: "Какой еще викторианский роман дает более
Правдивое описание детства, чем первые две книги "Мельницы на Флос-
се"? И далее: «... в "Мельнице на Флоссе" читатель "видит" как бы в двух
измерениях: зрелый взгляд на жизнь и включенный в него детский взгляд в
его истинной перспективе»79. В известном смысле Элиот идет здесь вслед
за Ш.Бронте, которая в «Джен Эйр» создает повествовательное напряже-
ние не столько за счет действия как такового, сколько за счет внутреннего
психологического «разлома», осознаваемого героиней еще в детстве, но
драматически осмысляемого ею уже в зрелом возрасте, а автобиографич-
ность романа сказывается на том, что можно было бы назвать «напряжен-
ной лиричностью».
В «Мельнице на Флоссе» лирическое напряжение возникает за счет
особой авторской оценивающей позиции, весьма близкой к героине в силу
Мы чаще «погружены» в психологию так и «не вписавшейся» в контекст жизни Мэг-
ги, хотя Элиот нередко также повествует и «из перспективы» Тома, в конце романа по-
бедившего неблагоприятные обстоятельства ценою полного - вплоть до агрессивности
- «подверстывания» себя под нравственные ценности общества.
79 А Century of George Eliot Criticism / Edited by G.S. Haight. London, New York: Yale
Univ. Press, 1965. P. 340.
31

скрытой автобиографичности некоторых сюжетных узлов романа. Но оба
произведения близки друг другу тем, что в начальных главах повествуют о
детских испытаниях самостоятельных, независимых, принципиально анти-
догматичных и антиконсервативных и природно нравственных героинь. С
точки зрения Хейта, изображение детства у Элиот более живое, более реа-
листичное, чем диккенсовское, с его "ретушью" и "лакировкой". Мы не бу-
дем дебатировать с Хейтом, тем более что исследователь имеет в виду — и
здесь он прав — не "Большие надежды", а "Домби и сына", но согласимся,
что тема детства и детские образы, столь любимые викторианцами вообще,
действительно, у Элиот поданы без сентиментального приукрашивания и
умиления, а исходя из характерологического единства образов Мэгги и
Тома.
Достаточно обратиться к занимающему важное место в начале рома-
на эпизоду с погибшими кроликами, которых, уезжая в школу к мистеру
Стеллингу, Том оставил на попечение Мэгги, но за которыми в силу увле-
ченности своей другими детскими делами она не сумела уследить. Том,
как и положено мальчишке-подростку, наговорил кучу резких слов «дев-
чонке, которой нельзя доверять», считая себя абсолютно правым, а Мэгги,
которая, по словам отца детей, «только тем и бредила, что ты [Том] домой
приезжаешь» [56], переживала нешуточную внутреннюю драму, подавае-
мую Элиот без какого-либо снижающего всю напряженность ситуации
умиления. Вот как Элиот подает финал этого эпизода:
«Тому исполнилось только тринадцать, и он не имел твердых взгля-
дов насчет грамматики и арифметики - и то, и другое было для него по
большей части сомнительным; но одно не вызывало у него абсолютно ни-
каких сомнений, а именно - что каждый, кто заслуживает наказания, дол-
жен быть наказан. Что же, он сам и словечка бы не сказал против наказа-
ния, если бы заслужил его; но в том-то и штука, что сам он виноват не бы-
вал никогда.
Итак, шаги, которые Мэгги услышала в ту минуту, когда ее жажда
любви восторжествовала над гордостью, были шаги Тома. Заплаканная и
растрепанная, она уже решила идти вниз - просить о снисхождении. По
крайней мере отец погладит ее по голове и скажет: «Полно, полно, моя до-
ченька». Удивительный укротитель - эта потребность в любви, этот голод
сердца; перед ними так же трудно устоять, как перед тем, другим голодом,
который служит природе, чтобы заставлять нас тянуть лямку и изменять
лицо земли.
Она узнала шаги Тома, и сердце ее отчаянно забилось от внезапно
нахлынувшей надежды. Едва он остановился на верхней ступеньке и ска-
зал: «Мэгги, тебе велено идти вниз», как она кинулась к нему и, обхватив
за шею, зарыдала: «О Том, пожалуйста, прости меня! Я не могу этого вы-
нести. Я всегда буду хорошая... всегда буду все помнить. Только люби
меня... пожалуйста, Том, милый!
32

<...> И в душе мальчика нашлись нежные струны, откликнувшиеся
на ласки Мэгги: он проявил слабость, совершенно несовместимую с его
решением наказать ее как следует, - принялся целовать ее в ответ...» [57]
Центральные для сюжета романа отношения между братом и сестрой
даже в этом «детском эпизоде» показаны как сложные и непростые привя-
занности, очень сильно окрашенные различиями в понимании ценностей
жизни, в степени и характере эмоциональной близости одного к другому, а
главное - в оценке их значимости для каждого из них. Элиот уже здесь
выстраивает ту линию, которая, по сути, придаст всему роману определен-
ную целостность: самоотдача Мэгги в ее любви к брату, ее безоговорочное
обожание Тома и внутренний конфликт между самоотверженной любовью
к нему и ощущением своей «самости» и «наличности» в этом мире, кото-
рые не замечает Том по той простой причине, что он социально «запро-
граммирован» на лидерство мужчин в жизни, на успех в жизни просто по-
тому, что он - будущий мужчина, а значит - на снисходительное (порою
граничащее с пренебрежением) отношение к девочке (женщине). Причем
автор не скрывает своего иронического отношения к Тому: обратим вни-
мание на авторские ремарки по поводу математических «успехов» мальчи-
ка. Не скрывает повествователь и своего сочувствующего отношения к не-
поддельным (иногда даже и не совсем детским) страданиям Мэгги, о чем
свидетельствует авторское отступление о потребности в любви как удиви-
тельном укротителе самых буйных сердец.
И все же важно понять, что "детские" главы романа вводят в соци-
ально-психологическую атмосферу времени и места действия (а значит, и
эпохи). Упрямство, непокорность, бунтарство Мэгги уже на первых стра-
ницах не только внешние, но глубоко внутренние. Правда, не обошлось
при создании образа без влияния теории детерминизма и некоторой биоло-
гизации, в частности без обращения к теории наследственности — вспом-
ним достаточно часто повторяемые и матерью, и ее сестрами, и отцом ге-
роини слова о том, как Мэгти "вся пошла в отца", человека гордого, упря-
мого, своенравного, хотя и доброго, порядочного и честного. "Девочку в
коричневом платье, с глазами, покрасневшими от слез, и откинутыми на
спину толстыми косами ... переполняли нетерпеливое стремление ко всему
прекрасному и радостному и страстная жажда знания; ее ухо старалось
уловить сказочную музыку, которая, так и не приблизившись, замирала
вдали; ее томила глухая, неосознанная тоска по чему-то, что связывало бы
воедино все удивительные впечатления этой непостижимой жизни и по-
могло ей найти свое место в ней. Нечего удивляться, что такое противоре-
чие между внутренним и внешним миром приводит к мучительному ду-
шевному разладу"[258—259].
Безусловно, одной из тем романа является и тема любви (имеются в
виду сложные отношения Мэгги с Филиппом Уэйкемом и Стивеном Гес-
том), но - и в этом оригинальность романа - она становится лишь средст-
вом драматизации темы трудного обретения и отстаивания человеком сво-
ей самостоятельности и внутренней целостности и независимости. Уже в
33

этом видится определенная непохожесть романистики Элиот на множество
романов, буквально наводнявших книжный рынок, стремительно расту-
щий из-за увеличения числа грамотных людей в Англии того времени, и
высмеянных самой писательницей в ее нашумевшей статье « Глупые ро-
маны женщин-романисток» (1856) за идеализацию героинь и убожество в
изображении их внутреннего мира. Как мы видим, внутренний мир Мэгги
дан совершенно неупрощенно: поэтому в романе не раз мы можем прочи-
тать: «В ней [Мэгги] боролись разноречивые чувства...» [258].
Иначе говоря, невозможно не заметить, что противостояние героини
миру носит не только сугубо личностный характер; оно явно наполнено
социальным содержанием, и не только потому, что Мэгги - всего лишь
дочь мельника, а мыслит и действует много «шире» социальных стереоти-
пов. Достаточно внимательно прочитать эпилог романа, в котором явно
доминируют темы прошлого и памяти, трактуемые весьма широко, как не-
кие социальные понятия: «Для тех, кто смотрит в прошлое, нет полного
исцеления» [554]. Социально-критическая основа романа становится оче-
видной, когда размышляешь о теме времени, его движении вперед, о теме
социальных (и психологических — для Элиот они совершенно нераздели-
мы) изменений, когда задаешься вопросом о том, почему мистер Талливер
постоянно с кем-то конфликтует и судится. Вспомним изначальную сю-
жетную ситуацию с мистером Пивартом. Как известно из романа, Пиварт
— новый человек в тех краях, и своими действиями он ломает сложившие-
ся правила и привычки. Пиварт (и помогающий ему Уэйкем-старший) —
дельцы нового типа, хищнически-монополистического, а Талливер —
предприниматель старого, патриархального, типа, неизбежно уходящего в
прошлое. Отсюда и его драма, ставшая драмой всех его окружающих, но
прежде всего Мэгги, Тома и миссис Талливер. Необходимо видеть эту со-
циальную базу конфликтных отношений в романе: Уэйкем — Талливер-
старший; Том — Филипп; Мэгги — Стивен Гест; Мэгги — Люси; Мэгги —
Додсоны. Причем одни конфликтные узлы романа более психологизирова-
ны, другие — более социологизированы, но, как уже отмечалось, у Элиот
социальное и психологическое всегда синтезированы в одну повествова-
тельную и сюжетно-характерологическую «субстанцию», а психологиче-
ское становится формой выражения социально-аналитического.
Не случайно Элиот сатирически осмысляет в романе тему собствен-
ности, собственничества и прагматизма, ставших, как она полагала, доми-
нирующей чертой социально-психологического модуса ее современника.
Трудно не обратить внимания на образы сестер Додсон — миссис Глегг,
миссис Дин и миссис Пуллет, на собирательность их сатирического изо-
бражения. Об этом много написано в отечественной и зарубежной крити-
ческой литературе: в статьях К. Ровды80, В. Ивашевой81, работах Ливиса82,
Ровда К. Джордж Элиот и ее роман «Мельница на Флоссе» // Элиот Дж. Мельница на
Флоссе. С. 20.
34

Джоунза , Харди . Сатирическая направленность портретов-
характеристик персонажей настолько очевидна, что вряд ли возникает
сложность в их осмыслении.
Анализируя эти образы, невозможно не выделить обобщающие со-
циально-психологические характеристики сестер Додсон и их мужей, осо-
бенно если вспомнить сцену в доме разорившихся Талливеров перед рас-
продажей их имущества за долги, а также обнаружить индивидуальность
каждого из указанных персонажей и приемы, которыми Элиот эту инди-
видуальность подчеркивает. Так, писательница обобщает: «... Хотя ни
один Додсон не бывал доволен другим Додсоном, каждый был доволен не
только собственной персоной, но и всем семейством Додсонов в совокуп-
ности» [63]. И далее, имея в виду мать Тома и Мэгги Джейн: «Самый не-
заметный член семьи — самый тихий и слабохарактерный — часто стано-
вится воплощением в миниатюре типичнейших семейных черт, ревностнее
всех следует семейным традициям; так и миссис Талливер, несмотря на
мягкость натуры, была истинной Додсон...» [63]. Нет необходимости да-
вать развернутый комментарий сатирико-обобщающей тенденции, обна-
руживающейся в подаче собирательного образа сестер Додсон, как не тре-
бует комментария и сатирическое подчеркивание их индивидуального
своеобразия в такой фразе, какой Элиот наделяет одну из сестер, миссис
Пуллет: «Но мы с Джейн никогда ни в чем не сходились: она все носила в
полоску, а я любила в крапинку» [118].
Указанные главы прежде всего содержат материал для характе-
ристики собирательного образа городка Сент-Огг и помогают увидеть кри-
тическое осмысление автором образа жизни и образа мысли английского
среднего класса. Об этом хорошо писал У. Стейнхофф: «... но семья —
лишь только непосредственный "представитель" социального гнета в стра-
не. Антагонизм здесь не между личностями, но между идеалами (Мэгги. —
Б. П.) и ценностными стандартами»85. Очевидно, что Элиот приближается
к воспроизведению того, что можно было бы назвать «социальной психо-
логией среднего класса», в наибольшей мере характерной, конечно, для
мышления и поведения сестер Додсон, но определенные ее черты в той
или иной степени реализованы в образах мистера Талливера и Тома (каки-
ми бы различными ни были «оттенки» этой психологии, присущие разным
поколениям). Нельзя не обратить внимания на своеобразный параллелизм
сцены сбора сестер Додсон в связи с обсуждением судьбы Тома (глава VII
книги I) и рассказа о визите мистера Талливера к его сестре миссис Мосс и
Ивашева В.В. У истоков английского натурализма // Ивашева В.В. Английский реа-
листический роман XIX века в его современном звучании.
Leavis F.R. The Great Tradition. Op. cit.
^Jones R.T. George Eliot. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1970.
Hardy B. The Novels of George Eliot: A Study in Form. London: Univ. of London Press,
1959.
85 Steinhoff W.R. Intent and Fulfillment in the Ending of "The Mill on the Floss" // The Im-
age of the Work: Essays in Criticism. Los Angeles, Univ. of California Press, 1955. P. 123.
35

о его решении не требовать, уплаты долга от сестры и ее мужа, бедняка-
фермера (глава VIII этой же книги). Элиот затем еще раз воспользуется
этим приемом параллелизма, чтобы обнажить антигуманность собственни-
чества Додсонов и истинный гуманизм Моссов, не отягощенных «верига-
ми собственности» (глава III третьей книги «Семейный совет»). Тема ис-
тинных родственных отношений в условиях социальной эволюции, ло-
мающей и уродующей их, очень важна, так как непосредственно связана с
основными конфликтными узлами романа, особенно с сюжетными линия-
ми брата и сестры - Тома и Мэгги. Вот почему необходимо внимательно
отнестись к главам, где Элиот рассказывает о семействе Моссов, об отно-
шении Талливера-старшего к сестре, что является своеобразной паралле-
лью к основным в сюжете и очень непростым отношениям Мэгги и Тома.
Примечательны и название, и финал VIII главы «Мистер Талливер прояв-
ляет слабость». В названии явно звучит добрая ирония автора по отноше-
нию к отцу Мэгги и Тома, который, отправившись к сестре потребовать
выплаты денег, которые давал взаймы, тем не менее не смог побороть в се-
бе любви к ней и сострадания к бедствиям ее семьи и отказался требовать
долг. Хотя одновременно очевидно, что автор «как бы» встал на позиции
здравого смысла, столь характерного для среднего класса (затем в главе
«Семейный совет» эту позицию по очереди будут «озвучивать» мистер и
миссис Глегг, мистер и миссис Пулетт, мать Тома и Мэгги). Однако весь
пафос главы, построенной как рассказ о нравственных мучениях Талливе-
ра, никак не могущего решиться на жесткое требование расплаты по дол-
гам, а самое главное - ее финал, настраивают на совершенно противопо-
ложное названию главы восприятие поступка мистера Талливера: «И вот
достойный мельник едет обратно по проселкам Бассета, снова ломая голо-
ву, как ему изыскать необходимые деньги, но вместе с тем с чувством, что
он избежал какой-то опасности. Он не мог отделаться от мысли, что обой-
дись он плохо с сестрой, это неведомо как в отдаленном будущем приведет
к тому, что Том плохо обойдется с Мэгги, когда уже не будет отца, чтобы
встать на ее защиту. Простым людям, вроде нашего друга мистера Талли-
вера свойственно объяснять благородные порывы сердца мнимыми моти-
вами, и именно таким вот туманным образом он пытался оправдать любо-
вью к дочке и беспокойством за ее судьбу вспыхнувшую вдруг в его душе
нежность к сестре» [105 - 106]. Как видим, тема семейных отношений и
испытаний, которые обрушиваются на семью, получает разнообразное
сюжетное воплощение. Более того, как мы уже не один раз подчеркивали,
тема отношений сестры и брата по сути «цементирует» весь сюжет. Опять-
таки не будем забывать о сильном автобиографическом моменте, лежащем
в основе произведения: в рисуемых отношениях Тома и Мэгги Элиот нос-
тальгически идеализирует свои отношения с братом Исааком, который от-
казался сам и запретил остальным родственникам общаться с Мэриэн по-
сле того, как она стала жить гражданским браком с Льюисом.
Весьма любопытную, хотя и полемичную трактовку этих отношений
дает Р. М. Полхимус в книге «Любовь в романе от Джейн Остен до Д. Г.
36

Лоуренса». Исследователь видит в отношениях между Мэгги и Томом
своеобразное воплощение одновременно бунта и подчинения викториан-
ской женщины маскулинизированной социальной структуре общества, ко-
гда сестринская привязанность превращается в нечто большее и имеющее
иные «коннотации», в том числе и в какой-то степени эротические. При
этом Полхимус не видит в этой любви-зависимости ничего патологиче-
ского, во всяком случае в том, как их «подает» Элиот. Он полагает, что
«XIX век, как мы это видим у Диккенса и Теккерея, а также и у Элиот, вы-
двигал семейную любовь, изъяв из нее сексуальное содержание, в качестве
социального и морального блага»86.
Думается, что ко всему этому необходимо добавить идею семейного
долга и взаимной ответственности (пусть - о чем речь еще впереди - Том и
понимал это превратно, так, как должен был понимать молодой буржуа,
представитель среднего класса с его очень жесткими социально- нравст-
венными императивами), природной привязанности и какого-то органиче-
ского единства, связывающего брата и сестру с раннего детства. Не слу-
чайно в начале романа мы читаем: «Мэгги и Том еще мало чем отличались
от молодых зверенышей, и поэтому она могла тереться щекой об его ще-
ку...» [57]. Но столь же не случаен и порыв Мэгги в конце романа во что
бы то ни стало спасти Тома и мать от гибели во время наводнения: «В пер-
вый момент Мэгги ни о чем не думала, ничего не чувствовала, кроме того,
что ушла вдруг от той жизни, которой она страшилась; это был словно пе-
реход в небытие, но без агонии: она была одна в полном мраке наедине с
богом.
Все произошло с такой быстротой, казалось таким нереальным, что
нити обычных представлений были разорваны: Мэгги опустилась на ска-
мейку, бессознательно сжимая весло, и долго не отдавала себе отчета в
своем положении. <...> Что происходит сейчас с ними на мельнице? Од-
нажды разлив чуть было не разрушил ее. Быть может, им грозит опасность,
гибель - они там совсем одни, отрезаны от всех! Сердце ее сжалось при
этой мысли, и она увидела любимые лица, напрасно вглядывающиеся в
темноту в ожидании помощи» [549 - 550]. Примечательно, что и Том, из-
гнавший из дому, как ему казалось, опозорившую семью сестру, поначалу
совершенно не удивлен появлением. Мэгги на затопленной мельнице, для
него ее поступок совершенно естествен. «Только когда Том оттолкнул
лодку и они оказались лицом к лицу среди необъятной водной шири, все
значение происшедшего открылось ему с неодолимой силой, заставив за-
глянуть в те глубины жизни, которые до сих пор были вне пределов его
зрения - а он-то считал свое зрение таким острым! Потрясенный, он был
не в состоянии ни о чем спрашивать. Они сидели, безмолвно глядя друг на
Друга. На усталом, измученном лице Мэгги, казалось, жили одни глаза;
Побледневшее лицо Тома выражало смиренное раскаяние. Мысль его на-
Polhemus R. Erotic Faith: Being in Love from Jane Austen to D.H.Lawrence. Chicago:
Chicago Univ. Press, 1990. P. 184.
37

пряженно работала, хотя устэ молчали: не задавая вопросов, он угадал всю
историю этого чудесного подвига, совершенного с помощью небесного
промысла. Наконец серо-голубые глаза подернулись туманом и губы на-
шли слово, которое они смогли выговорить, - забытое детское «Мэгзи!»
[553].
И здесь нельзя не сказать о том, что одним из главных тематических
узлов романа, по сути объемлющих весь спектр проблем, волновавших пи-
сательницу, был комплекс вопросов, связанных с религиозной составляю-
щей жизни героев романа.
Хотя мы говорим о том, что викторианцы воспринимали свою эпоху
переходной, поскольку, по Дж.С.Миллю, старый аграрно-феодальный по-
рядок уходил в прошлое и зарождалось индустриально-демократическое
общество87, и для них характерно было то, что Ч.Кингсли в романе с при-
мечательным названием «Брожение» назвал «неустойчивым состоянием
88 «*
разума» , тем не менее в условиях стремительной динамики жизни рели-
гиозные догматы и формы мышления для многих из них были единственно
возможными устойчивыми парадигмами (порою даже утратившими собст-
венно религиозный смысл).
Все читатели «Мельницы на Флоссе» должны заметить частые от-
сылки к религии и к жителям городка Сент-Огг как к общине, для которых
церковь - непременная часть их жизни. Мэгги, к примеру, читает религи-
озные книги, Тома посылают учиться в школу к священнику, у Додсонов
есть свое представление о церковных отправлениях. Многое в этой сфере
объясняется, и все же отношение Джордж Элиот к религиозным аспектам
кажется весьма подвижным. Она с уважением относится к пастору Кену, и
все же очень иронична в главе под названием «разновидность протестан-
тизма, неизвестная Боссюэ». Более того, по ходу всего романа читатели
постоянно встречаются с упоминаниями Библии и откликами на нее, кото-
рые предназначены для того, чтобы заставить их остановиться и пересмот-
реть собственное отношение к чувствам и поведению героев. Джордж
Элиот ведет своего рода дискуссию со своими читателями, в которой они
могут принять полновесное участие, если хоть что-нибудь знают о религи-
озных проблемах и обязанностях времени. А каковы были взгляды на ре-
лигию самой Джордж Элиот? И каких знаний и какого понимания проблем
она ожидала от читателей? В этой части книги мы попытаемся обобщить
основные знания в этой сфере читателей, к которым обращалась Элиот в
1860 г., а затем объясним значение отдельных эпизодов в романе, важных
для его понимания. И наконец, мы обсудим отношение автора к религиоз-
ным верованиям и религиозной практике, ею воспроизводимым.
, Действие романа происходит в 1820 - 1830-е гг. в одном из городков
центральной Англии. Для искушенных читателей 1860 г. (когда был напи-
сан роман) мир, описываемый Джордж Элиот, уже был устаревшим. Это
Цит. по: Houghton W.E. The Victorian Frame of Mind. P. 1.
Ibid. P. 12.
38

дает ей возможность так разговаривать со своими читателями, как будто
они могут оглянуться на эти уже прошедшие десятилетия с высоты обре-
тенного исторического знания, но в какой-то момент тон ее меняется, и она
вынуждает их обратиться к их личным предубеждениям и пересмотреть их
собственные позиции. Такая стратегия художественной вовлеченности чи-
тателя проходит через все ее творчество, она требует от читателя разде-
ляемого с автором знания и понимания, в данном случае - хорошей осве-
домленности в истории и практике Англиканской Церкви.
История этой церкви необычна. В отличие от других европейских
стран Англия не страдала от религиозных войн, поскольку Англиканская
церковь была организована Указом парламента в 1530-х гг. Генрих VIII,
поссорившись с Римским Папой, в согласии со своим парламентом сменил
официальную религию в стране. Так Англия перестала быть католической,
не стала признавать Папу, и вместо этого стала протестантской страной с
монархом во главе церкви. Библия была переведена на английский язык, и
хотя церковная служба шла почти по католическому чину, все молитвы
произносились на английском, а от церковников ожидалось, что они будут
в состоянии объяснять пастве значение того, что она слышала и прогова-
ривала. Священникам разрешалось жениться, исповедь была отменена,
были разрушены монастыри, а для новой веры строить храмы не было не-
обходимости, поскольку все старые церковные здания просто перешли к
новоустановленной Англиканской церкви.
Тремя столетиями позже, в 1820-е гг., когда происходит действие
романа Элиот, церковь по-прежнему играла существенную роль в жизни
англичан, особенно в сельской местности и в маленьких городках. В 12-й
главе книги I нам говорится о том, что в XVII в., во время гражданской
войны, в Сент-Огге бушевали религиозные страсти и противоречия, но к
моменту рассказа то была уже далекая история. Один старик еще помнил
проповеди Джона Уэсли (1703 - 1791), который посвятил свою жизнь про-
тесту против нетребовательности и сверхтерпимости англиканской церкви.
В конце концов он основал Методистскую церковь, диссидентскую по от-
ношению к Англиканской, которая говорила о том, чтобы религия была
более личной и глубокой, чем официальная. Но в 1820-е гг. в Сент-Огге
даже методисты были более спокойными и покладистыми. Появляющиеся
в романе время от времени упоминания о диссентерах и нон-конформистах
- отсылки к таким протестантским течениям, как баптисты и индепенден-
ты, чьи учения были «более протестантскими», чем англиканские. Такие
диссентеры были больше сосредоточены на трактовке Библии, молились в
простых зданиях, называемых «молельни» (chapel), а своих избираемых
предводителей называли "ministers"- как мистер Спрей, появляющийся на
короткое время в 12-й главе первой книги.
Появившееся как раз в то время предложение разрешить католиче-
ское вероисповедание привнесло некоторую полемику как в Англикан-
ской, так и в диссидентских церквах. Но поскольку в Сент-Огге не было
католиков, то дискуссия была весьма слабой. (Джордж Элиот иронически
39

замечает, что все в Сент-Огге дружно не любили католиков, даже если и
никогда не встречали ни одного из них.)
Для таких, как Додсоны, было само собой разумеющимся посещение
воскресных служб, как для русских крестьян XIX в. было естественным
участие во всех крестных ходах в престольные праздники. Вместе с тем
есть отличие Англиканской церкви от Русской православной: в течение
трех столетий со времен Генриха VIII английские монархи потеряли почти
всю политическую власть, и поэтому никто уже не думал о них как о «бла-
гочестивых отцах церкви»; более того, фактически они никогда особенно с
церковью и не ассоциировались (многие английские монархи были кем
угодно, только не благочестивыми!). Не было монахов и монастырей, по-
этому у любого приходского священника, ищущего продвижения по служ-
бе, был шанс в конце концов стать епископом. Такая возможность сущест-
вовала потому, что церковники были образованными людьми, выходцами
из высшей социальной группы, дворянства, которые чувствовали себя наи-
более комфортно как раз в обществе джентльменов и леди. Тем не менее
нередко они обнаруживали определенное несоответствие между их стату-
сом джентльменов и доходом, который они получали в приходе. Это была
проблема, и комически и серьезно осмысленная во многих английских ро-
манах XIX в., в том числе и в «Мельнице на Флоссе». Почему, к примеру,
мистер Стеллинг, приходский священник, нуждался в деньгах, которые он
намеревался получать от мистера Талливера за обучение его сына, и поче-
му мистер Талливер этого не понимал? Джордж Элиот надеялась, что чи-
татели об этом знают больше, чем Талливер, а посему получат определен-
ное удовольствие от замешательства мельника, хотя, как известно, послед-
ствия решения мистера Талливера послать сына на учебу к Стеллингу бы-
ли весьма печальны.
Прежде всего нам необходимо обратить внимание на некоторые тер-
мины, использованные в романе по отношению к священнику Англикан-
ской церкви. Во-первых, к нему редко обращаются «священник», «святой
отец», поскольку это звучит несколько по-католически. И все же слово
«священник» употребляется Элиот, к примеру, по отношению к доктору
Кену: «обязанности священника», «священнический сан» и т.п., чтобы
продемонстрировать, насколько серьезно Кен относится к своей должно-
сти. Кроме того, употребляется нейтральное слово - «духовное лицо»
(clergyman) или «один из церковников» (one of the clergy), а также попу-
лярное и обиходное слово, свойственное прихожанам, - «пастор» (parson).
По причинам чисто историческим в некоторых приходах были так назы-
ваемые «rectors», что переводится тоже как «пастор», а в некоторых - «vic-
ars» (приходские священники, викарии). Вот почему к пастору Кену в ро-
мане достаточно часто обращаются «Rector». Все эти термины широко ис-
пользовались современниками Элиот и нюансы в терминах были им пре-
красно известны.
Безусловно, некоторые люди становились священниками, исходя из
глубоких религиозных убеждений. Такого рода ситуации были весьма не-
40

редки. Однако обычно джентльмен, у которого было несколько сыновей,
посылал некоторых из них в университет, где они могли учиться с различ-
ной степенью успешности, но поскольку старший сын должен был унасле-
довать всю землю, принадлежащую семье, младшим сыновьям надо было
как-то жить, и одним из вполне приемлемых способов для сына не очень
богатого джентльмена обеспечить себя было получение прихода, при этом
ему вовсе не обязательно было быть очень религиозным человеком. Анг-
ликанская церковь была очень веротерпимой, которая в равной степени
принимала в свое лоно как людей набожных, так и скептически настроен-
ных по отношению к вере. После весьма элементарного обучения каждый
вновь посвященный в духовный сан церковник получал назначение в тот
или иной приход поначалу младшим, а затем и основным приходским
священником. В каждом приходе была своя церковь и своя паства, за кото-
рую приходский священник был в ответе, вот почему вполне естественно,
что каждый начинающий пастор надеялся, что его пошлют в приход, пол-
ный богатых людей, или в приход со значительным церковным фондом,
который позволит получать стабильный доход. Но во многих приходах
большинство составляли борющиеся за существование фермеры или
обычные горожане, а этом случае для амбициозного человека, мечтающего
о посте епископа, денег было явно недостаточно.
Именно такие проблемы были у мистера Стеллинга. Из главы первой
второй книги «Школьные годы» мы узнаем, что преподобный Стеллинг
«приступил к пасторским обязанностям с величайшей энергией и намере-
вался произвести блистательное впечатление на своих ближних» [157].
Поскольку у него не было влиятельных родственников, ему нужны были
деньги, чтобы поддерживать у паствы такого рода впечатление о себе, и
университетское образование открывало наиболее очевидный путь к зара-
батыванию дополнительных денег - частные уроки и пансион для учени-
ков в доме, который полагался ему как приходскому священнику. Детей
джентльменов обучали латыни, греческому, алгебре, и это как раз то, чему
обучали и сына мельника в романе. Стеллинг свято верил в правильность
того, что он делал, как он верил в Церковь, Аристотеля и Британию, как
верил «хозяин гостиницы в Швейцарии ... в красоту окружающего ланд-
шафта и в то, какое удовольствие получают от этого ландшафта путешест-
венники с аристократическими наклонностями» [161]. Примечательно са-
мо это сравнение: конечно, мистер Стеллинг верит в то, что он делает -
уже потому, что учительство приносит ему доход, это правильно. Его вера
в это искренняя, но ее источник не Бог, а личные убеждения. Мистер Тал-
ливер - преуспевающий мельник, который хочет дать образование своему
сыну в несколько другой сфере деятельности. Он знает, что джентльмены
умны, поскольку обучались в университете, и поэтому его легко убедить в
том, что мистер Стеллинг как раз и есть тот учитель, который так ему не-
обходим. В эпизоде принятия решения Талливером об обучении Тома в
Школе Стеллинга Элиот художественно исследует «смесь» отцовской гор-
дости, снобизма, невежества, веры в церковников, экономических необхо-
41

димостей, недостатка воображения и искреннего рвения дать сыну самое
подходящее образование.
В этих начальных главах комедийное начало всегда смешивается с
авторским сочувствием ребенку и его отчаянию. В некоторых случаях ко-
мическое усиливается за счет внешне странного цитирования Библии и пе-
ресказов библейских историй, при этом читателю вовсе не обязательно
воспринимать все это серьезно или напыщенно, поскольку такого рода бы-
тование Библии - просто часть культуры всякого современника Элиот. Она
была искренне уверена, что он будет улыбаться шуткам такого рода. К
примеру, когда в 4-й главе 1-й книги Мэгги бьет изо всех сил свою приби-
тую к стене чердака куклу, вымещая на ней свою злость и досаду, то всем
понятно, что эта идея была ей подсказана историей Сисара и Иаили, кото-
рая вбила в голову прячущегося у нее беглеца деревянный гвоздь. Эта кро-
вавая история в течение столетий поражала воображение детей. Мэгги бы-
ла также впечатлена картинками в их семейном экземпляре Библии, осо-
бенно - изображением блудного сына в одеждах XVII в. Когда пятилетняя
Мэгги в качестве протеста против несправедливого к ней отношения убе-
гает к цыганам и очень быстро убеждается, что она среди воров, читатель-
современник писательницы улавливал легкую параллель с человеком,
павшим «до положения вора» (одного из самых страшных грехов по Биб-
лии), параболой, которая, несомненно, должна была быть в голове Мэгги,
уже в этом возрасте хорошо знакомой с Библией.
Четвертая книга романа названа «Юдоль Уничижения». Читатели-
современники Джордж Элиот тотчас узнавали цитату из книги Джона
Беньяна «Путь паломника» (1678). Герой Беньяна Кристиан сражается с
чудовищем Аполлионом, пересекая эту Долину Уничижения. По сути, мы
уже слышали об этом волнующем эпизоде, когда юная Мэгги показывала
картинку дьявола в облике Аполлиона другу отца мистеру Райли в третьей
главе книги первой. «Путь паломника», упоминающийся в романе не один
раз, - одновременно и захватывающий рассказ и аллегория долгого и
трудного путешествия главного героя к Богу. Этот рассказ написан так
просто и одновременно мощно, что стал невероятно популярным и широко
и с удовольствием цитируемым. В начале XIX в., когда происходят собы-
тия романа Элиот, его наряду с Библией можно было найти в любом доме
по всей стране. Беньян (1628 - 1688) был квалифицированным ремеслен-
ником и проповедником, не принадлежавшим к Англиканской Церкви, ко-
торая даже в XVII в. ассоциировалась у обычных людей с дворянством. Он
был сторонником индепендентов, которые поддерживали Кромвеля во
время гражданской войны и республики (1642 - 1660). У Беньяна не было
времени общаться с богатыми и власть имущими; он проповедовал обыч-
ным людям о том, что они по праву могут достичь своего Царствия Небес-
ного. Когда в 1660 г. королевская власть была реставрирована, Беньяна
признали виновным в подстрекательстве к бунту, и он провел 12 лет в
тюрьме, где продолжал писать свои вызывающие полемику книги.
42

Хотя концепция духовного паломничества Кристиана не совсем соб-
ственно протестантская, беньяновский «Путь паломника» был признан
книгой в высшей степени протестантской. Беньян начинает повествование
с того, что сообщает о сне, в котором ему привиделся «человек в лохмоть-
ях, стоящий в определенном месте, с лицом, отвернутым от его собствен-
ного дома, с книгой в руках и с огромной ношей за плечами». Этой книгой
была Библия, ноша - его грехи, а спиной к дому он стоял потому, что знал,
чтобы освободиться от грехов, ему необходимо отправиться в путь в поис-
ках Святого города. Паломничество Кристиана не связано с какой-либо
церковью, оно не инспирировано кем-то из священников, не благословлено
ракими-либо церковными ритуалами. Люди, с которыми он встречается по
дороге, либо соседи и путники, представляющие человеческие добродете-
ли и слабости, либо своего рода проводники, подобно дантевскому Верги-
лию, представляющие собой определенные библейские идеи. На полях
своего повествования Беньян дает ссылки на Библию, которые, по его за-
мыслу, должны были способствовать тому, чтобы читатель понимал те
проблемы, с которыми сталкивается Кристиан, и видел путь их решения.
Кристиан не всегда избирает верный путь, как все пилигримы он нередко
искушаем тем, чтобы уйти с узкой и трудной тропы на большую и гладкую
дорогу, которая так привлекательна, но на которой он неизбежно столк-
нется с несчастьем. Истинная тропа редко бывает удобной, поскольку ду-
<ша обретает силу только в преодолении трудностей (в том числе и в спорах
р другими паломниками) и унижениях (в том числе и признавая свои
^ошибки и заблуждения). Специфически протестантские характеристики
■беньяновского видения - это его упорство в вере в свои силы, а также в
жесткой проверке человеческих мотивов и намерений, выбор только Биб-
лии в качестве путеводителя. Это как раз те качества, которые Мэгги вы-
бирает ориентирами на своем духовном пути. Книга «Юдоль Уничиже-
ния» рассказывает нам о том, что Мэгги вступила в период сомнений и ис-
кушений, когда ей придется решать, что делать, постоянно вопрошая соб-
ственную душу.
Путь Мэгги - это тоже духовное путешествие, совершаемое в окру-
жении невежества и затмения сознания. В главе третьей «Юдоли Уничи-
жения» девочка, которой уже тринадцать и которая страстно нуждается в
интеллектуальной и духовной пище, старается найти смысл жизни, изучая
логику по учебнику Тома. Поэзия и художественные фантазии не могут
уже объяснить ей тяготы действительной жизни. Когда Боб Джейкин при-
носит ей несколько книг, включая и «Подражания Христу» Фомы Кемпий-
ского, она верит, что нашла настоящего наставника в этом немецком мона-
хе XV в., авторе нескольких работ о мистицизме. Фома Кемпийский писал
о созерцании, самоотречении и о не прекращающейся внутренней борьбе
человека за то, чтобы стать лучше. Джордж Элиот, которая сама любила
эту книгу за ее тихую святость, анализирует энтузиазм Мэгги с требова-
тельной симпатией взрослого человека, прожившего более долгую жизнь,
чем ее героиня. Книга Фомы дает девочке настоящий душевный комфорт и
43

духовную пищу, но она не понимает того посыла, который вкладывает в
нее автор, поскольку Фома вовсе не предлагает ключ к счастью, а призы-
вает забыть о своем «я» и искать внутренний покой в Боге. Для Мэгги, с ее
сильными страстями и острым желанием понять саму себя, это весьма
смущающая ее доктрина. Она чувствует себя отвергнутой и пренебрегае-
мой, ответственной за протестантский грех самодовольства.
Тем не менее в течение двух лет книга помогает ей жить в согласии
со своей судьбой, и когда она вновь встречает Филиппа, мы слышим отго-
лоски размышлений немецкого монаха в ее ответах ему. Она говорит в
главе третьей пятой книги: «Не правильно ли всецело смириться с тем, что
нам не дано? Я нахожу в этом покой последние два-три года... я даже ра-
дость нашла в отказе от своей воли» [352]. Она говорит также: «Я никогда
не могла довольствоваться малым. Вот почему для меня лучше совсем об-
ходиться без мирских радостей...» [353]. Это могло бы звучать очень на-
божно, если бы мы не чувствовали во всем этом напряженную борьбу под-
ростка, страстно ищущего верный путь в жизни. Ее упорный спор с Фи-
липпом о целях человеческой жизни будоражит мысль читателя, поскольку
Элиот всячески подчеркивает, что ни один из спорящих полностью не прав
и что компромисс не возможен.
Между тем она предлагает совершенно отличный взгляд на религи-
озные и духовные проблемы. Первая глава четвертой книги «Юдоль Уни-
чижения» озаглавлена «Разновидность протестантизма, неизвестная Бос-
сюэ». Заглавие кажется очень научным и не могло не озадачить современ-
ников Элиот. Боссюэ был французским епископом, в 1688 г. написавшим
книгу «Разновидности протестантских церквей», которая вряд ли два века
спустя была известна кому-либо, кроме специалистов-религиоведов. Нет
сомнений, что Элиот иронизирует уже в заголовке главы. Писательница в
ней хочет объяснить читателям, почему важны размышления о такой
обычной и весьма непривлекательной семье, как Додсоны, в то время как
нам прежде всего интересны злоключения Мэгги. Она начинает издалека,
используя затянутую аналогию для обсуждения значимости Додсонов.
Представьте себе, говорит писательница, что вы путешествуете на лодке
по Рейну (для читателей-англичан того времени Рейн был очень романтич-
ной рекой). Вы видите замки, взгромоздившиеся на скалах посредине реки,
и представляете себе принцесс, страшных чудовищ, блестящих и благо-
родных рыцарей. Но если вы посмотрите на берега, вы увидите уродливые
разрушенные деревни, в которых люди должно быть жили очень ограни-
ченной и унижающей человека жизнью, которой даже еще большие бедст-
вия не придавали никакого морального величия. И все же, подчеркивает
Элиот, то были тоже люди, даже если они теперь так же забыты, как поко-
ления каких-нибудь исчезнувших насекомых.
Подобно этим бедным селянам Додсоны (которые, правда, вовсе да-
же не бедны) жили жизнью, «не озаренной ни возвышенными идеалами,
ни романтическими мечтами, ни деятельной самоотверженной верой, не
колеблемой ни одной из тех диких страстей, что заводят в мрачные глуби-
44

ны несчастья и преступления» [293 - 294]. Они меркантильны, полны пре-
дубеждений, лишены воображения и образования, поэтому не удивитель-
но, что читателям скучно с ними. Но, говорит Джордж Элиот, нам надо по-
стараться понять их взгляд на мир, частично потому, что они имеют силь-
ное влияние на героиню, а частично потому, что они тоже живые сущест-
ва. Другими словами, у нас, читателей, есть некий долг - проанализиро-
вать, исследовать, что это такое Додсоны.
До этого момента тон главы был серьезным и толкающим на раз-
мышления. Далее юмор оживляет стиль абзацев, в которых автор иллюст-
рирует тип протестантизма, к которому эти персонажи принадлежат. Сест-
ры Додсоны не читают Библию, но они сушат цветы между страницами
Книги. Они ходят в церковь потому, что все ходят туда, за исключением
тех, кто ходит по воскресеньям в молельни. Им никогда не приходит в го-
лову задаться вопросом, почему люди исповедуют разные веры, почему
некоторые семьи все же «больны» («как астмой» [295]) посещениями мо-
лелен, а не ходят в англиканские храмы.
Дня них религия представляла собою то, что «привычно и респекта-
бельно»; к примеру, похороны важны, поскольку все респектабельные лю-
ди должны быть похоронены на церковном кладбище и быть уверены, что
на поминальном обеде был подан отличный окорок [295]. (В этом месте
[некоторые из современников Элиот, по всей вероятности, чувствовали се-
бя не очень уютно, потому что и они в такие святые моменты думали о хо-
рошей еде на поминальном столе, чтобы гости могли после восхищенно
отозваться об этом.) А позднее нам сообщают, что Додсоны поступают,
как всякие уважаемые и почитающие Бога люди, в соответствии с такими
принципами, как «повиновение родителям, верность родне, трудолюбие,
неколебимая честность, бережливость, начищенная до блеска медная и де-
ревянная посуда, запасы звонкой монеты, которой грозит в скором време-
ни выйти из обращения, производство первосортных изделий для рынка и
приверженность к предметам домашнего изготовления» [296]. Нет сомне-
ний, читатель будет улыбаться от сочетания «честности» и «начищенной
до блеска посуды» и впечатлен этими «правилами благопристойности»
[296]. А русские читатели могут подумать: как отличается этот список от
типичных добродетелей, проповедуемых православием!
Это описание Додсонов - анализ их веры, их религии, поскольку они
считают себя добрыми прихожанами, чьи честные принципы одобрены их
церковью. Их практицизм и предубеждения - неотъемлемая часть ком-
плекса верований, в соответствии с которыми они живут. Мужья сестер
Додсон, правда, гораздо менее привязаны к религиозным ритуалам; мистер
Дин, мистер Глегг, мистер Пуллет и мистер Талливер согласны в том, что
Церковь и церковные обряды - женское дело. Тем не менее при помощи
образа мистера Талливера Джордж Элиот исследует еще одну трагикоми-
ческую сторону английского протестантизма. У мистера Талливера, кото-
рый регулярно ходит в церковь, но не доверяет церковникам (даже не-
смотря на то, что посылает Тома учится к пастору Стеллингу), есть свое
45

объяснение миру, который т^к дурно с ним обошелся. Дьявол, который на-
рисован в «Пути паломника», или «старина Гарри», как он фамильярно на-
зывает его, должно быть на стороне законников, поскольку торжество
Уэйкема, по его мнению, может быть объяснено только этим: «Старина
Гарри поддерживает этих мошенников - он всему затейщик...»89 Вот по-
чему в мрачном и забавном одновременно финале девятой главы третьей
книги Талливер настаивает, чтобы его проклятие Уэйкему было записано в
семейном экземпляре Библии. Джордж Элиот замечает, что подобного ро-
да практика не была необычной в те далекие дни, зная, что среди ее совре-
менников было немало тех, кто оставлял странные и горькие замечания на
полях и свободных местах на страницах Библий. К примеру, если дочь со-
вершала поступок, порочащий семью, или рожала ребенка вне брака, то в
семейной Библии делалась запись о том, что она лишается всяческой под-
держки и сочувствия. Это важно помнить при объяснении отношения Тома
к Мэгги, вернувшейся в Сент-Огт после пятидневного отсутствия, будучи
унесенной течением Флосса в лодке со Стивеном Гестом.
Вообще, что касается Тома, Додсона до мозга костей, то он верит в
то, что абсолютно прав, когда подвергает гонениям Мэгги, обнаружив, что
она встречается с сыном врага их семьи - Филиппом. Даже если мы и шо-
кированы его жестокостью (а Джордж Элиот делает все, чтобы мы были
шокированы), то нам необходимо помнить, что Том верит в послушание,
верность по отношению к родным и честность: это его религия, его убеж-
дения. Конечно, молодое поколение - Том, Филипп, Люси, Стивен - не
формулирует свои противоречивые убеждения в религиозных терминах, но
Джордж Элиот хочет, чтобы мы поняли: жесткий характер Тома и привер-
женность к напряженному труду проистекают из весьма специфичного
единства религиозных и социальных ценностей, к которому сама писа-
тельница относится очень критично. Нравственная дилемма Мэгги может
быть легко снята, если вспомнить, что Иисус завещал людям любить и
прощать друг друга; но любовь и прощение позволяют безнаказанно суще-
ствовать грешникам, и тогда получается (по Тому), что в отличие от по-
слушания и целомудрия любовь и прощение не могут быть основой рес-
пектабельности.
Глава первая четвертой книги многое объясняет из финала всей ис-
тории, К примеру, тетушка Глегг принимает в своем доме изгнанную То-
мом Мэгги, поскольку семья должна поддерживать своих членов. Но жи-
тели Сент-Огга, не будучи членами семьи Додсонов, но в целом разделяя
их принципы, осуждают Мэгги, не зная всего случившегося с ней. Такие
люди - гордые, энергичные, усердно посещающие церковь - доводят до
отчаяния их пастора Кена, который говорит Мэгги о своих усилиях создать
в городке нечто вроде христианской общины, основанной на братстве и
взаимной ответственности, но его паства, не взирая на его усилия, сама
решает, кого и за что ей надо преследовать. В другом абзаце доктор Кен с
В русском переводе выражение «старина Гарри» не сохранено (см. стр. 290).
46

грустью размышляет над тем, что его прихожане забыли историю о добром
Самарянине и человеке, оставленном на обочине дороги. Притчу о Сама-
рянине90, без раздумий оказавшем помощь попавшему в беду, каждый ре-
бенок в те времена знал наизусть, вот почему к ней так часто обращаются
многие английские писатели.
Может показаться, что религиозные вопросы и подходы, обсуждае-
мые в этом разделе, едва ли могут быть названы таковыми, поскольку они
более сосредоточены на поведении, а не на духовном опыте. Протестанты
сильно озабочены этикой и последствиями своих поступков. Когда Кри-
стиан в «Пути паломника» поступает неверно, он подвергается нападению
чудовищ или навлекает страдания на своего друга. Покорное принятие
Божественной воли или благоговение перед незнакомым и непонятным не
являются частью протестантской культуры. Например, протестанты не-
одобрительно относятся к русской традиции поклонения юродивым. Иначе
говоря, чтобы до конца понять этот роман Элиот, русский читатель должен
немного отойти от привычных подходов к вопросам веры и религии. Ду-
ховные борения Мэгги и ее энергичные попытки подчинить свою волю
высшему авторитету, вне сомнений, должны быть восприняты с симпати-
ей.
Более того, сама Джордж Элиот здесь помогает читателю, поскольку
она перестала верить в каких-либо богов, хотя и была воспитана в лоне
Англиканской Церкви, а в подростковом возрасте очень сильно привяза-
лась к весьма радикальным протестантским идеям. Во время ее духовного
взросления благодаря обильному чтению и напряженным размышлениям
она развила новый вид постхристианской морали, которая четко прогово-
рена во всех пассажах, здесь цитируемых. Ее несогласие с мистером Спел-
лингом, Додсонами, Томом, жителями Сент-Огга, отвергнувшими Мэгги,
проистекает не из того, что они объявляют себя истинными христианами, а
из того, что они не анализируют свои религиозные убеждения и не посту-
пают так, как завещал Христос. В конце второй главы седьмой книги она
говорит: «Тот, кто думает и говорит готовыми формулами, вызывает не-
вольное отвращение в людях, мыслящих смело и широко, уже с юных лет
пришедших к пониманию того, что нашу жизнь, непостижимую в своей
сложности, нельзя вместить в рамки словесных формул, что заключить
свою душу в плен ходячих фраз - значит подавить в себе все добрые чув-
ства, которые внушаются нам свыше в минуты просветления, порожденно-
го пониманием и сочувствием» [529]. С одной стороны, слишком многие
персонажи романа - это люди «готовых формул», находящиеся в «плену
ходячих фраз». С другой стороны, доктор Кен обладает проницательно-
стью и сочувствием, которые он приписывает своей собственной системе
верований, но которые, полагает Джордж Элиот, должны быть у каждого
думающего зрелого человека, смотрящего на находящуюся в поиске моло-
дежь с готовностью помочь ей. Таких людей Элиот называет «прирожден-
См. Евангелие от Луки, гл. 10, стихи 25 - 37.
47

ными священниками»; у них могут быть самые разнообразные религиоз-
ные убеждения (или таковые могут отсутствовать вовсе), но их внутренняя
сила позволяет им распространять свою духовность на других.
Для Мэгги религиозные предубеждения в общине городка потенци-
ально угрожающие. Естественно, ее способ мышления и ее отношение к
проблемам настолько вписываются в контекст христианского учения, что в
годы ее увлечения Фомой Кемпийским она пытается отречься от земных
удовольствий во имя христианского Рая. Но по мере взросления религиоз-
ные представления уступают место убеждениям другого рода. Когда она
мечтает о том, чтобы чаще видеться с Филиппом в Красном овраге, нам
сообщается: «Здесь вдруг разверзлась каменная стена, которая запирала ее
в Юдоли Уничижения, где все планы на будущее были далекими и непо-
стижимыми; теперь некоторые призрачные воспоминания земных удо-
вольствий не были больше так уж недостижимы»91. И хотя здесь вновь
присутствует аллюзия к «Пути паломника», Элиот в данном случае ис-
пользует вордсвортианский язык, размышляя о благостности «воспомина-
ний о земных радостях» и о драме невозможности познать разумом какие-
то вещи и явления. Совершенно очевидно, что обращение к такого рода
риторике - это путь к духовной независимости. Как уже говорилось, Вор-
дсворт с его акцентом на напряженном моральном отклике на духовный
опыт, не имеющим по сути божественного происхождения или морально-
теологической основы, очень сильно повлиял на Элиот. Более того, ее сле-
дующий роман «Сайлас Марнер» вообще посвящен поэту.
Однако когда Мэгги возвращается в Сент-Огг, оба - и Фома, и Вор-
дсворт - образно выражаясь, блекнут. Самоотречение сейчас уже соверша-
ется во имя других людей, любимых Мэгги отнюдь на за святость. Ее спо-
ры со Стивеном совершенно светские, но пункт о прощении как централь-
ной христианском принципе не забыт. Когда Мэгги в конце концов встре-
чается с Люси, она говорит кузине о том, что Стивен старался во что бы то
ни стало остаться верным ей, и просит ее простить его, поскольку, по ее
убеждению, в таком случае счастье Люси и Стивена еще возможно. Элиот
пишет: «Эти слова, произнесенные с таким конвульсивным усилием, слов-
но она шла ко дну, вырвались у нее из самых глубин души» [543]. Читате-
ли могут заметить перекличку этого намека на глубины, дно и утопление с
тем, что происходит в следующей главе: Мэгги и Том действительно то-
нут. Но здесь есть и точное воспроизведение состояния героини: Мэгги то-
нет духовно и, прося Люси о прощении Стивена, а не самой себя, чтобы те
могли пожениться в будущем, она хватается за духовное озарение как за
спасительный круг. В этот момент христианское прощение Люси и муче-
ническое самоотречение Мэгги взаимозависимы. При этом необходимо
91 В русском переводе эти строки даны в следующем виде: «Дымка смутных мечтаний
должна становиться все тоньше и тоньше, и все нити ее мыслей и чувств должны те-
перь постепенно вплетаться в ткань действительности, в ткань ее повседневной жизни»
[363]. Как видим, никакой аллюзии к роману Беньяна в переводе нет, что несколько
умаляет нравственно-религиозный смысл поисков Мэгги.
48

заметить, что, подобно другим тонущим, она непреднамеренно кличет бе-
ду на свих спасителей: трудно представить Люси и Стивена счастливой
парой.
Итак, каковы взгляды самой Элиот? Обсуждая ценности Додсонов,
она говорит о читателе как о том, кто «тянется к чему-то прекрасному, бла-
городному и великому». Далее, при оценке духовных борений Мэгти она
просит читателя подключить воображение, которое позволит развиться его
сочувствию к другим человеческим существам. К концу романа ясно, что
эти «другие человеческие особи» при всех своих страданиях как раз и есть
эти «прекрасные, великие и благородные существа», на которые мы и
должны направлять наши страстные симпатии. Пожалуй, наиболее явно
это проступает в письме Филиппа Мэгги (гл. 4, кн. 7), хотя до конца и не
ясно (если исходить из концепции, легшей в основу этого образа), а вот как
программное заявление самой писательницы оно вполне понятно, по-
скольку в нем она выразила свои самые глубокие убеждения: «... и эта
новая жизнь, в которой ваши радости и горести стали значить для меня
больше, чем мои собственные, превратила мой негодующий протест в то
добровольное смирение, из которого рождается глубокое сочувствие к лю-
дям. Я думаю, ничто, кроме сильной и самозабвенной любви, не могло
сделать жизнь мою такой полной, и она становится все полнее и полнее,
вмещая в себя жизнь других...» [535]. Филипп благодаря любви открыл то,
что уже было обозначено в главе 2 седьмой книги: жизнь настолько ярка и
напряженна, что неизбежно порождает живое чувство сопричастности со
всем живущим на свете.
Жанровое своеобразие романа
«Мельница на Флоссе» демонстрирует существенную особенность
развития жанра романа в XIX в. - все более очевидную комплексность его
структуры, невозможность однозначного ее описания. К примеру, нет со-
мнений, традиции романа воспитания весьма сильны в структуре «Мель-
ницы на Флоссе», но очевидны в нем и жанровые парадигмы, призванные
реализовать семейную тематику, что позволяет вписывать роман, с одной
стороны, в английскую традицию семейного повествования (он может
быть прочитан и как семейная хроника двух поколений Талливеров - Дод-
сонов - Уэйкемов92), а с другой — в традицию нравоописательности и со-
В связи с этим можно вспомнить слова мистера Дина (мужа одной из сестер Додсон),
обращенные к Тому и как раз подчеркивающие эту «поколенческую» разницу, столь
актуальную для любого романа - семейной хроники: «Видишь ли, Том, - проговорил
наконец мистер Дин, откидываясь в кресле, - жизнь движется теперь более быстрым
шагом, чем во времена моей молодости. Да, сэр, сорок лет назад, когда я был таким же
рослым молодцом, как ты сейчас, считалось, что человек должен все свои лучшие годы
тянуть оглобли, прежде чем ему удастся завладеть кнутом. Ткацкий станок работал
медленно, да и моды менялись не так быстро. Мой парадный костюм служил мне ни
много ни мало добрых шесть лет. Во всем был меньший размах...» [423].
49

циально-бытового аналитизма, по мере «повествовательного накопления»
переходящих в социальный аналитизм, как, например, в романах Дж. Ос-
тен. Ведь в произведениях «несравненной Джейн» за казалось бы чисто
психологическими переживаниями героев (но особенно героинь) стоят
очень серьезные и основательные социальные наблюдения писательницы:
гордость и предубеждение Элизабет Беннет при всем том имеют и значи-
тельную социальную составляющую, и она отторгает Дарси поначалу
именно в силу социального инстинкта самосохранения и самозащиты, как
и Дарси не может преодолеть в себе социальной чуждости ситуации своей
(ему не очень понятной, а потому настолько пугающей его, что он даже оз-
вучивает ее в разговоре с ней) влюбленности в Элизабет. Как известно, в
образе Элизабет Беннет Остен воплотила новый тип женщины - живущей
богатой внутренней жизнью, наделенной мощным аналитическим началом,
обладающей собственной независимой жизненной позицией, естественной
и красивой каким-то внутренним огнем, активной и всегда стремящейся к
познанию. Безусловно, необычность девушки - это то, что заставило
Фитцроя Дарси не только обратить на нее внимание, но и почувствовать к
ней какую-то необъяснимую мощную тягу, особенно - на фоне «кисейных
барышень», ловцов женихов и жеманниц, которыми были полны и лон-
донский свет, и провинциальные салоны (образы Лидии Беннет, сестры
Бингли и других). Кроме того, именно к Остен восходит традиция такого
активного повествовательного вовлечения читателя в интеллектуальную
жизнь героини, что она становилась невероятно близкой и понятной ему,
какой бы сложной не была эта жизнь. Сходное происходит и с образом
Мэгги: хотя время от времени автор «помещает» нас во внутренний мир
других персонажей (Тома, мистера Талливера, Стивена и т.д.), мы все же
чаще всего смотрим на события и людей из перспективы внутреннего мира
Мэгги и ее личного опыта. Не будем забывать, что роман «Мельница на
Флоссе» - это роман о поисках смысла жизни юной героиней, а посему его
морально-психологическая заданность очевидна.
Оказавшись в центре светской жизни Сент-Огга, героиня отличается
от других не только своей необыкновенной внешностью и естественно-
стью манер, но прежде всего - способностью и стремлением все и вся под-
вергнуть мыслительному анализу. Так, законодательницы светских мод в
Сент-Огге сестры Гест весьма сожалели, что Мэгги «не склонна была все-
гда соглашаться с суждениями, принятыми в хорошем обществе, объясняя
это тем, что ей трудно решить, насколько они справедливы». «К тому же, -
замечает автор, так же, как и Остен, выступающий в роли своего рода иро-
ничного хора, - Мэгги до такой степени были не свойственны милые
ужимки и уловки кокетства, которые, согласно традиционному мнению,
заставляют мужчин терять головы, что сестры Гест, по доброте душевной,
даже готовы был жалеть ее за неспособность привлечь внимание к своей
красоте. Не так уж много преимуществ у нее, у бедняжки! И все же они не
могли не признать, что в ней нет ни капли жеманства: резкость и порыви-
стость ее манер - не что иное, как результат затворничества и стесненных
50

обстоятельств» [428]. В рассказе о закончившейся трагично светской эпо-
пее Мэгги есть одна как будто случайно брошенная фраза, когда Элиот
описывала споры Мэгги со Стивеном: «... он, в свою очередь, советовал ей
взять пример с такой очаровательной героини, как мисс София Уэстерн,
которая «с величайшим уважением относилась к суждениям мужчин»
[432]. Совершенно очевидно, что Элиот всячески подчеркивает ориги-
нальность, нестандартность внутреннего мира Мэгги, ее самостоятель-
ность в суждениях о мире и о людях, что делает ее весьма близкой героине
Остен и что необычайно сильно привлекает к ней Стивена, которому по-
рядком поднадоела кротость и ординарность его невесты Люси.
Здесь, безусловно, необходимо помнить, что Элиот - писатель, кото-
рый возлагал очень серьезные надежды на роман как на средство нравст-
венного и морального воздействия на читателей. Так, в статье «Томас Кар-
лейль» (1855) она пишет: «... наиболее действенный писатель не тот, кто
заявляет о каком-либо конкретном открытии, кто заставляет людей прихо-
дить к определенному выводу, кто демонстративно говорит, что правиль-
но, а что нет, а тот, кто побуждает других к активности, ведущей к какому-
либо открытию, заставляет их преодолеть свое безразличие к правде и
лжи, кто придает им мужества и энергии для поиска правды и вдохновляет
их на жизнь в соответствии с идеалами. Влияние такого писателя живое.
Он не учит людей, как пользоваться шпагой и мушкетом, но он вселяет
храбрость в их души и сильное желание действовать в их плоть»93.
Кроме того, Элиот считала роман весьма сильным средством воздей-
ствия на частную жизнь людей, на их повседневное существование через
то, что сама писательница считала «высочайшим свойством художествен-
ной литературы - драматическое представление»94. Этим, в частности,
объясняется сосредоточенность писательницы на обыденной жизни, ее
«человеческой составляющей», и интеллектуально-психологических дра-
мах, которые отражают движение этой жизни, ее закономерности и нормы
(какими бы они не были), а также - на изображении персонажей, чьи не-
простые интеллектуальные поиски так или иначе отражают особенности
времени и его движение.
Поэтому социальность не подается у Элиот плакатно и напрямую,
писательница как бы растворяет ее в характерологически значимых психо-
логических нюансах и ремарках. В этом аспекте надо трактовать и тему
социального детерминизма, играющего чрезвычайно большую роль в эсте-
тике и романной практике Дж. Элиот, понимаемого ею как взаимосвязь и
взаимозависимость человеческих поступков и судеб, как ответственность
каждого перед прошлым, настоящим и будущим. Именно это помогает по-
нять социально-нравственные «парадигмы» романа, утверждать, что мо-
раль «Мельницы на Флоссе» связана с мыслью о том, что мы не узнаем
ничего до тех пор, пока не поймем, что «можем буквально утонуть в про-
93 Thomas Carlyle (1855) // Eliot G. Selected Critical Writings. P. 187.
94 How I Came To Write Fiction (1857) // Eliot G. Selected Critical Writings. P. 323.
51

шлом и любви»95, как и, добавим, в ненависти и неприятии. На этой идее
нравственно-психологического «проживания» и эмоционального воспри-
ятия единства прошлого и настоящего и социально-моральной инаковости
строится весь роман и образ главной его героини — Мэгги Талливер.
В отечественном «элиотоведении» почему-то никто не обращал вни-
мание на имя главной героини романа. А между тем, как пишет Ф. Бона-
парте, «имена в художественной прозе Джордж Элиот важны обычно с
точки зрения символической, будучи стержневыми опорами тематики»96.
Это наблюдение американской исследовательницы как нельзя более спра-
ведливо по отношению к роману «Мельница на Флоссе». Главная героиня
носит имя «Мэгги», которое этимологически восходит к греческому «жем-
чужина», и с точки зрения общего проблемно-тематического, сюжетного и
пафосного контекста романа выводит нас на стих 6 главы 7 Евангелия от
Матфея, гласящий: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга ва-
шего пред свиньями, чтоб они не попрали его ногами своими и, обратив-
шись, не растерзали вас».
Несмотря на то что, как уже говорилось, в 1842 г. Дж.Элиот объяви-
ла об отказе от христианства, она, во-первых, не перестала искать веру
нравственную (ее знаменитая «религия гуманности», сформированная на
основе переосмысления «Размышлений о происхождении христианства»
Ч.Хеннеля, «Жизни Христа» Д.Штрауса и «Сущности христианства»
Л.Фейербаха, евангелистского воспитания и философского самообразова-
ния, - яркое тому доказательство), а во-вторых, она постоянно обращалась
к Библии как мощному и волнующему свидетельству человеческого опыта
и источнику образов, сюжетов и идейно-художественных структур, что
впрочем было свойственно большинству викторианских писателей и вик-
торианцев вообще.
В этом романе герои и автор, чей голос равноправен в многоголосии
романного повествования (и по викторианской литературной традиции
реализует читательское гипотетическое «присутствие»), постоянно обра-
щаются к Библии (нередко всуе), читают отрывки из нее, записывают све-
дения об основных семейных событиях в свой экземпляр Книги, т.е. живут
так, как жили англичане начала XIX в., верные вековым традициям, став-
шим для них, как говорилось выше, своеобразной религией (собиратель-
ный образ Додсонов и жителей городка Сент-Огг, нравственно «застыв-
ших» во времени, в этом отношении наиболее показательны: «Религия
Додсонов заключалась в почитании всего привычного и респектабельно-
го... »[295]). Примечателен и тот решающий сюжетный поворот, когда
мистер Талливер заставляет своего сына Тома записать клятву об отмще-
нии разорившему их Уэйкему в их домашней Библии, что, по его мнению,
должно было придать клятве особую священность и обратить ее в некую
Polhemus R. Erotic Faith: Being in Love from Jane Austen to D.H.Lawrence. P. 195.
96 Oxford Reader's Companion to George Eliot /Ed. by J.Rignall. Oxford: Oxford University
Press, 2001. P. 287 (paperback).
52

детерминанту. Не случайна и реакция Мэгги, которая «прошептала..., еле
шевеля губами от страха», что «грешно проклинать своих ближних и таить
в душе зло»[290]. «Я говорю вам: любите врагов ваших, благославляйте
проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за оби-
жающих вас и гонящих вас» 7, - вот заповедь, по которой живет в этот
сюжетный миг героиня.
Наделение главной героини романа именем, выводящим на библей-
скую аллюзию с жемчугом, псами и свиньями, совершенно концептуально
с точки зрения драматизации психолого-нравственного начала, лежащего в
основе этого образа. И дело не только в необычности и непохожести Мэг-
ги на окружение, о чем восхищенно и одновременно с тревогой за ее бу-
дущее говорит отец, сокрушается мать и сестры Додсон, что тревожит и
отторгает от нее брата и что превратно толкуют жители Сент-Огга. Преж-
де всего концептуальность очевидна с точки зрения естественности и це-
лостности, внутреннего мощного света, излучаемого героиней, о чем гово-
рит Филипп Уэйкем и что остро ощущает Стивен Гест, но что совершенно
не понимает и не принимает брат Мэгги Том, привязанность к которому
становится одним из источников трагедии героини: нельзя забывать об ав-
тобиографическом начале романа, поскольку в драме отношений Мэгги и
Тома Элиот, как уже говорилось, воспроизвела некоторые стороны своих
серьезно разладившихся после заключения ею гражданского брака с
Дж.Г.Льюисом отношений с братом Исааком.
Магистральная библейская аллюзия выражается на «эксплицитном»
уровне в противостоянии Мэгги-жемчужины обывателям Сент-Огга и се-
мейному клану Додсонов (анималистские ассоциации в романе - очевид-
ный «намек» на хлев, свиней и цепных псов из библейского стиха), осо-
бенно когда в конце романа «обратившиеся» мещане (и брат Том в их чис-
ле, но, что удивительно, не тетушка Глегг, которая полагала, что Додсонам
негоже не понимать и не прощать Додсонов, даже если в Мэгги было мало
додсоновского ) буквально нравственно растерзали и растоптали героиню.
Все это, вне сомнений, позволяет нам прежде всего говорить о романе как
о социально-психологическом повествовании о трагической невписанно-
сти героини в существующую реальность.
Образ Мэгги Талливер: пафос, идеи, структура
Совершенно очевидно, что образ Мэгги централен для романа на
всех его уровнях - проблемно-тематическом, сюжетно-композиционном и
повествовательном. Две части романа, посвященные детству и отрочеству,
и часть, посвященная изображению нравственно-психологических испыта-
ний взрослой Мэгги, которые кажутся многим исследователям неравно-
значными, объединены одной идеей: героиня не вписывается в стандарты
поведения викторианской девочки и девушки главным образом потому,
Евангелие от Матфея. Гл 5, стих 44.
53

что ее всегда «завораживалозапрещенное». А завораживало оно ее потому,
что слишком мало возможностей для самораскрытия представляло обще-
ство, тем более для такой необычной девочки. Подчеркнем сразу, что хотя
действие романа разворачивается до викторианского времени, психолого-
нравственные приметы обстоятельств, противостоящих Мэгги, очевидно
викторианские; в данном случае анахронизм вполне оправдан.
Образ Мэгги Талливер заставляет нас коснуться весьма важной про-
блемы, связанной с творчеством Элиот в целом. Речь идет о так называе-
мом «женском вопросе» и об отношении к нему самой писательницы. В
море литературы о писательнице особо выделяется огромный массив так
называемой «феминистской критики»; многие авторы подобных исследо-
ваний связывают с именем писательницы едва ли не начало женского дви-
жения в Англии. Думается, что Элиот не согласилась бы с отнесением ее к
разряду авторов, безоглядно ратующих за права женщин, особенно - поли-
тические. Так уж получилось, что вхождение Элиот в литературу при-
шлось на середину XIX в., когда в английском обществе с большой силой
разгорелись дебаты о женских правах - семейных, социальных, политиче-
ских. Как справедливо пишет Карен Чейз, именно в это время «отсутствие
каких-либо прав у жены, ее контрактная недееспособность, невозможность
для нее владеть своей собственностью, почти полное отсутствие возмож-
ности добиться развода создали немало социального напряжения, доста-
точного для того, чтобы парламент обратился к этим вопросам»98. Среди
друзей Элиот были Б.Л.Бодишон, автор весьма нашумевшего «Краткого
изложения простым языком наиболее важных законов, касающихся жен-
щин» (1854), и Б.Райнер, издававшая с 1858 г. «Английский женский жур-
нал» (причем Райнер настойчиво приглашала Элиот писать для ее изда-
ния). Элиот отказалась сотрудничать с журналом Райнер, утверждая, что
хочет писать романы - художественные произведения, при создании кото-
рых не может быть прямого и упрощенного подчинения пера даже самым
насущным проблемам времени (см. об этом подробнее у К.Чейз). Фабуль-
но почти во всех произведениях Элиот действие отнесено на 20 - 30 лет в
прошлое, и писательница как будто не обращает внимания на горячие спо-
ры по «женскому вопросу». Но с точки зрения сюжетного развертывания
этих фабул и концепций образов героинь совершенно очевидно, насколько
ей близки эти споры - и не только потому, что отсутствие достойного за-
кона о разводе не позволяло ей и ее гражданскому мужу Дж.Г.Льюису соз-
дать полноценную семью, а самой Элиот преодолеть отчуждение родст-
венников и друзей, не одобрявших ее сожительство с Льюисом.
Здесь прежде всего необходимо иметь в виду три момента, необы-
чайно важных (и в то же время характерных) для Элиот: во-первых, ее
идею о важности образования и воспитания человека как условии прогрес-
са общества; во-вторых, ее концепцию общества как органического целого,
в котором каждому отведено свое - очень важное и необходимое - место,
Oxford Reader's Companion to George Eliot. P. 467.
54

изменить которое означает опасно изменить всю систему, нарушить цело-
стность этого организма; в-третьих, ее мысль о преимуществах постепен-
ного прогресса и медленной, но хорошо подготовленной социальной
трансформации общества.
Вот почему, к примеру, в основе сюжета «Раскаяния Дженнет», од-
ной из повестей «Сцен из жизни духовенства» - первого художественного
произведения Элиот, лежит рассказ о противостоянии физическому, нрав-
ственному и интеллектуальному насилию мужа по отношению к жене. За-
тем, в «Мельнице на Флоссе», эта идея получит развитие: окружающий
мир отторгает Мэгги, которая в интеллектуальном плане превосходит едва
ли не всех в ее окружении. Эта идея развивается и в драме Доротеи Брук в
«Мидлмарче», страстно ищущей достойного приложения своих умствен-
ных сил.
Иначе говоря, писательница всячески противилась прямой политиче-
ской ангажированности в женском вопросе, хотя и выражала в письмах и
статьях свое восхищение теми, «кто находится прямо в центре борьбы»99.
Но все же она возлагала главные надежды в деле женской эмансипации на
образование и повышение культуры общества в целом, считая, что это ста-
нет основой не только эмансипации женщин, но и утверждения равенства
людей вообще. Элиот весьма скептически относилась к идее наделения
женщин избирательными правами (особенно радикальными и насильст-
венными методами: движение суфражисток возникает как раз в годы жиз-
ни Элиот). Это давало повод многим феминисткам - ее современницам и
последующих поколений обвинять писательницу едва ли не в ренегатстве.
Но не случайно К.Чейз приводит размышления будущей романистки в од-
ном из ее писем 1852 г.: «... наделение женщин избирательным правом -
это только раболепный прогресс», поскольку может лишь продемонстри-
ровать, что якобы «женщина не заслужила лучшей участи, чем мужчины
могут ей дать»100.
С другой стороны, мысль о том, что социальная жизнь - это живой
организм, не терпящий резких «хирургических» вмешательств, заставляет
ее возлагать особые надежды на культуру как инструмент постепенного и
неизбежного изменения общества в лучшую сторону. При этом примеча-
тельно восхищение Элиот знаменитой Флоренс Найтингейл, не только как
основательницей движения сестер милосердия, но и как человеком, кото-
рый боролся за улучшение условий жизни людей вообще - прежде всего
условий материальных и социальных, для Найтингейл, в том числе и нрав-
ственно-психологических. Согласимся все с той же К.Чейз, подметившей,
что, наверное, поэтому сюжеты произведений писательницы никогда не
строятся на рассказах о социальной, политической или любой иной пуб-
личной карьере женщины-героини романа или повести. Элиот не боится
Даже обвинений в искусственности концовки, к примеру, «Мидлмарча»,
* Eliot G. Letters. Vol. IL P.396.
Цит.по: Oxford Reader's Companion to George Eliot. P. 468.
55

где Доротея Брук, став женрю Уилла Ладислава, подобно Наташе Росто-
вой, удовлетворилась семейным счастьем и успехами мужа, хотя содержа-
ние характера героини предполагало иную сюжетную перспективу.
В какой-то степени то же мы можем сказать и о «Мельнице на Флос-
се»: характер Мэгги явно «много больше» той судьбы, которую ей «угото-
вила» писательница в конце романа, - воссоединение с братом и обретение
семейного умиротворения. Но поскольку мир вокруг был абсолютно муж-
ским и других способов самореализации для женщины он не открывал, ге-
роиня Элиот выбирает брата, «через которого существует» и через которо-
го пытается «передать свою сущность»101, т.е. состояться как личность. Но
брат ее оказался едва ли не главным гонителем Мэгги, кто «попрал нога-
ми» «жемчуг» ее мощной по порывам и глубине души, кто не понял ее по-
исков, не услышал ее «стука» в его сердце и не отворил его102. Именно
этому в конечном счете подчинена содержательная и повествовательно-
композиционная структура романа. Вот почему для более полного пони-
мания образа Мэгги так важно разобраться в образе Тома, поскольку сю-
жетно-повествовательные отношения Мэгги и Тома в структуре романа
выполняют функцию диалектической оппозиции, обеспечивающей его
идейно-художественное единство.
Как известно, главный идеолог Додсонов миссис Глегг не раз одоб-
рительно подчеркивала, что Том унаследовал много больше додсоновско-
го, т.е. расчетливости, коммерческой смекалки, основательности, чем Мэг-
ги. Посему она весьма благоволила ему, полагая, что упрямство Тома - це-
ликом талливеровское, хотя проницательный читатель сразу увидит, что
это качество было присуще Додсонам не в меньшей (если не в большей)
степени. Мистер Дин восхищался деловой хваткой Тома, которому доста-
точно быстро удалось вернуть Дорлкоутскую мельницу, забранную адво-
катом Уэйкемом у мистера Талливера за долги по судебным тяжбам, и пе-
ред которым к концу романа была вполне ясная перспектива финансового
и социального успеха. В самом деле, современников Элиот (но не саму пи-
сательницу) не могла не восхитить идеология героя: «Чем больше работы,
тем лучше» [427]. Как здесь не вспомнить размышление одного из лучших
знатоков викторианства У.Хоутона о том, что «помимо слова «Бог», наи-
более популярным словом в викторианском словаре было слово «работа»!
Конечно, это было средство, при помощи которого могли быть реализова-
ны некоторые главные амбиции коммерциализирующегося общества, а
именно: деньги, респектабельность, успех»103. Эти три вещи, вне сомне-
ний, стали главными в жизни Тома Талливера после краха отца. Именно
они стали единственными целями его жизни после того, как он поклялся
отцу на Библии, что отомстит Уэйкему, и его местью стало стремление об-
101 Polhemus R. Erotic Faith: Being in Love from Jane Austen to D.H.Lawrence. Op. cit.
P. 177.
102 Евангелие от Матфея. Кн. 7, стих 7.
103 Houghton W. Е. The Victorian Frame of Mind, 1830 - 1870. P. 242 - 243.
56

рести эти три вещи; именно их он добивается в конце романа, разрушая по
сути иные, не связанные с коммерцией и работой, вещи - любовь и дружбу.
В образе Тома Элиот реализует весьма важную для викторианцев и иду-
щую от пуританизма идею жизнеустройства: самоотречение во имя дости-
жения определенной цели и отречение от всего, что мешает продвижению
к ней, в данном случае (и в значительной мере это характерно для боль-
шинства викторианцев) - к успеху.
Среди отринутых, по Дж.С.Миллю, были «высокие чувства», кото-
рыми в «коммерческом обществе» пренебрегали ради «вульгарных и мел-
кобуржуазных целей»104. На приземленности Тома и возвышенности Мэг-
ги и строится центральная сюжетно-композиционная оппозиция, которая
снимается их единением в смерти во имя торжества (в соответствии с
элиотовской «религией гуманности») высоких чувств братской и сестрин-
ской любви. Не случаен акцент, как уже говорилось, на полной инстинк-
тивности поведения Мэгги и Тома в момент наводнения.
И все же согласимся с Р.Х.Ли, который писал о том, что образ Тома
строится на аккумуляции в нем «той холодной твердости и ханжеской су-
ровости, которая лежит в основе додсоновской концепции жизни»105. Это
все более отдаляет его от Мэгги, полной самоотверженной любви к нему,
углубляет не только личностную, но и социальную пропасть между ними,
поскольку Том все отчетливее выражает идеологию и ценности нового
класса, набирающего мощь после парламентской реформы 1832 г. (не бу-
дем забывать, что действие романа развертывается в 1820 - 1830-е гг.): аг-
рессивный антиинтеллектуализм, откровенное предпринимательство, ри-
гидность нравственных и моральных ценностей (унаследованное от пури-
тан), поклонение сильному, социальный пиетет перед респектабельностью,
энтузиастический идеализм, нацеленность на социальный успех и т.п. В
конце романа Элиот характеризует Тома (имея в виду скорее тип людей,
ему подобных) как человека, принадлежащего к группе « людей с теми яр-
ко выраженными положительными и отрицательными свойствами, из ко-
торых слагается суровость - сила воли, способность идти кратчайшим пу-
тем к цели, скудость воображения и интеллекта и умение обуздывать себя,
наряду с потребностью обуздывать других» [488].
У Элиот герои уже в раннем возрасте потенциально наделены раз-
личной «жизненной траекторией», не только потому, что Том как мальчик
обладает абсолютно большими возможностями в совершенно маскулини-
зированном мире, но и в силу того, что его образ был призван довести «до
логического конца» (каким он виделся писательнице) морально-
нравственные парадигмы формирующегося английского среднего клас-
104 Цит. по: Houghton W. Е. The Victorian Frame of Mind, 1830 - 1870. P. 270.
105 The Unity of "The Mill on the Floss" (1964) // George Eliot: "The Mill on the Floss" and
"Silas Marner": A Casebook. P. 155.
106 «У меня и так больше денег, чем у тебя, потому что я мальчик. Мне на рождество
всегда дарят полсоверены и соверены, потому что я буду мужчиной, а тебе дают всего
57

Именно этим и объясняется кантиленность концептуальной структу-
ры романа, несмотря на кажущуюся композиционную неравномерность
его «детской» и «взрослой» частей в повествовании о судьбе Мэгти Талли-
вер. «Кантиленность» концептуального среза романа, обеспечивающая
сюжетную и повествовательную непрерывность, можно обнаружить, ко-
нечно же, прежде всего в идее и структуре образа Мэгги: она разительно
отличается от всей семьи и социального окружения, что обнаруживается
уже с описания детских эпизодов. Непохожесть на всех окружающих в
начале романа особенно акцентируется противопоставлением смуглой,
черноглазой и черноволосой Мэгги беленькой, голубоглазой и изящно
кудрявой Люси Дин; даже Том в отличие от Мэгги светлокож. Открытость
сердца и редкий по пытливости и глубине ум, горячность, страстность, по-
рой невыдержанность, но при этом естественность и природное противо-
стояние социально-нравственным условностям «среднего класса» — ос-
новные черты Мэгги.
В этом смысле модель характера героини, выстраиваемая Элиот по
принципу «от обратного», перекликается с размышлениями Т.Арнольда о
современниках, ей хорошо известными по его популярной книге 1849 г.
«Christian Life, Its Course, Its Hindrances, and Its Helps» (некоторые персо-
нажи романа буквально иллюстрируют их; Стивен Гест, к примеру):
«Многие из нас очень редко бывают серьезны. Под этим я подразумеваю
то обстоятельство, что высшая часть нашего сознания и как раз та, что
призвана судить о вещах высоких, в целом дремлет или наполовину спит.
У нас может быть очень напряженный день, но все же и он не в полной
мере проживается нами всерьез, а наши лучшие качества могут все это
время спать или резвиться» . Мэгги как раз живет не «вполовину», отно-
сясь ко всему с повышенной серьезностью, честностью, искренностью и
моральной ответственностью. Героиня изображена в постоянных поисках
самой себя и гармонии для своей души, совершенно в духе Нагорной про-
поведи: «Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть
и что вам пить, ни для тела нашего, во что одеться. Душа не больше ли
пищи, и тело - одежды?»108 Кроме того, героиня наделена воистину биб-
лейской любовью к ближним своим: «...жажда любви - это самая яркая
черта в натуре бедной Мэгги...» [57].
Она очевидна и на уровне портретных зарисовок героини, и на уров-
не воспроизведения «работы» ее сознания, «психологического потока»
лишь пятишиллинговые монеты - ведь ты всего-навсего девочка» [54], - читаем мы в
начале романа. А в конце тон Тома, считающего, что Мэгги опозорила их семью, еще
более непримирим, и пропасть между ними просто огромна: «Мне тоже пришлось бо-
роться с чувствами. Однако я подавил их. Моя жизнь была более суровой, чем твоя, но
я нашел свое утешение в том, что выполнял свой долг. В моих глазах тебе нет оправда-
ния. У меня есть понятие о том, что хорошо и что дурно, и пусть все это знают» [516].
107 Цит. по: Houghton W.E. The Victorian Frame of Mind, 1830 - 1870. P. 230.
108 Евангелие от Матфея. Гл. 6, стих 25.
58

(термин английского писателя XX в. Ч. П. Сноу) ее внутренней жизни, пе-
редаваемого при помощи значительных по объему массивов несобственно-
прямой речи (как основного повествовательного приема), немногочислен-
ных примеров авторского психологического описания или не столь часто
используемых, но весьма емких приемов непрямого, косвенного, психоло-
гизма (изображение пейзажа, интерьера, психологизированной детали), че-
рез психологическую характеристику Мэгги другими персонажами (То-
мом, отцом, тетушкой Глегг, Филиппом, пастором Кеном) и через ее вос-
приятие этих персонажей.
Это можно обнаружить, анализируя отношение Мэгги к Тому в дет-
ские годы: естественная любовь и столь же естественное ожидание ответ-
ной любви; ее резкая реакция на несправедливость, на детское издеватель-
ство Тома над нею, выливающаяся в своеобразный бунт (случай с Люси,
которую Мэгги специально толкнула в грязь, или эпизод с куклой, кото-
рую Мэгги о порыве обиды на Тома и весь окружающий мир зло «распи-
нает» на стене, вспоминая так поразившую ее легенду об Иаиле и Сисаре,
вычитанную в Библии109). В этом же ракурсе отстаивания собственной по-
зиции (и своей целостности) и борьбы за справедливость необходимо рас-
сматривать и отношение Мэгги к тетушкам, особенно к миссис Глегг, кон-
сервативному лидеру и идеологу семейства Додсонов.
Во второй, «взрослой», части романа, когда напряженные поиски
привели ее к Фоме Кемпийскому, к его книге, основной пафос которой
был связан с требованием «с корнем исторгнуть из сердца своего и истре-
бить всю таящуюся там чрезмерную любовь к самому себе и ко всем зем-
ным благам»[312], в отношениях с Томом, Филиппом Уэйкемом, Люси
Дин, Стивеном Гестом, Бобом Джейкином обнаруживаются те же характе-
ристики, что, например, дало основание Б.Харди говорить о романе как о
произведении, в котором дано «наименее поступательное исследование
характера и принципов поведения из всех романов» писательницы и что
структурно характер Мэгги, в силу особой моральной заданности произве-
дения (здесь Б.Харди вообще полагает, что роман - вариация на тему «пу-
ти паломника» Беньяна), построен на «отказе от развития»110. Думается,
что исследовательница излишне строга к писательнице: возрастные изме-
нения (в том числе и учитывающие эволюцию морально-нравственной по-
зиции героини) совершенно очевидны и выписаны достаточно убедитель-
но, хотя нравственная «преемственность» более чем очевидна и «работает»
на кантиленность и целостность повествования. Так, взрослая Мэгги наде-
ляется повышенной и очень остро воспринимаемой ею требовательностью
к самой себе, самоанализом, осознаваемым и прямо декларируемым
(вспомним ее монологи во время встреч с Филиппом Уэйкемом в Красном
овраге) самоотречением и готовностью к самопожертвованию, полагае-
мым, однако, многими (и, к большому сожалению Мэгги, Томом в том
Книга Судей. Гл. 4, стихи 12-22.
George Eliot: "The Mill on the Floss" and "Silas Marner": A Casebook. P. 187.
59

числе) чудачеством, поведенческой «аномалией», столь свойственным
Мэгги-маленькой. Мэгги понимает, что было бы лучше приспособиться к
требованиям времени, но ее природа всякий раз вступает в противоречие с
насильно навязываемыми образом жизни и нормами поведения, что, по
Элиот, умаляет естественность героини и не отвечает ее представлениям о
мире и человеке в нем.
Мы вновь видим определенную перекличку с «Джен Эйр» Ш.Бронте,
где героиня была необычайно сурова к себе, а значит, и к миру: «Разди-
раемая сердечными страданиями и отчаянными усилиями остаться верной
себе, я возненавидела себя»111, - вспоминает Джен свое состояние, когда
сознание и чувство боролись в ней в момент побега из Торнфилдхолла по-
сле того, как уже перед алтарем она узнала о том, что Рочестер женат. И
все же, хотя Джен и проклинала себя, она, даже потеряв силы, едва ли не
ползком, но удалялась от любимого ею человека, поскольку воспринимала
свою любовь к нему в этой ситуации как нарушение божеской предопре-
деленности и воли, а противостояние этой любви как некое призвание
свыше. Вот почему в конце романа счастливая Джен, воссоединившись с
Рочестером тогда, когда уже обрела столь желаемые ею независимость и
самостоятельность, восклицает: «Мне не надо было обуздывать себя,
сдерживать при нем свою природную веселость и живость...»112.
Элиот и Ш.Бронте близки в том, что акцентирует пуританское в
системе моральных ценностей, которыми живут их героини, и особенно -
постоянное осмысление и переосмысление своего поведения и своих по-
ступков в свете жесткой требовательности к самим себе. И если в «дет-
ских» главах романа Элиот этот нравственный «самоэкзамен» выражался в
негодовании, эмоциональных вспышках, неожиданных (порою эпатажных)
поступках (намеренное уродование своей так не нравившейся никому при-
чески из непокорных волос, «распятие» куклы или побег к цыганам), то во
«взрослых» главах - во все возрастающей требовательности к себе, что не
отменяет, однако, «приращения» психологической характеристики герои-
ни в каждом из сюжетных поворотов: всякий раз появляется нечто новое, а
характер Мэгги поворачивается к читателю то одной, то другой гранью
при всей доминанте сурового нравственного счета к самой себе.
Выстроив такую модель характера, Элиот, однако, разворачивает по-
вествование о Мэгги как героине, уже в детстве ищущей способ, по образ-
ному выражению Р. Полхимуса, «убежать от женской (социальной. — Б.
П.) импотенции»113. Вот почему автор рисует ее в детстве «a tomboy», т. е.
сорванцом, девочкой с мальчишескими ухватками, не вписывающейся в
стандарты девичьего характера и поведения. Это же становится способом
подачи натуры и уже взрослой Мэгги, столь непохожей на других девушек
ее окружения, полной желания и энергии делать что-то полезное и поэтому
111 Бронте Ш. Джен Эйр. М.: Правда, 1983.С.362.
1.2 Там же. С. 493.
1.3 Polhemus R. Erotic Faith: Being in Love from Jane Austen to D.H.Lawrence. P. 176.
60

живущей «по полному счету» чувств, переживаний, эмоций, симпатий и
привязанностей. Как известно, это становится ведущей характеристикой
едва ли не всех героинь писательницы: достаточно вспомнить Доротею
(чье имя в переводе с греческого означает «подарок Бога») из романа
«Мидлмарч» или Гвендолен из «Дэниела Деронды».
Говоря о характерологических «приращениях» образа главной ге-
роини при изображении ее отношений с другими персонажами романа,
стоит обратить внимание на то, что никто из отечественных «элиотоведов»
почему-то не писал о важности для подчеркивания естественности и цело-
стности характера Мэгти ее «сюжетных отношений» с Бобом Джейкином,
образ которого подан в жанровом ключе (в духе диккенсовских «чуда-
ков»), начиная с детских сцен и заканчивая самыми драматичными эпизо-
дами трагического финала романа, когда его добродушно-комическая фи-
гура высвечивает многообразие жизни, ее «пестрый» характер. Но этот
образ особенно важен тем, что на протяжении всего повествования Боб со-
храняет определенную детскость, в викторианские времена всегда озна-
чавшую близость к природе, естеству, нравственную незамутненность, а то
и (пусть иронически поданную) ангелоподобность. В случае с Бобом иро-
ния, безусловно, усилена тем, что он какое-то время был коммивояжером,
торговцем-разносчиком, а это занятие отнюдь не ангельское. Тем не менее
именно Боб, даже не задумываясь, принимает Мэгги после ее изгнания
Томом из дома, поскольку полагает совершенно естественным помочь
близкому своему.
Сцена разговора Боба и Мэгги подана очень по-диккенсовски, когда
высокое и смешное перемешаны, и возникает гротеск, который отнюдь не
разрушает реалистичности изображаемого, а придает всей сцене особый
добросердечный характер. Когда Боб просит Мэгги подержать на руках его
двухмесячную девочку, названную в ее честь, автор пишет: «Мэгти была
не в силах говорить, но она протянула руки и взяла крохотное существо...
Сердце Мэгги оттаяло от слов Боба и от самого его появления. Она поняла,
что он избрал этот способ, чтобы выразить ей свое уважение и сочувствие.
"Садись, Боб", - выговорила она наконец, и он сел, чувствуя, что язык от-
казывается ему повиноваться, но как-то по-иному, чем всегда, - отказыва-
ется произнести то, что Бобу хотелось бы выразить» [518].
«<...> Язык Боба теперь, видимо, окончательно освободился от не-
привычной для него скованности и даже грозил переусердствовать в своем
рвении. Но путь к вопросу, так занимавшему Боба, был крут и каменист, и
язык предпочитал вести Боба по гладкой дорожке, не заводя его на непро-
торенную тропу. Боб почувствовал это, и некоторое время молчал, усилен-
но размышляя над тем, в какой форме он мог бы задать вопрос. Наконец
голосом более нерешительным, чем обычно, он произнес:
- Не позволите ли вы спросить вас одну вещь, мисс?
У Мэгги дрогнуло сердце, но она ответила: - Хорошо, Боб, спраши-
вай, только если это касается меня, а не кого-нибудь другого.
- Вот что мисс: вы ни на кого зла не имеете?
61

- Нет, - ответила Мэгги., вопрошающе глядя на него. - О чем ты?
- О господи, да о том, мисс, - воскликнул Боб <...>,- что хорошо, ка-
бы имели и сказали мне, и я бы колотил его до тех пор, пока у меня в гла-
зах темно не станет. А там пусть бы мне пришлось хоть перед судом ответ
держать» [519-520].
Совершенно очевидно, что Боба и Мэгги связывает открытые эмо-
циональность и искренность, часто делающие их непохожими на других, а
то и отдаляющие их от большинства, скрывающих свои чувства за внеш-
ним безразличием и нарочитой отчужденностью. Детскость реакций Боба
на мир, его нарочитая наивность не отдаляют его от Мэгги, более того, в
какой-то момент Боб - едва ли не единственный, кто не сомневается в пра-
воте Мэгги и готов эту позицию отстаивать всеми доступными ему средст-
вами, какими мы наивными они ни были. В какой-то степени Боб - своего
рода ироническая параллель образу пастора Кена. Бобу вовсе не кажутся
странными поступки Мэгги именно потому, что он «соприроден» ей, при-
чем в гораздо большей степени, чем Том Талливер, родной брат героини.
«У меня нет к тебе доверия, Мэгги, от тебя можно ожидать чего угодно»
[419], - говорит сестре Том во время одного из серьезных споров по поводу
ее дружбы с Филиппом Уэйкемом (хотя на самом деле речь идет об образе
жизни в целом). Весьма примечательна реакция Мэгги, перекликающаяся с
реакциями Боба на многие вещи: «Ее душили слезы, в лице появилось что-
то детское. Если Мэгги не была охвачена гневом, на нее всякое ласковое
или сердитое слово действовало, как на маргаритку - луч солнца или тень
от тучки: желание быть любимой всегда будет склонять ее к покорности,
как это было в детстве (выделено мною. - Б.П.) на старом чердаке» [419 -
420].
Психологическая усложненность образа Мэгги во «взрослой части»
романа связана с тем, что ее уже сформировавшийся характер испытывает-
ся разными обстоятельствами, отсюда некая «свернутость» и своеобразный
перенос в «подтекст» в этой части романа ее отношений с Томом в силу их
очевидной «преемственности», неизменяемости и знакомства читателю и
наоборот - повествовательное развертывание ее взаимоотношений с Фи-
липпом Уэйкемом, Люси Дин и Стивеном Гестом, где в разных ситуациях
проявляется и обретают новое качество различные стороны строго выве-
ренного и соотнесенного с картинами ее детства внутреннего мира герои-
ни: открытость, искренность, сострадание, умение почувствовать боль
другого, умение сдерживать себя, но и страстное психофизическое влече-
ние к Стивену, подавляемое мощным импульсом долга, строгости и требо-
вательности по отношению к самой себе и порядочности по отношению к
Филиппу, которому она когда-то сказала о своих чувствах к нему, и к Лю-
си — невесте Геста и просто «кроткому существу».
В данном случае следует отметить большой вклад Элиот в изобра-
жение внутреннего мира персонажа, тем более что в ее творчестве, как и в
творчестве ее современников, происходит поворот к преимущественному
изображению психики человека, а уже через нее - его социальной сути.
62

Как известно, рубеж XIX - XX вв. был периодом общей психологи-
зации литературы. Это было выражено намного более мощно, когда в цен-
тре внимания литературы был внутренний мир человека и через него им-
манентно изображались внешние обстоятельства, как правило, враждебные
личности и ее духовным поискам и ценностям. Во второй половине XIX в.
произошел перенос центра «тяжести» художественного воспроизведения
реальности с обстоятельств и социальной сферы на личность «реконструи-
руемого» в литературном произведении человека. Кроме того, социально-
идеологическое содержание эпохи и динамика литературного развития «за-
ставляли» ведущих художников слова 1850-1870-х гг. пристальнее вгляды-
ваться в собственно носителя социальных движений — человека — и его
внутренний мир. И хотя П.Ж.Ж.Кабанис к тому моменту уже высказал со-
мнение в том, что вряд ли весь внутренний мир человека «покрывается»
сознанием и может быть понят через него, почти до конца века (до
З.Фрейда) понятия «сознание» и «психика» воспринимались как синонимы
(во всяком случае, при «конструировании» образов героев).
Смена угла зрения на взаимоотношения мира и человека «в пользу»
человека — исследование его психологии, душевного модуса и, как уже
отмечалось, воспроизведение их в большей степени через ментальные
процессы — обусловила помимо потерь, как долгое время считалось в на-
шей науке, и приобретения, прежде всего связанные со стремительной об-
щей антропоцентризацией поэтики прозы и углублением принципа худо-
жественного психологизма, повествовательных приемов и средств его реа-
лизации. О.Сурова вообще полагает, что как раз на рубеже столетий заро-
ждается «новый психологизм в литературе», в основе которого лежит «но-
вое представление о душевной жизни человека»114. Исследователь в цити-
руемой работе в основном говорит о значении психоанализа Фрейда в ху-
дожественном освоении человека литературой времени; нам же думается,
что тотальная психологизация литературы во второй половине XIX в. при-
вела, с одной стороны, к формированию системы художественного психо-
логизма как поэтического принципа, благодаря качественным и количест-
венным изменениям в нем в ходе его историко-литературного развития; а с
другой стороны, способствовала открытию новых, синтезирующихся с
психологизмом и характерологией и через них выражающихся, форм соци-
ального аналитизма.
Подобного рода синтез уже не раз отмечался нами и в прозе Элиот.
Вероятно, здесь можно и должно искать причину внимательного отноше-
ния Л.Толстого к своей английской современнице: у обоих литературный
характер открывал возможность через синтез общего, повторяющегося,
объективного и индивидуального, неповторимого субъективного «атропо-
логически» воспроизвести определенную социальную среду, определенное
социальное содержание. В литературе второй половины XIX в. особенно
Сурова О.Ю. Человек в модернистской культуре // Зарубежная литература второго
тысячелетия, 1000 - 2000 / Под ред. Л.Г.Андреева. М.: Высшая школа, 2001. С. 236.
63

явно обозначилось то, что в свое время было подчеркнуто Локком: «лич-
ная подлинность - это подлинность сознания, обретенная по ходу течения
времени» и через осознание «определенного [своего] расположения в про-
странстве и времени»115. Но любопытно - и здесь вновь можно увидеть
значительную перекличку с Л.Толстым, - что помимо погружения читате-
лей в сознание героев (прежде всего - в сознание Мэгги), конечно же, в
основном при помощи несобственно-прямой речи и авторских коммента-
риев, нередко адресованных напрямую к читателю, Элиот, по справедли-
вому замечанию Л.Лоренса, умеет дать такое состояние сознания (повто-
римся, для Элиот еще часто сознание и душевный мир - синонимы), кото-
рое оказывается «мотивированным бессознательным чувством»116.
На игре бессознательных чувств очень многое выстраивается в «дет-
ских» главах романа, особенно при изображении отношений Мэгги с То-
мом. Тем более что сама Элиот пишет: «Мэгги всегда поступала не поду-
мав, под влиянием порыва, а затем во всех мельчайших подробностях,
подсказанных живым воображением, представляла не только последствия
своего поступка, но и что было бы, если бы она его не совершила» [85]. Во
«взрослых» главах Элиот делает акцент на напряженном мыслительном
процессе, в подаче которого преобладает поток вопросов, которые герои
(но особенно героини) задают сами себе и на которые они на глазах чита-
телей пытаются найти ответы, причем автор подчеркивает, что многие
мысли приходят к героям «вдруг», совершенно неожиданно для них, тем
самым показывая перспективу внутреннего мира персонажа, его бездон-
ность и неисчерпаемость (вновь близость к Толстому).
Вот, к примеру, состояние Мэгги, которая драматически осознала,
что она увлечена Стивеном, поданное в начале психологически кульмина-
ционной Х1П главы шестой книги «Уносимые течением»: «... это внешнее
оцепенение скрывало борьбу чувств, такую ожесточенную, какой Мэгги не
знала, не могла даже представить себе во все эти тяжелые годы: ей каза-
лось, что зло, до поры притаившееся в ней, теперь пробудилось к жизни во
всеоружии своей неодолимой силы. <...> Но в это неистовое смятение
чувств со все возрастающей силой врывались прежние, издавна знакомые
ей мысли, время от времени подавляя его. Была ли эта жизнь, так манив-
шая ее, той истинной полнотой существования, о которой она мечтала?
Что останется тогда от ее воспоминаний о душевных усилиях, от сочувст-
вия к чужой боли, воспитанного в ней годами лишений и преданной люб-
ви, от божественного предвидения чего-то, составляющего святость жизни
и более высокого, нежели личные радости? Можно ли, изранив себе ноги,
насладиться прогулкой? Так как же сможет она насладиться существова-
нием, в которое вступит, поправ верность и преданность - лучшие свойст-
ва своей души? И потом, если боль так страшна ей, как же страшна она
другим! «О боже! Не дай мне причинить боль, дай мне силы ее вынести!»
115Nash С. World Postmodern Fiction: A Guide. London: Longman, 1993. P. 1.
1,6 Lerner L. The Truthtellers. London: Univ. of London Press, 1967. P.74.
64

Как могла она пасть до того, что ей приходится бороться с искушением, от
которого, ей казалось, она так же ограждена, как от преднамеренного зло-
действа? Когда, в какой проклятый миг впервые ощутила она в себе чувст-
во, пришедшее в столкновение со столь присущим ей прямодушием и бла-
годарностью, со всеми ее сердечными привязанностями, и почему тогда же
не отринула его от себя с ужасом, как нечто презренное?» Примечательно,
что Элиот заканчивает этот «экскурс» во внутренний мир героини кратким
изложением внутренней борьбы Стивена и фразой, в равной степени отно-
сящейся к Мэгги тоже: «Чтобы понять Стивена, нам достаточно просле-
дить за собственным поведением, и мы тогда обнаружим, что оно диктует-
ся бессознательными побуждениями» [490 - 491].
Одновременно стоит подчеркнуть, что Элиот часто использует раз-
личные способы изображения внутреннего через внешнее, следуя, к при-
меру, английской национальной традиции развернутой метафоризации
психологии, заложенной еще Чосером и Шекспиром. Вот как изображена
Мэгги, слушающая музыку: «... вскоре она выпустила из рук шитье, и все
ее благие намерения растворились в душевном волнении, вызванном про-
никновенным дуэтом. Казалось, волнение это рождало в ней одновременно
силу и слабость - силу, толкавшую ее к наслаждениям, и слабость, делав-
шую ее неспособной противиться им. Когда мелодия неожиданно перешла
в минор, Мэгги даже на мгновение привстала, так велико было ее возбуж-
дение. Бедная Мэгги! Как она была прекрасна, когда оказывалась во власти
звуков, беспощадно овладевавших ее душой. Видно было, как она вся тре-
пещет, как, наклоняясь вперед, сжимает руки, чтобы подавить внутреннюю
дрожь, а ее широко раскрытые глаза сияют, вновь обретая детское выра-
жение восторженной изумленности, которые всегда возвращалось к ней в
счастливые минуты» [415]. Вряд ли здесь требуются развернутые коммен-
тарии, ибо настолько очевидно, как гармония музыки, ее эмоциональный
посыл находят мощный отклик в смятенной душе Мэгги, как она (музыка)
пробуждает в героине подсознательные импульсы, «вынося на поверх-
ность» то, что Мэгги скрывала даже от себя самой.
Бесспорно, что Элиот в этом романе проявила очень хорошее знание
работ своего друга Г.Спенсера - «Принципы психологии» (1855)117, своего
мужа Дж.Г.Льюиса - «Психология повседневной жизни» (1859 - 1860) и
его друга Г.Холланда - «Исследования по ментальной психологии» (1852).
Особенно важно помнить, что Льюис писал свое исследование психологи-
ческих движений - как осознанных, так и бессознательных - как раз тогда,
когда Элиот создавала роман «Мельница на Флоссе», и исходил из пред-
ставления о человеческом сознании как о многоуровневом явлении, что,
У.Харви даже полагает, что мощный интеллект Элиот и ее начитанность в области
физиологии, психологии, философии серьезно повлияли на Спенсера и формирование
его идей в книге «Принципы психологии» (см.: Harvey W.J. Idea and Image in the Novels
of George Eliot // Critical Essays on George Eliot /Ed. by B. Hardy. London: Univ. of London
Press, 1979. P. 159).
65

вне сомнений, нашло свое художественное воплощение в структуре внут-
реннего мира Тома, Стивена, Мэгги.
Думается, что Элиот особенно оказались созвучны размышления
Льюиса о том, что один из «слоев» сознания образован тем, что привычно
называется «память», т. е. прошлым - в его широком (повседневно-
психологическом, а не только историческом) смысле. И здесь вновь нельзя
не отметить особое отношение Элиот к Вордсворту и его пристальному
вниманию к памяти, так восхищавшему писательницу118. Она, как и ее
предшественник, тоже исходила из того, что память смешивает прошлое и
настоящее в некое нерасторжимое единство, которое предопределяет мно-
гие поступки людей (в том числе и внешне, казалось бы, необъяснимые).
Вот как Элиот завершает III главу первой книги романа и рассказ о дет-
ских играх Тома и Мэгги : «Эти знакомые с детства цветы, эти запечатлен-
ные в памяти птичьи голоса, это небо, то ясное, то облачное, эти поля и лу-
га, благодаря прихотливым зеленым изгородям так непохожие друг на дру-
га, - все это - родная речь нашего воображения, язык, полный сложных,
неуловимых ассоциаций, которые оставило нам наше пролетевшее детст-
во. Возможно, наши утомленные души не могли бы так наслаждаться бли-
ками солнца на густой сочной траве и лишь смутно ощущали их прелесть,
если бы не солнечный свет и трава тех далеких дней, которые все еще жи-
вут в нашей душе и претворяют это ощущение в любовь» [60]. Такого рода
размышления о неизменном присутствии прошлого в настоящем пронизы-
вают весь роман, к концу его приобретая статус некоей морально-
психологической парадигмы, которая определяет прежде всего все суще-
ство Мэгги как основной героини произведения.
Совершенно очевидно, что по мере взросления героини усложняется
психологическая структура ее образа. Конечно же, свою «лепту» в это ус-
ложнение вносит столь дорогая сердцу Элиот идея жизни как «сети по-
ступков и следствий» и общества как каркаса, «который весьма простран-
но предопределяет, кем герои станут, демонстрирует неизбежное развитие
их характеров в соответствии с давлением наследственности и беспово-
ротных событий»119, поскольку героиня, взрослея, неизбежно вступает во
множество отношений с другими персонажами и обстоятельствами, когда
напрямую ее образ «соответствует» тезису Новалиса, процитированному
самой писательницей: «Характер - это судьба» [429]. И хотя Элиот назвала
этот тезис спорным, сославшись на Гамлета, который, как она пишет, «был
склонен к размышлениям и отличался нерешительностью, и тем не менее
перед нами одна из величайших трагедий» [430], все же весь пафос образа
Мэгги убеждает нас в том, что писательница определенно следует этому
тезису немецкого романтика. Образ этой героини как нельзя лучше под-
1,8 Д.Стоун вообще называет роман «Мельница на Флоссе» «самым вордсвортианским
романом» писательницы (цит. по: Oxford Reader's Companion to George Eliot /Ed. by
J.Rignall. P. 475).
119 George Eliot: F Collection of Critical Essays /Ed. by G.R.Creeger. New Jersy: Prentice
Hall, 1970. P. 109.
66

тверждает: начиная с 1850-х и далее Элиот - в соответствии с тем, что
один из лучших западных исследователей Элиот Б.Пэрис назвал «позити-
вистской космологией», - живописует жизнь как нечто «трагическое по
существу, когда трагедия лежит в несоответствии между внутренним и
внешним, между страстными импульсами и прозаическими нуждами чело-
века, бесстрастным порядком вещей, которые более чем превращают в
тщету человеческие волю и желание»120.
Для Элиот одним из источников трагического становится осознание
героем (и Мэгги скорее всего открывает список таких героев) того, что
объяснения многим вещам лежат вне человеческого понимания, интеллек-
туально их не охватить. Поэтому столь драматична внутренняя борьба
Мэгги, которая образует структуру ее образа, особенно в главах заключи-
тельной книги, где разворачивается история борьбы героини со своей про-
тиворечащей всем ее моральным понятиям любовью к Стивену Гесту. Еще
одной (и сюжетно главной) причиной внутренней драмы Мэгги, находя-
щейся в постоянном нравственном напряжении, становится жестко вос-
принимаемая ею нерасторжимость прошлого и настоящего как следование
долгу и ответственности перед родными и близкими. Писательница за-
ставляет Мэгги обратиться к воспоминаниям о книге Фомы Кемпийского,
когда-то ее поразившей. Память Мэгти запечатлела фразу из этой книги:
"Я несу крест. Я получил его из рук Твоих, и я буду нести до самой смер-
ти, ибо Ты возложил его на меня" [547].
В связи с этим наиболее важен для понимания сути романа импли-
цитный (глубинный) сюжетжнповествовательный смысл основной биб-
лейской аллюзии, связанный с детерминированностью и предопределенно-
стью трагедии Мэгги, очевидный в тщете ее жертв («метания жемчуга пе-
ред свиньями») и реализованный в нравственно-психологических кон-
фликтах с Томом (сестринская любовь) и Гестом (физическая любовь).
Сущностны для художественного мира романа собственно психолого-
аналитические развертывания этой аллюзии, когда Мэгги-жемчужина не
может (и даже не хочет) преодолеть в себе сент-огтское: гибель в объятиях
брата как героя, который «воплощает комплекс обязательств, возложенных
на Мэгги без ее выбора»121 - главное тому свидетельство (здесь срабатыва-
ет то, что Л.Лернер назвал борьбой между «порывом и "явкой с повин-
ной"», «эмоциональным подчинением122 обстоятельствам и неостановимо-
му течению жизни).
Вот почему необходимо видеть непрерывность нравственно-
психологического и социально-аналитического начал в романе, реализо-
ванных иначе, чем у критических реалистов предшествующего этапа: через
особый синтез социального и психологического, нравоописательного и
120 Paris В. J. George Eliot's Religion of Humanity // George Eliot: A Collection of Critical
Essays. P. 11-12.
l21Jones R.T. George Eliot. P. 70.
122 Lerner L. Truthtellers. P. 235; 236.
67

философско-нравственного (в том числе и библейского как метафоры об-
щечеловеческого), с лежащей в его основе теорией "эволюционного кон-
тинуума" Спенсера, "теорией медленного и постепенного хода историче-
ских перемен", воспроизведенной через изображение "обыкновенных лю-
дей и обстоятельств", синтезирующих "самое малое с величайшим"123.
Образ Мэгги, вне сомнений, — одно из значительных созданий Эли-
от. По мнению зарубежных историков литературы1 4, история героини ав-
тобиографична (прежде всего это касается "детских" глав), что и делает ее
образ "совершенным по своей реалистичности и столь же бессмертным,
как и величайшие характеры Шекспира"125. В приведенном высказывании
немало преувеличения, но не вызывает возражения глубочайшая "марки-
рованность" образа героини своей эпохой - и в плане содержания образа, и
в плане его формы.
Одновременно нельзя не согласиться с А. Л. Лугайс, которая видит в
создании образа Мэгги следование "позитивистскому учению и утилитар-
ной эстетике Спенсера и Милля", вылившееся в попытку "примирить де-
терминизм с его явными антитезами — ответственностью и свободной во-
лей" 126. Вот почему в ответ на слова Стивена о том, что чувство, которое
влечет их друг к другу, настолько велико (природно), что с ним бесполезно
бороться, и что "естественный закон непреодолим", "что он сметет все
препятствия со своего пути" [507], Мэгги заявляет: "Если бы вы были пра-
вы, на земле не знали бы иного закона, кроме мгновенных прихотей стра-
сти..." [507]. Чуть позже она убежденно говорит: "Никогда всем сердцем я
не уступала чувству. Существуют воспоминания и привязанности, и
стремление к настоящему добру..." [509] Именно в этом Р. Полхимус, на-
пример, видит искусственность финала романа, хотя изображение любов-
ных отношений Мэгги и Стивена он считает "одной из удач романа, пре-
красно разработанным эпизодом, рисующим, как люди влюбляются и как
трепещут от любовного притяжения"127. По его мнению, Элиот, стараясь
"создать новый образ страдалицы за весь мир" (не случайны ассоциации с
Фомой из Кемпа, святым, проповедовавшим покорность и самоотречение),
упрощает развязку, давая героине вместо супружества с человеком, к ко-
торому ее влечет, возможность лишь погибнуть в "фатальном, хотя и отно-
сительно счастливом объятии с братом" и "оставляя слишком много кон-
Лугайс А. Л. Проблемы натурализма в английской прозе второй половины XIX века
(Дж. Элиот, Дж. Мур, Дж. Гиссинг, А. Моррисон): Автореф. дис... д-ра филол. наук.
М.: МГУ, 1991. С. 13.
124 Allen W. George Eliot New York: Ithaca, 1964; Hardy В. The Novels of George Eliot: A
Study in Form; Jones R.T. George Eliot.
125 A Century of George Eliot Criticism / Ed. by G.S. Haight. P. 100.
126 Лугайс А.Л. Проблемы натурализма в английской прозе второй половины XIX века.
С. 12—13.
127 Polhemus R. Erotic Faith: Being in Love from Jane Austen to D.H.Lawrence. P. 184.
68

фликтов и противоречивых намерений без удовлетворительных ответов
или хотя бы связного, убедительного разрешения"128.
Однако, думается, американский исследователь излишне строг к Дж.
Элиот. Такой финал предопределен логикой развития характера героини.
Дело в том, что на протяжении всего романа в прямой и внутренней речи
Мэгги (подаваемой в виде несобственно-прямой речи), воспроизводящей
ее борьбу с собой, часто встречаются слова "грех" и "Бог". Но за этим сто-
ит не религиозность героини как таковая, а ее ориентация на высшие чело-
веческие ценности (честность, благородство, порядочность, братство и
т.д.) и на то, что Мэгги — и вместе с нею автор — называет памятью, под-
разумевая под этим большое светское моральное содержание и прежде
всего — чувство долга перед прошлым, что являет собой "фатум обстоя-
тельств". "...Если бы прошлое не связывало нас долгом, прежде чем придет
любовь", — восклицает Мэгги, осознав свое влечение к Стивену Гесту
[481]. Согласимся с А. Л. Лугайс: образ главной героини построен на па-
фосе "долга каждого человека упражнять свою волю, учитывая уроки про-
шлого опыта, чтобы избежать плачевных последствий для себя самого и
для окружающих", и его способности "преодолеть гибельные результаты
стечения обстоятельств, если он до конца осознает свои действия",29.
В этом смысле ее образ контрастен образу Стивена Геста, одно имя
которого уже говорит об изначальной противопоставленности его героине:
guest в переводе с английского означает «гость», «приглашенный», «гаст-
ролер». Нельзя не заметить, что в детских главах он вообще не появляется,
что может показаться странным, поскольку Элиот в первых книгах рисует
собирательный образ Сент-Огга, в жизни которого, как сообщит она во
«взрослых» главах, Гесты, оказывается, играли очень важную роль. Не
вкладывает Элиот в уста Стивена и объяснение причин, почему он избрал
именно Люси Дин своей невестой, а делает это сама в первой главе шестой
книги, как бы глядя на него (и подключая читателя к такому взгляду) со
стороны. Иначе говоря, Элиот делает все, чтобы Стивен воспринимался
как персонаж из другого социального мира - мира джентльменов, вот по-
чему писательница подчеркивает легкость, светскость, изящность манер и
одежд, некое эстетство героя, но главным образом - очевидный эготизм
Стивена. И хотя по мере развития ситуации вспыхнувшей любви между
героями Стивен явно эволюционирует под воздействием большого чувства
и неординарной личности Мэгги (не случайно в романе практически нет
ни одной сколько-нибудь развернутой «индивидуальной» сцены Стивена:
он, как правило, дается в диалоге с Мэгги - прямом или косвенном - или в
авторской нравственно-психологической интерпретации), поэтому, навер-
ное, стоит согласиться с Р.Х.Ли, который метко заметил, что образ Стиве-
на - это «в равной степени и обстоятельство сюжета, фактор воздействия
Polhemus R. Erotic Faith: Being in Love from Jane Austen to D.H.Lawrence P. 189
129 Лугайс А.Л. Проблемы натурализма в английской прозе второй половины XDC века.
С. 13.
69

на Мэгги, и реальный субъект действия» . Нет сомнений, что Стивен и их
взаимное чувство в большей степени рисуются автором как испытание ге-
роини на нравственную целостность, обнажение ее сути как личности.
Не менее принципиален для понимания структуры образа Мэгги об-
раз нравственно и психологически необычайно близкого героине Филиппа
Уэйкема - сына адвоката Уэйкема, разорителя Талливера-старшего. В
«детских» главах - по линии страданий не столько физических (хотя Фи-
липп с детства хром), сколько нравственных, поскольку из-за своей физи-
ческой ущербности (и сиротства, так как его мать рано умерла) он считал
себя никому не нужным в мире и гонимым им; в определенной степени
подобные чувства не раз возникали и у Мэгги. «В моей жизни никогда не
будет ничего великого и прекрасного; лучше бы на свет не рождаться», - с
горечью восклицает Филипп. Примечательна реакция Мэгги на эти слова
молодого человека: «Ах, Филипп, - воскликнула Мэгги, - пожалуйста, не
говорите так! - Но в ее сердце стало закрадываться недовольство, которым
был охвачен Филипп» [326].
Кроме того, Элиот делает так, что и Мэги, и Филипп подвержены не-
ожиданным приступам гнева и эмоциональным взрывам. Самое же глав-
ное, Мэгги была едва ли не единственным человеком, который отнесся к
Филиппу с искренней симпатией и безоговорочно принял его как неорди-
нарную личность. Не случайно уже взрослый Филипп, говоря о своих осо-
бых чувствах к Мэгги, подчеркивает: «... я думаю, что самые яркие впе-
чатления, оставляющие глубокий след в нашей душе, нельзя объяснить»
[328]. Вот почему Филипп так влюблен в Мэгги, и эта любовь - единст-
венная радость в его жизни, помимо живописи, которой он так же страстно
отдается. Мэгги же тянется к Филиппу потому, что находит в нем то, чего
ей не хватало в брате - понимание и какую-то чувствительную близость,
любовь к искусству и образное восприятие мира, открытую эмоциональ-
ность и нежность. Конечно, поначалу Мэгги полна жалости к калеке Фи-
липпу, но постепенно она перестает замечать это, и их связывают гораздо
более основательные чувства. Вместе с тем в отношениях с Филиппом
проявляется еще одна весьма принципиальная для выстраиваемой писа-
тельницей личности Мэгги сторона: ее вера в то, что она нашла формулу
жизни, которая может помочь и Филиппу: перестать «стремиться к тому,
что легко и приятно, и терзаться, что не могу поступить по своей воле».
Мэгги пытается исходить из того, что «наша жизнь предопределена свыше,
и у нас становится легко на душе, когда мы отказываемся от желаний и
думаем только, как бы не уронить возложенную на нас ношу и выполнять
то, что нам предначертано» [325]. Но не случайно Элиот пишет дальше:
«Мэгги медленно покачала головой и ничего не ответила: в ее душе боро-
лись противоречивые чувства. Как бы ей хотелось думать, что видеть Фи-
липпа время от времени и поддерживать с ним дружбу не только не предо-
Lee R.H. The Unity of "The Mill on the Floss" (1964) // George Eliot: "The Mill on the
Floss" and "Silas Marner": A Casebook. P. 156.
70

судительно, но и отвечает ее долгу; может быть, ей и впрямь удастся по-
мочь ему найти удовлетворение в том, в чем нашла она сама. Голос, гово-
рящий это, звучал для Мэгги сладостной музыкой, но его заглушал другой
- тот, которому все эти месяцы она училась подчиняться; он все снова и
снова настойчиво предупреждал ее, что встречи с Филиппом могут быть
только тайными, что она будет страшиться, как бы их не открыли, что если
их откроют, это вызовет гнев и боль и что согласие на поступок, гранича-
щий с ложью, может привести к духовному падению. И все же, затихнув
было, музыка вновь нарастала, как звон колоколов, доносимый порывами
ветра, нашептывая ей, что зло не в ней, а в проступках и слабостях других
и что мы приносим ненужную жертву одному человеку за счет счастья
другого» [327].
Как видим, Элиот, используя психолого-аналитический метафориче-
ский язык, акцентирует незатихающую внутреннюю борьбу Мэгги между
внешними обстоятельствами и императивами и внутренними нравствен-
ными ориентирами и ценностями, и образ Филиппа, как и образ Стивена,
призваны драматизировать ее.
Одновременно нельзя не заметить, что в кульминационной для от-
ношений Мэгги и Филиппа первой главы пятой книги писательница неод-
нократно подчеркивает, как в душах героев всплывают детские воспоми-
нания, которые становятся своего рода нравственными опорами для их
личностей (снова акцент на естественности, природности - по Элиот, си-
нонимах детскости). Поэтому со всей определенностью можно сказать, что
коллизии любви Стивена и Мэгги, а также страдания Филиппа и Мэгги во
«взрослой части» романа, блестяще поданные Элиот как терзания душ, об-
нажают важность авторской "работы" с памятью героини, когда "нам пока-
зывают, что есть память, какие социальные и семейные ценности, автори-
теты управляют Мэгги, как они трудноотделимы от ее сути"131 и как они
связывают все сюжетные повороты в единое целое. Это замечание весьма
важно также и потому, что позволяет говорить о снятии излишнего мело-
драматизма в финале произведения.
Дело в том, что первые главы седьмой книги, рассказывающие об
отношении жителей города к возвращению Мэгги в Сент-Огг, о трудной и
так и не сыгранной роли "усмирителя" общественного мнения, которую
взял на себя пастор Кен, вновь наполняют затухший было к шестой книге
социально-аналитический пульс романа. Писательница здесь органически
соединяет нравственно-психологический и социолого-критический (сати-
рико-разоблачительный) ракурсы воспроизведения английской реальности
первой трети XIX в.
Иначе говоря, необходимо видеть непрерывность социально-анали-
тического начала в романе, реализованного иначе, чем у критических реа-
листов предшествующего этапа: с более очевидной интроспективностью,
через особый синтез социального и психологического, нравоописательного
Jones R.T. George Eliot. P. 20.
71

и философско-нравственногр, с лежащей в его основе теорией "эволюци-
онного континуума" Спенсера, "теорией медленного и постепенного хода
исторических перемен", воспроизведенной через изображение "обыкновен-
ных людей и обстоятельств", синтезирующих "самое малое с величай-
шим»ш.
В связи со сказанным одной из сложнейших представляется пробле-
ма биологической детерминированности и натуралистических тенденций в
романе. Так, В. Ивашева и Ю. Андреева133 полагают, что натуралистиче-
ские тенденции отчетливо проявляются в особом внимании писательницы
к теории наследственности, прежде всего — в характере типизации, порой
биологической. Имеется в виду уже упомянутая "игра" наследственности в
формировании характеров Мэгги и Тома и «анималистская риторика» пи-
сательницы и ее заключения типа: "Измученное животное не рвется с при-
вязи: так и мы, ослабленные болезнью, не можем отказаться от обетов, ко-
торые потом, когда мы набираемся сил, представляются нам немысли-
мыми" [283]. Действительно, читатель сразу обнаруживает, как чересчур
ярко и очевидно Мэгги наследует "талливеровские" черты характера, как
они проявляются в ее внешности и поведении: "порывистость, великоду-
шие, образное мышление", а Том — "додсоновские": "обычность, щепе-
тильность, морализаторство, усердие, педантичность, ограниченность, не-
умение веселиться от души, жадность"134.
Не случайно и то, что роман этот в творчестве писательницы - один
из самых насыщенных анималистскими аллюзиями (Додсоны и Талливеры
уподобляются муравьям, мистер Талливер - трудяге коню в начале романа
и доходяге коню в его конце, миссис Талливер - то карасю серебристому,
то овечке, то водоплавающей птице, то бестолковой курице, пытающейся
кудахтаньем избежать ножа хозяйки [267-268], мистер Стеллинг - бобру, а
старший Уэйкем - плотоядной щуке, и т.п.
Иначе говоря, дарвиновско-спенсеровские влияния очевидны, но
Элиот, к примеру, в противостоянии мистера Талливера («плотвы») и Уэй-
кема («щуки») прежде всего видит социальные причины: "Джентльмен,
составивший себе большое состояние ... мог не бояться общественного
мнения" [274]. Ведь мистер Талливер живет и уходит из жизни со словами:
"Этот мир мне не по силам" [274], "... этот свет ... не под силу ... честный
человек..." [385].
Ряд отечественных исследователей, особенно занимавшихся изуче-
нием второго периода творчества Элиот135, говоря о воздействии позити-
Лугайс А.Л. Проблемы натурализма в английской прозе второй половины XIX века.
С. 13.
См.: Ивашева В.В. У истоков английского натурализма; Андреева Ю.А. Место
Джордж Элиот в развитии английского романа второй половины XIX века: Автореф.
дис... канд. филол. наук. М.: Изд - во МГУ, 1974.
134 Polhemus R. Erotic Faith: Being in Love from Jane Austen to D.H.Lawrence. P. 178.
Кондратьев Ю.М. Главные особенности эстетической позиции Джордж Элиот как
отражение общих тенденций в развитии реалистического романа второй половины XIX
72

визма на произведения писательницы, касались лишь использования ею
"животной образности"136 и возникновения натуралистических тенденций
в основном по отношению к более раннему творчеству писательницы, "ко-
гда она освещала проблемы среды и наследственности"137, что не разруша-
ло художественной целостности ее реализма. По их мнению, романная
практика писательницы убеждает в сохранении реалистических традиций,
а те "новации", источником которых являлись естественные науки, в дос-
таточной мере усиливали критико-аналитический пафос ее произведений.
Думается, такая точка зрения более диалектична, хотя объективно
творчество Элиот, в конечном счете, помогло открыть путь в английскую
литературу натурализму (как известно, в ней лавров не снискавшему), од-
нако лишь в той степени, в какой во французской литературе это позволи-
ло творчество Бальзака или Флобера.
Язык и стиль романа
Для нынешних английских читателей язык великих писателей XIX в.
не сложен, но требует все же гораздо большей сосредоточенности, чем
язык произведений современников. Большая часть словарного состава
сходна с нынешним или, по крайней мере, легко понимается. Но вот син-
таксис кажется более сложным, чем в современные художественной лите-
ратуре. Вдобавок заметим, что писатели XIX в. включали в свою прозу
широкий круг шуток, аллюзий и комментариев животрепещущих впечат-
лений - совершенно так, как писатели наших дней обыгрывают современ-
ные проблемы и находящиеся у всех на слуху шутки. Проблемы перевода
текстов, написанных различными стилями, а также тот факт, что совре-
менные читатели могут не распознать все популярные отсылки и намеки
позапрошлого века или более отдаленных времен, означает, что в Англии
редакторы и издатели активно обсуждают, как издавать классику так, что-
бы ее чтение было по-настоящему наслаждением для читателей XXI в.
Издатели обычно включают комментарии к текстам, призванные
объяснить все аллюзии и идиомы. Но им приходится быть весьма избира-
тельными: сказать, что такой-то городок был расположен в том-то графст-
ве обычно недостаточно, однако читателю в этом может помочь знание то-
века // Зарубежная литература: Учен. зап. Моск. гос. пед.ин-та; Кондратьев Ю.М. Из
истории развития реалистического романа в Англии второй половины XIX века (Дж.
Элиот, Мередит, Батлер, Харди): Автореф. дис... д-ра филол. наук. М.: МГПИ, 1967;
ЛугаЙс А.Л. Проблемы реализма и натурализма в творчестве Джордж Элиот (Ранний
период. 1851-1861); Путыкевич Л.К. Литературно-критические статьи Дж. Элиот
1850-х годов // Эстетические позиции и творческий метод писателя; Селитрина Т.Л.
Своеобразие реализма Дж. Элиот (роман «Мидлмарч») // Из истории английского реа-
лизма в литературе Англии / Пермский ун-т. Пермь, 1980.
136 Лугайс АЛ. Проблемы реализма и натурализма в творчестве Джордж Элиот (Ранний
период. 1851-1861). С. 59.
Лугайс А.Л. Проблемы натурализма в английской прозе второй половины XIX века.
С. 10.
73

го, что романист писал это произведение, находясь в центре важного науч-
ного или политического спора, и что изображенное в романе внесло суще-
ственный вклад в дискуссию того времени. Если, к примеру, как в «Мель-
нице на Флоссе», ребенка посылают в определенный тип школы, мы впра-
ве спросить, насколько типичным было подобное образование для того
времени, в котором происходит действие романа. (Правда, в данном кон-
кретном случае Элиот сама дает комментарии по этому поводу.) И уж со-
вершенно точно, что большинство читателей хотели бы получить инфор-
мацию о денежной стороне жизни, поскольку 150 лет назад она настолько
отличалась от современной, что нет простого соответствия тогдашних де-
сяти фунтов или тем более пятидесяти гиней нынешним, а также - инфор-
мацию о всем том, что касается экипажей, лошадей и возможности жить на
один фунт в неделю. Поэтому некоторые издания романов XIX в. обяза-
тельно содержат статью о денежных знаках того времени. Примечания та-
кого рода весьма полезны, но когда редакторы выбирают примеры из тек-
стов произведений, нередко опускают те нюансы, которые связаны с аллю-
зиями. Хороший стиль одновременно и тонок с точки зрения передачи ду-
ха времени, помогает читателю «войти» в эпоху.
Но вот где редакторы не могут помочь современному читателю, так
это познакомить его с особенностями английской прозы XIX в.; для хоро-
шей осведомленности в этом требуется просто большой опыт чтения клас-
сики. Викторианские писатели прибегали к весьма широкому словарному
запасу как для авторского повествования, так и для речи персонажей; они
любили также использовать герундий, условное и сослагательное наклоне-
ния, сложные подчинительные придаточные предложения. Словом, их
предложения всегда много пространнее, чем у писателей нынешних. Со-
временная проза гораздо более открыта и неопределенна с точки зрения
разностилевости и речевых «шероховатостей»; к примеру, современные
читатели привыкли к незаконченным предложениям, целым цепочкам слов
и фраз, данных как свободное приложение, а то и нередко нарочитой запу-
танности, из которой нам надо искать выход самим. Викторианцы вполне
могли бы сказать, что писатели, прибегающие к подобному стилю, уходят
от своей ответственности перед читателем, поскольку полагали одной из
обязанностей романиста вести читателя за собой в этом трудном путеше-
ствии по воссозданной им жизни. Теккерей, Шарлотта Бронте, Троллоп,
Гаскелл, Джордж Элиот, Гарди - писатели, удивительно разные - исполь-
зовали свою прозу для того, чтобы контролировать реакцию читателей на
свое повествование.
Диккенс избрал несколько отличный от всех путь. Он был чрезвы-
чайно популярен в свое время, частично в силу своего буйного воображе-
ния, а частично потому, что его проза в своей основе проста. Он очаровы-
вает своего читателя быстро множащимися блестящими образами в пред-
ложении, характеризующемся множественным использованием союза «и»
(and). Он предпочитает повторения и ритмы массовой речи вместо сложно-
го синтаксиса; его прозу можно назвать кумулятивной, сотворенной для
74

немедленного воздействия. Как часто замечают исследователи, он обраща-
ется к своему читателю, надеясь на то, что у того проснется детское вос-
хищение от наблюдаемого на сцене персонажа, а себя он воображал то ли
актером, то ли режиссером.
Диккенс был великим писателем, но он не всегда был романистом
для взрослых, и в России он более всего известен своими детски непосред-
ственными героями. Джордж Элиот - писатель совершенно иного типа с
точки зрения и тематики, и концепции характера, и моральных исследова-
ний, и художественной техники. В этой части книги мы обратимся к стилю
ее прозы и попытаемся увидеть, какие цели она стремится достичь стилем.
Если вы откроете любой ее роман на первой попавшейся странице,
вы тут же заметите, что Джордж Элиот разговаривает со своими читателя-
ми совершенно «взрослым голосом» (в отличие от Диккенса). Это голос
писателя, который ожидает, что мы отреагируем на ее повествование как
образованные и эрудированные, размышляющие и интеллигентные зрелые
люди. Один из приятных моментов чтения ее произведений связан как раз
с тем, что ты ощущаешь себя общающимся с другим живым существом,
который близок тебе по духу, весел, хорошо информирован и не обманы-
вает тебя сентиментальностью или претенциозностью. (Конечно, есть оп-
ределенные сентиментальные страницы и в ее романах, но они чаще всего
- неудачи воображения, а посему не очень-то и характерны для Элиот.)
Из всех романистов, упомянутых выше, Джордж Элиот обладала
наиболее ясными представлениями о целях создания художественных про-
изведений: она стремилась расширить воображение своих читателей и та-
ким образом углубить их симпатию к страданиям и бедам других людей.
Это была нравственная концепция искусства, которая определяла характер
ее прозы, хотя Элиот не была столь наивной, чтобы безоговорочно считать
себя вправе преподавать читателям уроки морали. Она просто верила, что
если ей удастся разбудить воображение читателей, то затем при помощи
того или иного описанного эпизода можно будет показать, как это вообра-
жение можно преобразовать в какой-то конкретный поступок в реальном
мире. Вот почему ей необходимо было два вида письма: четкий, ясный,
полный сочувствия стиль, и стиль, соответствующий раздумчивому анали-
тическому комментарию. На практике ее письмо и особенно диалоги пол-
ны юмора, ее аналитические комментарии превращают юмор в ирониче-
ские и пояснительные метафоры. Далее мы постараемся показать на при-
мерах, что имеется в виду, когда речь идет о сосуществовании в прозе
Элиот различных стилей.
В начальных главах «Мельницы на Флоссе» автор легко перемеща-
ется между разными повествовательными стилями, в зависимости от того,
повествует ли она от имени ребенка или взрослого персонажа, а затем
смягчает все это, напрямую обращаясь к читателю. Она не пишет так, как
будто сама ребенок, но во многих повествовательных пассажах она сме-
шивает словарь того или иного ребенка с замечаниями и шутками взрос-
лых:
15

Maggie actually saw the little semicircular black tent with the blue
smoke rising before it which was to be her refuge from the blighting oblo-
quy that had pursued her in civilised life. She even saw a tall female figure
by the column of smoke - doubtless the gypsy mother, who provided the
tea and other groceries: it was astonishing to herself that she did not feel
more delighted. But it was startling to find the gypsies in a lane, after all,
and not on a common: indeed, it was rather disappointing; for a mysterious
illimitable common where there were sandpits to hide in, and one was out
of everybody's reach, had always made part of Maggie's picture of gypsy
life.
Нет сомнений, Мэгги не стала бы использовать выражение
«blighting obloquy that had pursued her in civilised life» («убежище, которое
должно было укрыть ее от всех тех позорных оскорблений, каким она под-
вергалась в цивилизованном мире» [129]), она могла бы сказать «против-
ные вещи, которые взрослые дома обо мне говорят», но эти величествен-
ные слова - некая шутка, адресованная взрослым читателям, хотя, конечно
же, на самом деле они вовсе даже не шутка, так как Мэгги в самом деле
чувствует себя несчастной от того, что ее все бранят дома. «Sandpits to hide
in» и «out of everybody's reach» («песчаные ямы, в которых можно спря-
таться» и «никто не доберется» [129]) - слова Мэгги, являющие собою
очевидный вклад в передачу ее смешанных чувств, рожденных одновре-
менно и приключением и одиночеством. В целом подчеркнем, что юмор
«цыганского эпизода» связан как раз со смешением языка взрослых и ре-
бенка.
В подобных образчиках стиля Элиот может обращаться к читателю
пространно, но чаще всего она делится своим соображениями с ним при
помощи отдельных предложений, а то и полупредложений. Например, в
главе 6 книги 1 Том обвиняет Мэгги в том, что она жадина, так как съела
большую часть слойки с джемом, не предложив ему укусить от своей доли.
Они сидят на дереве, но Том в этот момент как раз спрыгивает вниз, и его
приветливо облаивает пес, которому вообще не досталось ни кусочка
слойки:
But Maggie, gifted with that superior power of misery which distin-
guishes the human being and places him at a proud distance from the most
melancholy chimpanzee, sat still on her bough, and gave herself up to the
keen sense of unmerited reproach. She would have given the world not to
have eaten all her puff, and to have saved some of it for Tom. Not but that the
puff was very nice, for Maggie's palate was not at all obtuse, but she would
have gone without it many times over, sooner than Tom should call her greedy
and be cross with her. And he had said he wouldn't have it - and she ate it
without thinking - how could she help it?
Роман был написан в 1860 г., через год после выхода в свет книги
Дарвина «Происхождение видов», вот почему Элиот шутит по поводу
сходства человека и обезьяны, и выражение «proud distance» (дословный
перевод - «вызывающая удовольствие разница»; к сожалению, в русском
варианте этот оттенок исчез) тоже весьма актуально для времени, когда
76

особенно напряженно, всерьез и по «горячим следам» размышляли о том,
что и как отделяет человека от шимпанзе и от других животных, в том
числе и от собаки. Автор ожидает, что мы будем улыбаться, частью из-за
контраста между великой научной идеей и заботами маленькой девочки,
сидящей на дереве, а частью от того, что человеческие существа так при-
выкли думать о себе как о высших, обладающих чувством собственного
достоинства и заслуживающих особых достоинств созданиях. Но в этой
шутке есть и серьезный смысл. Да, Мэгги, сидящая на дереве, вне сомне-
ний, весьма в этот момент похожа на шимпанзе, но она страдает сильнее,
чем любая обезьянка, поскольку способна осознавать и анализировать
свое страдание. В данном случае она решает, что Том был несправедлив к
ней, поскольку сам отказался от большей части слойки.
Позднее в этой же главе Том завязывает драку со своим другом Бо-
бом Джейкином, живущем в Собачьем Дворе, бедной и запушенной части
городка. Вообще-то Том прав, обвиняя Боба в плутовстве с монетой, но
читатель (которому, конечно же, больше, чем 12 лет) быстро понимает,
что ссора проистекает из конфликта социальных ценностей. В конце кон-
цов Том уходит от Боба, в то время как тот «в последней попытке показать
свое полное пренебрежение» бросает вслед Тому подаренный тем нож.
Том же все равно игнорирует Боба, и тот полон чувства абсолютной жиз-
ненной пустоты без обладания ставшим ему дорогим ножа:
The knife would do no good on the ground there - it wouldn't vex
Tom, and pride or resentment was a feeble passion in Bob's mind compared
with the love of a pocket-knife. His very fingers sent entreating thrills that he
would go and clutch that familiar rough buck's-horn handle, which they had
so often grasped for mere affection as it lay idle in his pocket....So Bob shuf-
fled back to the spot where the beloved knife lay in the dirt, and felt quite a
new pleasure in clutching it again after the temporary separation, in opening
one blade after the other, and feeling their edge with his well-hardened thumb.
Poor Bob! He was not sensitive on the point of honour - not a chivalrous
character. That moral aroma would not have been thought much of by the
public opinion of Kennel Yard, which was the very focus or heart of Bob's
world, even if it could have made itself perceptible there.
В данном случае мы имеем дело с нарративным стилем, переходя-
щим в авторский комментарий. Ссора была описана весьма ярко, и про-
блема Боба заключалась в том, поднимать или не поднимать брошенный
им нож. Поскольку автор делает некоторые обобщающие сравнения,
весьма серьезные слова использованы в эпизоде: гордость, негодование,
честь. Люди, которые защищают свою честь и которые могут отбросить
опасения за свою жизнь ради этого, весьма похожи на детей, могущих по-
жертвовать дорогими их сердцу игрушками в отчаянной попытке бросить
вызов своему обвинителю. Но Боб происходит из семьи и общины слиш-
ком бедных и нищих, чтобы позволить себе роскошь иметь понятие
«честь», скорее всего им даже недоступно постичь «моральное благоуха-
ние» этого понятия. Используя это слово - «aroma», -Джордж Элиот на-
поминает нам, что бедные живут в нищенских условиях, где определен-
77

ные виды морального мышления - невозможная привилегия. Серьезный
момент смешивается с иронически поданной дилеммой Боба: « даже
пальцы его дрожали от желания схватить хорошо им знакомую шершавую
рукоятку из оленьего рога». (Этот эпизод ирон и ко-драматически перекли-
кается с финальными главами романа, когда город обсуждает якобы поте-
рянную Мэгги честь и отворачивается от нее, и только Боб благородно и
просто помогает ей, не будучи под воздействием никакого «благоухания
высокой морали», которым буквально забиты ноздри ее родственников.)
В следующем абзаце Джордж Элиот прямо взывает к воображению
своих читателей. Том уходит прочь, а Боб в самом деле плут. Писательни-
ца говорит:
But Tom. you perceive, was raiher a Rhadamanthine personage, having more
than the usual share of boys* justice in him - the justice that desires to hurt culprits as
much as they deserve to be hurt, and is troubled with no doubts concerning the exact
amount of their deserts.
Обращение к читателю «как вы понимаете» напоминает ему, что он
на верном пути, следуя за писательницей в ее непростой аргументации.
Мы, конечно, можем засомневаться в том, знаем ли мы, кто такой Рада-
мант (Rhadamanthine), но почти любой образованный викторианец знал,
что Радамант был судьей, сказочным существом, представляющим бес-
пощадную справедливость в древнегреческом Аиде. Вообще-то слово
«справедливость» несет положительную коннотацию, но в конце предло-
жения нам приходится пересмотреть значение этого слова, поскольку в
поведении Тома явно есть что-то неправильное. Толпы, фарисейски кри-
чащие о наказании грешника, в любом обществе ужасают и вызывают
стыд. Не ошибается ли Том, будучи столь уверенным в собственной пра-
воте? Или он думает о справедливости как о настигающей виновников не-
избежной каре? Нам приходится не раз перечитывать этот эпизод, прежде
чем мы решим, с кем наши симпатии.
В сценах, где Элиот описывает религиозные борения Мэгги, язык
несет в себе отзвуки библейских фраз, смешанных с ее собственными ме-
тафорами и иногда с древнегреческими мифами. В приведенном ниже аб-
заце из третьей главы книги 4 Мэгги твердо намерена учиться быть сми-
ренной, даже если ее собственная жизнь по-прежнему будет полна драма-
тизма:
And so it came to pass that she often lost the spirit of humility by being ex-
cessive in the outward act; she often strove after too high a flight and came down
with her poor little half-fledged wings dabbled in the mud. For example she not only
determined to work at plain sewing, that she might contribute something towards the
fund in the tin box, but she went in the first instance in her zeal of self-mortification
to ask for it at a linen-shop in St Ogg's instead of getting it in a more quiet and indi-
rect way, and could see nothing but what was entirely wrong and unkind, nay, perse-
cuting, in Tom's reproof of her for this unnecessary act. 'I don't like my sister to do
such things,' said Tom, "/'// take care that the debts are paid, without your lowering
yourself in that way.' Surely there was some tenderness and bravery mingled with the
78

worldliness and self-assertion ofthat little speech, but Maggie held it as dross, oxer-
looking the grains of gold, and took Tom's rebuke as one of her outward crosses.
«So it came to pass» - не характерное для английского языка XIX в.
выражение; эту фразу, скорей всего, можно обнаружить в переводах Биб-
лии XVII в. Все читатели-современники Джордж Элиот могли знать
большие куски этих переводов наизусть и без сомнений могли понять зна-
чение этой фразы - «so it happened» («так уж случалось»)... К тому же в
Библии есть немало слов и выражений для обозначения неумеренности в
каких-либо поступках тогда, когда требуется забота о внутреннем духов-
ном состоянии. Поэтому даже легкий налет библейской фразеологии при-
дает иронический оттенок усилиям Мэгги. Далее, Элиот развивает идею
до метафоры: Мэгги в определенной степени сравнивается с Икаром,
стремящимся взлететь слишком высоко, но ее падение, к счастью, не
столь фатально, как его, хотя, быть может, не менее болезненно и унизи-
тельно. Второе предложение в приведенном отрывке очень длинное, хотя
все придаточные предложения следует один за другим весьма логично и
убедительно. В определенной степени протяженность предложения ими-
тирует страстный порыв Мэгги к самоуничижению, но и столь же стреми-
тельное желание отвергнуть упрек Тома. Здесь таится юмор. (Современ-
ные читатели должны понять, что «plain sewing» означает не просто «ши-
тье», а «подрубочное шитье», когда швея подрубает простыни, пододе-
яльники, наволочки и другое постельное и столовое белье, и что женщины
из бедных семей в давние времена зарабатывали деньги, получая в полот-
няных лавках заказы на такого рода работу. Конечно, Том не мог не быть
недоволен этим стремлением Мэгги внести свою лепту в выплату долга,
поскольку это унижало, по его мнению, семью и его как ее главу во время
болезни отца.) Фраза о «шлаке» («dross»), в котором могут быть найдены
крупицы золота («grains of gold»), восходит к библейской притче о необ-
ходимости отделять зерна от плевел. Наконец, нам вновь напоминают о
своеобразном эгоцентризме Мэгги: она не только думает о себе как о Хри-
сте, несущем крест, но полагает, что она несет даже несколько крестов,
каждый обозначает при этом одно из ее страданий. Это еще один пример
«прозы для взрослых», которая перемежает сострадание и юмор, одновре-
менно продолжая умные дискуссии с читателем как бы «над головой»
бедной склонившейся над шитьем Мэгги.
В «Мельнице на Флоссе» много глав, героями которых являются
персонажи, далеко не такие умные и самоаналитичные, как Мэгги. Как
удается Джордж Элиот найти убедительный язык для каждого из них и,
несмотря на их невежество и часто абсурдные предубеждения,сделать так,
что мы воспринимаем их вполне серьезно? Она принципиально на это на-
строена и практиковалась в подобной подаче персонажей в своих более
ранних произведениях - «Сцены из жизни духовенства» и «Адам Бид».
Старшие Талливеры и большинство тетушек и дядюшек говорят на уо-
рикширкском диалекте. Его легко понять, поскольку он достаточно близок
к тому, что мы могли бы назвать «стандартным разговорным англий-
79

ским», хотя в нем есть некоторые грамматические особенности (замена
«as» на «that») и использование местной идиоматики, что оживляет, к
примеру, вклад каждого в семейное обсуждение ближе к концу седьмой
главы первой книги решения мистера Талливера послать Тома учиться у
священника. Поскольку речь каждого дана на диалекте, а авторский ком-
ментарий - на стандартном английском, нам приходится быть вниматель-
ными к переменам стиля и, соответственно, серьезно размышлять по по-
воду сказанного каждым. В результате мы отмечаем недостаток логики,
ошибочные связки идей, неверную трактовку предыдущих речей во время
спора семьи по поводу адвоката Уэйкема. В следующей части разговора тс
же лингвистические «мелочи» помогают нам очень точно увидеть, как
мистер Талливер и миссис Глегг поссорились. Вся эта часть главы -
смешная и забавная, но - и в этом видится некоторая нарочитость автора -
она выглядит и как некая модель того, как образованные люди, включая
читателя и его друзей, также совершают логические ошибки, произвольно
интерпретируют чьи-либо слова или своенравно позволяют себе вклю-
читься в ссору.
Комические языковые возможности при изображении Додсонов то-
же используются автором. Например, Джордж Элиот использует косвен-
ную речь, играет сослагательным наклонением, обобщая обмен мнениями
между сестрами в начале главы 13 книги 1. Миссис Пуллет пришла, чтобы
попросить миссис Глегг быть великодушной и простить мистера Талливе-
ра. Но так случилось, что миссис Глегг уже решила, исходя из собствен-
ных соображений, не требовать обратно данных взаймы денег.
Owing to this new adjustment of Mrs Glegg's thoughts, Mrs Pullet found her
task of mediation the next day surprisingly easy. Mrs Glegg, indeed, checked her
rather sharply for thinking it would be necessary to tell her elder sister what was the
right mode of behaviour in family matters. Mrs Pullet's argument that it would look ill
in the neighbourhood if people should have it in their power to say that there was a
quarrel in the family, was particularly offensive. If the family name never suffered
except through Mrs Glegg. Mrs Pullet might lay her head on her pillow in perfect
confidence.
Мы можем быстро воссоздать действительные слова беседы, вклю-
чая и возмущенные увещевания миссис Глегг, но гнев, выраженный при
помощи несобственно-прямой речи, иногда выглядит даже забавнее. Мы
как будто можем слышать, как она говорит: «Кабы добрая слава семьи за-
висела только от нее, сестра Пуллет могла бы спокойно класть голову по
вечерам на подушку». И все же оттого, что автор прибегает к пышно вы-
строенной и выспренной несобственно-прямой речи при передаче состоя-
ния миссис Глегг, комический эффект больше.
Если все старшие Талливеры и Додсоны говорят на так называемом
«мягком диалекте», то Боб Джейкин изъясняется на гораздо более отчет-
ливо поданном мидлендском диалекте. Ведь он всего-навсего необразо-
ванный парень, который просто не мог говорить на правильном англий-
ском. Но, как большинство писателей до и после нее, Джордж Элиот бук-
80

вально наслаждается свободой в использовании диалекта. Ей нравится то,
как Боб Джейкин болтает, практически ничего значительного не говоря,
но по сути показывая себя прекрасным коммивояжером в главе второй пя-
той книги «Тетушка Глегг знакомится с шириной большого пальца Боба»
(уже заглавие настраивает на реалистико-комический лад):
«Don't you be uneasy, mum.* said Bob. touching his cap. He saw at once
that Mrs Glegg was a bit of game worth running down, and longed to be at the sport.
'We'll stay out upo' the gravel here. Mumps and me will. Mumps knows his company
- he does, I might hish at him by th' hour together before he'd fly at a real gentle-
woman like you. It's wonderful how he knows which is the good-looking ladies -
and's partic'lar fond of'em when they've good shapes. Lors.'added Bob, laying down
his pack on the gravel, 'it's a thousand pities such a lady as you shouldn't deal with a
packman, i'stead o'goin' into these newfangled shops where there's half a dozen fine
gents wi' their chins propped up wi' a stiff stock, a-looking like bottles wi' ornamental
stoppers, an' all got to get their dinner out of a bit 'o calico - it stan's to reason you
mun pay three times the price you pay a packman, as is the nat'ral way o'getting'
goods - an pays no rent, an isn't forced to throttle himself till the lies are squeezed out
on him, whether he will or no».
Если сравнивать с диалектом равнинной части Шотландии использо-
ванным В.Скоттом, с диккенсовским кокни или йоркширским диалектом, к
которому прибегает Ш.Бронте, то Элиот едва ли имитирует диалект вооб-
ще. Боб опускает многие согласные, он использует такие странные диа-
лектные слова, как «mun» (must) и «hish» (hiss), но истинное удовольствие
заключается не в расшифровке звуков и отдельных слов, а в комментариях
поведения и манер Боба. Мы как будто наделяемся способностью видеть
деловых людей того времени, у которых подбородки подпираются так на-
зываемым «стоком» (нечто вроде жесткого шейного платка, который упи-
рался прямо в подбородок), так, что их головы выглядели своеобразными
украшенными «затычками» отверстий, из-за чего им было трудно говорить
и они словно полузадушенно выдавливали из себя слова. Умение Боба ли-
хо «подать товар лицом» сближает его с некоторыми из героев Диккенса,
говорящими на диалектах. Но его герои из низов обычно задумывались как
карикатуры, которые могут говорить, только если они чувствуют себя как
на сцене. Боб Джейкин, наоборот, как мы уже видели в сцене детской ссо-
ры с Томом, был создан автором героем с большим чувством своего «я»,
погруженным в раздумья, к которым нас просят относиться с пониманием
и серьезно. Диалект Боба, таким образом, не дистанцирует нас так, как это
бывает с карикатурными и фотескными образами. В этом смысле манера
использования диалекта Джордж Элиот ближе к манере В.Скотта, нежели
Диккенса, а также - Томаса Гарди, который восхищался мастерством Эли-
от.
Еще одной задачей, которую Джордж Элиот ставила перед собой,
было исследовать мотивы поступков персонажей, которые наделены весь-
ма малой способностью к самоанализу. Она знает, что все люди, включая
простых и находящихся в тупике, стремятся объяснить самим себе, почему
они действуют таким образом. И мы это делаем, рассказывая самим себе
81

истории, и они существуют в нашем сознании, даже если мы не понимаем
собственных мотивов.
Если у персонажа «каша в голове», как у мистера Талливера,
Джордж Элиот полагала необходимым найти такой стиль рассказа о нем,
который помог бы ей объяснить его поведение читателю. Здесь можно
привести следующий пример.
Когда мистеру Талливеру понадобились деньги для обучения Тома,
он едет к сестре, миссис Мосс, муж которой когда-то занял у него прилич-
ную сумму. Но Моссы много беднее Талливеров, и миссис Мосс рыдает в
отчаянии от просьбы брата вернуть долг. Мистер Талливер возвращается
домой в смятенном состоянии духа. И в момент самых напряженных раз-
думий он восклицает про себя: «Poor little wench! she'll have nobody but
Tom, belike, when I'm gone»138. Он поворачивает назад, возвращается к се-
стре и уверяет ее, что постарается как-нибудь выкрутиться, чтобы не тре-
бовать с них непременной выплаты долга и не ввергать их в еще большие
страдания. И далее Элиот пишет о Талливере и его внутреннем состоянии:
And so the respectable miller returned along the Basset lanes rather
more puzzled than before as to ways and means, but still with the sense of a
danger escaped. It had come across his mind that if he were hard upon his sis-
ter, it might somehow tend to make Tom hard upon Maggie, at some distant
day, when her father was no longer there to take her part; for simple people,
like our friend Mr Tulliver, are apt to clothe unimpeachable feelings in erro-
neous ideas, and this was his confused way of explaining it to himself that his
love and anxiety for 'the little wench' had given him a new sensibility towards
his sister.
Хотя мистер Талливер не очень понимает мотивы своего поведения,
у него появилось ощущение, что ему удалось «избежать какой-то опасно-
сти», когда он решил не требовать долга с сестры и ее мужа, хотя его фи-
нансовая ситуация очень и очень серьезная. Любовь мистера Талливера к
Мэгги, его постоянные волнения за ее будущее делает его самого нежнее и
чувствительнее по отношению к другим людям, но сам он так и не смог
соединить одно с другим. Вот почему он объясняет свое великодушие по
принципу простого соответствия: он будет добрым к сестре, а в будущем
Том будет добр к своей сестре. Элиот объясняет ситуацию четко и ясно.
Часть предложения, подающую психолого-аналитические тонкости, писа-
тельница начинает со слов «for simple people, like our friend Mr Tulliver».
Нас как бы приглашают почувствовать какое-то особое теплое отношение
к нему, хотя в то же время слова «simple people» (простые люди), как ка-
жется, призваны дистанцировать читателя от него. Но фактически обобще-
ние нас всех объединяет. Очевидно, что автор стремится подчеркнуть: та-
кие интеллигентные и эмоционально тонкие люди, как мы, всегда пони-
мают свое поведение, но фактически автор говорит о том, что мы все ино-
В русском издании романа гга фраза -звучит так: «Бедная депчушка! У нее. может
статься, не будет никого, кроме Тома, когда я помру» [105].
82

гда «простые люди» , поскольку у всех нас есть благородные инстинкты,
которым мы нередко даем весьма неясные объяснения.
Юные Мэгги и Том говорят на детском языке, который, кажется, ма-
ло изменился за двести лет. Интонации и многие фразы можно и сейчас
услышать у десятилетних детей в южной и средней Англии:
«Why. you don't like that, you silly. You may have it if it comes to
you fair, but I shan't give it to you without. Right or left - you choose now.
Ha-a-a!' said Tom in a tone of exasperation as Maggie peeped. 'You keep your
eyes shut now. or you shan't have any».
По мере того как они растут, младшие (за исключением Боба Джей-
кина) начинают говорить на стандартном английском: Том, Мэгги, Фи-
липп, Люси и Стивен - все были образованны. Хотя Том уже с 16 лет по-
шел в коммерцию, поэтому его речь более сдержанна и формальна, как
речь дядюшки Дина.
Стивен, несомненно, был образован как джентльмен, точно так же и
Филипп, сын юриста. Люси и Мэгги (хотя последняя и более короткое
время) обучались в школе для девочек, в которых готовили по большей
мере будущих леди - жен джентльменов, хотя обе они по своему социаль-
ному статусу не леди. Цель образования Люси, по разумению ее родите-
лей, была сделать так, чтобы она во всем соответствовала социальным
стандартам джентльменов Сент-Огга, включая стандарты речи. Вообще
начало шестой книги тут же показывает, что мы находимся не только в
мире роскоши, но и персонажи с уверенностью изъясняются на англий-
ском языке высшего класса - языке леди и джентльменов (хотя слово
«класс» здесь не очень точное, поскольку понятие «джентльменство»
именно во времена Элиот перестает быть монополией только аристокра-
тов: средний класс с точки зрения этики, манер, организации быта, круга
интеллектуальных и эстетических интересов активно «мигрирует» в сферу,
когда-то исключительно «заселенную» аристократами). Мы далеко уходим
в данном случае от мира мельницы и Додсонов. Когда Мэгги едет навес-
тить Тома, Элиот заставляет ее вновь прибегнуть к диалекту, чтобы под-
черкнуть социальное различие между миром Тома и миром завсегдатаев
гостиной Люси.
Для многих читателей третья часть романа, в которой Мэгги влюбля-
ется в Стивена Геста, наименее удачная. Ее детство воссоздано блиста-
тельно, а ее подростковые страдания, включая и запретную дружбу с Фи-
липпом Уэйкемом, исследованы с психологической точностью. Но Стивен
привлекательный, беспечный молодой человек, ничем выдающимся ни ин-
теллектуально, ни эмоционально не отмеченный, и в таком случае вряд ли
достаточно хорош для гораздо более глубокой Мэгги. В этой главе мы не
собираемся погружаться в сюжетные отношения этих двух персонажей, но
мы можем легко увидеть те изменения, которые очевидны в главах, свя-
занных с образом Стивена.
Здесь слово «simple» лучше бы перевести «простак», такое значение у него есть.
83

Эпизоды из романа, к которым мы обращались до этого, показывают
нам, что автор очень занят тем, чтобы вовлечь читателя в интеллектуаль-
ную дискуссию. В каждом из абзацев персонажи наделены смешанными
эмоциями, и ожидается, что читатель сам неоднозначно прореагирует на
эти эмоции. Соответственно проза писательницы - плотная и напряженная,
каждое произведение и каждый абзац буквально «нашпигованы» смысла-
ми. Но в последней части романа отношения автора и читателя изменяют-
ся.
Когда Мэгги была молода, Джордж Элиот и ее читатели могли по-
смотреть на ее поступки с точки зрения умудренных опытом взрослых. В
третьей части романа, когда Мэгги девятнадцать, к ней должно относиться
как к отвечающей за свои поступки и решения зрелой девушке. Влюбиться
может каждый из нас, а «симптомы» любви одинаковы, достоин ли ее объ-
ект наших чувств или не достоин. Джордж Элиот ни в коем случае не хо-
чет ограничивать глубину и муку опыта, испытываемого героиней, она не
хочет снисходительно понимающе улыбаться, глядя на влюбленную Мэг-
ги, как будто мы (в данном случае читатель и рассказчик) мудрее и рассу-
дительнее ее. Поэтому нам прямо, без каких-либо предварительных ус-
ложненностей, сообщается о том, что чувствует и думает Мэгги.
Например, когда Люси, Стивен, Филипп и Мэгги однажды вечером
все встречаются и Стивен начинает петь любовную арию, очевидно, чтобы
поддразнить Люси, хотя на самом деле он хочет привлечь внимание Мэгги,
автор пишет:
«Lucy, always proud of what Stephen did. went towards the piano with
laughing admiring looks at him: and Maggie, in spite of her resistance to the
spirit of the song and to the singer, was taken hold of and shaken by an invisible
influence - was borne along by a wave too strong for her. But angrily resolved
not to betray herself she seized her work, and went on making false stitches and
pricking her fingers with much perseverance, not looking up or taking notice of
what was going forward, until all three voices united in 'Let us take the road».
Мэгги «захвачена и покорена невидимым влиянием» и «ее увлекла за
собой волна, с которой у нее не было сил бороться», пишет автор. Это, ко-
нечно, клише, может быть, и вполне подходящие к случаю, но стилистиче-
ски банальные. Даже ее желание скрыть свои чувства описано прямо и без
всякой иронии в стремлении непосредственно передать внутреннее смяте-
ние героини.
В общем и целом это относится едва ли не ко всей третьей части ро-
мана, особенно - к тем главам, в которых Мэгги испытывает искушение
уступить страсти Стивена. Когда они плывут вниз по Флоссу, а также, ко-
гда приезжают в Мадпорт, мы часто находимся «внутри» сознания Мэгги
или слушаем ее речи, обращенные к Стивену, и в этих случаях проза полна
тире. Тире - весьма полезный знак препинания, особенно в разговорной
речи и других неформальных видах письма, но оно также нередко предпо-
лагает, что идея не была до конца продумана говорящим и данное впечат-
ление легко может быть сменено другим. Это как раз случается с Мэгги,
84

что мы и видим в ее пространных речах, адресованных Стивену в четыр-
надцатой главе шестой книги, а также и в ее личных, не произнесенных
вслух, мыслях, записанных в виде сбивчивых фраз, отделенных одна от
другой тире.
«And where would that led her? Where had it led her now? She had
said she would rather die than fall into that temptation. She felt it now - now
that the consequences of such a fall had come before the outward act was
completed. There was at least this fruit from all her years of striving after the
highest and the best - that her soul, though betrayed, beguiled, ensnared,
could never deliberately consent to a choice of the lower. And a choice of
what? Oh God - not a choice of joy, but of conscious cruelty and hardness, for
could she ever cease to see before her Lucy and Philip, with their murdered
trust and hopes? <...> She could see Stephen now lying on the deck still fast
asleep, and with the sight of him there came a wave of anguish that found its
way in a long-suppressed sob. The worst bitterness of parting - the thought
that urged the sharpest inward cry for help - was the pain it must give to him.
<... > Too late! It was too late already not to have caused misery, too late for
everything, perhaps, but to rush away from the last act of baseness - the tast-
ing of joys that were wrung from crushed hearts»
В данном случае мы сталкиваемся не с желанием Элиот анализиро-
вать состояние героини, а с нарочитым стремлением показать (словесно
изобразить) его: вот почему авторский анализ и самоанализ героини све-
дены до минимума. Элиот надеется, что читатель, проникшись эмоцио-
нальным состоянием Мэгги, если не разумом, то душою сам проанализи-
рует состояние героини. И поэтому при помощи «рубленых фраз», обилия
эмфаз, восклицательных и вопросительных знаков стремится нужным ей
образом «настроить» читателя.
Это кажется странным и нетипичным для романа, особенно если
вспомнить его предшествующие части, где писательница не жалела сил
для воспроизведения мыслительных процессов героини или сама, от своего
имени, интеллектуально (и лишь во вторую очередь эмоционально) «на-
прягая» читателя, объясняла процессы, протекавшие в душе героини. В ка-
кой-то степени читатель несколько удивлен отсутствием (или недостаточ-
ностью) всего того, к чему он уже привык. Между прочим, это стилевое
своеобразие третьей части романа не раз становилось основой для утвер-
ждений слабости этой части или, по крайне мере, ее «неслиянности» с
первыми двумя. Конечно, эта часть отличается от двух других и кажется
несколько неожиданнной. Причем не вся, поскольку в рассказе об услож-
нившихся отношениях Мэгги с Сент-Оггом как морально-нравственной
целостностью и при передаче разговоров Мэгги с пастором Кеном мы
вновь погружены в привычный стиль медитаций, рефлексий и ощущений,
осознаваемых и одновременно объясняемых либо самой Мэгги, либо ос-
мысляемых Кеном или автором-комментатором. В изображении любовно-
го чувства к Стивену Элиот, прибегая в том числе и к обилию тире (кото-
рое поначалу может показаться ненужным и неудачным заменителем при-
вычного интеллектуального объяснения ситуации), пытается повествова-
85

тельно драматизировать внутренний мир невероятно смятенной Мэгги.
Нет сомнений, Элиот пыталась таким образом найти повествовательную
форму, адекватную неупорядоченному и прерывистому в силу эмоцио-
нально-интеллектуального состояния героини потоку ее внутренней жизни
в этот необычайно драматичный момент.
Сосредоточившись на передаче внутреннего состояния Мэгги в этих
заключительных главах романа, Элиот слегка «забывает» о многоголосии,
которым отличались первые три части произведения, когда она находила
соответствующую доминанту для стилевой идентификации едва ли не ка-
ждого из персонажей - Тома, Боба, Филиппа, его отца, Моссов, членов се-
мей Талливеров и Додсонов. Помимо этого, прибегала к весьма энергич-
ному и интеллектуально насыщенному стилю, чтобы от своего имени ком-
ментировать все эти «голоса». Она изображала интеллектуальную, эмо-
циональную и духовную драму Мэгги при помощи характерной смеси со-
чувствия и иронии и таким образом в определенной степени контролиро-
вала нашу реакцию на ее невзгоды. Задолго до того как мы более подробно
узнаем персонажей или знакомимся с событиями, которые могут изменить
течение их жизни, мы, читатели, знаем, что можем доверять автору. Мы
доверяем ее голосу, ее языку, той мудрости, которую мы ощущаем в пове-
ствовании.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В результате анализа одного из самых репрезентативных ранних ро-
манов писательницы становятся очевидны не только идейно-эстетическая
специфика осмысления явлений и характеров, но и роль Дж. Элиот в анг-
лийском литературном процессе: ее связь с предшествующими этапами
развития английской литературы, с романтизмом Вордсворта, реализмом
Диккенса и Теккерея, а также вклад писательницы в теорию и практику
социально-психологического романа XIX в. и в развитие западноевропей-
ского реализма второй половины века.
В современном «элиотоведении» прочно утвердилось мнение: «По-
добно романам нашего дня ее произведения — это способ обсуждения
серьезных проблем и забот зрелой жизни»140. Это тем более очевидно, что,
как уже отмечалось, почти все романы Элиот — романы о призвании, ко-
торое ищет, обретает или не обретает, за которое борется, побеждая или
терпя поражение, герой или героиня. Но подает это Элиот не как некую ча-
стную ситуацию, пусть даже и отражающую общее движение (как было, к
примеру, у Ш. Бронте с героиней ее «Джен Эйр»). Чувства, эмоции, глу-
бокие интеллектуально-нравственные переживания «преподносятся авто-
ром через более широкую и общую ситуацию»141: частный опыт тут же, на
глазах читателя, вписывается в общее движение жизни.
Cecil D. Early Victorian Writers. P. 221.
Кеттл А. Введение в историю английского романа: Пер. с англ. М.. 1966.С. 205.
86

Писательница намеренно акцентирует момент внутренней самоиден-
тификации, так как всегда была озабочена проблемой человеческой ответ-
ственности при вновь открывающихся возможностях в условиях демокра-
тического движения общества142. Стоит согласиться с А. Минцем, который
рассматривает творчество Элиот сквозь призму господствовавшей в лите-
ратуре XIX в. идеи долга, который должен «безустанно исполнять» чело-
век, не боясь неудач и поражений. Исследователь полагает, что в таком
понимании долга очевидно воздействие протестантизма и пуританизма,
особенно «налегавших» на индивидуальную ответственность человека за
свою деятельность «здесь и сейчас», ибо долг (призвание) — это «дар
сверху», а выполнение его — это «священная деятельность» человека. Вот
почему так важно это призвание, становящееся источником высокой ду-
ховности. Однако тот же Минц верно отмечает, что у Элиот именно Долг
— высшее божество, нередко он даже выступает вместо Бога, а «религиоз-
ное усердие заменено интеллектуальной страстью»143. Тем самым автор
еще раз показывает важность проблемы поиска смысла жизни и достойно-
го места в ней в общечеловеческом смысле.
Как показывает анализ романа «Мельница на Флоссе», одна из осо-
бенностей прозы Элиот связана с тем, что развитие сюжета и структура
конфликта призваны способствовать прежде всего аналитическому вос-
произведению характеров. Не случайно исследователи обращают внима-
ние на фразу из письма Элиот: «Мое творческое воображение обычно
стремится видеть среду, в которой движется характер, такой, какой видит
он ее сам»144. При этом писательница создает сюжет вокруг не одного или
двух характеров, а нескольких; исследователи даже пишут о «широкой па-
нораме характеров»145, поданных, как уже говорилось, в усложненной сис-
теме человеческих отношений, которые, по Элиот, и несут, и создают ос-
новные приметы и характеристики времени.
В этом современники видели новаторство писательницы. С. Колвин,
например, уже в январе 1873 г. в «Еженедельном обозрении» называл
«Миддлмарч» главной английской книгой о современности и утверждал,
что роман как бы «прогуливается между двумя эпохами», описывая «ста-
рую эпоху терминами новой». Он имел в виду, что Элиот воспроизводит
Англию при помощи «вглядывания в работу человеческой природы» и
проявляет «мощное знание этой природы». По его мнению, Элиот достига-
ет этого не благодаря описанию характера и человеческой природы «из-
146
вне», а воспроизведением того, «что характер сам думает и чувствует»
См. об этом: Critical Essays on George Eliot. P. 7.
143 Mintz A. George Eliot and the Novel of Vocation. P. 11: 18.
144 Цит. по: Селитрина Т. Л. Своеобразие реализма Дж. Элиот (роман "Мидлмарч") // Из
истории английского реализма в литературе Англии: Межвуз. сб. науч. трудов. Цит.
изд. С.56.
145 Там же. С. 54.
146 George Eliot. "Middlemarch": A Casebook. - London: Macmillan. 1971. P. 47. 48. 50. 51.
87

Думается, новизна углубленного аналитизма во многом была при-
чиной такого рода высказываний современников Элиот. Мы же можем
вполне согласиться с нашим современником Р.Гилмором, утверждающим,
что творчество Элиот наиболее ярко продемонстрировало «проявление
английской интеллектуальной революции»147. Нет сомнений, что это так,
тем более что в том числе и благодаря Элиот в эстетике романа утверди-
лась «новая тенденция к интроспекции, к диалогу сознания с самим со-
бою»148. Если присоединить к этому, как уже не раз отмечалось, разраба-
тываемую Элиот концепцию долга и ответственности каждого за выбор
места в жизни и достойное соответствие ему, то станет понятной логика
характеров Адама Вида, Сайласа Марнера, Мэгги Талливер, Доротеи Брук,
Терциуса Лидгейта, Фреда Виней и других героев Элиот.
Одновременно стоит помнить, что писательница весьма редко обра-
щалась к такому воспроизведению внутреннего мира, которое не позволя-
ло бы объяснить все (или почти все). Потаенное, непонятное обязательно
должно было быть «вербализовано»: поэтому и нет в ее психологизме мис-
тического, непонятного, иррационального, разрушающего связи внешнего
и внутреннего в человеке. Несомненно, это связано с общей позитивист-
ской «закваской» эстетики писательницы, отразившейся в ее тяготении к
философизированному и интеллектуальному повествованию, где преобла-
дает внимание к разуму и его формированию и функционированию как
процессу познания жизни героем (героиней) и познания им (ею) самого
(самой) себя, когда доминирует «схватка идей», сам процесс мышления
становится «каркасом», на который «накладывается» сюжет: ведь по сути
столкновение Сайласа Марнера с Кессами (роман «Сайлас Марнер»), Мэг-
ги Талливер с Сент-Оггом как собирательным образом консервативной
провинции, не принимающей новый тип женщины (роман «Мельница на
Флоссе»), Феликса Холта с Трэнсомами {«Феликс Холт, радикал»), не го-
воря уже о множестве противостояний в романе-потоке, каким является
«Миддлмарч», есть не что иное, как идейные конфликты, конфликты пред-
ставлений о жизни, где порою логика идей подчиняет себе логику воспро-
изведения жизни.
Совершенно очевидно изменение масштаба в воспроизведении жиз-
ненных процессов в прозе писательницы: он и уже, и более специален, что
определяет и методологию Элиот — воспроизведение частного мира в ин-
теллектуально-психологическом проживании. Другое дело, что этот част-
ный мир во что бы то ни стало стремится «преломить» в себе специфику
мира большого и что таких частных жизней в романе «Миддлмарч» мно-
жество. Права Б. Харди, полагая, что роман продолжает начатую еще в
«Феликсе Холте» традицию отказа от однолинейности сюжета, чтобы пе-
редать изменчивость, вариативность человеческого сообщества и самой
Gilmour R. The Novel in the Victorian Age: A Modem Introduction. London: Penguin,
1986. P.128.
148 Briggs A. Victorian People. London: Penguin. 1965. P. 31.
88

человеческой жизни. Именно этим объясняет исследовательница «количе-
ственное увеличение успехов и поражений у героев Элиот, в результате
чего появляется роман с экстраординарным ощущением расширяющейся
149
жизни»
В арсенале Элиот есть и иные по качеству сопряжения, сви-
детельствующие о том, что писательница могла бы уйти от простой ариф-
метики частного и общественного, избери она, к примеру, другой масштаб
обобщений и другую поэтику авторского присутствия. Имеется в виду тол-
стовский опыт. В англистике часто сравнивают «Войну и мир» и «Миддл-
марч», тем более что временная дистанция между ними небольшая — все-
го восемь лет ,э0. С точки зрения Д. Сесила, есть две причины, которые
уменьшают в конечном счете объем воспроизведения реальности у Элиот,
в отличие от Толстого: специальное сужение видения жизни за счет жест-
ких моральных парадигм, в которых существуют герои (и в которых при-
званы существовать и читатели); более жесткое и механистическое подчи-
нение воображения интеллектуальной стороне творчества. Рассуждения Д.
Сесила в связи с этим весьма образны, а порою даже чересчур суровы:
«Интеллект был двигателем, запустившим машину воображения. Но мотор
был слишком мощным для машины: он заставил ее находиться в таком на-
пряжении, что она не смогла двигаться гладко и легко. Именно поэтому
она никогда не могла создать в целом удовлетворительное произведение
искусства» ы.
По большей части проза Джордж Элиот - эпико-драматизированное
воспроизведение в диалогах, спорах, внутренних монологах и массивах не-
собственно-прямой речи самых актуальных интеллектуальных проблем и
тем времени, прежде всего нравственно-религиозных и философско-
моральных; ее романы, как и требовал Дж.Г.Льюис, один из интеллекту-
альных лидеров викторианства, по большей части выступали «моральными
посредниками» между автором и писателем12*2 и стремились создать новое
знание о реальном мире; отсюда такая повышенная (опять-таки идущая от
Льюиса) реалистичность всего и вся воспроизводимого.
Этим объясняется и диалектически сложная тяга Элиот к позитивиз-
му как научному натурализму, как способу рационалистически объяснить
законы жизни и движения жизни вперед, к прогрессу, прежде всего мо-
ральному. Этим объясняется и интеллектуальность писательницы, для ко-
торой литература была прежде всего способом при помощи созданных об-
разов, воспроизведенных споров и дискуссий, напряженных размышлений
и страстных монологов обозначить свою интеллектуальную позицию по
самым актуальным проблемам времени.
149 Hardy В. The Novels of George Eliot: A Study in Form. P.93.
I>0 См. об этом: Кеттл А. Введение в историю английского романа, Цит. изд.; George
Eliot. "Middlemarch": A Casebook; Cecil D. Early Victorian Writers.; Hardy B. The Novels
of George Eliot: A Study in Form; Leavis F.R. The Great Tradition.
151 Cecil D. Earlv Victorian Writers. P. 250.
152 Ibid.
89

БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК
1. Eliot G. The Mill on the Floss. London: Penguin, 1979.
2. Элиот Дж. Мельница на Флоссе: Пер. с англ. М., Л.: Худож. лит.,
1963.
3. Андреева Ю.А. Место Джордж Элиот в развитии английского ро-
мана второй половины XIX века: Автореф. дис. ... канд. филол.
наук. М.: Изд - во МГУ, 1974.
4. Аникст A.A. История английской литературы. - М.: Учпедгиз,
1956.
5. Бронте Ш. Джен Эйр. М.: Правда, 1983.
6. Бенедиктова Т.Д. Секрет серединного мира. Культурная функция
реализма XIX века // Зарубежная литература второго тысячелетия.
1000 - 2000. / Под ред. Л.Г.Андреева. М.: Высшая школа, 2001.
7. Бордсворт У. Предисловие к «Лирическим балладам» // Зарубеж-
ная литература XIX века. Романтизм: Хрестоматия историко-
литературных материалов: Учеб. пособие /Сост. А.С.Дмитриев и
др. М.: Высшая школа, 1990.
8. Гачев Г.Д. Национальные образы мира. М.: Наука, 1988.
9. Демидова О.Р. Шарлотта Бронте, Элизабет Гаскелл, Джордж
Элиот в России (1850 - 1870-е годы.: Автореф. дис... канд филол.
наук. Ленинград: Изд - во ЛГПИ, 1990,
Ю.Ивашева В.В. У истоков английского натурализма // Ивашева В.В.
Английский реалистический роман XIX века в его современном
звучании. М.: Художественная литература, 1974.
11.История английской литературы. М.: Изд - во. АН СССР, 1955.
Т.2, вып. 2.
М.Кеттл А. Введение в историю английского романа: Пер. с англ.
М., 1966.
13.Кондратьев Ю.М. Главные особенности эстетической позиции
Джордж Элиот как отражение общих тенденций в развитии реа-
листического романа второй половины XIX века // Зарубежная
литература: Учен. зап. Моск. пед. ин-та. 1966. № 245.
14.Кондратьев ЮМ. Из истории развития реалистического романа в
Англии второй половины XIX века (Дж. Элиот, Мередит, Батлер,
Харди): Автореф. дис... д-ра филол. Наук / МГПИ. М., 1967.
\5.JIyeai)c А.Л. Проблемы натурализма в английской прозе второй
половины XIX века (Дж. Элиот, Дж. Мур, Дж. Гиссинг, А. Мор-
рисон): Автореф. дис... д-ра филол. наук. М.: Изд-во МГУ, 1991.
ХЬ.Лугайс А.Л. Проблемы реализма и натурализма в творчестве
Джордж Элиот (Ранний период. 1851 - 1861). Таллин, 1991.
МЛутыкевич Л.К. Литературно-критические статьи Дж. Элиот
1850-х годов // Эстетические позиции и творческий метод писате-
ля: Сб. статей /Моск. обл. пед. ин-т. М., 1973.
<ю

\%.Селитрина Т.Л. К вопросу о литературно-эстетических взглядах
Дж. Элиот // Литературные связи и традиции: Сб. статей / Горь-
ковский университет. Горький, 1974.
\9.Селитрина Т.Л. Общественно-политические взгляды Дж. Элиот//
Писатель и время: Сб. статей / Ульян, гос. пед ин-т Ульяновск,
1975.
20.Селитрина Т.Л. Своеобразие реализма Дж. Элиот (роман «Мид-
лмарч») // Из истории английского реализма в литературе Англии:
Межвуз. сб. науч. Трудов / Пермский ун-т. Пермь, 1980.
21.Сурова О.Ю. Человек в модернистской культуре // Зарубежная
литература второго тысячелетия, 1000 - 2000 / Под ред.
Л.Г.Андреева. М.: Высшая школа, 2001.
22.А Century of George Eliot Criticism / Edited by G.S. Haight. London;
New York: Yale Univ. Press, 1965.
23.Allen W. George Eliot. New York: Ithaca, 1964.
24.Alley H. The Quest for Anonymity: The Novels of George Eliot.
Newark, London: Associated University Presses, 1997.
25.В1Ы W. George Eliot. London, 1883.
26.Briggs A. Victorian People. London: Penguin, 1965.
21.Cecil D. Early Victorian Writers. London: Fontana, 1964.
28.Chapman R. The Victorian Debate: English Literature and Society,
1832-1901. London, Oxford: Oxford University Press, 1968.
29.Dawson G. Introduction: Science and Victorian Poetry // Victorian Po-
etry. West Virginia University. 2003. Vol. 41. № 1.
30.EIiot G Selected Critical Writings / Ed. by R. Ashton. Oxford: Oxford
University Press, 1999.
3\.Eliot G. Scenes of Clerical Life /Ed. by D. Lodge. London: Penguin,
1973.
32.Eliot G The Letters: In 9 Volumes / Ed. by G.S.Haight. London, 1954
-1978.
33.Feuerbach L. The Essence of Christianity / Trans, by Marian Evans.
With an introduction by K.Barth. New York: Harper Torch, 1957.
ЗА.George Eliot: A Collection of Critical Essays /Ed. by G.R.Creeger.
New Jersy: Prentice Hall, 1970.
35.George Eliot. "Middlemarch": A Casebook / Ed. by R.P.Draper. Lon-
don: Macmillan, 1971.
36.George Eliot: "The Mill on the Floss'* and "Silas Marner": A Case-
book / Ed. by R.P.Draper. London: Macmillan, 1977.
31.Gilmour R. The Novel in the Victorian Age: A Modern Introduction.
London: Penguin, 1986.
38.Hardy B. The Novels of George Eliot: A Study in Form. London:
Univ. of London Press, 1959.
39.Hart-Davis A. What the Victorians Did for Us. London: Headline,
2001
41

40.Harvey W.J. Idea and Image in the Novels of George Eliot // Critical
Essays on George Eliot /Ed. by B. Hardy. London: Univ. of London
Press, 1979.
41.Houghton WE. The Victorian Frame of Mind, 1830 - 1870. New Ha-
ven; London: Yale University Press, 1985.
42 Jones R.T. George Eliot. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1970.
43.Leavis F.R. The Great Tradition. London: Penguin, 1962.
44.Lerner L. The Truthtellers. London: Univ. of London Press, 1967.
45.Mintz A. George Eliot and the Novel of Vocation. London: Longman,
1978.
46.Nash С World Postmodern Fiction: A Guide. London: Longman,
1993.
41 .Oxford Reader's Companion to George Eliot /Ed. by J.Rignall. Ox-
ford: Oxford University Press, 2001.
4%.Perkin H. The Origin of Modern English Society, 1780 - 1880. Lon-
don: Penguin, 1976.
49.Pinney N. The Authority of the Past in George Eliot's Novels // Nine-
teenth Century Fiction. 1966. Vol. 21, № 2.
50.Polhemus R. Erotic Faith: Being in Love from Jane Austen to
D.H.Lawrence. Chicago: Chicago Univ. Press, 1990.
51.Reform and Intellectual Debate in Victorian England / Ed. by
B.Dennis, D.Skilton. London; New York: Cornell Univ. Press, 1987.
52 Steinhoff W.R. Intent and Fulfillment in the Ending of "The Mill on the
Floss" // The Image of the Work: Essays in Criticism. Los Angeles,
Univ. of California Press, 1955.
53. Wil/ey B. Nineteenth-Century Studies: From Coleridge to Matthew Ar-
nold. London: Penguin, 1964.
92

Научное издание
Проскурнин Борис Михайлович
Хьюитт Карен
Роман Джордж: Элиот «Мельница на Флоссе»: Контекст. Эстетика.
Поэтика.
Редактор Л.Г. Подорова
ИБ № 346
Подписано в печать 30.09.2004. Формат 60x84/16.
Бум.тип. № 1. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 5,35. Уч.-изд. л. 6,85. Тираж 300 экз.
Заказ № 930/2004.
Издательство Пермского университета
614990. Пермь, ул. Букирева, 15
Отдел электронно-издательских систем ОЦНИТ ПГТУ
614600 г. Пермь, Комсомольский пр., 29а, ауд. 113
Телефон (3422) 198033
93