ИССЛЕДОВАНИЯ
3/87
ЧИТАЙТЕ В ЭТОМ НОМЕРЕ
■ ВЕРНОСТЬ ТРАДИЦИЯМ ВЕЛИКОГО ОКТЯБРЯ ВООРУЖАЕТ НАС УВЕРЕННОСТЬЮ В УСПЕХЕ РЕВОЛЮЦИОННОГО ОБНОВЛЕНИЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА.
■ УРАВНИЛОВКА ЯВЛЯЛА СОБОЙ ФОРМУ ИЗЪЯТИЯ ЧАСТИ ТРУДОВЫХ ДОХОДОВ У ВЫСОКОКВАЛИФИЦИРОВАННЫХ РАБОТНИКОВ И ПЕРЕДАЧИ ИХ МАЛОКВАЛИФИЦИРОВАННЫМ.
■ КАКИМ ОБРАЗОМ В НАШЕЙ КУЛЬТУРЕ СТАЛО ВОЗМОЖНЫМ ПРИРАВНЯТЬ ОДНУ ИЗ ЕЕ ВЫСШИХ ЦЕННОСТЕЙ — КНИГУ — К УТИЛЬСЫРЬЮ, НЕНУЖНОЙ БУМАГЕ?
■ СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ «ПОКАЯНИЯ»
■ СОВМЕСТИМ ЛИ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОФЕССИОНАЛИЗМ С СЕНСАЦИОННОСТЬЮ?
■ «ЛИМИТЧИКИ» ЗАМЕНЯЛИ КОРЕННЫХ МОСКВИЧЕЙ НА РАБОЧИХ МЕСТАХ С НЕБЛАГОПРИЯТНЫМИ УСЛОВИЯМИ ТРУДА.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»


АКАДЕМИЯ НАУК СССР • ИНСТИТУТ СОЦИОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ
ИССЛЕДОВАНИЯ
Журнал основан в 1974 г.
Выходит 6 раз в год
май — июнь
СОДЕРЖАНИЕ
ПРОДОЛЖАЯ ДЕЛО ОКТЯБРЯ
3 Социология в контексте революционной перестройки общества
ДИСКУССИИ
12 НАУМОВА Н. Ф., РОГОВИН В. 3. Задача на справедливость
24 БАТЫГИН Г. С. «Добродетель» против интереса (заметки об отражении распределительных отношений в массовом сознании)
ПРИКЛАДНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
37 ЗВИДРИНЫИ П. П., ЭЗЕРА Л. Р. Социально-демографический состав неполных семей
43 ЛЕВИНСОН А. Г. Старые книги, новые читатели
50 ИЛЬЯСОВ Ф. Н. Религиозное сознание и поведение
ФАКТЫ, КОММЕНТАРИИ, ЗАМЕТКИ (с рабочего стола социолога)
56 БЕЛЯЕВА И. Ф. Стимулирование труда инженеров: уроки белорусского эксперимента
59 ПОЗДНЯКОВА М. Е. Обеспеченность населения предметами культурно-бытового назначения
СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА
62 ИОНИН Л. Г. ...И воззовет прошедшее (размышления социолога о новом фильме Т. Абуладзе)
РУБРИКА ЗАВОДСКОГО СОЦИОЛОГА (советский и зарубежный опыт)
73 МАНУИЛЬСКИЙ М. А. Становление профессионального самосознания
80 ДУНИН В. С., ЗЕНКЕВИЧ Э. А. Эффект «лимита» (об использовании иногородних рабочих на головном предприятии объединения «АвтоЗИЛ»)
85 АФАНАСЬЕВ В. С. Причины социально-экономических потерь на производстве
90 КРАВЧЕНКО А. И. Прикладные исследования в США
КОНСУЛЬТАЦИИ
96 БОЖКОВ О. Б. Эта неуловимая генеральная совокупность
Издательство «Наука»
Москва


ТЕОРИЯ И МЕТОДЫ АНАЛИЗА ДАННЫХ
102 АНАНЬЕВА Н. В., ШВЕДОВСКИЙ В. А. Трехмерное диаграммное моделирование
СОЦИОЛОГИЯ ЗА РУБЕЖОМ
108 АЛИЕВА Д. Я. «Второе открытие» наследия Карла Маркса (аналитически» обзор)
ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ
120 Социалистическое соревнование — на почву реальных экономических условий.— О новом типе издания.
НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ
124 Отчетно-выборная конференция Советской социологической ассоциации
124 УСЕНКО Е. И. Игровые методы в управлении
126 ЗАХАРОВА О. Д., ЧЕРЕДНИЧЕНКО М. А. Социально-экономическая дифференциация демографического поведения
128 СУХОВ А. Н. Обсуждаются проблемы западной социологии
130 ГРИГОРЬЕВА Н. С. Ответственность молодых ученых
131 Хроника
РАЗМЫШЛЕНИЯ НАД НОВОЙ КНИГОЙ
133 ВОЛКОВ Ю. Е., ПОДВИГ С. П. Перестройка хозяйственного механизма и социальное управление
КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
137 Рецензируются новые книги М. А. Атаджановой, К. Варги (ВНР), А. Г. Волкова, Б. Г. Миркина, В. И. Паниотто, коллективные монографии «Население Еревана», «Эффективность средств массовой информации», публикации журналов «Социалистический труд», «Социология» (ЧССР) и др.
155 Книжная полка социолога
157 Содержание на английском языке
Зарубежная панорама
Продолжается подписка на журнал «СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ». Журнал можно выписать с любого номера в любом агентстве «Союзпечати» или отделении связи. Цена номера — 1 руб. 30 коп. Стоимость годовой подписки (шесть номеров) — 7 руб. 80 коп., полугодовой — 3 руб. 90 коп. Индекс журнала в каталоге «Союзпечати» — 70934. «Социологические исследования» распространяются только по подписке и по предварительным заказам «Академкниги».
(g) Издательство «Наука»
«Социологические исследования», 1987


Продолжая дело Октября
СОЦИОЛОГИЯ В КОНТЕКСТЕ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ПЕРЕСТРОЙКИ ОБЩЕСТВА
Во всенародном движении за перестройку общественной жизни, нашей страны значительную роль призвана сыграть социология. Ее главная задача — научное обоснование текущих и перспективных планов развития социальной сферы, научный контроль за осуществлением преобразований. Марксистская социология накопила огромный опыт исследования реальных проблем. Само появление в середине XIX века марксистской теории социального процесса означало разрыв с философско-исторической созерцательностью и переход социологии на позиции строгой науки. Кроме того, возникновение марксистской социологии и неразрывно связанной с ней политической программы ознаменовало возникновение научной политики, отражавшей объективные закономерности общественного развития.
Великая Октябрьская социалистическая революция и образование Советского государства поставили перед социологической наукой новые масштабные задачи. Предстояло создать собственную исследовательскую базу, воспитать кадры исследователей-марксистов, способных, не утрачивая политической перспективы, не теряя из виду конечных целей, разобраться в сложном переплетении социальных сил и обеспечить движение вперед.
В 1918 г., размышляя о задачах Социалистической академии общественных наук, В. И. Ленин счел необходимым в качестве «одной из первоочередных задач поставить ряд социальных исследований» [1]. Речь шла о комплексном социологическом обосновании политики, проводимой партией и государством. Во второй половине 20-х годов в рамках марксистской социологии сложилось несколько школ и относительно самостоятельных направлений, таких, как социология искусства, науки, семьи и брака, города, молодежи, военная социология и т. д. Их развитие шло в русле исторического материализма. Последний воспринимался большинством исследователей как методология социального познания и как общая социологическая теория марксизма. Такое понимание диктовало необходимость сосредоточения усилий на кардинальных проблемах: развитие социальной структуры, сближение рабочего класса и крестьянства, эффективность идеологической работы и т. д. Несмотря на методологические ошибки, исправлявшиеся в ходе широко развернувшихся дискуссий, социологии удалось выполнить значительную роль в подготовке и практической реализации партийной и государственной политики. Ряд разработок того периода, связанных с именами А. Гастева, Е. Кабо, С. Струмилина, вошел в золотой фонд марксистской социологии.
Однако во второй половине 30-х годов начали сказываться отрицательные тенденции, обусловленные культом личности Сталина и усилением волюнтаристских командно-административных методов в управлении страной. В теоретической области это проявилось в отождествле3


нии исторического материализма с конкретной социологией, в запрещении эмпирических исследований, в засилье схоластического теоретизирования, догматизма. Наряду с политическим, сложился и своего рода теоретический волюнтаризм, выражением которого стал, например, тезис Сталина об усилении классовой борьбы по мере продвижения к социализму. Теоретическая умозрительность и практическая вредность этого тезиса были отмечены в постановлении ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий» от 30 июня 1956 г. [И].
Решения XX съезда КПСС открыли новую страницу в развитии социалистического общества и марксистской социологии. Преодолению субъективизма и догматизма способствовала проходившая в 60—70-е годы дискуссия о предмете и структуре марксистской социологии. Широко развернулись эмпирические исследования в различных областях социальной жизни, начал формироваться теоретический аппарат «отраслевых социологий», был достигнут определенный прогресс в методическом обеспечении исследований. Марксистская социология вышла на международную арену, налаживалось регулярное сотрудничество с зарубежными учеными. Были подвергнуты критике и преодолены попытки отождествить социологию с эмпирическими исследованиями, или, напротив, с теорией исторического материализма. Совместными усилиями была выработана и получила признание концепция трех уровней марксистской социологии: общей социологической теории, отраслевых (или частных) теорий и конкретных исследований. Эти десятилетия ознаменовали собой начало возрождения социологии в СССР.
Признание достижений отнюдь не означает, что был полностью реализован творческий потенциал марксистско-ленинской социологии. Она сталкивалась с проблемами как внешнего, внесоциологического, так и внутреннего характера. Среди первых — недоверие к ней многих руководящих практических работников, неумение в должной мере использовать предоставляемые ею возможности. Причины коренились в пережитках старого, административно-командного стиля управления, создававшего иллюзию простоты и легкости преобразований. В свою очередь, многие социологи приняли стереотипный стиль политического мышления, с легкостью приспосабливали теоретические схемы и эмпирические данные к тому или иному лозунгу. Все это дискредитировало науку, еще более снижая ее престиж. Разумеется, социология не могла играть ту роль, которая была предназначена ей классической марксистско-ленинской традицией — стать основой для выработки политических решений и средством контроля за их реализацией.
С другой стороны, в самой науке отсутствовало движение вперед. В докладе М. С. Горбачева на январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС были названы основные причины отставания общественных наук: игнорирование противоречий в общественном развитии, устарелость теоретических схем, абсолютизация сложившихся на практике форм организации общества, отождествление их с сущностными характеристиками социализма, абстрактность теоретических построений, неспособность отразить реальную диалектику социальных процессов [12, с. 8]. Все это касалось ключевых проблем развития советского общества: социальной структуры, классовых и межнациональных отношений, вопросов труда и потребления, кооперации, экономической и политической организации, идеологических отношений, социальных аспектов воспитания, образования, здравоохранения и т. д.
«Положение на теоретическом фронте,— констатировал М. С. Горбачев,— оказало негативное влияние на решение практических вопросов» [12]. Таким образом, в течение длительного периода складывался порочный механизм взаимодействия науки и практики, механизм их взаимного торможения. Теоретические и организационные достижения науки не находили выхода в практику социального управления. В свою 4


очередь практика не содержала стимулов к конструктивному научному анализу и выдвижению новых идей. Все это означало забвение принципов, воплощенных в трудах классиков марксизма-ленинизма, отход от традиции, в русле которой марксистская социология добивалась наибольших успехов.
Подвергнув положение в общественных науках острой и нелицеприятной критике, партия поставила перед учеными трудную, но благодарную задачу: восстановить авторитет марксистского обществоведения, внести весомый вклад в общенародное движение перестройки. Первоочередными стали вопросы, связанные с преодолением торможения, имевшего место в обществе за последние десятилетия. «Корни этого торможения,—говорилось на январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС,— в серьезных недостатках функционирования институтов социалистической демократии, в устаревших, а подчас и не отвечающих реальностям политических и теоретических установках, в консервативном механизме управления» [12, с. 10]. Составляющие «механизма торможения» следует рассмотреть подробнее.
Вопрос об управленческом механизме (и тесно связанный с ним вопрос о стиле управленческой деятельности) выходит на первый план. Со всей остротой он был сформулирован в работах В. И. Ленина 1922— 1923 гг., ставших его завещанием. Ленин подчеркивал, что по ряду причин (гражданская война, отсутствие средств, недостаток кадров) не была полностью осуществлена перестройка аппарата управления, доставшегося молодому Советскому государству от царизма. Разрушив старые формы буржуазной власти и заложив основы нового типа государства, партия не имела достаточно времени для коренного улучшения аппарата управления. Ленин поэтому неоднократно говорил о том, что политический переворот нужно «переварить, претворить его в жизнь» [2]. Он рассматривал это как долговременную серьезную работу, требующую огромных усилий. «Я понимаю серьезность бюрократизма,— говорил Ленин,— но мы его уничтожения в партийной программе не ставили. Это не вопрос съезда — это вопрос целой эпохи...» [3].
В своих последних работах Ленин наметил целый ряд практических мер, необходимых для приведения управленческой структуры в соответствие с целями и задачами социалистического государства и социалистической экономики. Однако далеко не все они были осуществлены.
Крайне серьезно стоял вопрос и о методах управления. Ленин видел одну из опасностей в распространении того, что он называл «комчван- ством», т. е. в перенесении командно-административных или даже репрессивных методов управления (необходимых и неизбежных в период гражданской войны и военного коммунизма) в условия мирного социалистического строительства. Администрирование все более «замещало» экономические, организационные и воспитательные методы. Это несоответствие оправдывалось «благими намерениями» и личной честностью руководителей, безусловно преданных делу строительства социализма (хотя их деятельность объективно вела к гибельным последствиям), а также величием стоящих задач.
Огромную и, можно сказать, трагическую роль после смерти Ленина и особенно в 30-е годы сыграла искусственная драматизация социально-политической ситуации внутри страны, так называемое раскулачивание, массовые репрессии, побудившие к усилению и упрочению административно-командного стиля руководства. Этот стиль, несмотря на попытки его изменить в 50-е годы, не преодолен и до сих пор.
Сегодня мы вынуждены признать де-факто возникновение социалистической бюрократии — целого слоя безответственных чиновников, замкнувших на себя либо целиком перенявших функции демократических институтов. Стали привычными ситуации, когда выборность осуществлялась без выбора, решение подменялось «указанием сверху», 5


которое не могло быть оспорено или подвергнуто сомнению, поскольку подкреплялось авторитетом партийных и государственных — демократических по сути своей — органов. Возникло глубокое противоречие между демократической структурой и бюрократическим стилем управления.
Опасность такого положения осознается. Нужно отметить, что иногда она даже преувеличивается. Так, в ряде недавно появившихся публикаций бюрократия рассматривается как смертный враг социалистического государства, черты ее демонизируются, она становится «вещью в себе» — вредной, неуправляемой, подлежащей истреблению. Здесь важно не перегнуть палку. При нынешнем состоянии промышленной и социальной системы бюрократия необходима как орудие управления, как средство упорядочения и регулирования разнообразных импульсов и воздействий. Более того, она должна воплощать в себе «принцип осторожности» в обществе, учитывать непредвиденные последствия выдвигаемых решений. Однако в условиях авторитарно-командного управления эти функции абсолютизируются, деформируются и решения принимаются независимо от реального положения дел. Происходит «делегирование» власти в бюрократические инстанции, которые обретают права, но освобождаются от ответственности перед обществом.
Следует признать, что многочисленные предупреждения В. И. Ленина и его требования на этот счет не были услышаны и выполнены. Уже в первые годы Советской власти Ленин требовал принятия строгих мер к чиновникам, неудовлетворительно, с точки зрения общественных интересов, выполняющих свои обязанности [4], писал о необходимости выработать юридические формы ответственности сотрудников аппарата и прежде всего коммунистов [5]. Но вот из интервью с заместителем Генерального прокурора СССР мы узнаем, что до сих пор фактически отсутствуют методы юридического контроля и формы ответственности в сфере, где принимаются важнейшие социальные и народнохозяйственные решения [ 13].
Разумеется, юристы и сотрудники государственных органов ведут значительную работу в этом направлении. Однако перестройку бюрократического аппарата, превращение его в средство эффективного хозяйственного и социального управления невозможно осуществить без участия социологов, проведения серьезных исследований и выработки социологической теории социалистического управления.
Проблему создания демократического общественного строя Ленин считал ключевой в деле построения социализма. В «Письме к съезду» меры, направленные на демократизацию партийного руководства, он прямо называет переменами в нашем политическом строе [6]. Тем не менее, после смерти Ленина существующие управленческие механизмы были «законсервированы», утратили свое демократическое содержание. Демократия демагогически противопоставлялась дисциплине и организованности. Ленинская диалектическая традиция соотнесения этих форм деятельности была утрачена.
«Единство действий, свобода обсуждения и критики — писал Ленин в 1906 г.,— вот наше определение... Сила рабочего класса — организация. Без организации масс пролетариат — ничто. Организованный, он — все. Организованность есть единство действия, единство практического выступления. Но, разумеется, всякие действия и всяческие выступления ценны лишь потому и постольку, поскольку они двигают вперед, а не назад,— поскольку они идейно сплачивают пролетариат, поднимая его, а не принижая, не развращая, не расслабляя. Безыдейная организованность — бессмыслица, которая на практике превращает рабочих в жалких прихвостней власть имущей буржуазии. Поэтому без свободы обсуждения и критики пролетариат не признает единство действий» [7].
6


После Октября, ставя задачу пробудить к активной политике миллионы трудящихся, Ленин требовал безусловного соблюдения обоих «составляющих» принципа демократического централизма. Дисциплина и организованность при исполнении принятых решений имеют смысл только тогда, когда последние обсуждены и приняты демократическим путем.
Характерная для последующих десятилетий ориентация на авторитарный стиль руководства, который осуществлялся посредством бюрократического аппарата, означала фактическое забвение ленинских принципов. Еще в 70-е годы нам довелось познать, что такое «безыдейная организованность» и какие разлагающие, деморализующие последствия она может иметь для жизни общества. Безыдейная организованность постепенно вырождается в дезорганизованность, безыдейная дисциплина превращает людей в винтики бюрократической машины. Люди остаются «при своем мнении», но эти мнения не складываются в общественное мнение, способное воздействовать на процесс общественного развития.
Проблема демократизации, как и проблема выработки адекватного механизма и стиля управления, не решается просто и однозначно. Прибегая к парадоксу, можно сказать, что она не решается демократическим путем. Демократия, доведенная до своих логических пределов, выливается в своего рода «коллективный волюнтаризм», когда истина не обнаруживается, не открывается в социальной реальности, а предписывается, так сказать, декретируется большинством голосов. Демократическое управление может столкнуться с теми же проблемами, что и управление бюрократическое — практика управления будет входить в глубокое противоречие с требованиями реальности. Исторический опыт показывает, что такого рода безоглядная демократия становится этапом, за которым логически следует переход к бюрократическим, репрессивно-командным методам.
Не случайно Ленин всегда говорил о демократии и дисциплине, демократии и централизме, свободе критического обсуждения и единстве действий. В период, когда вырабатывались стиль и методы государственного управления, он писал: нужно научиться «митинговать так, чтобы не смешивать... то, что нужно для митингования, с тем, что нужно для управления. Митингуй, но управляй без малейшего колебания... Иначе ты не победишь» [8]. Необходимо наладить работу так, «чтобы не отставать, чтобы вовремя разрешить трения, которые происходят, и не отрывать администрирования от политики...» [9]. Последнее особенно важно. В противном случае управление как раз и будет порождать «бессмыслицу безыдейной организованности» (Ленин).
На нынешнем этапе развития общества сформулированные Лениным общие принципы необходимо конкретизировать с точки зрения потребностей их практической реализации: прежде всего, разграничить компетенцию демократических органов и аппарата управления. Разграничение должно определяться уровнем профессиональных знаний и умений, необходимых для решения тех или иных проблем. Для того чтобы знания не смешивались с навыками бюрократического администрирования, требуется повышать уровень социологической грамотности работников аппарата. Не секрет, что социологическая грамотность в последние годы нередко подменялась так называемой политической зрелостью, трактуемой как готовность без лишних слов принять господствующий стиль мышления. От такого рода зрелости следует незамедлительно избавляться. Не приспособленчество, а компетентность, убежденность, ответственность, доскональное знание ситуации гарантируют политическую эффективность управленческих решений.
Разумеется, работой по социологическому всеобучу кадров не может ограничиваться вклад нашей науки в ликвидацию механизма торможе7


ния. Когда намеченные партией мероприятия встречают скрытое, но упорное сопротивление — это далеко не всегда результат безграмотности, инерции мышления, неумения или неспособности вырваться из наезженной колеи. Как правило, это осознанное нежелание поступиться выгодами, источником которых стала традиционно сложившаяся структура отношений. Значительную роль в торможении перестройки играет также отсутствие новых кадров, что вполне естественно, если учесть: в течение десятилетий система формирования руководящего состава ориентировалась на авторитарно-административный стиль руководства, в соответствии с которым складывалась и структура управленческого аппарата.
Организационная перестройка, изменение стиля и демократизация управления представляют собой conditio sine qua non успешного движения вперед во всех сферах нашей жизни, в том числе и социологической науки. Однако не следует забывать, что социология не только субъект перестройки, но и ее объект. На январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС указывалось, что элементом механизма торможения являются устаревшие, а подчас и не отвечающие реальности теоретические установки. Недостатки в осмыслении социальной реальности порождались несовершенной организацией деятельности социологов, слабой связью с практикой, отсутствием проблемно ориентированного взгляда на общество.
Традиционно — и совершенно справедливо — говорилось о трех функциях марксистской социологии: идеологической, познавательной и практической. Здоровое развитие науки должно происходить в их единстве. В действительности же получилось так, что социология часто стремилась не столько вскрыть существующие противоречия, сколько скрыть их, полагая, что тем самым она способствует выполнению главной — идеологической — функции науки. Такое вульгаризированное представление об идеологических задачах привело к тому, что практическая роль социологии оказалась парализованной, а из-за отсутствия связи с практикой теория либо приходила в застой, либо порождала фантомы, не имеющие другой цели, помимо обоснования официально выраженных точек зрения. Страдала и сама идеологическая функция, ибо идеология отрывалась от познания развивающейся социальной реальности и практической преобразовательной деятельности. Эта ситуация была подвергнута решительной критике на январском (1987 г.) Пленуме ЦК КПСС.
Ныне, в условиях перестройки, на первый план выдвигается практическая функция социологии, к которой добавляется функция социологического просвещения. Разумеется, нелепо считать, что познавательная и идеологическая функция науки отпадают. Без познания реальных социальных процессов выполнение стоящих перед социологией задач просто невозможно. Идеологическая функция социологии будет осуществляться в процессе теоретического осмысления и практического решения проблем совершенствования социалистического общества. Однако сегодня социология уже не может заниматься только накоплением знаний: отдача должна стать сиюминутной, поэтому придется работать и учиться одновременно. Пропаганда должна стать прежде всего пропагандой действием.
Рассуждения о функциях могут показаться схоластическими, вроде тянущейся десятилетиями дискуссии о предмете и структуре марксистской социологии. И тем не менее «функциональное» определение социологии необходимо для самоидентификации как дисциплины в целом, так и каждого ее отдельного представителя. Без этого трудно всерьез говорить о выполнении насущных задач.
Следствием выдвижения на передний план практических или, точнее, социально-инженерных функций социологии должно стать ее са8


моопределение как профессии и научной дисциплины. До сих пор социологию часто оценивали по критериям, которые не свойственны ей органически. Например, если социология трактовалась прежде всего как философская дисциплина, попытки социолога теоретизировать рассматривались едва ли не как стремление решить основной вопрос философии. Забывалось, что вопрос следует формулировать на другом уровне абстракции и что подобное «возвышение» делает науку стерильной, препятствует выработке содержательных подходов. Упреки в позитивизме и тому подобных вещах формулировались тем же образом — без учета практической направленности науки и свойственного ей уровня обобщения.
Было бы ошибкой, разумеется, впасть в другую крайность и отож-< дествить социологию с мировоззренчески нейтральной технической дисциплиной. Мировоззрение социолога-марксиста проявляется, прежде всего, в отборе, постановке и осмыслении проблем с точки зрения успешного развития социалистического общества. Кроме того, социологу необходимо обладать способностью социально-философской рефлексии, чтобы видеть проблему во всех ее многообразных опосредованиях. Но подменить (явно или завуалированно) социологию философией — значит утерять специфику ее подхода.
Самоопределение дисциплины должно прояснить профессиональный статус социолога, как действующего в рамках академической науки, так и заводского. Пока что ясность здесь отсутствует, в результате чего оказываются нарушенными этико-методологические принципы социологической деятельности, даются широковещательные обещания и безответственно-сенсационные рекомендации. Время от времени в прессе выражаются «точки зрения социологов», не подкрепленные ни теоретическими аргументами, ни эмпирическими данными, а лишь академическим званием авторов. Отсутствует ответственность социологов за результаты своей работы (в том числе и материальная), не налажен контроль за внедрением результатов исследований, не выработаны правовые и экономические нормы, регулирующие вмешательство ученых в социальную действительность. Все это негативно отражается не только на статусе социолога, которого нередко можно сравнить с дилетантом, любителем, действующим на свой страх и риск, но и на объективности и научной обоснованности данных, полученных в ходе исследований. В деятельность социолога на любом ее этапе считают возможным вмешиваться представители советских, хозяйственных, административных органов, что, конечно, осложняет работу и затрудняет получение объективной информации.
Только однозначное выявление профессионального статуса, регулируемое соответствующими нормативными документами, дает социологу независимость, которая гарантирует объективность получаемых им результатов. Политическая роль социолога в социалистическом обществе чрезвычайно важна. Но следует помнить, что она реализуется иначе, чем политическая роль администратора, партийного или советского работника, а именно: посредством его методологической позиции, накладывающей определенные обязанности и ограничения. Эта независимость, однако, должна сопровождаться ростом требований к самому социологу, к его профессиональной компетенции, политическим и этическим качествам.
«Статусная идентификация» социологии позволит упорядочить отношения с зарубежной наукой. Трудные обстоятельства существования социологии в нашей стране привели к тому, что методы исследовательской деятельности разрабатывались почти исключительно на Западе. Они были переняты в 60—70-х годах фактически в готовом виде. Одновременно с заимствованием инструментария развернулась активная критика общих теоретических и методологических принципов, а также
9


конкретных социологических теорий, выдвигаемых западной социологией. Критика эта часто носила и продолжает носить «шапкозакида- тельский» характер, что, впрочем, вполне естественно — ею занимаются не те, кто ведет социологические исследования. Критика имеет в основном лишь идеологическую направленность. Ее цель — доказать идеалистическое мировоззрение критикуемого автора (чего он не отрицает) или его немарксизм (чего он не скрывает). На этом основании автор отвергается в целом. Иногда, правда, встречаются оговорки типа «рациональное зерно», но общей оценки это не меняет. Глубже — к уровню конкретных социальных фактов и интерпретаций — специалисты по критике предпочитали не спускаться. Лишь недавно наметилась тенденция более пристально знакомиться с сутью дела.
Необходимость в систематическом критическом анализе буржуазной социологии не подлежит сомнению. Однако нужно определить, где кончается польза и начинается вред от подобной критики. Ее пропагандистская функция не должна блокировать функцию научно-познавательную. Направление исследований, обозначаемое как критика буржуазной социологии, призвано взять на себя и задачу ознакомления нашей научной общественности с актуальными проблемами и реальными достижениями социологии Запада. Здесь надо следовать рекомендации Ленина, призывавшего учиться у Запада в тех областях, где он безусловно впереди. Разумеется, лучший вариант — регулярное ознакомление самих исследователей-практиков с работами западных коллег. Но в сложившейся ситуации, когда иноязычная грамотность социологов низка, а доступ к информации — за исключением Москвы и некоторых других центров — весьма ограничен, такое пожелание становится риторическим.
Методологическое и теоретическое самоопределение социологии, профессионализация социологической деятельности позволят нашей науке занять то высокое место, которое предназначено ей самой логикой марксистско-ленинского понимания взаимоотношений социального познания и социальной деятельности. Сделано для этого многое, накоплен большой теоретический и практический багаж. Но сегодня требуются новые усилия ученых. Как показал опыт, нельзя полагаться на логику развития, нужно работать. А здесь еще много проблем. Так, в большинстве социологических учреждений, в том числе головных, организационно-управленческая структура, стиль деятельности, кадровая политика остаются без изменений. Всем уже ясно, что старыми способами возникшие проблемы решить нельзя. Но это понимание не выражается в изменении форм и приемов деятельности. Недостаточно сосредоточить силы на решении возникающих проблем, поскольку сами проблемы не определены, теоретически не сформулированы. Происходит перетасовка старых, десятилетиями изучаемых тем, их подведение под новые или по-другому названные рубрики, и этим «перестройка» ограничивается.
Марксистско-ленинская социология дала замечательные образцы научной строгости, идеологической принципиальности, этической безупречности, умения не отставать от бурно развивающихся процессов социальной действительности, остро и бескомпромиссно ставить самые животрепещущие проблемы, исследовать их, применяя широчайший арсенал доступных науке методов. В то же время уроки прошлого учат нас настороженно относиться к тому, что мешает социологии быть действенной, препятствует реализации ее научного потенциала. Следует твердо усвоить, что деловой, серьезный анализ недостатков и упущений вовсе не означает умаления или забвения достижений и успехов. Это необходимый этап перед новым, более широким наступлением. В 1922 г. В. И. Ленин писал: «...Главной задачей теперь будет —не отдавать старых завоеваний. Ни одного из старых завоеваний мы не от-
*0


дадим. Вместе с тем мы стоим перед задачей совершенно новой; старое может оказаться прямой помехой» [10]. Это ленинское высказывание должно послужить социологам руководящим указанием в их дальнейшей работе. Главная задача заключается в том, чтобы, усвоив уроки начавшейся перестройки, не отстать от всенародного движения вперед, быть на уровне сегодняшних задач.
ЛИТЕРАТУРА
1. Ленин В. И. О Социалистической академии общественных наук.— Поли. собр. соч., т. 36, с. 372.
2. Ленин В. И. XI Всероссийский съезд Советов. О внутренней и внешней политике республики. Отчет ВЦИК и СНК.— Поли. собр. соч., т. 44, с. 326.
3. Ленин В. И. Речь на фракции РКП (б) VIII съезда Советов...— Поли. собр. соч., т. 42, с. 165.
4. Ленин В. И. Письмо Л. Б. Каменеву.— Поли. собр. соч., т. 44, с. 429.
5. Ленин В. И. О задачах Наркомюста в условиях новой экономической политики.— Поли. собр. соч., т. 44, с. 398.
6. Ленин В. И. Письмо к съезду.— Поли. собр. соч., т. 45, с. 343.
7. Ленин В. И. Борьба с кадетствующими с.-д. и партийная дисциплина.— Поли. собр. соч., т. 14, с. 125—126.
8. Ленин В. И. Новая экономическая политика и задача политпросветов.— Поли, собр. соч., т. 44, с. 166.
9. Ленин В. И. XI съезд РКП (б). Политический отчет Центрального комитета РКП (б).— Поли. собр. соч., т. 45, с. 107.
10. Ленин В. И. Речь на пленуме Московского совета 20 ноября 1922 г.— Поли. собр. соч., т. 45, с. 305.
11. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М.: Политиздат, 1971, т. 7, с. 207.
12. Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС, 27—28 января 1987 г. М.: Политиздат, 1987.
13. Известия, 1986, 31 июля.
•••
Зарубежная панорама
По прогнозам специалистов, большинство крупных городов третьего мира — а их сейчас насчитывается около 70 — превратятся к концу нынешнего столетия в агломераты трущоб, станут источниками преступлений, социальных волнений и нищеты. Единственное средство предупредить трагедию — безотлагательное и разумное планирование. Кроме того, как отмечается в специальном исследовании этой проблемы, осуществленном в рамках Международного бюро труда (МБТ), необходимо внедрить ряд эффективных программ по обеспечению обитателей трущоб минимальными доходами, которые позволили бы им воспользоваться предлагаемым жильем. В настоящее время от 15 до 60% населения больших городов развивающихся стран ютятся в непригодных для жилья помещениях. Чтобы создать горожанам к 2000 г. более или менее сносные жилищные условия, потребуется, согласно оценкам, 116 млрд, долларов. Однако эта громадная сумма может быть сокращена, если безработные и частично занятые, лишенные элементарного человеческого жилища, сами начнут строить для себя дома. Использование такой рабочей силы снизило бы себестоимость строительства и способствовало решению одной из важнейших социологических проблем городских центров в третьем мире. Вполне очевидно, подчеркивается в исследовании, что любая программа по ликвидации дефицита дешевого жилья в городских зонах, потребует не только государственного финансирования, но и дотации. Если развивающиеся страны хотят добиться решения проблемы, они должны принимать смелые меры даже ценой финансового риска. В противном случае ситуация в ближайшие годы усугубится.
Информационный бюллетень МБТ, 1986, № 4, октябрь, с. 7.
11


Дискуссии
Н. Ф. НАУМОВА, В. 3. РОГОВИН
ЗАДАЧА НА СПРАВЕДЛИВОСТЬ
НАУМОВА Нина Федоровна — кандидат философских наук, заведующая лабораторией Всесоюзного НИИ системных исследований. РОГОВИН Вадим Захарович — доктор философских наук, ведущий научный сотрудник Института социологических исследований АН СССР.
Два года (1985—1986) на страницах «Комсомольской правды» дискутировалась проблема социальной справедливости и нетрудовых доходов, в которой авторам этой статьи довелось принять участие. Сотни писем, поступивших в редакцию в качестве откликов, представляют собой богатый материал для размышлений. Они не отражают количественные характеристики какой-либо генеральной совокупности. Однако в них представлена качественная структура и «феноменология» нормативного сознания, в том числе те обыденные «социальные теории», которыми это сознание оперирует. Опыт показывает, что общественное обсуждение таких острых проблем, как справедливость, рождает широкий диапазон суждений, в котором всегда можно найти элементы гражданственного, даже государственного мышления. В то же время эти письма показывают, с каким трудом формируется у человека способность быть справедливым, как легко он теряет это умение, когда затронуты его материальные интересы. Внести свой вклад в воспитание этой способности как ключевого элемента общественных нравов должна и социология. Без этого она не сможет выполнить важнейший социальный заказ — «формирование у людей социального мышления» [3]. Известно, что быть справедливым трудно, поскольку здесь малоэффективно простое следование норме, необходимо еще безошибочное чувство меры и ответственности. Здесь не обойдешься ни заимствованным умом, ни даже добротой.
12


Чувство справедливости не дается человеку от природы. Оно — социальный продукт, требует не только воспитания, но и постоянных «упражнений». Проверяет его жизнь, предлагая нам не всегда приятные задачи. Такие, например, как поставленная в статье «Наследство», где речь шла о создании для всех молодых людей относительно равных стартовых возможностей. И в связи с этим подвергалась сомнению правомерность передачи по наследству больших состояний, которые делают эти возможности неравными.
Очень важно, заботится ли человек о справедливости для себя и своих близких или для всего общества, для других, «дальних». С этим тесно связан другой ключевой момент — отношение человека к равенству, к необходимости обеспечить всем равные социальные возможности и достойные человека социальные условия жизни. И, наконец, имеет значение степень «чувствительности» человека к социальному сравнению, умение не идти у него на поводу, оценивать свое социальное положение не только по принципу «хуже» или «лучше», но и по законам справедливости.
Как же решают «задачу на справедливость» авторы писем?
Стремление к справедливости для всех, забота не только о собственном, но и об общем благополучии выражены во многих письмах. О том, как рождается стремление к справедливости, написал рабочий из Кременчуга.
«Для того чтобы нас вырастить, отцу пришлось работать без выходных, без отпуска. Только теперь, когда я сам стал отцом, я понял, как трудно жилось моему отцу... Я начал трудиться с 16 лет... Все время стараюсь работать честно, добросовестно выполнять план. У меня такой принцип: чем богаче наша Родина, тем богаче мы. Так стараюсь воспитать и своего сына...»
Это точка зрения человека труда. Она рождалась вместе с рабочим движением и формулировалась его лидерами так: «выдвигаться с рядами, а не из рядов».
Об этом же пишет пенсионер Н. И. Смирнов из Ленинграда. Он подчеркивает, что «улучшать жизнь надо путем улучшения благ прежде всего коллективных, потому что «обогащение в одиночку», даже если и не влияет в данный момент на обогащающегося, то прорастет в его потомках и изменит их психологию». А главное, оно «действует совсем не в ту сторону, ради которой страна улучшает народу жизнь».
Настоящий коллективный труд, где каждый на виду, как правило, формирует человеческие отношения, построенные на уважении интересов каждого и коллектива в целом. В таких отношениях существенную регулятивную роль играют нормы и ценности равенства, поскольку они позволяют учитывать не только сегодняшний трудовой вклад человека, но и его обычную добросовестность и квалификацию, семейные обстоятельства, здоровье и многое другое. Кроме того, честный, то есть напряженный труд воспитывает в человеке трезвое недоверие к источникам больших состояний и, следовательно, отрицательное отношение к чрезмерному социальному неравенству. «Знаете, что такое «Жигули»? — спрашивает В. И. Петренко из Донецка.— Это при двухсотрублевой зарплате десять лет половину откладывать на книжку». Ветеран труда из г. Шахты пишет о том же: «Я шахтер, работал в лаве, больше нас и проходчиков никто не зарабатывал, а ведь не каждый шахтер имеет автомашину».
Во многих письмах встречается мысль о том, что за последние годы материальное благосостояние общества увеличилось, а фактическое равенство его членов уменьшилось, и прежде всего — за счет нарушения принципа оплаты по труду. В перспективе благосостояние народа будет расти и дальше. А как быть с социальным расслоением? — спрашивают читатели. «Значительный перепад уровня материальной обеспеченности 13


(независимо даже от происхождения «ножниц») — явление социально опасное»,—пишет редактор заводской газеты А. С. Брон (г. Брянск).
Многие читатели — родители и учителя — понимают, что на почве таких «перепадов» возникает неуправляемый процесс социального сравнения, против которого беззащитна молодежь. С особой тревогой рассказывают об этом педагоги. «До слез горько иногда видеть,— пишет учитель с 25-летним стажем Б. С. Когудаев (пос. Сапожок Рязанской области),—как какой-нибудь «князек» 13—14 лет, имея японский магнитофон и кассеты, большие карманные деньги, ломает души ребят, попавших под его влияние».
Именно перепады в условиях жизни семей часто вызывают у родителей непреодолимое стремление передать детям свои социальные преимущества, и не только в виде наследства, но и в виде престижного образования и места работы. Понятно, что такое желание они должны считать совершенно естественным и справедливым. По-иному к этому относятся многие читатели. Они квалифицируют подобное стремление жестко, как протекционизм, и считают, что он приносит еще больший вред, чем само материальное неравенство. Ссылаясь в этой связи на статью «Комсомольской правды» «Зачет не по чину», тов. Пронкевич (г. Чебоксары) пишет: «Самый слабый из всех студентов, просто лодырь, заявил соученикам, готовившимся к экзаменам: „Вот вы читаете, а я отдыхаю. Но завтра я расскажу преподавателю, кто мой отец, и получу хорошую оценку”».
Протекционизм — это всегда в ущерб другим. Часто «незаботливых» объявляют просто плохими и даже безответственными родителями. На самом же деле их позиция может быть вызвана или тем, что они не желают своим детям украденного у кого-то благополучия и успеха, или пониманием, что семья, живущая на нормальные трудовые доходы, не может выдержать соревнования за «устройство» в престижный вуз или организацию. Это хорошо сознают не только родители, но и дети. Пишет 17-летний юноша из Смоленской области:
«Я удивляюсь, почему в последнее время в газетах начинают оправдывать то, что должно считаться безнравственным в социалистическом обществе... Вспомните статьи а репетиторстве. «Учительская газета» даже воспевает репетитора Сан Саныча. Он берет за репетиторство 600 рублей. А кто в состоянии за это заплатить? Кто? Да те же, кто носит американские джинсы. Они заплатят, и не одному репетитору. И будут учиться в престижном вузе... Я имею все пятерки, кроме немецкого (четверка). Хочу поступить в медицинский, но знаю, что не поступлю. У меня не было репетитора. Где бы я взял такие деньги, которые никогда в нашей семье никто и не видел? А зачем, позвольте спросить, такая разница между школьными требованиями и вузовскими? Она создается для того, чтобы поступили именно те, кого готовит кандидат наук».
Перед многими родителями, как можно судить по письмам, встает нелегкая «социологическая» задача: как объяснить своим детям, почему существуют такие контрасты в имущественном положении, которые не могут быть объяснены различиями в трудовом вкладе. В сущности, это вопрос не к родителям, но они должны на него отвечать. Любая непринципиальность в их позиции по отношению к вопросам социальной справедливости не проходит мимо внимания детей и дорого обходится. Ведь не только созерцание незаработанной роскоши вызывает упреки детей в адрес родителей, мол, вы «непрактичны», «не умеете жить». Письма показывают, как родители невольно закладывают основание для таких упреков, демонстрируя детям свою недостаточную социальную зрелость и ответственность. Это может проявиться по-разному. И в попытках скрыть или оправдать недостатки в распределении в нашем обществе благ. И, наоборот, в стремлении представить эти недостатки как закон социальной жизни («так было, так будет», «каждый думает только о себе»). И в желании представить себя в качестве исключительного, уникального человека («все ловчат, один я, дурак,. 14


живу честно»). Любая из этих позиций легко может быть опровергнута с помощью достаточно очевидных фактов. Особенно, когда за дело берется современный подросток, который, если захочет, все видит и умеет логически мыслить. И тогда в глазах детей эти точки зрения превращаются в пустые отговорки, которыми родители оправдывают или свою нечестность, или свою неудачливость.
Именно так чаще всего возникает отчуждение между детьми и родителями. «Статья «Наследство» появилась в печати вовремя,— пишет В. Фролова (г. Джамбул Казахской ССР),—я тут же заставила свою дочь-студентку прочесть эту статью. Она постоянно упрекает меня в «неумении жить», поскольку я не могу купить ей магнитофон, цветной телевизор и зарубежную турпутевку. А вот однокурснице моей дочери живется весело, вольготно, хотя она из-за академической неуспеваемости на грани отчисления». Как видим, автор письма в качестве аргумента использовала ссылку на статью, то есть на чужую позицию. Более серьезно отнеслись к проблеме другие родители. «Когда наши дети говорили, что одному их сверстнику купили то, другому сё,— рассказывает В. Лоленко из г. Молодогвардейска,— мы с мужем на примере доходов семьи доказали им, что нам невозможно иметь или достать такие дорогие вещи. Дети поняли, больше этих разговоров не ведут, но они стали домоседами из-за своей скромной одежды: их высмеивают дети «умеющих жить», но мы рады, что они не потеряли человеческого достоинства».
И все же недаром, видимо, дети «стали домоседами» — не очень убедительными оказались аргументы родителей, не дали они детям настоящей уверенности в себе. Слабость такого рода аргументов заключается в том, что они пытаются объяснить проблему справедливости исключительно с помощью социального сравнения. Однако само по себе оно может вести только к негативным переживаниям — либо к «комплексу неудачника», либо к барскому высокомерию.
Вся социальная справедливость оказывается, таким образом, сведенной к «личной», индивидуальной проблеме, к заботе отдельного человека по поводу того, живет ли он (или его социальная группа) хуже или лучше других. Именно так начинается отход от коллективистского понимания справедливости, построенного на стремлении к социальному равенству, к пониманию индивидуалистическому. Построенное на стремлении к преимуществам и привилегиям, оно в определенных условиях неизбежно оборачивается несправедливостью для других. Однако это очевидно отнюдь не всегда и не для всех.
В вопросе о наследстве различие, столкновение и несовместимость коллективистского и индивидуалистического понимания справедливости проявляется особенно ясно. Очевидно, что размеры наследства, полученного человеком, влияют на условия его жизненного старта. Если мы считаем справедливым, чтобы все дети и молодые люди, поскольку все они не приобрели еще ни заслуг, ни вины перед обществом, имели равные социальные возможности, то и стартовые материальные возможности у них должны быть относительно равными. Даже те, кто с этим не согласен, вряд ли сочли бы справедливыми соревнования бегунов, одни из которых начинают бег за 100 метров до финиша в кроссовках и по гаревой дорожке, а другие за километр босиком и по камням. Значит, и различия в наследстве не должны быть большими, необходимо их специально регулировать.
Большинство читателей, откликнувшихся на статью в газете выступает за такое регулирование. А. Г. Некрасов (г. Ступино Владимирской области) пишет:
«Молодые ребята, еще не знающие про работу ничего, уже получают блага, за которые рабочему надо не один год потеть (если он хочет, к примеру, приобрести машину и т. д.). Как же быть с той молодежью, которую устраивают, одевают и обеспечивают 15


на всю оставшуюся жизнь? Они, думаю, потеряны для государства как полноценные рабочие (добросовестные и честные). И эта прослойка становится все заметнее. Процесс этот будет, видимо, продолжаться до тех пор, пока мы не добьемся социальной справедливости в вопросах наследования. Урывая от себя, многие родители приносят огромный ущерб стране, развращая своих детей».
«Большинству из нас вопрос о наследстве кажется чем-то космическим, не из этой жизни»,— отмечает группа работников геологической партии из Алма-Аты. В то же время авторы письма признают, что проблема достаточно острая, поскольку пока еще «жизненный уровень человека зачастую зависит не от того, как он трудится... Неравенство начинается уже в школьном возрасте. Это мы видим каждый день на улице, читаем на страницах газет. Получается смещение ценностей в том возрасте, когда закладывается отношение к жизни. Отсюда, нам кажется, и следует начинать. Равные условия детям надо создавать еще с детства и настаивать на них во что бы то ни стало».
Многие читатели обращают внимание на тот «механизм», который способствует возникновению нетрудовых имущественных различий. Социологи связывают его с существованием «накапливаемых преимуществ», то есть таких социальных преимуществ, которые имеют свойство накапливаться по принципу «деньги — к деньгам».
«Одни имеют все, не приложив никаких усилий, не затратив силы и энергии, не испытав трудностей в осуществлении своих планов — у них очень обеспеченные родители,— пишет читатель из Омска.— Другие всего в жизни добиваются своим трудом, начиная практически с нуля... Я понимаю, что труд разных профессий оплачивается по-разному, но с годами разница в доходах, в накопленных богатствах между первыми и вторыми становится довольно ощутимой».
Иногда решение этой проблемы видят в непосредственном перераспределении тех накопленных материальных преимуществ, передача которых наследнику была бы несправедливой, поскольку он их даже не «накапливал», и уж заведомо не заработал. Например, И. Г. Шешунов (г. Шахты Ростовской области) считает, что этот вопрос следует рассматривать в непосредственной связи с решением таких острых социальных проблем, как преодоление нехватки жилья и малообеспеченно- сти отдельных категорий населения.
Однако пафос большинства писем не в том, чтобы полностью уравнять благосостояние семей, и уж совсем не в том, чтобы просто у кого- то отнять, а кому-то отдать. Они продиктованы заботой о справедливом осуществлении государственной перераспределительной политики, в том числе о социальных проблемах, для решения которых понадобятся значительные экономические ресурсы. Большинство авторов единодушно в том, что речь должна идти не о ликвидации в нашей стране института наследования, а об установлении ограничений на наиболее крупные наследства, позволяющие, например, жить на проценты с наследуемых денежных сбережений.
«Каждый должен владеть тем, что заработал честным путем, и если получать наследство, что естественно, то в пределах разумного» — пишет И. В. Желудева из Москвы.
Как определяют читатели эти «пределы разумного»? Известно, что многие социологи и экономисты считают такую постановку вопроса некорректной, утверждают, что не только невозможно, но попросту недопустимо задавать границы «разумности» или «чрезмерности» потребностей, накоплений и т. д. Однако многие читатели предлагают простой и убедительный, на наш взгляд, способ решения проблемы — посчитать, сколько может честно заработать за свою трудовую жизнь высококвалифицированный работник массовой профессии, и рассматривать эту сумму как «точку отсчета», своеобразную социальную норму дохода. Любопытно, что размер этой суммы получился одинаковым у большинства читателей, которые предпринимали попытку ее вычислить. Эту «точку отсчета» подсказывает и статья Д. Казутина «Нетрудовой доход» [4J. Когда журналист вместе с Героем Социалистического Труда 16


сталеваром В. С. Коптевым пытался подсчитать, сколько тот заработал за 30 лет своей трудовой жизни, обнаружилось, что общая сумма денежного вознаграждения составила немногим более 100 тысяч рублей. Можно ли считать справедливым, спрашивают некоторые читатели, если человек уже в начале своей самостоятельной жизни обладает денежными средствами и ценностями, равными хотя бы половине или трети того, что герой труда заработал за всю свою жизнь?
Поддерживая идею о необходимости выравнивания условий жизненного старта, большинство читателей отнюдь не требуют, чтобы все молодые люди начинали самостоятельную жизнь с абсолютного материального нуля. Вместе с тем многие отстаивают такую точку зрения: «Какие же могут быть стимулы работать, если человек будет знать: его дети должны будут начинать на пустом месте? Лучше проживать! Подобные меры будут встречены людьми отрицательно, все будут искать обходные пути, дабы нажитое чужим не доставалось». Словно бы отвечая на эти аргументы, В. И. Голованов (Москва) пишет:
«Неужели человек работает только для себя и своих родных? И разве с нуля начинают дети, если они живут в благоустроенной квартире, получают бесплатное образование, одеты, обуты, не знают, к счастью, что такое голод. Если все это считать «нулем», то тогда совсем не понятно, на каких принципах нужно воспитывать детей. Если молодые люди начнут свою жизнь с того, что заработали их родители, то жизнь эта начнется у всех по-разному. У одних — с собственной машины, сберкнижки, сверхдорогих вещей„ то есть с того, что не заработано ими. У других — с зависти, с претензий, предъявляемых не к себе, а к своим родителям, которые не умеют «хорошо жить». А в таких условиях очень трудно привить любовь к труду, и далеко не все родители смогут решить эту нелегкую задачу. Не стоит, товарищи родители, заниматься накопительством, даже ради своих детей, а то вы можете, сами того не понимая, испортить им жизнь».
Как показывает знакомство с письмами, индивидуалистическое понимание справедливости учитывает интересы только одной семьи, в первую очередь — отношение родителей к своим детям. Единственным критерием справедливости здесь считается стремление родителей обеспечить детям наилучшие социальные возможности. С этой точки зрения социальное неравенство, в том числе неравенство старта молодежи, считается неизбежным.
Именно здесь обнаруживается водораздел между коллективистским и индивидуалистическим отношением к справедливости. И это принципиальное различие проявляет себя во многом.
Во-первых, те, кто заботятся о справедливости только для себя и своих ближних, как правило, выступают против попыток общества создавать всем достойные человека условия существования, то есть компенсировать неоправданные, незаслуженные лишения с помощью политики перераспределения, будь то использование фондов общественного потребления или введение прогрессивного налога на наследство. Казалось бы, очевидно, что государственная помощь молодым и многодетным семьям — одно из необходимых условий социальной справедливости. Однако среди читательских откликов есть такие, авторы которых считают эту помощь вредной и ненужной «благотворительностью» общества. Вот как рассуждает автор анонимного письма из Ленинграда:
«Одна молодая пара — единственные наследники. У другой — куча сестер, братьев, на каждого квартиру, дачу не купишь. Я вот и думаю: зачем нищету плодить, да еще и разводить вокруг этого антимонии — многодетным надо, мол, материально помогать, давать дотации от государства, доход на члена семьи у них, видите ли, мал».
Некоторые сторонники этой точки зрения прямо называют общественную помощь малообеспеченным семьям «нетрудовыми доходами» и «вымогательством». Конечно, выплаты и льготы из общественных фондов потребления, по законам нашего общества, тоже трудовой доход. Однако причисление льгот малообеспеченным семьям к нетрудовым 17


доходам вполне укладывается в нормы «семейной» справедливости в обеспеченных семьях.
Нельзя не отметить, что отношение сторонников «индивидуальной» справедливости к политике перераспределения, к общественным фондам потребления, весьма непоследовательное. Когда социалистическое государство вводит новые социальные гарантии и льготы (например, увеличивает пенсии или устанавливает пособие семьям, имеющим детей), такие люди охотно пользуются ими, воспринимают их как нечто естественное, само собой разумеющееся. А ведь это — тоже перераспределение общественного совокупного продукта. Когда же встает вопрос об ограничении материальных привилегий близких им молодых людей, о перераспределении этих благ в пользу таких же молодых людей, отнюдь не повинных в том, что их родители оказались менее здоровыми, сильными. энергичными, предприимчивыми, наконец, даже менее радивыми работниками,— такие люди считают это недопустимым, несправедливым. Получается, если общественное перераспределение осуществляется в мою пользу — оно справедливо, а если не в мою — несправедливо. Но тогда уместен вопрос: чем же справедливость отличается от погони за личной выгодой?
Во-вторых, индивидуалистическое понимание справедливости приводит к тому, что неравенство социальных возможностей, среди молодежи объявляется не только неизбежным, но и оправданным, справедливым, необходимым.
«Неужели мои дети должны жить так же, как дети лодыря или пьяницы?» Это типичное рассуждение, в котором хорошо видны психология и логика индивидуальной, «семейной справедливости». Аргумент кажется неотразимым всякому, кто забыл о том, что дети не выбирают родителей и не воспитывают их, что несправедливо наказывать человека за плохих родителей, так же как и награждать за хороших. Мы вправе поставить вопрос иначе: почему дети лодыря и пьяницы должны жить хуже своих сверстников? Ведь судьба и без того их уже наказала, и они, возможно, получили в наследство плохое здоровье, дурной пример и отсутствие помощи в учебе и жизни.
Позиция сторонников неравенства выглядит не очень привлекательно, и, как часто бывает, для ее оправдания используется аргумент еще менее привлекательный: «У пьяницы и лодыря дети такие же». Однако, если следовать этой логике всерьез, никому не поздоровится.
Нет, природа милостивее сторонников «наследственной справедливости». Она передает следующему поколению не все, не всем и не всегда. Она многим дает шанс, в котором ему подчас отказывают люди. То же делает и наше общество, стараясь сгладить и природное, и, главное, социальное невезение, чтобы никому не отказать в возможностях для успеха и развития, чтобы благосостояние людей зависело от их собственных трудовых усилий, а не от случайных обстоятельств.
За неприязнью к равенству возможностей, как правило, скрывается опасение, что последовательное претворение этого принципа в жизнь помешает сохранить социальные преимущества и передать их своим детям. Для авторов некоторых писем очень важно не только разделить людей на бедных, неудачников и богатых, преуспевающих, но и быть уверенным, что такое деление правомерно и вечно. Об этом рассказывает тридцатилетний И. Добрынин (Киев):
«Мне запомнился разговор с одним из моих сверстников именно о наследстве. Сказал тогда этот парень: «Кто жил хорошо, тот и будет так жить, кто ходил „как быдло”, так и будет ходить».
Ответом на подобную «социальную философию» служит, на наш взгляд, письмо гидротехника В. В. Феклина (Саратов):
«Я отношусь к поколению военных лет и хорошо помню послевоенное лихолетье. Неодинаковое благосостояние приводило к тому, что 18


мальчишка из обеспеченной семьи, который ел белый хлеб, заставлял нас, недоедавших, таскать себя на спине за кусок хлеба. Так что разумное выравнивание обеспеченности семей, которые только начали свой путь, да и просто молодых людей — дело государственной важности».
Агрессивная по отношению к равенству позиция может возникать и тогда, когда молодой человек за счет «удачного рождения» получил не только материальные, но и интеллектуальные, информационные, культурные преимущества. Кандидат технических наук Б. Н. Козак (Москва) пишет:
«Начиная с шестого класса школы, родители наняли мне учителей, которые занимались со мной английским и немецким языками. Естественно, мы были людьми обеспеченными, если могли себе позволить такие траты в начале 50-х годов. От них же я унаследовал склонность к точным наукам, которая привела меня в один из самых престижных вузов нашей страны. Но вот теперь я засомневался — а не следовало ли после окончания десятого класса взять дубинку потяжелее и выбить из моих мозгов и языки, и физику, и математику, чтобы уравнять меня с завистливыми дебилами».
«Завистливыми дебилами» являются, видимо, те, чьи родители не могли позволить столь же большие траты, а также передать «склонность к точным наукам». Как легко возникает чувство неконтролируемого превосходства, когда множество потенциальных соперников (в профессиональной области) не имеют условий для равной борьбы или вообще не смогли вступить в нее из-за неблагополучного социального старта. Между тем, равенство социальных возможностей предполагает честное соревнование, представляющее угрозу для тех, кто может потерять свои преимущества в результате такого конкурса.
Двадцатидвухлетний машинист из Уфы, для которого «куда привычнее держать в руке инструмент более весомый, чем ручка», в своем отклике на письмо, подобное приведенному выше, размышляет:
«Вы отгораживаете себя от общества, создаете элиту высокообразованных, но, увы, бездушных людей, музыкально-художественно-языко- знающих кретинов».
Один о дебилах, а другой — о кретинах. Поговорили...
Это не социальный диалог. Со стороны первого — это жесткое социальное давление, облеченное в замшу культуры. Известно, что насилие, как следствие неравенства сил, может быть не только физическим или связанным с властью. Оно может быть и психологическим, и интеллектуальным, и культурным. Со стороны второго — это чисто нравственное сопротивление, апелляция к «высокой цели достижения справедливости». Такие «силовые диалоги» неизбежно возникают там, где чувство справедливости вытесняется стихийным и неконтролируемым социальным сравнением. При всей своей необходимости, гибкости и функциональности социальное сравнение — только «поле действия», но не источник чувства справедливости. Оно имеет, прежде всего, нравственные основания. Конечно, само происхождение этих нравственных оснований социально. Но оно не может быть сведено ни к стихийным процессам социального сравнения и дифференциации, ни к отражению их в обыденном сознании. Представление о справедливости, как специфический регулятор социальных отношений, формируется в результате сложного и тонкого взаимодействия в социокультурной системе, где роль «верхних» слоев общественного сознания (науки, искусства, права) очень велика. Очевидно, что особое значение имеет здесь социальная наука.
Как продукт духовной деятельности общества, нравственные критерии для оценки социальной жизни (к которым в первую очередь принадлежит понятие «справедливость») возникают из взаимодействия ценностного и научного мышления, и два основных принципа этого взаимодействия были сформулированы еще К. Марксом. Первый из них — 19


стремление к научной объективности при описании социальной реальности, к интеллектуальной честности «...Человека, стремящегося приспособить науку к такой точке зрения, которая почерпнута не из самой науки (как бы последняя ни ошибалась), а извне, к такой точке зрения, которая продиктована чуждыми науке, внешними для нее интересами,— такого человека я называю „низким"»,— писал К. Маркс [1J. Требование научной добросовестности особенно остро звучит сегодня, и ответ на него зависит не только от наличия и доступности социальной статистики для социолога. Представляется, что прежде всего необходима корректность его собственных исследований — решительный отказ от «методологии» примеров, оперирование полными динамическими рядами социальных показателей, отказ от социальных «усреднений», т. е. анализ тенденций по социально-демографическим группам, обязательное описание в публикациях примененного метода получения информации и т. д. Корректная и доказательная социологическая информация важна как интеллектуальная «прививка» против стереотипов массового сознания, особенно тех из них, которые являются продуктом не столько ошибок или неинформированности, сколько прямой «заинтересованности». Задумаемся: кому выгодно утверждать, что борьба за справедливость диктуется завистью?
В то же время, с точки зрения марксизма, социальное знание как элемент общественно-исторической практики не может и не должно быть «ценностно нейтральным». Для него неприемлема и пилатовская позиция простого «эксплицирования» ценностей исследования, когда они выносятся не столько за скобки научного анализа, сколько из сферы критики. Одна из самых сложных задач для социолога — сформировать у себя честную позицию не только в научном, но и социально-ценностном смысле, т. е. беспристрастно, трезво определить, какие социальные группы сегодня являются «носителями будущего», т. е. обладают необходимым нравственным, профессиональным и мотивационным потенциалом 1 * * 4.
Нелегко определить такие группы, нелегко встать на их позицию, понять их преимущества и проблемы, объяснить тенденции и альтернативы их развития, отстаивать их интересы и тем самым — исторические интересы общества как целого. Если нахождение таких групп есть результат постоянного и тщательного научного поиска, то взаимодействие научного и ценностного мышления становится взаимообогащаю- щим. Если нет, то возникает их противостояние, которое подрывает самую основу и научного анализа, и ценностной позиции.
В процессе взаимообогащения (или противостояния) научной и ценностной картин мира формируется представление о должном (например, справедливом) как самостоятельное измерение мира «в форме самодовлеющей идеи добра» 17, с. 12], как «чего-то отличного от существующего: оно требует исполнения морального веления и устранения факта, который прочно укоренился в действительности в силу определенных причин и следствий» [7, с. 94]. Высказавший эту мысль О. Г. Дробницкий подчеркивал, что «именно здесь, в этом противопоставлении идеала действительности, долженствования существующему 1 Для некоторых социологов стало почти неразрешимой задачей увидеть эту группу за пределами «собственного» круга. Конечно, проблема поиска групп, на которых
«земля держится», для социологии непроста. Ее не стоит, видимо, сводить к таким, например, решениям, какое предлагал Сартр, когда писал, что у представителя интеллигенции «есть лишь одно средство понять общество, в котором он живет,— взглянуть на него с точки зрения самих обездоленных» [5]. Однако в способности человека выйти за рамки своей психологической и социальной позиции заложено не просто привлекательное нравственное качество, но и необходимое условие для духовного освоения мира. Размышляя об этом, В. Распутин замечает: «Ну, а что такое своя сторона,
не своя, кто проводил между ними границу и почему так тянет человека за эту гра¬
ницу, не есть ли в этом его общий удел — уйти со своей стороны на чужую?» [6].
20


и заключена способность морального сознания проникать сквозь завесу внешних явлений в сущностные определения человека как субъекта истории» [там же].
Должное как справедливое относится как раз к тем моральным критериям, в которых заложена оценка не только состояния, но и направ- ления развития общества и человека. Поэтому тема социальной справедливости является одной из центральных не только в социальнокритических и утопических, но и в научных концепциях общества. В то же время общепризнано, что эта проблема в теоретико-логическом смысле остается одной из самых сложных, требующих постоянного уточнения и развития. Тупики, возникающие в теоретических изысканиях в этой области, связаны в первую очередь с индивидуалистической интерпретацией справедливости, когда ее рациональные основания и критерии формулируются как регулятивный принцип отношения индивида и общества, а не как принцип построения общественной системы, деятельности ее экономических, политических, культурных институтов.
Например, западные исследователи, уходя от рассмотрения макро- социальных механизмов несправедливости, как правило, концентрируют внимание на анализе внутренней логики и взаимной совместимости трех основных формул социальной справедливости, конкретизирующих одну всеобщую, предельно абстрактную — «каждому — то, что ему причитается, должное» [8]. Любая из этих формул — «каждому в соответствии с его правами», «каждому по его заслугам», «каждому по его потребностям» — имеет свои исторические и теоретико-философские основания. Однако оценка их человеческого и общественного смысла не может не учитывать современного социального «наполнения» этих требований. Соотнесение их с реальными социально-экономическими, социально-политическими и культурными значениями «прав», «заслуг» и «потребностей» показывает не только ограниченность и двусмысленность, но и апологетическую потенцию любой абстрактной формулы справедливости. Принцип «по потребностям» в применении к потребительскому обществу или обществу с официальной идеологией аскетизма становится не только утопическим, но и реакционным. Принцип «по заслугам перед обществом» может приобретать принципиально разный социальный смысл в зависимости от того, кто и как определяет важность этих заслуг. Принцип «в соответствии со своими правами» потенциально является наиболее консервативным толкованием абстрактной индивидуалистической формулы справедливости. Даже в том случае, когда права связываются не с социальным происхождением или неотъемлемым социальным статусом, а с каким-либо образом закрепленным социальным положением индивида, он оборачивается тем сословным обществом, корпоративным государством, за которое ратуют современные крайние («новые») правые.
Марксистский подход к проблеме социальной справедливости основывается прежде всего на конкретно-историческом анализе общества как целого, на оценке существующих в нем социальных различий, в которых представлен реальный социальный результат взаимодействия классовых и групповых интересов, действия механизмов «накапливаемых преимуществ», распределения и перераспределения социальных благ и обязанностей. Характер и масштабы социального неравенства обнаруживают реальную цель регулирования социальной дифференциации, завуалированные формы социальной несправедливости и появление новых ее механизмов, реальное распределение имущества, благ, прав и обязанностей. Социолог может говорить о социальной однородности тогда, когда эмпирически характер имеющихся у респондента социальных благ и обязанностей не зависит от его принадлежности к социальной группе.
21


Объективный процесс социального структурирования диалектичен, он складывается как результат взаимодействия двух основных тенденций: постоянно возникающей (обусловленной прежде всего экономически) дифференциации и общественной потребности предотвратить, ограничить, снять социальное неравенство, фактически представляющее собой неравное право на социальные блага, на приобщение к ценностям культуры. «Критериями оптимизации» этих двух процессов должны быть основные функции, которые выполняет регулирование социальной дифференциации при осуществлении научно обоснованного управления. Эти функции состоят в создании социальных гарантий для развития и достойного существования каждого человека; для развития общества (материального и духовного производства); для формирования и сохранения стабильности общественной системы (подробнее об этом см. [9]).
Социальная справедливость как объективное «свойство» общества (а не произвольное «субъективное ощущение») — это не столько состояние, сколько процесс. Она не может быть обеспечена раз и навсегда каким-либо принципом, поскольку не все в обществе управляемо, и стихийные процессы дифференциации могут вносить коррективы в любую систему социальной политики, порождая новые механизмы социального неравенства, новые «накапливаемые преимущества». Еще вчера это было образование, сегодня — социальные связи, завтра — доступ к социальной информации. Все большее значение как «накопляемое преимущество» приобретают сформированные семьей «потребности», которые оказываются и стимулами, и способностями, и притязаниями, и даже «правами». Обновление механизмов неравенства говорит о том,, что социальная справедливость возможна только как сознательно ориентированный на социальную однородность и постоянно отслеживающий эту цель процесс управляемого развития. Как состояние, т. е. как саморегулирующаяся, но не развивающаяся система, она невозможна. Поэтому необходимо повседневное социальное творчество, которое невозможно без воспитания способности к социальной справедливости^ без создания научной основы для такого воспитания.
Научное обоснование принципов справедливости может быть построено, например, на рассмотрении их как специфического регулятивного социального механизма. «Мораль,— писал О. Г. Дробницкий,— это... понимание человеком своей действительности, включая не только факты наличной ситуации, но также и тенденции, возможности и перспективы, альтернативы и проблемы ее развития...» [7, с. 96]. Важность для человека этого регулятора проявляется, например, в том, что негативная оценка справедливости (как соответствия оплаты труда его количеству и качеству) наблюдается существенно чаще, чем негативная оценка величины заработка как такового [10]. Функции социальной справедливости как регулятивного механизма можно было бы определить, например, следующим образом.
Во-первых, способность чувствовать несправедливость мешает формированию в обществе некоторого устойчивого «нижнего слоя» социальной структуры, который может воспроизводить себя со всеми вытекающими отсюда социальными последствиями (отклоняющееся поведение, резкое ухудшение здоровья, в первую очередь у детей, падение трудовой активности и т. д.).
Во-вторых, чуткость к несправедливости создает некоторые гарантии для «защиты» тех социальных групп, у которых относительно меньшие возможности для отстаивания своих интересов (слабое представительство в управлении и средствах массовой коммуникации, не- дефицитность профессии и т. д.).
В-третьих, ощущение несправедливости (пусть даже смутное) является симптомом, «ивовым прутиком», показывающим, что где-то» 22


здесь появился или существует незамеченным механизм социальной дифференциации, которая в своем стихийном обличьи действует по «закону Матфея», т. е. только в сторону увеличения, вразнос.
В-четвертых, потребность в справедливости — хороший гарант против навязываемых социальных стереотипов мышления, например, представлений о том, что рост социальной дифференциации стимулирует трудовую активность. Это очень давний стереотип 2, сущность которого прекрасно выразил К. Маркс: «Низшие должны существовать для того, чтобы высшие боялись понижения, а высшие — для того, чтобы низшие надеялись на повышение» [2]. А
Чем динамичнее и глубже социальные изменения, тем сложнее становится «баланс» социальных интересов, многомернее социальное взаимодействие, менее управляемыми — механизмы стихийной социальной дифференциации. В этих условиях социальное сравнение как элемент обыденного сознания легко может терять ориентировку, давать сбои, не справляться с функцией адекватной оценки. Неприятные последствия таких сбоев связаны не только с тем, что неверно оценивается положение различных социальных групп и существующая степень социальной справедливости; важнее другое — порой ставится под сомнение сама социальная справедливость как общественно значимая ценность. Возникает всегда выгодная привилегированным слоям идеология и психология относительности любой справедливости, возникают предпосылки для оправдания любого группового эгоизма, появляется стремление заменить нравственные критерии для оценки социальных процессов иными, например, экономическими. И из достаточно абстрактного соображения о том, что социальная справедливость «в конечном счете» эффективна как экономический стимул, может делаться неправомерный и опасный вывод — «справедливо все, что экономически эффективно». И печальным анекдотом звучат рассуждения журналиста: «Если платить продавцу, водителю такси или автомобиля определенный процент с выручки, дать ему возможность хорошо зарабатывать, снять нелепые ограничения, то человек подумает, что ему выгоднее: три года работать честно или два года воровать» [11].
Видимо, «задача на справедливость» — экзамен не только для обыденного социального мышления.
2 «Необходимы высшие и низшие классы... и они, кроме того, очень полезны,— писал Т. Мальтус.— Если бы никто в обществе не мог надеяться на повышение и не должен был бы бояться понижения и если бы труд не приносил вознаграждения, а лень не влекла за собой наказания, то нигде не видно было бы того усердия, того рвения, с каким каждый стремится улучшить свое положение, что составляет важнейшую пружину общественного благополучия» (цит. по [2]).
ЛИТЕРАТУРА
1. Маркс К. Теории прибавочной стоимости.— Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 26, ч. II, с. 125.
2. Маркс К. Теории прибавочной стоимости.— Маркс К., Энгельс Ф., Соч., т. 26, ч. III, с. 58.
3. Заславская Т. Перестройка и социология.— Правда, 1987, 6 февраля.
4. Известия, 1985, 7 июля.
5. Sartre J. Р. Plaidayer pour les intellectuels. Paris; Gallimard, 1972, p. 61.
6. Распутин В. Пожар.— Наш современник, 1985, № 7, с. 22.
7. Дробницкий О. Г. Проблемы нравственности. М.: Наука, 1977.
8. Miller D. Social justice. Oxford: Clarendon press, 1976, p. 24—30.
9. Наумова H. Ф., Коржева Э. M., Попов К- H. Социальные процессы в современном капиталистическом обществе: основные тенденции и ключевые проблемы.— Системный анализ процессов глобального развития. М.: ВНИИСИ, 1985, с. 85—103.
10. Социальные и социально-психологические особенности и пути совершенствования образа жизни и индивидуально-типических стилей в крупном социалистическом городе. Промежуточный отчет. Руководитель темы Ядов В. А. АН СССР: ИСЭП, Л., 1983, 203 с. (Машинопись).
11. Новикова Л. Преодоление. Аргументы и факты, 1986, № 52, декабрь.
•••
23


Г. С. БАТЫГИН
«ДОБРОДЕТЕЛЬ» ПРОТИВ ИНТЕРЕСА
(заметки об отражении распределительных отношений в массовом сознании)
БАТЫГИН Геннадий Семенович — кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института социологических исследований АН СССР. Автор монографии «Обоснование научного вывода в прикладной социологии» (1986). Постоянный автор нашего журнала.
Не мышь ворует, а нора. ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ
Закон об индивидуальной трудовой деятельности, принятый в ноябре 1986 года, вступил в силу. Впервые за многие десятилетия юридически подтверждено, что индивидуальная трудовая деятельность в СССР* используется для более полного удовлетворения общественных потребностей в товарах и услугах, для повышения занятости граждан общественно-полезной деятельностью, получения ими дополнительных доходов в соответствии с затратами своего труда. Принятие такого закона — не рядовое событие. Он ломает привычные стереотипы, уравнительные представления о социализме, вносит весомый вклад в дело более эффективного использования человеческого фактора и в этой мере может существенно повлиять на характер общественного производства в целом.
Индивидуальная и кооперативная трудовая деятельность — уже не эксперимент, но еще не факт. Окажется ли закон общим пожеланием, которых у нас и без того достаточно, или откроет новые резервы повышения народного благосостояния? Ответ на этот вопрос неоднозначен. Требуется внимательный социологический анализ практики применения закона, путей его вхождения в жизнь и, прежде всего, упреждающего устранения препятствий на этом пути. Одно из них — накопленные в массовом сознании предубеждения против индивидуального труда и личной материальной заинтересованности. Между тем речь идет о проблеме более масштабной, поскольку нет непроходимой границы, разделяющей индивидуальную трудовую деятельность и труд в общественном производстве. В конечном счете любая человеческая деятельность индивидуальна, и общественные интересы только тогда получают наивысшее развитие, когда они сочетаются с интересами индивидуальными. Такое сочетание — необходимое условие здоровой экономики, открывающей все возможности для реализации трудового потенциала личности.
Индивидуальная трудовая деятельность рассматривается обычно* сторонниками запретительных мер как отклонение от социалистических принципов общественной организации. Логика их рассуждений проста. Возможность «свободных» заработков ослабит коллективизм и стремле24


ние к бескорыстному труду на благо родины, подорвет веру в идеалы коммунизма, нарушит морально-политическое единство советского народа и руководящую роль КПСС, создаст социальную базу для реставрации мелкобуржуазных настроений. Апелляция к высшим ценностям нашего образа жизни служила и будет служить неоспоримым аргументом при оценке и выборе путей социально-экономического развития. Однако при ближайшем рассмотрении легко убедиться, что мы имеем дело с подменой тезиса. Под коллективизмом и бескорыстием на деле подразумевается обычная уравниловка, под морально-политическим единством — бездумная преданность начальству, а под идеалами коммунизма — мир показного благополучия, еще недавно заставлявший не верить в то, что видишь собственными глазами.
Идеологию запрета, как правило, не интересуют конкретные социальные процессы. Еще никто с фактами и цифрами в руках не опроверг высокой экономической эффективности индивидуального и кооперированного труда. Наоборот, экономическая заинтересованность безо всякой логики, а только с помощью апломба превращается в альтернативу идеологической благонамеренности. Результат применения такой схемы предопределен: лучше пусть все будут бедными, но равными. Ответственность же за последствия политического фразерства «запретители» не несут — уровень незыблемой «сущности» избавляет от необходимости решать конкретные проблемы. Философы и социологи обычно не дают рецептов. А рецепты сегодня необходимы.
Отклонения от принципа социальной справедливости прежде всего обусловлены несоответствием сложившегося распределительного механизма новой социально-экономической ситуации. Нарушения законности и советской морали — оборотная сторона мелочной бюрократической регламентации и ошибок в системе планирования. Индивидуальный и кооперированный труд — альтернатива не социалистическим производственным и идеологическим отношениям, а бесхозяйственности и бюрократическому единообразию.
Социальная болезнь
У меня на столе — сотни писем 4. Рабочие, колхозники, пенсионеры, студенты, ученые, руководители организаций и предприятий размышляют о распределительной политике, роли материального вознаграждения, предлагают конкретные меры избавления нашего общества от рецидивов накопительства и «вещизма» и факты, факты, факты... Письма 1 Выражаю благодарность редакции «Литературной газеты» за предоставленную возможность ознакомиться с письмами читателей. Насколько этот массив представителен? Использовать письма в газету для изучения массового сознания — дело по меньшей мере рискованное и не потому, что здесь неизбежны систематические смещения. Сколь бы внушительной не была сумма индивидуальных наблюдений, социальная целостность ускользает от дискретного анализа «в силу несводимости используемых содержательных индикаторов, а также общей противоречивости, «разорванности» этого сознания, включающего в себя порой несовместимые друг с другом высказывания, образы, настроения и т. д.» [2, с. 1331. Б. А. Грушин считает, что «задача решается с достаточной надежностью и четкостью, когда мы переходим от отдельных «точек» массового сознания к его более или менее обширным «полям», т. е. прибегаем к определенному интегрированному измерению множества дискретных характеристик сознания. Последняя операция совершается с помощью специфических, преимущественно теоретических средств анализа» [там же]. Из этого я и буду исходить, рассматривая отражение распределительных отношений в массовом сознании на основе писем в «ЛГ». Важно отметить, что в данном случае массив писем являет собой результат своеобразного естественного самоотбора контингента, представители которого апеллируют к газете как социальному институту, органу власти, и есть основания полагать, что они идентифицируют себя с «целым». Это довольно многообещающая специфическая черта контингента авторов, и именно здесь пролегает граница возможных смещений от генсовокупности. Поэтому я ни в коей мере не утверждаю, что массовое сознание это сознание общее. Напротив, его выразители составляют достаточно специфическую -руппу лиц, хотя и немалую по численности.
25


раздумчивые, осуждающие, восторженные, злые, озабоченные, назидательные, и нет ни одного похожего на другие. Но почему-то поражает их единообразие, монолитная одномерность: позицию абсолютного* большинства авторов можно выразить бьющим, как удар кнута, словом «пресечь». В этом я вижу признак эпидемии серьезного социального заболевания, заболевания хронического и требующего длительного лечения. Имя ему — «запретомания».
«Привет московским буржуям»,— начинает свое письмо В. Русаков из г. Сухой Лог и выдает сокровенную тайну возмущенной добродетели: мир расколот на бедных и богатых, эксплуататоров и эксплуатируемых. Критерий ясен — трудом праведным не наживешь палат каменных. Отсюда простая, апробированная санэпидслужбой методика лечения нашего общества от заразы — «выморить!».
Было время, когда недостатки знали свое место: в конце соответствующего текста, после констатации существенных успехов и выявления определенных резервов. Разумеется, все недостатки были отдельными. Стратегия обновления, призыв партии развернуть критику и самокритику, называть вещи своими именами поддержаны самыми широкими массами. Разоблачающие материалы буквально не сходят с газетных полос. Открытое возмущение бюрократами, взяточниками, любителями легкой наживы становится подчас признаком хорошего тона и прогрессивного мышления. Но не пора ли оглянуться и поразмыслить над тем, что критика грозит превратиться в некий развлекательный и, как ни парадоксально, в докучливый жанр словесности. Ведь гласность и демократизм — нечто большее, чем резонерство на ранее запрещенную, а теперь разрешенную начальством тему. Более того, «гиперкритицизм» куда как удобен тем, кто палец о палец не ударил, чтобы изменить дело к лучшему. «Мы смело и принципиально проанализировали имеющиеся недостатки...» — новый вид демагогии.
Мы много говорим о человеческом факторе перестройки, необходимости выполнять плановые задания, о чувстве хозяина, о социалистической справедливости. Но как только дело доходит до индивидуальной заинтересованности в конечных результатах, мы тут же окружаем ее красными флажками запретов. Причем сегодня, когда в социалистическом обществе окончательно преодолены антагонизмы, идет мирная созидательная работа по обновлению общественных отношений, первььм врагом психологии запрета становится «частный собственник», под которым разумеется и расхититель материальных ценностей, и владелец приусадебного хозяйства, и бабуся, продающая морковку у станции метро, и звезда эстрады (слухи о ее умопомрачительных богатствах идут волнами), и вообще тот, кто «имеет», преследует свой личный, а не общественный интерес.
Пожалуй, единственное, в чем психология запрета находит оправдание богатству — это высокая должность, официальный статус. Положено, и все тут! В остальном же она принимает вид возмущенной добродетели, поскольку так уже повелось, что за добродетель легче всего выдать нужду.
Запретительные эмоции полностью сосредоточены на справедливости распределения и совершенно безразличны к производству общественного богатства. Когда на скамье подсудимых оказываются, например, так называемые шабашники, вкалывавшие не за страх, а за деньги и получавшие их с чистой совестью, обывателя в первую очередь интересует: сколько? А узнав, он с благородным негодованием восклицает: «Ух ты!» И никогда не задумается о хозяйственном расчете, о выгоде 2. Пуще того, воинствующая добродетель, в стократ усиленная за2 Далеко идущие размышления вызывает факт, приводимый О. Лацисом. Одних индивидуальных жилых домов в стране строится примерно 16 млн. квадратных метров в год. А государственных организаций, берущих подряд у индивидуального застрой26


претительными инструкциями, а то и просто административным произволом, смело идет на огромные экономические потери во имя своих субъективистских представлений о социальной справедливости и чистоты общественных нравов. Сегодня, надеюсь, не уничтожаются плодовые деревья на приусадебных участках и не перепахивается урожай, но только после Указа 1986 года о борьбе с нетрудовыми доходами шлагбаумы на дорогах и требования справок о том, что «не вор» привели к неисчислимым потерям народного — именно народного!—добра. Ответственность же за эти потери никто не несет. Подумаешь — убытки. Зато «частнособственнические инстинкты» заглушили.
Почему вся сила негодования обрушивается на тех, кто «имеет», почему псевдосоциалистическая добродетель спокойна, когда лень и благодушие успешно сочетаются с бедностью? Есть нюанс, конечно, не объясняющий этиологию «запретомании», но помогающий распознать это социальное заболевание. Антонио Грамши сидел в одной камере с отчаянным экстремистом, сверхреволюционером, борцом за правду и справедливость. Когда-то он имел лавку, но разорился, и теперь одна мысль жгла его ежечасно: «Почему не мне? Почему не мне?». Я далек от того, чтобы сводить дело к зависти и неудовлетворенному корыстолюбию, однако во многих — даже искренних! — рассуждениях о справедливости довольно прозрачно выражено недовольство лишь тем, что «кто-то имеет». Вот письмо, касающееся в общем-то нейтральной темы о справедливости лотереи, где фортуна, как известно, подчиняется закону случайных чисел. Москвич, инженер-программист С. Пистунов пишет:
«В спортлото я играю уже более пяти лет. Этот вид организации досуга завоевал большую популярность среди широких групп трудящихся и имеет важное значение для дальнейшего развития массовости советского спорта. Вместе с тем он отстает от растущих требований народа и нуждается в коренном совершенствовании. Например, брат моей жены (следуют фамилия, имя, отчество) после того, как я ему рассказал о своем увлечении, от фонаря пошел и выиграл пять тысяч, в чем проявилась совершенная несправедливость, так как я систематически занимаюсь этим видом на основе расчетов, а он на выигрыш даже не надеялся. Конечно, здесь случайность, но нельзя пускать важное направление на самотек. Вношу предложение: учитывать при игре в спортлото игровой стаж участников, ввести специальные удостоверения общества любителей спортлото».
Да, обидно, но ничего не поделаешь. Видимо, есть высшая справедливость — деньги сваливаются, когда на них не надеешься.
Ограничиться более или менее отчетливым «снимком» уравнительных настроений — значит сказать полуправду. Неизмеримо более сложное дело — объяснить социально-исторические причины перекоса в массовом сознании, генезис и воспроизводство психологии запрета. Таких причин, на мой взгляд, две. Первая связана с влиянием административно-волевых методов управления на духовную атмосферу страны, формированием специфического типа массового сознания — однородного и непроницаемого для малейшего сомнения в единожды установленной схеме. Культ централизации и единообразия еще многие десятилетия назад создал для себя человеческий материал, скрепленный готовностью к жертве во имя «всеобщего», неуместностью правовой защиты индищика, почти нет. Большинство нанимает строителей частным образом. Таким способом выполняется в год строительных работ на миллиарды рублей [18, с. 78]. По оценке В. Г. Костакова и В. М. Рутгайзера, общее число людей, подрабатывающих в сфере неофициального обслуживания, доходит до 17—18 миллионов. Объем услуг, оказываемых в «теневой» сфере обслуживания населения, достигал в середине 80-х годов 14—16 миллиардов рублей [17]. Значительно ниже оценивает контингент занятых индивидуальным трудом в этой сфере А. Шохин. Он называет цифру 1,7—2,0 млн. человек [19, с. 31]. При этом в городах за счет индивидуальной трудовой деятельности осуществляется 50% от общего объема ремонта обуви, 45% ремонта квартир, •40% ремонта автомобилей, 30% ремонта сложной бытовой техники [там же, с. 30].
27


видуальных интересов («щепки летят!») и страхом — страхом перед собственной безжалостной схемой, но еще более перед новым и инородным. Этот человеческий материал был невообразимо жесткий и при этом хрупкий и беззащитный (рассказывают, что многие восприняли разоблачение культа личности Сталина как крах жизненных идеалов, своей веры). Сегодня рецидивы страха, укорененного в социальной памяти поколений, и являют себя в виде психологии запрета.
Вторая причина обусловлена тем, что линия XX съезда партии на демократизацию общественной жизни не получила в свое время полной и последовательной реализации. Вплоть до середины 80-х годов в стране распространялись коррупция, хищения в особо крупных размерах, различного рода злоупотребления властью и должностные преступления. Правоохранительные органы оказались неспособными противостоять этим тенденциям. Процесс социальной деформации был приостановлен с началом апрельского курса КПСС на революционное обновление социализма, однако длительный застой продолжает оказывать серьезное воздействие на обыденное сознание. Возросший уровень благосостояния и культуры советских людей, интенсивный обмен информацией создали своего рода неофициальное социальное пространство, где сформировался сильный потенциал общественной критики. Критическая направленность мнений и оценок людей рассматривается сегодня партией как важный резерв и условие успеха на пути перестройки. Однако в этом же социальном пространстве, пронизанном идеями борьбы за справедливость, стали интенсивно развиваться «шлагбаумная» психология, патологические рецидивы насилия, ксенофобии и даже тоталитарные настроения (как ни удивительно, прежде всего в молодежной среде).
Не перечислить всех симптомов «социальной болезни», но главный из них я назову еще раз. «Запретоман»-обличитель всегда считает себя социально здоровым, а распространителем заразы — другого. И. Сердюк из Биробиджана так и пишет: «Пора окончательно уничтожить бациллы стяжательства, распространителей буржуазной заразы». Ищут врага?
Ищут врага
Как формируется обвинение? Примечательна здесь убежденность массового сознания в том, будто по величине зарплаты можно судить о справедливости или несправедливости дохода. Каков социально-экономический механизм их получения — неинтересно, так как главное доказано — «много». Следовательно, преступно. Каждому юридически грамотному человеку ясно, что величина дохода отнюдь не доказательство нетрудовых приобретений, она не является и прямой уликой. Двухэтажная дача в лучшем случае не противоречит версии о том, что ее владелец хапуга, но сиротские брюки и сорокарублевая зарплата подпольного миллионера подпадают под этот же логический принцип. Сторонники «раскулачивания» часто говорят о степени вероятности: дескать, тот, кто много имеет, в 90 случаях из 100 вор. Надо его прощупать, пусть-ка докажет, что он не вор. А если не сумеет доказать, то к ногтю его, отнять дачу, «Жигули» и телевизор, да отдать бедным, но честным. Один из фундаментальных принципов права, без которого и моральные оценки превращаются в произвол,— презумпция невиновности — здесь почему-то уходит из поля зрения. Забывается, что обязанность доказывать лежит не на подозреваемом, а на обвинителе. Никаких справок — в принципе! — владелец сколь угодно большого имущества представлять не обязан. Сбор сведений — дело обвинения.
Разумеется, обосновать обвинение часто бывает нелегко. Вроде бы ясно — сажать надо, но увы! Закон на стороне — не преступника! — по28


дозреваемого: не доказано, что виновен, следовательно, доказано, что невиновен. Работник милиции переживает: поймали махрового взяточника на месте преступления, и взяткодатель здесь же стоит, признается. Вроде полный ажур для следствия. Не тут-то было. Задержанный спокойно достает из кармана заявление на имя районного прокурора и утверждает, что собрался уже сообщить о происшедшем. «Оперы», конечно, удручены, да ничего не поделаешь. Закон освобождает от уголовной ответственности заявившего о получении или даче взятки до задержания. Думают: ну, погоди! А сделать ничего не могут — ЗАКОН. Тот, кто дал, «проходит» по статье 173 УК РСФСР.
Эта ситуация возмутительна для сторонников жестких мер. Как? Отпустить преступника? Действительно, им все ясно, потому что воинствующая добродетель живет обвинением тотальным и бескомпромиссным, не признающим никаких презумпций, никаких гарантий против того, что карающий меч опустится на невиновного. Лес рубят—щепки летят. Вновь и вновь массовое сознание воспроизводит этот зловещий «аргумент», с глаз Фемиды падает повязка, она начинает заранее видеть в человеке преступника. Не противоречащие обвинению факты обретают в ее — открытых! — глазах силу доказательств.
Попробуем разобраться в аргументах сторонников «раскулачивания», большинства среди авторов писем. Особое возмущение вызывает факт, что в «одной республике» 3% вкладчиков имеют по 20 тыс. и выше. Приводятся расчеты, доказывающие невозможность честным путем накопить столько денег, и опять факты, факты, призывы «пресечь». Меньшая часть авторов приводит соображения, что 20 тыс. можно накопить и честным трудом. И только единицы, человек шесть—семь (почти все юристы!) написали, что количество денег на сберкнижке не может служить свидетельством справедливости или несправедливости распределения.
Вообще ажиотаж вокруг «сказочных богатств» в немалой степени обусловлен феноменом страха. «Нам мало ужасов, которые приходят с экрана или с книжных страниц, мы и в жизни ищем таинственного и зловещего,— пишет О. Чайковская.— Этот коктейль, составленный из любопытства, подозрительности, а также надежды получить свою порцию страха,— смесь очень острая, едкая, она представляет собой немаловажный социально-психологический феномен» [4, с. 236].
В массовом сознании преобладает огульно-вероятностный подход к борьбе с нетрудовыми доходами. Характерный тому пример — мнения участников дискуссии о кандидате экономических наук, пытавшемся на страницах «ЛГ» доказать, что 3% «богатых» могут быть порядочными людьми [5]. Только за это ему инкриминируются страшные грехи. «Агенту наших советских буржуев» предлагают «спуститься с Олимпа» и войти в «доверительные отношения» (?) с «массой простых людей», «отдать свои капиталы народу», требуют выгнать его из Академии наук за измену идеалам марксизма-ленинизма. Лексика знакомая, особенно старшему поколению советских обществоведов. Но это еще полбеды. Вот письмо Н. Азаровой, пенсионерки из Москвы (имеет два высших образования, проработала всю жизнь в солидных министерствах и ведомствах союзного значения): «Ничего общего личные деньги (накопленные в чулке), драгоценности, золото, машины, меха, ковры, роскошная мебель не имеют с национальным богатством страны. Эти люди обворовывают государство и честных людей, такие вещи невозможно нажить честным путем! Что смотрели редакторы и цензура, пропуская такую антисоветскую статью?».
Нельзя не согласиться с А. С. Ципко, который пишет, что «левая фраза и ныне подчас находит поддержку в общественном сознании. До сих пор среди населения бытует уравнительная трактовка коммунизма, сформировавшаяся в условиях конфискации и распределения богатства имущих классов» [3, с. 4].
Далее. Трудовые деньги часто смешиваются с трудными деньгами. В этом отношении характерно мнение А. К. Запольского, сотрудника Физического института АН СССР им. П. Н. Лебедева. Ссылаясь на 29


крупный научный авторитет, он пишет: «Никто в стране не выполняет 'более трудоемкой и в то же время квалифицированной работы, чем сталевар, а потому никто не должен в условиях социализма получать более высокую зарплату, чем он... Речь идет о введении истинной оплаты по труду». Было бы наивно спорить о том, кто заслуживает большей зарплаты, сталевар, артист или ученый, но совершенно необходимо опровергнуть весьма распространенное мнение, что деньги раздает кто- то «сверху», сообразуясь с тяжестью труда или иными мотивами. Напомню элементарную экономическую истину: деньги платят (по крайней мере, должны платить) за общественно признанный результат труда. Работа бывает нелегкой и при этом дурной, бессмысленной, если ее реальный продукт никому не нужен. Он не имеет потребительной стоимости, а следовательно, и стоимости. Труд просто нельзя рассматривать отдельно от общественной потребности в его конечном результате, в том числе от спроса. Но если мы будем рассуждать, не забывая азбуки политэкономии, станет ясно, что оплата шахтерского труда, профессорских лекций, стояния на рынке, сочинения статей зависит не только от их тяжести, но главным образом от спроса на данные виды труда и предложения трудовых ресурсов.
Многие же почему-то полагают, будто экономические реалии, в том числе цены, зависят от идейно-нравственного уровня продавца, и дороговизна на рынке обусловлена слабой наглядной агитацией.
«Все идейные люди осудят и тех творческих работников, которые слишком высоко ценят свой творческий труд, как например, Алла Пугачева»,— пишет учитель из Москвы Т. В. Василевская.— Сожалею о другом: официальная цена билетов на ее концерты так мала, а желающих так много, что я, видимо, никогда не смогу купить в кассе билет и послушать певицу. А «доставать» неохота».
Все мы думаем над тем, как исправить ситуацию в сфере распределения жизненных благ, переломить неблагоприятные тенденции. И здесь особенно важен выбор средств достижения этой цели. Не могу согласиться с Л. М. Русиновой из Минска, что бороться с нетрудовыми доходами надо «всеми средствами». Надо ли составлять «социальные паспорта крупных вкладчиков», как предлагает профессор кафедры научного коммунизма гуманитарных факультетов МГУ, доктор философских наук Г. А. Белов? Имеет ли смысл вводить такие высокие налоги, чтобы было неповадно использовать индивидуальную трудовую деятельность для личного обогащения (В. М. Брызгунов, Владимирская область) ?
Последнее предложение требует особенного внимания, поскольку существующая практика налогообложения полностью перекрывает воздух индивидуальному труду (точнее, легализованным его формам),— тот воздух, которого и так не хватает3.
Складывающаяся сегодня реальная ситуация дает повод поставить вопрос о социально-экономических функциях налоговой политики. В принципе налог является средством обеспечения взаимной экономи3 Когда закон еще не вступил в силу, вопрос о налогах активно обсуждался. Были опасения, что налоги станут тормозом для нового социально-экономического начинания. Р. Лифшиц писал: «Размер налога и плата за патент не должны быть чрезмерными, иначе мы просто задушим зарождающуюся индивидуальную трудовую деятельность, а общество в ней заинтересовано... Сейчас нужно, чтобы Минфин СССР и другие государственные органы проявили мудрость в определении размеров налога и платы за патент, чтобы индивидуальная трудовая деятельность была выгодной для всех и для каждого» [7, с. 29]. Каков результат дебатов? Налог не взимается с дохода, не превышающего 70 руб. в месяц. Годовой доход 3 тыс. руб. облагается налогом в размере 11,1%, 4 тыс.— 13,3%, 6 тыс.— 22,3%, свыше 6 тыс.—65% [6]. Проявили ли Минфин СССР и другие государственные органы мудрость? В условиях огромного платежеспособного спроса указанные нормы, несомненно, сыграют роль ограничителя легализованных форм индивидуального труда. Над мудростью здесь возобладал страх: как бы чего не вышо, как бы не обогатились сверх меры некоторые чересчур оборотистые «слои»!
30


ческой заинтересованности государства и индивидуального производителя (этим налог отличается от насильственных поборов, дани, «ясака» и т. п.). Величина же налога отражает меру взаимной заинтересованности.
О чем же свидетельствуют существующие нормы налогообложения индивидуального труда? Разрешив его юридически, мы поставили фискально-бюрократический шлагбаум. Совершенно очевидно, что государство (а значит, все мы) только проиграет от такого рода ограничений. По сути они противоречат статье 9 «Закона об индивидуальной трудовой деятельности», которая гласит: «Размеры налогов устанавливаются в зависимости от суммы получаемых доходов и с учетом общественных интересов». Общество не только не получит тех денег,, которые могло бы получить в виде налога, но и лишится потенциально огромной массы товаров и услуг. Будет воспроизводиться дефицит и, следовательно, нетрудовые доходы. А что мы выигрываем? Ровным счетом ничего. Зато ощущаем удовлетворение, что вовремя пресечено стремление к обогащению отдельных лиц и слоев,— пусть лучше мне плохо будет, лишь бы тебе хорошо не было. «Запретомания» не сдает позиций.
Обратимся к иному примеру. С середины 70-х годов, когда в Венгрии возникла необходимость поощрять индивидуальный труд, сумма выплачиваемых ремесленниками налогов сократилась на 200 млн. форинтов 4. В 1980 г. введены 5—40-процентные налоговые скидки в зависимости от доходов; были освобождены от уплаты подоходного налога при обороте до 1 млн. форинтов киоски по продаже табака, газет, мелких товаров; при обороте до 2 млн.— кондитерские, молочные, булочные и т. п.; при обороте до 3 млн.— буфеты, работающие на заводах и в учреждениях, продуктовые и комиссионные магазины; при обороте до 4 млн.— гостиницы, пансионы, кемпинги. В результате принятых мер число ремесленников и мелких торговцев стабильно растет [8].
Думается, что первые шаги индивидуальной и кооперативной трудовой деятельности в нашей стране не могут дать ощутимого эффекта без активной поддержки государства. Целесообразно не только освободить на первые год—два «частников» от налогов, но и предоставлять им кредит на льготных условиях, осуществлять страхование коммерческой деятельности, которая немыслима без риска. Если же воспринимать налоги как дань, накладываемую на «антиподов», как «ясак», выплачиваемый зарвавшимися перерожденцами, а налоговую политику как систему репрессий, то мы будем платить за такую «справедливость» слишком дорогую цену.
Эффективная борьба с нетрудовыми доходами может вестись только средствами экономическими. Прав В. Никуляк из Донецка: «мы должны быть уверены, что если человек имеет больше, чем мы, он лучше нас работал, а не обкрадывал нас». Такую уверенность гарантирует только экономика, избавленная от устаревших запретов. Тогда не будет причины вспоминать страшную поговорку «лес рубят — щепки летят».
Бой с тенью
Нет сомнения, нетрудовые доходы можно было бы полностью пресечь. Такие мероприятия в истории известны, и сегодня аналогичные проекты предлагаются в изобилии. Вот фрагменты «комплекса мер», разработанного заместителем начальника отдела одного научно-исследовательского института А. М. Исмиевым:
«Граждане СССР приобретают имущество в соответствии с установленным перечнем, только с учетом прожиточных расходов на каждого члена семьи... Имущество и сбережения, не подтвержденные официальными (отметим это слово — Г. Б.) трудовыми
4 По официальному курсу Госбанка СССР 100 форинтов равны 5 руб. 65 коп.
31


доходами, по результатам проверки государственных органов конфискуются.... Сокрытие имущества и накоплений рассматривается как кража... Поручить Минфину СССР провести инвентаризацию имущества каждой семьи и сопоставить его стоимость с официальными доходами семьи за последние десять лет».
Автор по-своему прав: «игра стоит свеч, резко сократятся спекуляция, тунеядство, бродяжничество, воровство». Однако сомневаюсь, чтобы репрессии сделали всех людей честными и счастливыми. Мы знаем и, видимо, еще будем узнавать о страшных преступлениях против человечества, которые совершались ради его же блага, к чему приводили попытки силой «осчастливить» народы 5.
Читая письма, я вдруг с удивлением обнаружил, что большинство авторов понимают под нетрудовыми доходами доходы, не санкционированные официально, не предусмотренные Документом. Массовое сознание во всем уповает на ВЛАСТЬ — всеобъемлющую внечеловеческую силу и прочно убеждено, что негативные явления проистекают от того, что системой административного контроля не охвачен еще какой-то крохотный участок жизни. Это упущение надо исправить, перекрыть оставшиеся лазейки, и все, наконец, наладится.
«Было гладко на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить». Административно-правовые предписания, регулирующие процесс обращения и обмена, остаются либо практически бездействующими (например, регламентация поднайма жилья), либо претерпевают нехитрую социальную метаморфозу, приобретают превращенную форму и материализуются в ценах, ложатся на плечи потребителя,— экономика не знает пустоты!
Решение проблемы усматривается массовым сознанием в централизации социального управления. Так, во многих письмах предлагается создать Госкомитет по индивидуальной трудовой деятельности и возложить на него контрольные функции. Существует почти аксиоматическая убежденность, что создание «единого центра», поднятие дела «на государственный уровень» приведет к устранению «стихийности», которая и есть источник всех и всяческих бед. При этом считается очевидным, что централизованное и бюрократизированное единообразие функций, жесткая и детальная подконтрольность «нижестоящих» «вышестоящим» содержат значительно большие возможности эффективного управления, чем кажущееся стихийным разнообразие жизни6. Только на первый 6 Психологическая архитектоника этого типа мировосприятия, который стоит за попытками принудить людей к справедливости, если не исчерпывающе, то точно обозначена М. К. Мамардашвили: «Мы обычно предполагаем (это очень наглядно видно в просветительстве, во всяких волюнтаристских манипуляциях с социальной материей, в идее «нового человека», которая одна из самых глупых и трагических в XX веке и примером которой может быть фраза «писатели — инженеры человеческих душ»), что как существование самого вопроса о том, каков человек в определенном состоянии, в определенном бытии, так и ответ на этот вопрос есть привилегия кого-то другого, который лучше самого этого человека может знать, что хорошо этому человеку, а что плохо. И поскольку и тот и другой (например, и воспитуемый и воспитатель) приобщены, согласно классической посылке, к одной и той же цепи бытия, которая однородна по всему пространству и допускает перенос знания, то «знающий» может перенести знание решительными действиями в жизнь другого, кроить и перестраивать ее. Если будет сопротивляться, то, как говорил Чернышевский, 70 тысяч голов не жалко для установления истины, кому-то ясной за других (с тех пор масштабы «не-жалкого» несопоставимо и чуть ли не космически возросли). Отсюда фантастическое развитие своего рода торжествующей социальной алхимии. И, конечно, алхимическое претворение «социального тела» в непосредственное царство божье на земле, естественно, должно обращаться к массовому насилию, потому что люди обычно сопротивляются этому и не дают себя „тащить в истину” [9, с. 68—69].
6 С высокой степенью определенности оценка такого рода проектов сформулирована А. И. Стреляным: «Любой законченный, строго выдержанный проект посписоч- ного, «помимоденежного» распределения, что бы ни думал о нем сам его автор, будет проектом всеобщей безалаберщины и безответственности, карьеризма, склок и лице.32


взгляд децентрализованная «стихийность» действует, как говорится, без руля и без ветрил. На самом деле законы экономического обращения более неотвратимы, чем самые строгие предписания сверху. Поэтому, уповая на власть, нельзя забывать, что она не всесильна.
Не требуется квалификации ни социолога, ни экономиста, чтобы понять: самая искренняя преданность идеалам справедливости, нетерпимость к антиподам советской морали может обернуться бумерангом и больно ударить, причем со стороны, с которой удара вроде бы и не ждешь. Нетерпимость должна идти рука об руку с реализмом, знаниями и ответственностью. Именно об ответственности перед людьми за проекты официального «осчастливливания» хотелось бы напомнить сторонникам жестких мер. Думаю, в ходе перестройки хозяйственного механизма и формирования сбалансированной экономики вмешательство административных органов в экономическое поведение должно уменьшиться. Многие их функции будут осуществляться в рамках самоуправления.
А с тем ли врагом мы боремся? Может быть, мы ведем бой с тенью, а настоящий враг скрыт от взгляда воинствующей добродетели, отчасти потому, что сидит внутри размахивающего кулаками борца за справедливость?
Не слишком ли просто получается: у кого нет совести, тот подхалтуривает, заламывает бешеные цены на рынке, в общем, гонится за длинным рублем. А простые, честные люди живут скромно, трудятся на совесть и о богатстве, если и думают, то о богатстве общественном, а не личном. Такова схема, которая прочно укоренилась в массовом сознании. Возмущаются, как правило, превышением нормы доходов, но есть и оборотная сторона медали, на которой хорошо прорисовывается профиль реальной проблемы. Я имею в виду ситуацию, когда добросовестные, умеющие работать, даже талантливые люди не только не получают соответствующего вознаграждения за результаты своего труда (порой уникальные!), но вынуждены с невероятными усилиями пробиваться через бюрократические барьеры. Многие из них подлинные энтузиасты, и это, казалось бы, хорошо. Но когда обнаруживается, что их работа якобы не нужна, энтузиазм начинает граничить с назойливостью. Взять, например, область, которая мне хорошо знакома — академическую общественную науку. Как много здесь работящих талантливых людей, практически не имеющих шансов на продвижение в «табели о рангах». Беда в том, что они — милые, забавные чудаки — занимаются наукой, а не продвижением в науке, делом тонким, требующим осведомленности в особых «правилах игры». Переход на новую систему аттестации только усилил, как сказал бы Дарвин, противоестественный отбор. Можно привести немало примеров, когда авторы выдающихся изобретений попадали в положение бедных просителей и сутяг. За такой энтузиазм стыдно. Стыдно, что впустую продолжает растрачиваться интеллектуальный потенциал страны. Причина тому не в недомыслии (все, о чем я говорю, тривиально), а в искусственном разрыве цепочки экономической заинтересованности между производителем и потребителем. Горько и обидно видеть в телепередаче «Это вы можете» мастеров-умельцев, демонстрирующих свой талант любителям технической экзотики. Платить бы им деньги и немалые. Увы, не покупают их труд и идеи наши ведомства. Изобретения нужны людям, но не нужны ведомствам. Такие вот дела.
Пойдем дальше. Рассмотрим совершенно законный вид доходов, которые называются зарплатой. Конечно, они трудовые? В целом — да, мерия, проектом общества, где каждый стремился бы сделать меньше, но получить больше, и в итоге остановился бы рост производства, захирела бы наука и техника, начала бы вырождаться культура» [10, с. 592].
2 Социологические исследования, № 3
33


но нас интересуют частности. Как показывают социологические исследования, до трети трудового потенциала расходуется у нас впустую7. Можно ли считать — опять же в среднем — треть суммарных выплат из государственной кассы трудовыми доходами? Оставим пока вопрос без ответа. Другой вариант: предприятие гонит телевизоры, каждый четвертый из которых превращает своего владельца в озлобленного1 клиента гарантийной мастерской. До сих пор у нас официально нарушаются официальные права потребителя и гарантируется не безотказная работа аппарата, а возможность якобы бесплатного ремонта, отнюдь не бесплатного для службы быта и, следовательно, для нас с вами: стоимость ремонта мы оплачиваем в момент покупки телевизора. Спросите обладателя красивого и безмолвного «ящика» — трудовые ли доходы у его изготовителей? Он не скажет уверенно, что у него похитили 700 рублей путем санкционированного обмана. Если бы такими делами занималась «фирма» — смешно предположить! — она бы пошла по миру. Перед нами пример официального псевдотрудового дохода, который покрывается за чужой счет — деньги из ничего не возникают.
Мы видим: тень частника мало-помалу начинает растворяться, и за воинствующе-добродетельным туманом прорисовывается профиль настоящего врага. Это бесхозяйственность, несбалансированность спроса и предложения, неумение зарабатывать (а не получать) деньги. В отличие от «бессовестного» частника, который не скрывает своих намерений поживиться, но, как правило, не обманывает (невыгодно это), санкционированные псевдотрудовые доходы наносят прямой ущерб интересам граждан.
Нам еще предстоит обеспечить действенную правовую защиту интересов продавца и покупателя независимо от их официального статуса и степени «обобществления» или «огосударствления» продукта. Размышляя о «Районных буднях» Валентина Овечкина, А. Стреляный пишет: «Это книга о том, что „мы совсем забыли простое, благородное слово „купил”. Только и слышно: „достал”, „добыл”, „вырвал”, „отхватил”...» [12]. Таковы реалии внеэкономической регуляции экономического поведения, приводящие к утрате материальной ответственности индивида и возникновению парадоксального, фантастического типа собственности — собственности, которая никому не принадлежит.
Необходимой, а может быть, и достаточной предпосылкой экономической ответственности (в социологии она чаще обозначается как «чувство хозяина») выступает отношение к собственности как к своей, а не как к чужой или ничьей. В этом плане чувство собственника, под которым я имею в виду бережливость и рачительность, заботу о своем, не противостоит коллективизму, а являет своеобразный «момент» общественного интереса. Разумеется, сказанное справедливо лишь при условии реального, а не декларированного совпадения индивидуальных и общественных интересов. XXVII съезд КПСС сформулировал идею принципиально важную для марксистско-ленинского учения о собственности: отношение к собственности формируется прежде всего теми реальными условиями, в которые поставлен человек, возможностями его влияния на организацию производства, распределение и использование результатов труда [1, с. 39]. При отсутствии сочетания экономических интересов «общественная собственность нередко воспринимается людьми как нечто абстрактное, как всего лишь юридическая форма. Отсюда и отношение к ней, как к „казенной”, „ничьей”»,— отмечает Л. И. Абалкин [13].
7 По данным В. Д. Патрушева, только внутрисменные потери рабочего времени достигают 15—20%, а вместе с целодневными потерями 25—30%. Это означает, что* при установленной законом 41-часовой рабочей неделе имеет место 30-часовая неделя [11, с. 28].
34


Причины распространения и упрочения уравнительных стереотипов в массовом сознании коренятся не только в пропагандистских клише. Сама реальность, сложившиеся производственные отношения диктовали уравнительный принцип распределения. Нельзя не сказать, что уравниловка гарантировала своеобразную уверенность в завтрашнем дне независимо от результатов труда, уверенность, рассчитанную не только на «русский авось», но и фактическую безнаказанность. Объективно уравниловка являла собой превращенную форму личной заинтересованности в условиях «ничьей» собственности, форму перераспределения трудовых доходов, а точнее, изъятия их у высококвалифицированных работников и передачи малоквалифицированным. О справедливости здесь говорить наивно, хотя стоило бы поговорить, поскольку в основе ее искажений — подмена хозяйственного расчета морализаторством в пользу бедных. Оглядимся вокруг. Сплошь и рядом основную массу работы везут на себе немногие «избранные». Почему? Да нипочему, просто характер у них такой. Им доверяют, наваливают еще, ценят и уважают, а платят всем сестрам по серьгам, чтоб без обиды, по справедливости. И не приходит в голову, что перераспределяются-то деньги не абстрактно-ничьи — таких не бывает, — а заработанные этими «избранными» трудягами.
Главное, что мешает обновлению,—это прочно вошедшие в общественное сознание стереотипы приоритета обезличенно-государственных начал над индивидуально-повседневной жизнедеятельностью людей. Мы привыкли к тому, что личное приносилось в жертву общественному и благодаря этому страна смогла выдержать величайшие испытания. Сегодня мы получили возможность воплощать в жизнь принцип единства личного и общественного, но вошедший в «социальное подсознание» императив самоограничения и аскетизма диктует «возвышенный» взгляд на мир, в том числе в сфере трудовой этики, где бескорыстие и самоотверженность продолжают противостоять «презренному» материальному интересу8 9.
Сегодня перемены в общественной оценке материального благосостояния несомненны, но вновь и вновь мы встречаемся с ностальгией по внеэкономическим стимулам труда. О. Спасов в статье с характерным названием «Красный процент» [16] пеняет на то, что «Философский словарь» содержит сведения об энтропии и энциклопедистах, а об энтузиазме — ни слова, хотя, по мнению автора, это одно из важнейших понятий в истмате и научном коммунизме. Возмущен он также тем, что в БСЭ слову «энтузиазм» выделено в восемьдесят раз меньше строк, чем слову «энтропия». Не буду сопоставлять энтузиазм и энтропию, выяснять, что важнее. Энтузиазмом — этим не стимулированным порывом, встряхивающим бездушный механизм экономики — мы восхищаемся. Вместе с тем, без рационального хозяйственного расчета и действенного стимулирования энтузиазм напоминает бурю в некоем эфирном пространстве. По крайней мере строить экономическую жизнь на энтузиазме более чем наивно. Часто приходится видеть, как кипучий энтузиазм превращается в фарс е.
8 Роль «благородных», «добродетельных» мотивов трудовой деятельности детально изучена И. М. Поповой и соавторами [14].
9 Беспощадное препарирование этого феномена мы находим у Андрея Платонова. В «Ювенильном море» пастух Климент говорит: «Ты стараешься все по-большому, а получается одна мелочь-сволочь. Ты скотину напитаешь во как, я сам траву жую, прежде чем скотину угощаю, а отчет мне показывают — по молоку недоборка, а по говядине скотина рость перестала!.. На центральном гурте взяли сорок рабочих всякого пола из колхоза, по сговору,— мне два помощника, два умных на глаз мужика досталось. Что же такое?! Ходят они, бушуют и стараются — я сам на них пот щупал,— -а все на моем гурте как было плохо, так стало еще хуже... Недосмотрю сам — скоти-
2*
35


* * *
Противостояние долга и склонности, интереса и добродетели, бедности и богатства уходит своими корнями в историю цивилизации. Парадоксальная альтернативность этого противостояния удивительно отчетливо показана Николаем Носовым в одном из эпизодов книжки «Приключения Незнайки и его друзей». Чтобы получить волшебную палочку, Незнайке нужно было совершить три добрых поступка подряд. Казалось бы, что проще! Однако в полном соответствии с учением Иммануила Канта («Высокое достоинство долга не имеет ничего общего с наслаждением жизнью») поступок квалифицировался как добрый тогда и только тогда, когда Незнайка не преследовал личного интереса. Здесь заключалось непреодолимое для малыша препятствие,— например, он помог Растеряйке найти шапку, но к несчастью, вспомнил, что имеет в этом личную заинтересованность. В этой и других похожих ситуациях поступок терял свою нравственную ценность.
А нельзя ли предположить, что рациональная расчетливость, материальный интерес и стремление к благополучию — вовсе не альтернатива добродетели?
Может быть, имеет смысл задуматься над словами Лютера: если хочешь быть бедным, не надо стремиться к богатству, но если хочешь быть богатым, берись за плуг и выбивайся сам из земли.
на стоит в траве голодная, а не ест: непоеная! А мужики мои аж скачут от ударничества, под ними волы бегом бегут, а куда — неизвестно, кликнешь — они назад вернутся, прикажешь — тужатся, проверишь — проку нет. Это что такое, это откуда смирное охальство такое получается? Злой человек — тот вещь, а смирный же — ничто, его даже ухватить не за что, чтобы вдарить!..— У нас классовая борьба,— тихо сказала Босталоева> [15, с. 73—74].
ЛИТЕРАТУРА
1. Материалы XXVII съезда КПСС. М.: Политиздат, 1986.
2. Грушин Б. А. О социальной природе массового сознания.— Общественные науки, 1986, № 6.
3. Ципко А. С. Концепция «единообразия» в условиях перестройки.— Социол. исслед., 1986, № 4.
4. Чайковская О. Пиковые дамы.— Новый мир, 1986, № 10.
5. Лисичкин Г. Благотворительность из чужого кармана.— Лит. газета, 1986, 19 февраля.
6. Правда, 1987, 24 апреля; 25 апреля.
7. Труд индивидуальный — польза общая.— Коммунист, 1986, № 18.
8. Глинкина С. П. Индивидуальная трудовая деятельность (опыт ВНР).— Социол. исслед., 1987, № 1.
9. Мамардашвили М. К. Классический и неклассический идеалы рациональности. Тбилиси: Мецниереба, 1984.
10. Стреляный А. Социализм мысли против «социализма чувства».— В кн.: Лисичкин Г. С. Тернистый путь к изобилию. М.: Сов. писатель, 1986.
И. Патрушев В. Д. Возможные изменения в использовании бюджетов времени.— Социол. исслед., 1982, № 1.
12. Стреляный А. «Районные будни». К тридцатилетию выхода в свет.— Новый мир, 1986, № 12.
13. Абалкин Л. Полный хозяйственный расчет.— Правда, 1986, 12 декабря.
14. Сознание и трудовая деятельность. Киев: Вища школа, 1985.
15. Платонов А. Ювенильное море.— Знамя, 1986, № 6.
16. Спасов О. Красный процент.— Нева, 1985, №11.
17. Советская культура, 1987, 8 января.
18. Лацис О. Индивидуальный труд в современной социалистической экономике.— Коммунист, 1987, № 1.
19. Шохин А. Индивидуальная трудовая деятельность: проблемы и перспективы.— Полит, самообразование, 1987, № 2.
•••
36


Прикладные исследования
П. П. ЗВИДРИНЬШ, Л. Р. ЭЗЕРА
СОЦИАЛЬНО-ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ СОСТАВ НЕПОЛНЫХ СЕМЕЙ
ЗВИДРИНЬШ Петр Павлович — доктор экономических наук, заведующий кафедрой статистики и демографии ЛГУ им. П. Стучки. Автор монографий «Изучение рождаемости» (1973), «Население Советской Латвии» (1973), «Продолжительность жизни населения Латвийской ССР» (1976), «Население Великобритании» (1979). В нашем журнале выступил со статьей «Исследование студенческих семей в Латвийской ССР» (1981, № 2, в соавторстве). ЭЗЕРА Лигита Рудольфовна — младший научный сотрудник той же кафедры. В нашем журнале публикуется впервые.
Проблемы неполной семьи, образовавшейся в результате развода, смерти одного из супругов или рождения детей вне брака, редко привлекают внимание исследователей. В то же время численность таких семей в СССР имеет тенденцию к росту, особенно в республиках Прибалтики. По данным Всесоюзной переписи населения 1979 г., доля неполных семей, состоящих из матерей (отцов) с детьми, была больше всего в Эстонской (15,6%) и Латвийской ССР (14,9%), что заметно выше среднесоюзного уровня (11,8%) [1, с. 252, 272, 282]. За период с 1970 по 1979 г. доля таких семей в Латвийской ССР продолжала расти и увеличилась на два процентных пункта [2, с. 120]. В значительной мере это обусловлено повышением внебрачной рождаемости.
За последние годы доля детей, рожденных женщинами, не состоящими в зарегистрированном браке, в Латвийской ССР колебалась в пределах 13—14% от общего числа рождений. Коэффициент внебрачной рождаемости, составлявший в 1979 г. 19%, вырос к 1984 г. до 25%. Особенно резко (на 40%) она увеличивалась в группах 25—29- и 30—34-летних.
В значительной степени повышение уровня рождаемости, в том числе внебрачной, связано с осуществлением республиканских и общесоюзных мероприятий по стимулированию прироста населения. Заметим, что число женщин, получающих пособие одинокой матери в Латвийской ССР в 1984 г., по сравнению с 1980 г., возросло в 2,2 раза. По-видимому, такой резкий скачок обусловлен тем, что часть женщин, до 1981 г. пренебрегавших незначительной суммой, после увеличения размера выплат с 5 до 20 руб. в месяц на ребенка, оформили необходимые документы в районных отделах социального обеспечения и стали получать пособие одинокой матери. В среднем по республике в 1984 г. из 1000 женщин в возрасте от 16 до 59 лет такое пособие получала 21. В городах республиканского подчинения значение этого коэффициента ниже (17), поскольку, как показало специальное исследование, здесь меньше доля «случайных», непланированных беременностей.
Для получения подробных характеристик неполных семей, состоящих из матери и ее внебрачного ребенка (детей), группой демографических исследований ЛГУ им. П. Стучки в 1985—1986 гг. было проведено выбо37


рочное социально-демографическое обследование. Опрос проводился по почте на основе репрезентативной выборки. Попавшим в выборку 2000 женщинам были высланы анкеты с соответствующими сопроводительными письмами и конвертами с обратным адресом организаторов обследования. Нами была получена 921 заполненная анкета, т. е. частота возвращаемости составила 47%•
По числу детей опрошенные распределились следующим образом: с одним внебрачным ребенком —72%; с двумя — 18%, в том числе двумя внебрачными — 13%; с тремя и больше — 10%, в том числе с тремя внебрачными — 6%.
На анкеты ответили также женщины, которые в момент обследования фактически состояли в браке: с отцом внебрачного ребенка (детей)— 1%, с отцом одного (последнего) из внебрачных детей — 2%, с предполагаемым брачным партнером — 9%. Однако мы не располагаем данными о том, насколько прочными являются эти связи. Можно предположить, что семейная ситуация для части внебрачных детей менялась несколько раз в связи с приходом или уходом из семьи партнера матери.
Очень важными для иссле- Таблица 1
Зависимость числа детей от уровня образования одиноких матерей
Образование
Среднее число детей
всех
в том числе внебрачных
Высшее
1,08
1,03
Незаконченное высшее
1,35
1,17
Среднее специальное
1,27
1,16
Среднее общее я
1,31
1,25
Неполное среднее
1,65
1,52
Начальное
2,04
1,79
Всего
1,40
1,27
дования явились вопросы о ценностной ориентации одинокой женщины, наиболее существенных повседневных трудностях, намерении вступить в брак, отношении ребенка (детей) к предполагаемому партнеру матери.
Исследование подтвердило наличие обратной связи между уровнем образования респонденток и количеством внебрач-
ных детей в их семьях (табл. 1). Следует отметить, что эта связь для одиноких матерей оказалась даже более тесной, чем выявленная в социально-демографическом обследовании 1985 г. для женщин, состоящих в браке (коэффициенты Спирмена составили соответственно 0,96 и 0,85). По данным нашего обследования, 4/5 внебрачных рождений явились результатом сознательного решения незамужней женщины иметь ребенка. В 18% случаев женщины не решились прервать непланированную беременность и стали матерями, не имея выраженной потребности в детях.
В ходе обследования было выявлено, что третья часть респонденток рождение внебрачного ребенка мотивировала желанием быть матерью при отсутствии возможности вступить в брак, в 19% случаев опрошенные испытывали разочарование в партнере и не регистрировали с ним брак, полагая, что не смогут создать с ним благополучную семью, в 15% —желали, чтобы отцом ребенка был любимый человек, с которым по разным причинам не было возможности создать семью. В этой связи сошлемся на мнение А. Г. Харчева и М. С. Мацковского, которые еще в 1978 г. высказали предположение, что «часть женщин (причем не только в старшей возрастной группе) считает свои шансы на брак с человеком, который отвечает ее требованиям и которого она может полюбить, недостаточно высокими. И решая дилемму: брак с мужчиной, «посланным судьбой», или рождение ребенка от человека, который отвечает ее идеалу мужчины, но не может стать ее мужем, женщина часто выбирает последний вариант» [3, с. 68—69].
В нашем исследовании каждое десятое внебрачное рождение было мотивировано стремлением женщины побудить партнера вступить с нею в брак, 5% —желанием избежать одиночества в старости.
38


Таблица 2
Доля планированных внебрачных рождений в зависимости от возраста матери,
% к числу всех внебрачных рождений
Возраст матери при рождении ребенка
Внебрачные рождения
Рождение первенцев
Всего
в том числе мотивированные сильно выраженной потребностью в детях
Всего
в том числе мотивированные сильно выраженной потребностью в детях
до 2Э
78
53
75
54
20-24
73
56
71
53
25—29
89
65
89
70
30-34
88
74
89
78
35—39
94
82
94
86
40-49
92
50
88
47
В качестве основных дифференцирующих факторов, влияющих на структуру мотивов внебрачных рождений, нами были рассмотрены: возраст одиноких матерей при рождении ребенка, уровень образования, а также ценностные ориентации. Оказалось, что доля планированных рождений заметно повышается с возрастом матери (коэффициент ранговой корреляции Спирмена составил 0,83), достигая максимума в группе 35—39-летних (табл. 2). Была установлена статистически значимая взаимосвязь между мотивацией внебрачных рождений и ценностными ориентациями респонденток. Женщины, у которых дети являются наиболее существенной ценностью в жизни, чаще сознательно планировали их рождение, невзирая на трудности воспитания без отца. Отметим, что в целом контингент опрошенных одиноких матерей характеризуется выраженной ориентацией на детей (84% опрошенных выбрали детей в качестве одной из трех важнейших жизненных ценностей, в том числе 69% — в качестве превалирующей). У женщин с более низким уровнем образования повышается удельный вес непланированных рождений. Респондентки с высшим и средним специальным образованием значительно чаще, чем остальные опрошенные, внебрачные рождения мотивировали желанием быть матерью при отсутствии реальной возможности вступить в брак с подходящим партнером, а женщины с высшим образованием также желанием иметь ребенка от любимого человека, с которым не было возможности создать семью.
При оценке материального положения неполной семьи были учтены размер заработной платы, пособие одинокой матери, доход от личного подсобного хозяйства, а также помощь родственников. На момент обследования 9% семей имели общий среднемесячный денежный доход ниже 70 руб., 21%—от 71 до 100, 37%—от 101 до 150, 21%—от 151 до 200, 8% —от 201 до 250 и 4% семей — больше 250 руб. У матерей, имевших трех и более детей, среднемесячный денежный доход был на 20 руб. выше, чем у женщин с одним или двумя детьми.
Согласно данным опроса, материальная помощь отцов очень незначительна: большинство обследованных неполных семей ее вообще не имели и лишь в редких случаях (2%) получали время от времени. Неполные семьи основную материальную поддержку получали от родителей или других родственников матери. По оценке опрошенных, в каждой пятой семье эта помощь была весьма существенна. В то же время более половины женщин испытывают материальные затруднения. Для сравнения отметим, что, по данным опроса, проведенного в городах Латвийской ССР в 1978—1979 гг., менее 30% женщин с детьми испытывали денежные затруднения [4, с. 153]. Следовательно, материальный уровень неполных семей, как правило, ниже среднего.
Семьи, состоящие из матери и ее внебрачного ребенка (детей), живут также в менее благоприятных условиях, чем семьи в Латвии в целом. 39


Сравнение наших данных с результатами социально-демографического обследования 1985 г. показало, что неполные семьи реже имеют собственный дом или его часть, отдельные квартиры и, наоборот, чаще проживают в общежитии, снятой квартире или комнате.
Чтобы выяснить, как организован присмотр за детьми младшего возраста (до года, от года до двух лет и от двух до семи), респонденткам предлагался вопрос: «Как Вы организуете присмотр за ребенком (детьми) в рабочее время?». Оказалось, что лишь каждый второй внебрачный ребенок в возрасте до года находился под присмотром матери, использовавшей для ухода за ним отпуск. В целом по республике такой отпуск женщины используют значительно чаще. В неполных семьях за каждым четвертым ребенком в возрасте до года присмотр осуществлялся родителями или родственниками матери, 5% женщин совмещали работу на дому с уходом за ребенком. В таких семьях нередки случаи, когда дети вообще оставались без присмотра: в городских условиях 4% работающих женщин оставляли догодовалого ребенка одного, в сельских — 21%. Аналогичные данные были получены В. Титаренко, который отмечал, что «дети в неполных семьях в два раза чаще, чем в полных, вообще остаются без всякого присмотра» [5, с. 94].
По достижении ребенком годовалого возраста большинство женщин (88%) вернулись на работу. По-прежнему каждый десятый ребенок в рабочее время матери систематически оставался дома без присмотра взрослых. Только третья часть детей из таких семей в возрасте от 1 до 2 лет посещала детские дошкольные учреждения (в городах — 40%, на селе — 22%). Хотя доля детей в возрасте от 2 до 6 лет, посещавших дошкольные учреждения, и увеличилась до 58%, однако каждая пятая женщина с ребенком до 4-х лет, отвечая на анкету, сослалась на недостаток в них мест. С присмотром за детьми одиноких женщин, работающих в сельской местности, дело обстоит еще хуже.
Данные обследования показали, что существенную поддержку в воспитании детей оказывают прародители внебрачных детей: в 54% семей с ребенком (или детьми) регулярно занимались родители матери, в 3% —отца. Сравнив наши результаты с данными опроса, проведенного в 1975 г. в Риге среди работающих женщин с двумя или тремя детьми, мы выявили, что в неполных семьях прародители регулярно принимают участие в воспитании своих внуков почти в три раза чаще, чем в полных [6, с. 19]. Такая связь была установлена и некоторыми другими авторами. Так, Э. В. Соколов и Б. Н. Дукович подчеркивали, что «факт неполноты семьи привлекает к ней внимание родственников и общественности, стремящихся оказать ей помощь в воспитании» [7, с. 145]. Весьма примечательное обстоятельство.
Таким образом, результаты нашего исследования свидетельствуют, что помощь родителей одинокой матери как в присмотре за детьми, так и в материальном отношении, является важным фактором для нормального функционирования неполной семьи. По оценке респонденток, на второе место по значимости оказываемой помощи в воспитании их детей были поставлены другие родственники, на третье — предполагаемый брачный партнер матери. Согласно данным опроса, роль отцов в воспитании внебрачных детей невелика. Третья часть женщин указала, что воспитание детей осуществляется только ими. К тому же с ростом детей участие прародителей или близких в их воспитании сокращается (с 72% при наличии детей младше 4-х лет до 31% —при накличии детей старше 14). В подавляющем большинстве случаев в неполных семьях отсутствуют всякие контакты между детьми и их отцами. Лишь в 3% семей мужчины, проживающие отдельно, встречались со своими детьми регулярно, а в 14% —иногда. Причем эти контакт по мере роста детей сокращались, так что к 14 годам внебрачные дети, как правило, со своими отцами не встречались вообще.
40


Таблица 3
Распределение женщин с внебрачными детьми в зависимости от желания вступить в брак, % ко всем опрошенным
Возраст
Желают
Не желают
Неопределенный ответ
до 20 лет
31
19
50
20—24
37
10
53
25—29
37
14
49
30-34
32
23
45
35-39
25
26
49
40-49
13
40
47
50 лет и старше
7
86
7
Таблица 4
Доля неполных семей, испытывающих те или иные затруднения,
% к общему числу неполных семей
Виды затруднений
Место жительства
В среднем
Рига
Другие ^города
Село
Материальные
65
61
52
60
Неудовлетворительные жилищные условия
51
55
52
53
Частые болезни ребенка (детей)
24
27
17
23
Некому смотреть<за ребенком (детьми)
21
20
27
22
Педагогические проблемы
21
20
24
21
Чувство одиночества у матери
18
21
19
20
Разногласия с близкими
16
14
13
14
Трудно устроить^ребенка (детей) в дошкольные
учреждения
10
15
11
12
Неудовлетворительные отношения с отцом ребен¬
ка (детей)
7
8
9
8
Женщинам, имеющим детей старше 3-х лет, было предложено также оценить участие отца ребенка в его воспитании и отношение ребенка к отцу. Оказалось, что в семьях, где дети регулярно встречались с отцами, большая часть (69%) испытывают к ним привязанность. В остальных случаях дети к отцу относились равнодушно или не желали с ним видеться. 3/5 женщин, чьи дети регулярно встречались с отцами, их воспитательную роль оценивали положительно, каждая четвертая считала, что отец не может хорошо влиять на детей, а каждая восьмая отметила, что свидания приносят ребенку (детям) горе. Наименьшая доля положительно оценивающих контакты отца с ребенком (детьми) отмечена среди женщин, имеющих подростков.
О трудностях психического развития ребенка без отца пишут часто. В нашем опросе женщины отмечали, что особенно много педагогических проблем возникает с сыновьями. В среднем каждая пятая респондентка сослалась на трудности в воспитании. Особые проблемы возникают в неполных семьях с появлением предполагаемого брачного партнера матери. Такая ситуация существовала в 27% семей опрошенных. 60% женщин при этом указали, что у их будущего мужа с детьми установился хороший контакт, в 20% семей дети его не знают или не проявляют к нему интереса, а в 8% —относятся с неприязнью.
Воспитательную ситуацию неполной семьи во многом определяет настроение матери, которое нередко создает в семье неблагоприятный для развития ребенка психологический климат. Так, каждая пятая из обследованных женщин чувствовала себя одинокой, каждая седьмая испытывала разногласия с близкими, и каждая двенадцатая отрица41


тельно оценивала отношения, сложившиеся между ней и отцом ребенка (детей). Более четверти опрошенных положительно ответили на вопрос о желании вступить в брак, примерно столько же — в основном женщины старших возрастных групп — отрицательно. Остальные не смогли со всей определенностью ответить на данный вопрос либо под влиянием пережитого разочарования, либо вследствие убежденности, что не сумеют найти подходящего партнера, способного заменить отца детям (табл. 3).
Большое внимание при опросе одиноких женщин было уделено выявлению мнений об основных проблемах семьи, состоящей из матери и внебрачного ребенка (детей). Оказалось, что наиболее остро в таких семьях стоит вопрос о материальной обеспеченности и жилищных условиях (табл. 4). Респондентки отмечали, что из-за худших материальных и жилищных условий их малолетние дети чаще болеют, этим же нередко вызваны и проблемы в воспитании. Постоянная занятость матери на работе и в домашнем хозяйстве приводит к нервному напряжению и усталости, отрицательно сказывается на отношениях ее к ребенку. Судя по данным опроса, проблемы материальной обеспеченности наиболее остры для неполных городских семей, особенно в Риге.
На второе место опрошенные матери выдвинули группу проблем, связанных с воспитанием детей без отца и присмотром за малолетними, а на третье — одиночество, особенно среди проживающих в небольших городах.
В заключение подчеркнем, что выделение характерных черт неполной семьи, образовавшейся в результате внебрачного рождения детей, позволяет конкретизировать демографическую политику, предусмотренную первой в СССР социально-демографической республиканской комплексной программой «Население Латвийской ССР в 1986—2000 гг.». Значительное распространение неполной семьи обусловливает необходимость в углубленном изучении мозаичной картины ее различных подтипов. В частности, наше исследование выявило ряд серьезных проблем в развитии одного из таких подтипов, в результате чего наглядно подтверждается предпочтительность супружеского типа семьи, особенно в демографическом и социальном воспроизводстве поколений.
ЛИТЕРАТУРА
1. Численность и состав населения СССР. М.: Финансы и статистика, 1984.
2. Население Советской Латвии. Рига: Зинатне, 1986.
3. Харчев А. Г., Мацковский М. С. Современная семья и ее проблемы. М.: Статистика, 1978.
4. Факторы и мотивы демографического поведения. Рига: Зинатне, 1984.
5. Титаренко В. Воспитательная ущербность неполной семьи.— В кн.: Человек после развода. Вильнюс: Институт философии, социологии и права АН Литовской ССР, 1985.
6. Андерсон И. А. Третий ребенок. Рига: Лиесма, 1979.
7. Соколов Э. В., Дукович Б. Н. Семья как источник воспитательных воздействий.— В кн.: Семья как объект философского и социологического исследования. Л.: Наука, 1974.
•••
Зарубежная панорама
Более 100 тыс. жителей ФРГ не имеют крыши над головой. Лишь у одного из восьми бездомных есть шанс переночевать в благотворительных ночлежках, насчитывающих около 13 тыс. мест.
Unsere Zeit, 1987, 3 Januar, S. 3
42


А. Г. ЛЕВИНСОН
СТАРЫЕ КНИГИ, НОВЫЕ ЧИТАТЕЛИ
ЛЕВИНСОН Алексей Георгиевич — кандидат искусствоведения, заведующий сектором социологических исследований ВНИИ технической эстетики. В нашем журнале публикуется впервые.
Тема статьи — формирование нового типа читателей и новых форм книжной культуры в ходе так называемого эксперимента по продаже книг в обмен на сданную макулатуру1. «Макулатурный эксперимент» заслуживает внимания социологов по нескольким причинам. Общественность и пресса с самого начала эксперимента (1974 г.) с большой заинтересованностью следят за его распространением. Начавшись с десяти городов, он охватил сегодня многие крупные центры и помог своим устроителям — главку «Союзглаввторресурсы» Госснаба СССР и Госкомиздату СССР, а также нескольким (крупнейшим издательствам — успешно решить ряд технико-экономических проблем. Весьма важным для успеха эксперимента оказалось то, что выпуск книг и даже само получение макулатуры не были ни единственными, ни центральными среди этих проблем. Более того, социальные и культурные последствия, о которых пойдет речь, не планировались и не анализировались экспериментаторами. Последние не прибегали к услугам социологов ни для прогноза, ни для оценки весьма масштабных действий, открывших, без преувеличения, новую эпоху в книжном деле. Именно в рамках эксперимента художественная литература впервые стала у нас издаваться миллионными, а иногда и четырехмиллионными тиражами, тогда как массовым для нее считается стотысячный тираж. За годы эксперимента в домах появилось почти 200 млн. книг по талонам Вторресурсов. Социологи, к сожалению, многие годы не обращали внимания даже на заметные и существенные перемены в культурном потреблении семей, так или иначе связанные с экспериментом [1].
Это вынуждает нас начать с косвенного изучения нового потребителя культуры. Посмотрим на действия инициаторов эксперимента, специалистов по так называемой встречной торговле или «стимтоварам» (т. е. стимулирующим сдачу вторичного сырья). Их деятельность можно в дан- нохм случае расценивать как образец маркетинга, о возможности и невозможности которого у нас столько говорят. В самом деле, требовалось найти новый товар, способный стимулировать сбор и сдачу макулатуры теми, кто ранее этого не делал. Они нашли такой товар, нашли для него рынок, организовали и регулируют производство одного и развитие другого.
В годы книжного голода и книжного бума, когда начинался эксперимент, товар и рынок как бы сами собой разумелись, равно как и выбор из темплана Госкомиздата книг для беспрецедентного тиражирования. 1
1 Автор благодарит Л. Д. Гудкова и Б. В. Дубина за помощь при разработке обсуждаемых в статье проблем.
43


Специалист по «стимтоварам» (а не социолог и не книговед) поэтому легко оказывался почти безошибочно действующим экспертом по книжному спросу.
Здесь появляется сомнение: правильно ли, как это принято сегодня, в том числе в книгоиздательской сфере, считать чуть ли не единственным делом социологов анкетные опросы о потребностях населения? Социология книги может представлять информацию о социальных процессах в культуре куда более существенную, чем сведения о потребностях покупателя. В тех же случаях, когда в самом деле никто не ведает, в чем нуждается потребитель, помочь должен маркетинг.
Стихийный маркетинг книжного рынка, осуществляемый в ходе макулатурного эксперимента, отнюдь не сводится к точному угадыванию потребностей. Гораздо существеннее и интереснее для нас, что макулатурный эксперимент начал, как выражаются специалисты по конъюнктуре и спросу, разрабатывать рынок, формировать своего читателя-маку- латуросдатчика, направлять его поведение. Приемы формирования новых способов, так сказать, соединения читателя с книгой оказались тесно связанными с существовавшей в то время социокультурной и со- циоэкономической ситуацией. Макулатурный эксперимент зиждется в равной степени на любви к книгам и на их нехватке, на росте культуры и росте дефицита, на стремлении читать и нежелании выбирать, на престиже чтения и привычке телесмотрения и т. д. и т. п. Этот эксперимент привел в действие и ряд вполне специфичных механизмов, которые помогли ему в завоевании читательской привязанности, в культивировании нового типа читателя и чтения. Данные об этом мы получаем из анализа структуры макулатурных изданий, о чем пойдет речь позже. А сейчас попытаемся ответить на вопрос, каким образом в нашей культуре стало возможным приравнивать (хотя бы через талоны Вторресурсов) одну из ее высших ценностей — книгу — к утильсырью, ненужной бумаге.
Прежний библиофил рылся в старых бумагах в надежде найти уникальную книгу. Нынешний книголюб собирает старую бумагу ради одного из миллиона экземпляров популярной книги. Прежний охотился за книгой в лавках букинистов, нынешний выстаивает часы у пунктов вторсырья. Мы видим, что преемственность культурной ценности книги так же несомненна, как и различие контекстов, в которых эта ценность оказывается. Так, прежде связь книги с историческим предшественником макулатуры — тряпьем — осознавалась лишь в отношении качества бумаги для книжных страниц. Устроители же макулатурного эксперимента ввели совсем иные ценности в эту связь. В конце почти каждой книги этой серии есть обращение к читателям. Его текст поясняет, что «сбор и сдача вторичного сырья — важное государственное (!) дело». Из того же определения читатель узнает, что, сдав макулатуры на три книги, он спасает от вырубки одно дерево, тем самым вообще «наши леса». Культурная ценность, как видим, опосредована ценностями политики и экологии.
Но все же в макулатурном эксперименте, как все понимают, «стим- товаром» являются книги, а макулатура для потребителя — род платежа. Никчемный прежде бумажный сор становится чем-то вроде бумажных денег, за которые можно приобрести книгу. Одновременно с этим приданием смысла макулатуре совершается и отъятие смысла у старых книг, журналов, газет и писем. Для сдатчика уже неважно, что в них написано, это не тексты, а бумага, не строчки, а килограммы. Поэтому случается, что сдают уникальное, получая массовое; порой в сдаваемой массе находят прежние издания тех книг, ради которых становились в очередь за талонами.
Говоря об эксперименте как стихийном разведывании и разрабатывании рынка, мы имеем в виду под последним свободно развивающийся спрос, взаимодействующий с предложением. Среди всех видов книжной 44


торговли и, пожалуй, во всей сфере культуры именно данный эксперимент демонстрирует максимум «рыночности». Этим можно было бы объяснить его успех. Но в том-то и парадоксальность эксперимента, что механизм спроса-предложения здесь регулируется не деньгами. И вообще «валютой» этой системы являются макулатурные талоны. Денежная стоимость книги — «номинал» приобретает свое полное значение лишь вне эксперимента, в так сказать «свободной торговле». А талоны на книги, как и всякие иные неуниверсальные посредники,— характерная деталь ситуации, противоположной свободному обмену товаров по стоимости, ситуации дефицита.
Как и многие товары дефицитной сферы, макулатурные талоны и их эквивалент — книги — существуют по собственным «дефицитным» законам и обмениваются не сообразно стоимости, т. е. затратам труда по их изготовлению, а сообразно усилиям по их «доставанию». «Доставание», как хорошо известно, отличается от обычного приобретения. Оно доступно не всем, у кого есть такое безличное средство, как деньги, а только тем, кто выделен среди прочих положением, знакомством и родством, наконец, взяткой. Его радость от своей «выделенности» смешивается с остаточными проявлениями если не совести, то опаски. Таков удел «достающих». Помня это, мы лучше оцениваем притягательность эксперимента: на фоне структур «доставательной» экономики возникает система, в которой доступ к дефициту может иметь всякий, не будучи «знакомым» и избранным. Стоит лишь приложить усилия во вполне законном2 деле — собрать старые газеты и отстоять очередь в «пункт», где дадут талон в особый, отгороженный от остальных отдел книжного магазина.
Рычагом для сбора макулатуры книга смогла стать только в обстановке многих дефицитов, среди них — книжного. Навыки потребительского поведения, слагающиеся в малую «цивилизацию дефицита», приравняли книгу к другим товарам обменного круга, обеспечили «макулатурным» изданиям спрос со стороны людей, которые полагают, что хорошие вещи вообще не покупают, а так или иначе достают. Именно здесь одна из предпосылок широко обсуждавшегося приобретения книг «для вида», «для интерьера», «для престижа», т. е. функционирования их по тем же правилам, что и бытование вещей-символов в подчеркнуто знаковой домашней среде [2].
Завербовавший этим способом своего собственного покупателя, вмонтировавший книгу в его потребительский, а затем и потребностный круг, макулатурный эквивалент придал подобным изданиям не просто ценность, а совершенно особую ценность. Теперь только такая книга, приобретенная именно таким способом, получает у такого потребителя признание: это «настоящая» книга и она наделена двумя важнейшими свойствами. Первое уподобляет ее прочим — «своим» вещам, второе выделяет из других — «чужих» книг.
А обособленность макулатурных изданий ведет к тому, что книги этой серии образуют определенное единство, свой замкнутый мир. Подобный книжный набор являет своему владельцу мир культуры, литературы, книги как мир обозримый, постигаемый и доступный. Порядок в нем предопределен организацией изданий внутри набора, доступность — ясной ограниченностью рамками объявленного количества (десятка — дюжины на год) книг по абонементам, жизненность — обновляемостью, своего рода открытостью: что там будут давать в следующем году?
Внутреннее устройство этого книжного мира можно увидеть уже по внешним характеристикам изданий, продававшихся на макулатурные абонементы с 1974 по 1985 г. Более или менее полный список, опирающийся на публиковавшиеся в «Книжном обозрении» (5 февраля и 25 августа 1982 г.) и другие официальные «перечни книг для продажи по або3 Мы не говорим о случаях злоупотребления, спекуляции талонами и книгами.
45


нементам за сданную макулатуру», включает около 120 названий. Эта полная «макулатурная библиотека» без особых затруднений раскладывается на 10 тематических рубрик, каждая из которых представляет собой небольшую библиотечку.
Легче всего выделяются издания детские: «Маугли», «Веселая семейка», «Винни-Пух...» и т. п. «Молодая гвардия», «Как закалялась сталь», «Овод» составляют основу библиотечки юношеской литературы. Книги Зощенко, Гашека, Ильфа и Петрова образуют «гнездо» юмористики. Книги Уэллса, Беляева — фантастика, Жюль Верн, Майн Рид, Купер — авторы книг приключений, Конан Дойль, Коллинз — детективов. В каждой из рубрик — от 5 до 11 книг. Таков же удельный вес в макулатурной библиотеке наших (Пушкин, Есенин, Чехов) и зарубежных (Стендаль, Бальзак, Цвейг, Драйзер, Диккенс) писателей-классиков. Книги об известных деятелях культуры: «Гойя», «Кюхля», «Пушкин в Михайловском», «Воспоминания о Л. Н. Толстом», так сказать ЖЗЛ в миниатюре, заслуживают особого внимания. Здесь минимальное количество изданий, уже доказавших свою популярность у нового массового читателя. В отношении самих классиков устроители эксперимента могли рассчитывать на их, так сказать, заранее данный авторитет. Что касается таких авторов, как Сухотина-Толстая, Новиков, Раевский, Форш, то они включены в эту библиотеку из расчета, что потребитель, даже не получающий книг самого Толстого или Радищева и не имеющий их на полкег захочет иметь книги про них. Привлекательность этих изданий образована, стало быть, отблеском известного в культуре имени.
Выделенные тематические библиотеки примерно равны по числу (7±2) представленных авторов. В отношении литературных жанров и форм, они несхожи, но в целом макулатурная библиотека тяготеет к романной форме и к сверхроманной серии-эпопее.
Апофеоз «романности» — в библиотечке исторического романа. Здесь чуть больше среднего (11) писателей, однако по числу книг эта рубрика примерно втрое превосходит среднюю: в ней 27 изданий. Можно добавить— самых объемистых: именно там сосредоточены двух-трехтомные романы.
Особые количественные характеристики библиотечке исторического романа придают два автора. Не будь их, рубрика ни числом авторов, ни, главное, числом книг не отличалась бы от прочих. Не будем пока называть этих писателей, разберемся подробнее с этим исключением. Как мы увидим, здесь один из секретов взаимодействия макулатурного эксперимента с тем читателем, которого он формирует.
От рассмотрения макулатурных изданий как библиотеки (совокупности) перейдем к рассмотрению их как серии (последовательности). Иными словами, встанем не на позицию счастливого владельца всего «набора», а на гораздо более беспокойное место сдатчика макулатуры, напряженно ожидающего выхода следующего издания.
В 1974 г. вышло несколько прощупывавших рынок книг. Они принадлежали 7 авторам. Следующий год был представлен 15 авторами, из которых 3 публиковались вторично. Надо думать, они хорошо себя зарекомендовали. Это Ильф и Петров, Конан Дойль и Дюма. В следующем году из 10 авторов повторно появились Коллинз и А. Н. Толстой, в 3-й раз Дюма. В 1977 г. среди новых авторов один старый — Дюма; в 1978 г.— еще 4 новых автора — и опять же Дюма, в 1979 г. среди авторов только один старый знакомый и, конечно же, Дюма. Это он своим непререкаемым авторитетом связывает книги разных лет в одну цепочку, основа которой — серия его исторических романов.
В 1980 г., когда эпопея Дюма уже на излете, незначительным в сравнении с ним тиражом — 200 тыс. экземпляров — печатают малоизвестного автора по фамилии Дрюон. Однако выходит в макулатурной библиотеке не просто некий исторический роман из жизни французских мо46


нархов, а первая книга специально задуманной и объявленной серии. В следующем году Дрюон уже представлен двумя изданиями общим тиражом 4,1 млн. Функция стержня макулатурной библиотеки, предмета читательских ожиданий явно переходит от Дюма к серии «Проклятые короли». Книги Дрюона появились и в 1982, и в 1983 г. Возможно, далее в этой роли выступит объявленный в планах «Русский исторический роман».
Итак, исторические романы Дюма и Дрюона стоят на особом месте. Они не случайные гости в макулатурной библиотеке. Скорее уж они — ее хозяева и помимо всего прочего короли тиража. За период 1974— 1983 гг. на первом месте по тиражу «макулатурных» книг 5 раз был Дюма и 3 раза Дрюон.
Исторические романы выполняют особые функции по сравнению с другими изданиями внутри макулатурной серии, являя собой ее квинтэссенцию. Они, во-первых, прикрепляют сдатчика макулатуры к особому механизму распределения книг, превращают его в регулярного потребителя последовательно выходящих изданий, во-вторых, тем самым обеспечивают накопление макулатурных книг в одних руках, т. е. формируют библиотеки, в-третьих, в пределах этой библиотеки предлагают идеал книги.
Такие требования к книге, как быть «толстым» романом, а еще лучше— романом-эпопеей, принадлежать к серии или другой последовательности, трактовать культурно-санкционированные предметы, отыскивать темы за пределами обыденности, связаны с основными изданиями макулатурного набора отнюдь не случайно. Именно эти свойства характеризуют книги, имеющие в последние годы наибольший читательский спрос в нашей стране3.
О причинах такой ситуации разговор особый. Сериальность — один из видов внутренней связи книг, образующих библиотеку. Для макулатурного эксперимента связь отдельных книг между собой исключительно важна. (Недаром она подчеркнута и растущим сходством переплетов.) Ни одно издание из набора не воспринимается потребителем само по себе. Сериальность, принадлежность к развернутой во времени последовательности — характеристика многих произведений массового спроса, и в этом качестве она привлекла внимание исследователей [4].
Известно, что подписные многотомные издания, в частности сочинения какого-либо автора, серия «Библиотека всемирной литературы» и т. п., пользуются ныне большой популярностью. Стоит также вспомнить, что массовое чтение дореволюционной России — разнообразные «серии», «библиотеки»4. Исполненный культуртрегерских намерений или предпринимательской алчности издатель литературы, рассчитанной на 3 Хотелось бы выступить против огульного отождествления рассматриваемых макулатурных изданий с так называемой бульварной литературой. Позволим себе привести обширную выдержку из энциклопедической статьи «Бульварная литература». «Для техники бульварной литературы,— сказано там,— характерны приемы, позволяющие бесконечно продолжать нить повествования и действия; новеллистическая композиция, слабо связанная единством героя... Погоня за всем необыкновенным, потрясающим, резкие контрасты (великосветская гостиная и дно города, трущобы)... идеализация преступления... страсть к приключениям — таковы важнейшие черты Б. Л.... Необходимо, однако, отметить, что, поскольку Б. Л. оперирует устарелыми и вульгаризированными формами художественного творчества, название это часто применяется к произведениям, переставшим удовлетворять литературному вкусу культурных кругов, но отнюдь не преследовавшим указанных выше целей,— так, бульварными неправильно называют романы Дюма, Эжена Сю и т. д. Расцвет продукции Б. Л. нередко является одним из показателей общественной и политической реакции и связанной с ними апатии» [3].
4 Создатели нынешней «макулатурной библиотеки», выпуская в первые годы экспе римента «Собор Парижской богоматери», тиражом в 500 тыс. экземпляров, вряд ли задумывались, что это было 22-е отдельное издание этой книги в России. А 1-е издание (1897 г.)—выпуск № 311 «Дешевой библиотеки» Суворина, 2-е — из сытинских приложений к журналу «Вокруг света», 3-е — из серии «Копейка», 4-е — из «Общедоступной библиотеки».
47


массовый спрос, «потакал», как любят говорить, этому спросу прежде всего тем, что выпускал не разрозненные произведения, а книги, принадлежащие серии. За счет этого приема в подобную читательскую культуру вовлекались новые, не привыкшие выбирать книгу слои.
Сериальность, к которой явно стремится макулатурный эксперимент,—одно из существенных доказательств формирования собственного потребителя-собирателя макулатурных изданий. А рост их тиражей — признак расширенного воспроизводства такого потребителя.
Точное количество потребителей, охваченных макулатурными изданиями, определить непросто. В первый год устроители эксперимента рассчитывали лишь на 3,5 млн. приобретений книг за талоны, в 1975— 1980 гг.— уже на 10 млн. в год. В последнее время установился уровень— около 30 млн. томов, приобретаемых по абонементам Союзглав- вторресурсов за год.
В итоге примерных расчетов, на основании анализа тиражей можно прийти к выводу: по крайней мере миллионы домашних библиотек содержат весьма сходные наборы из десятка или нескольких десятков макулатурных изданий, прежде всего переводных исторических романов. Кроме того, десятки миллионов домашних библиотек включают по несколько этих изданий.
Эти выводы можно представить и в менее осторожной форме: мы предполагаем, что в нескольких миллионах домов макулатурные издания являются единственным (или резко преобладающим или самым главным) видом книг для чтения (о литературе учебного или технического назначения мы не говорим). Для таких собирателей макулатурный эксперимент стал средством приобщения к книге. Он же задал образцы и нормы собирания: образ книги, отношение к ней, способ ее получения и пр. Книжная культура этих книговладельцев должна определенно отличаться от норм и ценностей тех книголюбов и библиофилов, которые имеют малое или нулевое количество макулатурных изданий в своих собраниях, а сами собрания — более многочисленные.
Обсуждаемый новый тип книжной культуры связан не только с бумом и дефицитом. Не менее существенно повлияла на него политика тиражей и номенклатуры, избранная организаторами эксперимента. 180 млн. «макулатурных» экземпляров — это всего лишь 125 толстых книг. На таком количестве бумаги в обычных условиях было бы напечатано в десятки раз больше названий. Каждая из обычных книг имеет десятки тысяч разбросанных по стране читателей, а макулатурное издание— компактный миллионный круг. Макулатурные книги выкупаются почти одновременно следящими за информацией владельцами абонентов. В результате в одном вагоне метро или трамвая несколько человек читают одну и ту же книгу. Такая синхронность потребления характерна для газеты, журнала, учебника — словом, для массовых коммуникаций, минимизирующих различия «реципиентов». Но книге, читаемой по выбору, это не было свойственно. Макулатурная серия, поступающая дозами примерно один том в месяц, приучает к регулярному и единому для всех чтению (наподобие телесмотрения). Недаром задержки с отовариванием талонов воспринимаются публикой так остро: они нарушают синхронность потребления единого, интегрирующего текста.
Макулатурный эксперимент нащупал и развил новый массовый спрос на книгу. Но в самом этом спросе не были предзаданы пути его удовлетворения именно таким, сходным с массовой коммуникацией или школой способом: мало книг — огромными тиражами, чтобы все читали пусть лучшие, но одни и те же произведения.
Безусловно, и сдача макулатуры, и покупка книг на абонемент — добровольное дело. Но в сравнении с покупкой обычной книги роль выбора здесь гораздо меньшая. Это обстоятельство следует особо учесть, так как по следам макулатурного эксперимента двинулись в последнее 48


время и иные начинания в книгоиздательском деле. Многомиллионные- тиражи немногих художественных произведений кажутся естественным; средством насыщения спроса и удовлетворения культурных потребностей в стране со столь обширным населением.
В этой связи необходимо напомнить, что в культуре функции интеграции и единообразия, с одной стороны, и дифференциации и разнообразия— с другой, обеспечиваются, как правило, различными средствами. Смешение этих средств и тем самым создание дисбаланса функций, неблагоприятны для гармоничного развития культуры.
Рассмотрение каналов поступления и состава макулатурных книг, как мы и рассчитывали, дало некоторое представление об их читателях. Мы не получили прямой информации о социально-демографических особенностях этой категории населения. Но судя по всему, именно особенностей эта группа не имеет. Их скорее надо искать у групп, стоящих полностью вне макулатурного эксперимента. Что же касается «паспортных данных» читателя «макулатурных» книг, то мы определенно знаем, что это житель большого города. (Заметим, что все чаще приходится встречать мнение: нынешний массовый потребитель культуры — не потомственный горожанин, в этом, мол, специфика ситуации. Но еще лет двадцать назад в лекциях по социологии можно было услышать о том, что в этой фазе урбанизации процент «потомственных» горожан закономерно уменьшается. Так что мы имеем дело не со спецификой, а с универсальным феноменом.) Далее о собирателе макулатурных книг можно сказать, что это, как правило, коллективный субъект — семья. Собиратели— взрослые люди (не подростки или молодежь). Пусть они и сами привержены Дюма, Буссенару, Майн Риду, но, собирая эти книги, они заботятся прежде всего о своих детях. Характерно, что в деле накопления и хранения подобных культурных ценностей в доме велика роль женщин. В общем и целом макулатурный эксперимент ориентирован на семьи с «нормальным» достатком и «нормальными» бытовыми условиями. Определенное сходство как жизненных условий, так и системы ценностей этой растущей массы семей было вовремя выявлено макулатурным экспериментом, поэтому он и смог распространяться, уточняя свой социальный адрес и расширяя свою клиентуру (но не номенклатуру).
Среди первых уроков эксперимента наиболее легко воспринимается один — открытие нового многомиллионного спроса на книги и, очевидно, другие культурные блага. Возникает соблазн удовлетворять этот спрос такими же тиражами соответствующих благ.
Но следует помнить и о другом уроке эксперимента. Обнаруженный им спрос выглядит неожиданностью лишь потому, что наша социология не предсказала и не обнаружила соответствующие изменения в обществе и культуре. Наученные опытом, мы сделаем предположение, что возникшему массовому потребителю массовой же культурной продукции (вроде описанной нами) не вечно быть «массовым». Ему так или иначе завтра предстоит разделиться на множество категорий и групп с различающимися вкусами. Этот этап надо предвидеть, готовить к нему и производителя, и распространителя культурных и иных благ.
ЛИТЕРАТУРА
1. Левинсон А. Г. Макулатура и книги.— Чтение: проблемы и разработки. М.: ГБЛ, 1985, с. 63—88.
2. Левинсон А. Г. Живые квартиры.— Декоративное искусство СССР. 1975, Xs 7; Дб- ма.— Знание — сила, 1976, Xs 7.
3. БСЭ. 1927, т. VIII, с. 42.
4. Современные зарубежные исследования по социологии литературы. Аннотированный указатель. 1940—1980. М.: ИНИОН АН СССР; Зоркая Н. М. Уникальное и тиражированное. М.: Искусство, 1981, с. 59—91.
•••
49


Ф. Н. ИЛЬЯСОВ
РЕЛИГИОЗНОЕ СОЗНАНИЕ И ПОВЕДЕНИЕ
ИЛЬЯСОВ Фархад Назипович — кандидат философских наук, младший научный сотрудник отдела философии и права Академии наук Туркменской ССР. В нашем журнале опубликовал статью «Экспериментальное обоснование количества делений шкалы» (1984, № 4).
Социолог порой слепо доверяет данным анкетного опроса, показывающего, в каких процентных пропорциях распределяются среди населения те или иные группы верующих, например мусульмане и христиане. Иногда поражаешься тому обстоятельству, что современная молодежь, если верить некоторым исследованиям, в 80—90% случаев считает нужным организовывать, скажем, похороны с приглашениехМ муллы (священника) [1]. Но вдумаемся, что скрывается за этой внешней религиозностью— фанатизм, настоящая преданность культу или поверхностное знакомство с ним, бессознательная тяга к нему как к эстетическому процессу? Чтобы ответить на этот вопрос и разобраться в социальной сущности современных религиозных верований, необходимо рассмотреть историческую метаморфозу данного института.
Эволюция религии — это прежде всего трансформация этнокультурных механизмов воспроизводства традиционных мировоззренческих стереотипов и одновременно появление новых видов обрядности и культов. Некогда она объясняла мир природы и тем самым управляла миром людей, выступая нравственно-этической парадигмой сущего. Однако со временем императивы религиозного сознания деформировались, иногда до полного растворения в светском и обыденном. Религия как бы гуманизируется, утрачивая жесткость ритуальных требований, не успевая вырабатывать однозначные критерии квалификации мирян на верующих и неверующих. Во всяком случае сегодня больше спорных проблем, чем устоявшихся решений, но самое главное — отсутствует целостная концептуальная схема, отражающая сложный процесс превращения теизма в непохожие на него паллиативы.
Для измерения религиозности в литературе применялся показатель «участие в религиозных обрядах», который представлял собой сумму индикаторов, отражающих отдельные элементы культового поведения. Однако его валидность в последнее время ставится под сомнение. Дело в том, что усилилась интеграция гражданских традиций и религиозных обрядов, в результате последние нередко утрачивают свое культовое содержание, трансформируясь в нормы светского поведения. Так, например, по данным Ашхабадского отдела загс (1985 г.), около 97% лиц туркменской национальности обмениваются обручальными кольцами. Этот ритуал восходит, как известно, к обрядам христианской церкви. Однако сегодня он служит символом прочности брачного союза и семейного благополучия. Интересно, что в восприятии туркмен, предки которых были мусульмане, этот обряд никак не связан с церковью. Понятно, что при отборе индикаторов, отражающих ритуальное поведение, необходимы тщательный анализ и обоснованный отбор культовых действий, которые могли бы формировать обобщенный показатель участия в религиозных обрядах.
Другой показатель религиозности — «вера в сверхъестественное» — суммируется из индикаторов, отражающих веру индивида в бога и в отдельные положения теологической доктрины. Его измеряют, как правило, с помощью прямых вопросов. В условиях, когда вера в сверхъестественное выступает социальной нормой, которая не поощряется об50


ществом, достоверность ответов резко снижается. Нужны дополнительные меры для повышения надежности результатов опроса или же другие методы сбора информации.
В ряде исследований применяется показатель «отношение к религиозной деятельности», который формируется из индикаторов, учитывающих деятельность, направленную на укрепление и развитие религиозных институтов и отношений, на вовлечение в церковь новых членов.
Указанные показатели наиболее распространены в практике измерения уровня и степени религиозности. Реже используется признак «знание религиозной доктрины».
Основная цель социологического исследования религиозности — изучение ее взаимосвязи с общественным поведением индивида. Для этого необходимо найти адекватные характеристики религиозности, тесно связанные с качеством и интенсивностью социальной деятельности. Один из способов решения проблемы — типологизация — подразумевает изменение уровня и характера религиозности. Его предложил Дж. Фихтер, который выделил четыре типа верующих: 1) убежденные верующие (наиболее активно участвующие в жизни церкви); 2) формально верующие; 3) верующие промежуточного типа; 4) бездействующие верующие (не участвующие в жизни церкви) [2, с. 135]. Типология Фихтера была расширена и детализирована в самых различных исследованиях. На ее недостатки обратил внимание Ч. Глок: «Идеи... Фихтера не указывают, каким образом сгруппировать ряд показателей, чтобы классифицировать индивидов в соответствии с этой типологией» [2, с. 135].
При рассмотрении данного вопроса выделились, по крайней мере, две точки зрения. Представители первой чрезмерно упростили ситуацию, возложив решение проблемы на самого респондента. Типологизация задается ими с помощью одного прямого вопроса: «К числу каких людей Вы себя относите?», а ниже предлагается ряд позиций, описывающих указанные типы. Очевиден недостаток этого метода — необоснованное объединение в одну шкалу разнокачественных показателей: «вера» и «отношение к религиозной (атеистической) деятельности». В результате возникает смешение понятий, множатся ошибки измерения, увеличивается неоднозначность при интерпретации результатов. Возьмем, например, соседние позиции шкалы — «безразличное отношение к религии и атеизму» и «колеблющийся между верой и неверием». Известно, что альтернативные вопросы, предназначенные для измерения интенсивности признака, предполагают одномерный континиум. Здесь же два разных качества представлены как элементы одной шкалы. В то время как верующий, неверующий и колеблющийся могут быть включены соответственно в религиозную или атеистическую деятельность, а могут и не участвовать в ней.
Некоторые авторы предлагают громоздкие процедуры измерения, неоправданно усложняя процесс сбора информации. Так, методика Д. М. Угриновича содержит 49 эмпирических признаков, определенное соотношение которых позволяет относить индивида к тому или иному типу религиозности [3, с. 143—144]. С нашей точки зрения, более надежной и менее трудоемкой является следующая процедура. При сборе информации следует задавать два прямых вопроса: один измеряет признак «вера», другой — «отношение к религиозной (атеистической) деятельности». Затем в процессе обработки данных строится общий индекс по методу логического квадрата.
Пример построения религиозной типологии приведен в табл. 1. По горизонтали размещены значения показателя «участие в религиозной (атеистической) деятельности», по вертикали — «вера»; пересечение столбцов и строк дает определенные типы религиозности. В табл. 1 каждому типу присвоена цифра, отражающая степень его религиозности (атеистичности). Так, например, на пересечении значений «убежденный
51


Таблица 1
Структурная модель религиозной типологии
Показатель «вера»
Показатель «участие в религиозной (атеисгическэй! деятельности»
всегда участвует во всех обрядах и привлекает других
всегда участвует в основных обрядах
иногда участвует в некоторых обрядах
не участвует ни в каких обрядах
участвует в атеистической работе
Убежденный верующий
1
2
3
4
0
Верующий
2
За
4
5
0
Колеблющийся
3
4
5а
6
7
Неверующий
0
5
6
7а
8
Убежденный неверующий
0
6
7
8
9
Таблица 2
Соотношение функций религии и структуры религиозной деятельности как система показателей (степень религиозности, %)
«Структурные элементы религиозной деятельности
Функции религии
ьолитическая
правовая
этическая
эстетическая
объяснительная
интегративная
Когнитивный
№ 1
№ 2
№ 3
№ 4
№ 5
№ 6
0,2
1
И
1
2
4
Эмоциональный
№ 7
№ 8
№ 9
№ 10
№ 11
№ 12
3
17
47
8
43
6
Поведенческий
№ 13
№ 14
№ 15
№ 16
№ 17
№ 18
0,1
2
14
0,5
4/61
3
верующий» и «всегда участвует во всех обрядах и привлекает других» (цифра 1) получаем тип религиозности, который у Дж. Фихтера также стоит под этим номером. Большая часть исследователей исходит из предположения, что в природе существуют только «чистые», идеальные типы (в табл. 1 они обозначены цифрами 1, За, 5а, 7а, 9). Видимо, этим и продиктовано стремление измерять их посредством одного вопроса. Однако содержание табл. 1 показывает, что могут существовать индивиды, которые выпадают из «чистого» типа. Так, в реальной жизни возможен колеблющийся в вере, но участвующий во всех обрядах и даже в деятельности по усилению влияния церкви.
Типология в табл. 1 может быть использована для изучения связи между характером религиозности и особенностями культовой деятельности; взаимосвязь религиозности с другими видами социальной деятельности, по существу, еще не кодифицирована.
Представим систему «общество—религия—индивид» через набор эмпирически фиксируемых признаков (табл. 2). Сделаем необходимые пояснения. На пересечении столбца «политическая функция» и строки «когнитивный элемент структуры религиозной деятельности», стоит порядковый номер показателя (1) и его значение (0,2%), указывающее на процент лиц коренного населения Туркменской ССР старше 20 лет, которые имеют представление о содержании политической доктрины ислама \ На пересечении того же столбца и строки «эмоциональный элемент структуры религиозной деятельности» (показатель 7) стоит цифра 3, указывающая на процент лиц, имеющих эмоциональную предрасположенность и готовность к воплощению в жизнь политической доктрины
1 Эмпирической основой для построения табл. 2 послужили результаты опроса экспертов. Опрос по разработанной автором методике проведен в 1985 г. в Ашхабаде. Цель — получение панорамы религиозности (на уровне рангового соотношения показателей). Приводятся не абсолютные, а относительные (ранги) значения показателей.
52


гислама. Показатель 13 (его значение 0,1%)—это доля лиц, которые в •своей реальной деятельности стремятся воплотить идеи доктрины.
Эксперты (я=48) были представлены двумя группами. В первую 1вошли научные работники, профессионально занимающиеся изучением религии, специалисты в области истмата, научного атеизма, научного коммунизма, этнографии и социологии. Отбор экспертов во вторую группу проводился по следующим признакам: 1) национальность (туркмены); 2) возраст (от 30 до 45 лет); 3) размер родительской семьи (многодетная— более четырех детей); 4) возраст и социальное положение •братьев и сестер. Формирование этой группы проводилось методом «снежного кома». На этом вопросе целесообразно остановиться подробнее.
Поскольку изучалась религиозность коренного населения, вполне понятно, что наиболее информированными респондентами оказались лица туркменской национальности. Признак «возраст» показывает, что отношение к религии и характер включенности в религиозную деятельность имеют возрастные особенности, которые связаны со структурой этой деятельности. Допустим, дети и подростки включены в религиозную деятельность на поведенческом уровне. Они еще не имеют достаточно выраженного религиозного опыта, чувства, а тем более не обладают сколько-нибудь полным знанием догматов ислама. Для них скорее характерно номинальное участие в культовой деятельности, т. е. формальное выполнение норм поведения, принятых родителями и родственниками. А вот по мере взросления может появиться комплекс нравственно-эмоциональных переживаний, т. е. религиозное чувство и опыт, на основе которого в более зрелом возрасте возникает осознанное стремление к знакомству с •содержанием религиозной доктрины. Иными словами, с возрастом происходит последовательное включение индивида в религиозную деятельность вначале на поведенческом уровне, затем эмоциональном, а позднее •когнитивном. Качественно иной период наступает в момент, когда человек начинает относиться к религии (и атеизму) с особым вниманием, с известной долей скептицизма. На наш взгляд, это возраст от 30 до 45 лет.
Признак «детность родительской семьи» в нашем случае определяет количество родственных связей, выступающих показателем доступности информации. Валидность используемого признака обусловлена объективными факторами, а именно сложившейся в республике традицией интенсивного родственного общения. Поэтому признак «возраст и социальное положение братьев и сестер» обеспечивает репрезентативность информации. (Отбирались лица, имеющие взрослых родственников со значимыми различиями в социальном статусе).
Экспертов просили ответить на 18 вопросов, соответствующих показателям религиозности (см. табл. 2), в определенной последовательности («сверху — вниз», «слева — направо»). Для того чтобы выяснить политическую, правовую, этическую, эстетическую и объяснительную функции религии, мы устанавливали, какой процент коренного населения республики (старше 20 лет) отвечает следующим признакам: 1) имеет представление о содержании религиозной доктрины (когнитивный уровень); 2) обладает эмоциональной предрасположенностью, т. е. готовностью и желанием воплощать в жизнь соответствующие положения религии (эмоциональный уровень). Показатель 11—количество верующих и колеблющихся; 3) на поведенческом уровне фиксировалось число лиц, стремящихся в своей реальной деятельности реализовать соответствующие принципы ислама. В показатель 17 мы включили две группы индикаторов: в числитель — процент лиц, совершающих ежедневное пятиразовое чтение молитв (намаза) и соблюдающих пост ораза, в знаменатель— участвующих в таких культовых действиях, как курбан-байрам и обрезание.
53


Наконец, интегративный индекс показывает: 1) процент лиц, распространяющих в той или иной форме религиозные идеи (показатель 6);. 2) численность тех, кто стремится культивировать и пробуждать в других религиозные чувства, убеждать в их истинности и обоснованности (12); 3) численность тех, кто вовлекает других в культовую деятельность (18).
Анализ данных в табл. 2 свидетельствует о преобладании эмоциональной составляющей. Число верящих в сверхъестественное начало мира и колеблющихся составило 43% (позиция 11). В то же время достаточно хорошо знакомы с той частью доктрины, которая объясняет начало и причину сущего, всего 2%. А это значит: 41% верящих и колеблющихся с предметом веры не знаком. Иначе говоря, верят, не вполне понимая, во что. С другой стороны, число молящихся ежедневно и соблюдающих пост равно 4%. Значит, истинно верующих (в традиционном понимании этого слова), т. е. знающих содержание религиозных текстов, обладающих религиозным чувством (верой), ежедневно молящихся, всего около 3%!
Число туркмен, участвующих в обрядах обрезания и курбан-байрам, составляет 61%. Различие между этой цифрой и количеством истинно верующих (3%) объясняется тем, что обрезание и курбан-байрам не являются культовыми действиями, которые могут служить надежным индикатором религиозности. Подобные ритуалы отчасти утратили свое религиозное содержание, а в восприятии участвующих они неотделимы от национальных традиций. Да и само обрезание не является составной частью ислама. Оно существовало до мусульманства и представляло собой обряд фаллического культа, где выступало заменой жертвы само- оскопления [4, с. 211]. Ислам включал в себя (правда, в измененном виде) или санкционировал инородные элементы примитивных культов, которые не удавалось искоренить. К их числу относится и обрезание.
Теперь о разнице между количеством истинно верующих (3%) и теми, кто верит в бога или колеблется (43%). Чем объяснить большой процент (40%) лиц, которые верят или колеблются, но не знакомы с религией и не молятся? Сюда, видимо, входят те, у кого выражен комплекс чувств и переживаний, который они склонны интерпретировать как религиозный. Указанному феномену можно дать следующее объяснение. В процессе социоантропогенеза в человеческой психике сформировалось (наряду с ощущением «я-ценности») также ощущение «сверх-я-цен- ности» как отражение общественного характера бытия. Чтобы первобытное сообщество успешно функционировало, в психике должна была возникнуть особая функция, которая отвечала бы за развитие альтруизма и других, сходных, социальных потребностей. Но что происходит, если потребность в «сверх-я-ценности» не находит реализации в реальных жизнеотправлениях? Тогда, оставаясь лишь слабым импульсом, указанное эмоциональное ощущение объективируется в форме «религиозного» чувства. В самом деле, «эмоциональное переживание является той формой, в которой на уровне психического отражения открывается видовой опыт, заставляющий субъекта преследовать цели, необходимость которых остается для него скрытой» [5, с. 38]. Видимо, эта скры- тость и создает возможность неадекватной объективации эмоций. Это подтверждается данными, полученными психиатрами: «...большинство патологически возникающих беспредметных эмоциональных состояний обнаруживают удивительно стойкую тенденцию к объективации, порождая многочисленные виды фобий, маний, галлюцинаций» [5, с. 45].
Следовательно, всякое, даже неосознаваемое эмоциональное переживание, имеет тенденцию к опредмечиванию. Поэтому потребность человека в ощущении «сверх-я-ценности», если она проявляется в восприятии как беспредметная эмоция, может объективироваться в ложной форме, т. е. религиозном чувстве. Видимо, поэтому человек полагает, 54


что божественное начало мира дается ему в ощущениях и личном опыте.
Такое объяснение подтверждается эмпирическими данными. В частности, обнаружена корреляция между уровнем религиозности и такими социальными признаками, как пол (женский), возраст (старший), социальный статус (низкий) и социальное положение (крестьяне). У социальных групп, которые в большей степени подвержены религиозным пережиткам, сильнее развита и потребность в реализации социальных связей, а значит, в ощущении «сверх-я-ценности» (что и обусловливает данную корреляцию).
Самое большое значение (47%) имеет показатель 9, отражающий долю лиц, имеющих эмоциональную предрасположенность следовать в своей повседневной жизни нравственной концепции ислама (см. табл. 2). Это объясняется тем, что в восприятии значительной части населения национальная и религиозная этика сливаются. С точки зрения этих людей, выполнение предписаний церкви — соблюдение национальных обычаев. Взять, к примеру, похороны. Молодежь, считающая нужным приглашать муллу [1], придерживается такого мнения, скорее всего, не по религиозным мотивам, а по этическим — такова национальная традиция. В одном из исследований, проведенных Отделом философии и права АН Туркменской ССР (1984 г.), был задан вопрос: «Считаете ли Вы, что выполнение религиозных обрядов является соблюдением национальных традиций?». Утвердительный ответ дали 36% опрошенных, и почти столько же ответить не смогли.
Предлагаемая нами система показателей позволяет строить адекватные типологии религиозности. Одно из перспективных направлений при дальнейшей разработке вопроса — выявление связи различных типов с характеристиками социальной деятельности. На основе такого подхода можно ставить социальный диагноз религиозности населения, изучать ее временные параметры и прогнозировать последствия.
ЛИТЕРАТУРА
1. Шакир-Заде А. С. Особенности национальной обрядности и культуры быта.— Со- циол. исслед., 1984, № 4, с. 107.
.2. Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М.: Прогресс, 1965.
3. Угринович Д. М. Введение в религиоведение. М.: Мысль, 1985.
4. Штернберг Л. Я. Первобытная религия в свете этнографии. Л.: Изд-во Института народов Севера, 1936.
15. Вилюнас В. К. Психология эмоциональных явлений. М.: Изд-во МГУ, 1976.
еее
55


Факты, комментарии, заметки
(с рабочего стола социолога)
И. Ф. БЕЛЯЕВА
СТИМУЛИРОВАНИЕ ТРУДА ИНЖЕНЕРОВ:
УРОКИ БЕЛОРУССКОГО ЭКСПЕРИМЕНТА
БЕЛЯЕВА Ираида Федоровна — старший научный сотрудник НИИ труда Госком^ труда СССР. В нашем журнале публикуется впервые.
Экономический эксперимент на Белорусской железной дороге получил широкую известность в стране и заслужил высокую оценку ЦК КПСС. Результаты работы- коллектива дороги показали, что эксперимент оправдал себя, доказал свою жизненность. С 1986 г. его опыт внедряется на 10 магистралях страны, Минском и Харьковском метрополитенах. Впоследствии он будет распространен на все железные дороги и другие отрасли народного хозяйства. В основе эксперимента — повышение материальной заинтересованности каждого работника и одновременно усиление экономической ответственности коллектива за достижение высоких конечных показателей. Белорусские железнодорожники доказали возможность повышения оплаты труда без^ привлечения средств из централизованных источников, за счет внутренних резервов.
Как отмечал начальник дороги А. Андреев, главный итог эксперимента состоит в том, что производительность труда выросла в 1985 г., по сравнению с 1981—1984 гг^ в 4,5 раза [1]. За счет повышения технического и технологического уровня производства, совершенствования структуры управления, организации и нормирования труда высвобождено более 12 тыс. работников. По предварительным расчетам, экономический эффект от эксперимента достигает 20 млн. руб., повышена заработная плата 85 тыс. человек. В социалистических обязательствах на двенадцатую пятилетку поставлена задача повысить производительность труда на 15% [там же].
Подготовка и проведение эксперимента потребовали значительных усилий от всех инженерно-технических работников. Достаточно сказать, что было пересмотрено свыше 40 тыс. норм сдельщиков; разрядов рабочих, окладов и должностей руководителей и служащих; осуществлена перетарификация работ. Эксперимент поднял престиж инженерных кадров, общественную значимость их труда. Примечательно, что рост должностных окладов ИТР предусмотрен в среднем на 35%, а повышение тарифных ставок рабочим — на 30,5%. Средства для этого получены благодаря экономии фонда заработной платы за перевыполнение плана перевозок, а также за счет экономии от высвобождения излишней рабочей силы.
Значимость эксперимента на Белорусской железной дороге сегодня ясна всем. Тем более важно выявить нерешенные проблемы, в первую очередь те, которые связаны с активизацией человеческого фактора.
Исследование показало, что абсолютное большинство опрошенных отнеслось к эксперименту с пониманием и заинтересованностью, продемонстрировав хорошую осведомленность о его сути и задачах1. Более 60% респондентов принимали участие в связанной с ним разъяснительной работе, более 30%—в проведении различных меро-
1 В 1986 г. НИИ труда Госкомтруда СССР было опрошено 13% ИТР и служащих Брестского отделения Белорусской железной дороги.
56


приятий. О высоком уровне личной заинтересованности в проходящих преобразованиях можно судить по тому, что эксперимент обсуждали с сослуживцами 90% опрошенных, в кругу семьи — 77, с друзьями — 64%. Респонденты высоко оценивают экономическую эффективность нововведений, отмечают, что использована значительная •часть имеющихся резервов и возможностей.
Затратив много времени на поиск резервов для роста производительности труда, повышения тарифных ставок и должностных окладов, разработчики эксперимента гораздо меньше внимания уделили распределению полученных средств с тем, чтобы обеспечить стимулирующий эффект заработной платы. Вопросы распределения решались чисто экономически, без учета социальных и социально-психологических факторов.
Обеспечить соответствие меры труда и меры вознаграждения была призвана аттестация ИТР. Только 48% опрошенных считают, что аттестация способствовала установлению тесной связи между трудовым вкладом и оплатой труда. Большинство респондентов не смогло оценить удельный вес работ различной сложности в своей повседневной деятельности, хотя именно этот критерий — определяющий при присвоении •категории. Необходимое условие осознания связи меры труда и меры оплаты — понимание работником требований, которые к нему предъявляет производство, критериев, на основе которых оценивается его труд. Более трети опрошенных этих критериев не знает. А из тех, кто знает, еще треть с ними частично или полностью не согласна.
В литературе неоднократно поднимался вопрос о том, что существующий механизм аттестации работников страдает недостатками, не гарантирует объективности. Однако при подготовке и проведении эксперимента этот аспект остался без внимания. Более того, в методических рекомендациях, подготовленных МПС для распространения опыта Белорусской железной дороги на других магистралях страны, о механизме аттестации не сказано ни слова.
Переход на новые оклады был осуществлен без учета важнейшего фактора — оценки мероприятий, связанных с повышением заработной платы, самими работниками. В результате мнение коллектива учитывалось недостаточно. Каждый четвертый 'Опрошенный считает: оплата его труда практически не зависит от величины трудового вклада.
То, что работники не осознают либо осознают не в полной мере зависимость оплаты труда от своего трудового вклада,— беда легко поправимая, если такая связь действительно существует. Достаточно провести разъяснительную работу, с цифрами в руках показать людям, как и насколько оплата определяется их трудовыми усилиями. Хуже, если эта связь существует лишь в воображении организаторов внедрения инновации.
Социалистический принцип распределения «от каждого — по способности, каждому— по труду» противостоит уравнительным тенденциям и требует дифференциации оплаты труда в зависимости от трудового вклада работника. Но определение меры труда каждого — дело достаточно хлопотное. Кроме того, критерии оценки, как правило, выходят за рамки чисто профессиональных и деловых качеств работников. Нельзя сбрасывать со счетов и стремление избежать конфликтов, никого не обидеть. В результате забота о стимулирующем эффекте заработной платы отходит на задний план.
В ходе эксперимента рост зарплаты распространился на группы ИТР и служащих примерно в равной степени. Межгрупповой коэффициент вариации до повышения окладов составлял 16,40, после повышения—17,25. Внутригрупповой коэффициент у самой многочисленной группы инженеров соответственно равнялся 11,22 и 12,34. Желание «дать всем сестрам по серьгам» снижает стимулирующее воздействие повышения должностных окладов еще и потому, что доля, приходящаяся на каждого, не слишком велика и зачастую мало ощутима в семейном бюджете. Так, отвечая на вопрос, как повышение зарплаты сказалось на благосостоянии семьи, 44% опрошенных заявили, что несущественно.
В ходе эксперимента у большинства респондентов расширился круг обязанностей или увеличился объем работы. Об усилении ответственности за результаты деятельности говорили 80% диспетчеров, 64% инженеров и 54% руководителей всех рангов, о повышении инициативности и самостоятельности в труде — 40% всех опрошенных. Каждый второй респондент считает, что возросла интенсивность его труда. По мнению <64% опрошенных, в ходе эксперимента существенно укрепилась трудовая дисциплина.
57


Таблица Г
Оценка последствий повышения интенсивности труда, % к числу ответивших
Последствия повышения интенсивности труда
Интенсивность труда
возросла
осталась прежней
уменьшилась
Физическая усталость от работы
51,3
47,2
1,5
Нервная напряженность
65,8
31,7
2t5>
Необходимость оставаться после работы или
брать работу домой
23,7
62,0
14,з;
Возможность продолжать образование, занимать¬
ся самообразованием
12,2
71,5
16,3^
Возможность повышать квалификацию
20,6
74,1
5,3
Факт повышения физических и нервных нагрузок (табл. 1) отмечают респонденты, от которых в большой степени зависит безопасность и регулярность движения, качество обслуживания пассажиров: диспетчеры, кассиры. И это не только субъективные ощущения. В ходе интервью с руководителями подразделений, секретарями партийных организаций и председателями профсоюзных комитетов высказывалось мнение, что диспетчеры, билетные и товарные кассиры, приемщики и сдатчики грузов работают на пределе возможного и что дальнейшее увеличение их нагрузки, без изменения технической оснащенности рабочих мест и улучшения организации труда, недопустимо. У этой категории работников высокая интенсивность труда сопровождается ростом нервного напряжения (65,8%).
Негативные тенденции, о которых идет речь, при длительном воздействии могут сказаться на работоспособности людей, привести к росту заболеваемости. Утешаться* тем, что в ходе эксперимента снизились потери рабочего времени по болезни, не приходится, поскольку это снижение в значительной степени связано с уменьшением числа работников пенсионного возраста.
Вряд ли можно считать оптимальным путь, при котором рост интенсивности труда пытаются компенсировать преимущественно зарплатой. Разумеется, увеличение должностных окладов предполагает более высокую трудовую отдачу: каждый рубль должен быть заработан. Но нельзя забывать и о содержательности труда. Малоквалифицированный, рутинный труд должен быть ликвидирован у всех категорий работников. Падение престижа инженерного труда обусловлено, на наш взгляд, не только диспропорциями в оплате, но и тем, что в структуре инженерного труда мало места остается для творческой деятельности, основное время занимают рутинные виды работ, не требующие инженерной квалификации.
Что же дал эксперимент в этом плане? Из пяти наиболее значимых факторов повышения трудовой активности три относятся к оплате труда, а два (рациональное использование рабочего времени и перераспределение функций между работниками) — прямое следствие высвобождения. Респонденты отмечали, что в ходе эксперимента не удалось существенно улучшить организацию и техническое оснащение рабочих мест, обогатить труд творческими элементами, повысить информационное обеспечение, сократить документооборот. Между тем, именно здесь особенно велики резервы повышения эффективности труда ИТР. Более трети опрошенных считают, что могут повысить производительность, если сократится документооборот, 25%—если снизится доля рутинных операций.
Отношение к вознаграждению за труд как справедливому — один из самых сильных стимулов трудовой активности. Нередко даже более сильный, чем размер зарплаты. Особенно существенно его воздействие на трудовую активность проявляется в период внесения изменений в оплату труда.
Как же оценили справедливость распределения новых должностных окладов работники Брестского отделения дороги?
В анкету был включен вопрос о том, считают ли респонденты, что оплата их труда является справедливой по отношению к трудовому вкладу, к зарплате специалистов одного с ними уровня, по отношению к зарплате других членов коллектива. Как^
58


Таблица 2 Оценка справедливости оплаты труда, % к числу ответивших
Вопрос
Варианты ответа
Да
нет
не знаю
«Считаете ли Вы, что оплата Вашего труда справедлива по отношению: к Вашему трудовому вкладу
53,4
27,5
19,1
к зарплате других специалистов Вашего уровня
к зарплате остальных членов коллектива
40,0
41,7
35,7
31,6
24,3
26,7
.видно из табл. 2, более половины опрошенных считает, оплата соответствует их трудовому вкладу. Как несоответствующую ее оценили 27,5%.
Мы уже отмечали: многие работники не знают критериев оценки своего труда либо не согласны с ними, не видят прямой связи между мерой труда и мерой оплаты. В ходе эксперимента практически не усилилась дифференциация в оплате труда между различными группами ИТР и служащих и внутри этих групп.
Отсутствие ясной, четкой связи личного трудового вклада и оплаты труда приводит к тому, что многие работники сопоставляют не свой вклад с получаемым вознаграждением, а свое положение в сфере труда с положением других работников. Большая часть респондентов не считает оплату своего труда справедливой.
Обществоведов нередко упрекают, что они отстают от требований жизни. Но пора уже сказать и о том, что практические работники, осуществляя подготовку того иля иного управленческого решения, далеко не всегда используют сделанное теоретиками. Так произошло на Белорусской железной дороге. И это один из горьких уроков эксперимента.
ЛИТЕРАТУРА
1. Андреев А., Ожегов В. Эксперимент на Белорусской железной дороге.— Плановое хоз-во, 1986, № 8, с. 22—28.
•••
М. Е. ПОЗДНЯКОВА
ОБЕСПЕЧЕННОСТЬ НАСЕЛЕНИЯ ПРЕДМЕТАМИ КУЛЬТУРНО-БЫТОВОГО НАЗНАЧЕНИЯ
ПОЗДНЯКОВА Маргарита Ефимовна — кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института социологических исследований АН СССР. В нашем журнале публикуется впервые.
Год от года растет достаток в нашем доме. Вместе с тем повышение уровня жизни— многоплановый и сложный процесс. В настоящей статье мы рассмотрим его некоторые черты на материалах всесоюзного исследования образа жизни [1], а также панельного исследования в Московской области (первый опрос — в рамках упомянутого проекта — проведен в 1981 г., второй — в 1986, и=800 человек).
Насыщенность домашнего хозяйства предметами культурно-бытового назначения, -в том числе дорогостоящими, довольно высока. Правда, по большинству товаров сельские семьи в той или иной степени отстают от городских. Явно недостаточно в деревне так называемых средств малой механизации, облегчающих домашний труд. Особенно
59


Таблица Г Обеспеченность различных социальных групп предметами культурно-бытового назначения (всесоюзная выборка), %
Предметы
Рабочие
Колхозники
Специалисты и служащие-
Холодильник
53,8
41,5
76,1
Стиральная машина
67,9
58,5
80,6
Ковры
17,9
9,4
28,4
Ювелирные изделия, до¬
11,5
рогие украшения
4,7
19,4
Подписные издания
6,4
4,7
16,4
Современная мебель
7,7
8,5
9,8
Легковая машина
3,8
1,9
11,9
Пианино
1,3
0,1
6,0
Таблица 2Л
Обеспеченность населения Азербайджанской ССР и Московской области предметами длительного пользования, %
Предметы
Азербайджанская ССР
Московская область
1982
1981
1986
в среднем
город
село
в среднем
город
село
в среднем
город
село-
Холодильник
Телевизор
72
88
51
87
88
84
89
87
90
черно-белого изображения
65
59
70
77
76
80
53
46
59
цветного изображения
14
21
7
16
19
12
44
56
30
Стиральная машина
44
61
24
73
73
73
73
74
72
Бытовая радиоаппаратура
64
70
58
65
67
61
65
68
60'
в том числе стереоаппаратура
8
13
4
9
13
5
13
22
8
Ковер, палас
66
69
62
56
66
46
72
80
62
Швейная, вязальная машины
56
59
54
54
54
54
51
58
43
Пылесос
26
41
7
53
60
41
65
77
52
Изделия из хрусталя, фарфора
38
53
21
33
39
23
54
70
37
Меховые изделия
18
26
9
30
35
22
41
50
33;
Модная одежда
33
43
23
29
33
23
32
38
23-
Современная мебель
Ювелирные изделия, дорогие
45
44
34
26
29
21
34
47
21
украшения
Спортивное, туристское снаряжение, охотничьи и рыболовные
27
35
19
23
26
16
25
32
18
принадлежности
5
7
4
20
23
14
20
25
12
Музыкальные инструменты Книги, подписные издания (свы¬
22
35
9
19
21
15
18
22
12
ше 100 экз.)
19
26
13
18
22
11
20
30
И
Фото- и киноаппаратура
7
12
3
18
21
12
14
20
6
Легковая машина
10
13
9
9
10
7
10
11
9
Мотоцикл, мотороллер
5
3
8
9
8
9
8
6
10
остро стоит проблема с техническими приспособлениями для работы в личном подсобном хозяйстве.
Значимые различия существуют и между основными социальными группами. Специалисты и служащие обеспечены предметами длительного пользования лучше, чем рабочие и колхозники (см. табл. 1). Уровень жизни дифференцирован и в зависимости от региона (см. табл. 2). Например, в Азербайджанской ССР обеспеченность населения товарами длительного пользования ниже, чем в Московской области. В то же время, в Азербайджане возрос интерес к престижным и, как правило, дорогостоящим вещам- (мебели, хрусталю, коврам и т. п.). Впрочем, здесь они традиционно считаются символами материального благополучия и остаются дефицитными. Не случайно и насыщенность, и спрос на перечисленные товары тут значительно выше, чем в Подмосковье- 60


Легковую машину, дорогие украшения и стереоаппаратуру в республике планируют- приобрести 16% опрошенных, четвертая часть — дорогостоящую мебель, 28%—ковры, 21% — хрусталь, фарфор, 17% — меха, 36% —модную одежду.
В обоих районах в пользовании населения еще мало предметов, служащих удовлетворению любительских интересов: спортинвентаря, книг, фото- и киноаппаратуры и т. д. Это одно из свидетельств того, что среди значительной части людей распространены пассивные формы отдыха. В целом же за пять лет существенно повысилась насыщенность товарами культурно-бытового назначения, особенно новейших марок и типов.
Как эта тенденция реализуется в типах семей, различных с точки зрения доходов, потребностей и ориентаций? Согласно данным всесоюзного исследования, наиболее обеспечены полные семьи, где супруги находятся в возрасте от 31 до 45 лет. Недостаток во многих предметах культурно-бытового назначения испытывают молодые и особенно неполные семьи. Впрочем, по некоторым видам товаров потребности во всех группах близки к насыщению. 85% опрошенных не планируют покупать холодильник, 81% — пылесос или стиральную машину, 88% — телевизор черно-белого изображения. Повторно приобрести упомянутые товары намерены от 4 до 8% респондентов.
Судя по полученным результатам, потребительские амбиции молодежи выше, а покупки она делает с легкостью. Это проявляется особенно ярко, когда речь идет о модных и престижных вещах. Так, стереоаппаратуру имеют от 13 до 16% молодых семей и всего от 7 до 10%’ респондентов в остальных группах. Купить же ее хотят 20% опрошенных в первом случае и лишь 8% в возрастной группе 31—45 лет и 2% среди тех, кому за 45 лет. Сменить аппаратуру собираются 3% опрошенных. Молодые семьи обладают большим, чем в других группах, количеством дорогих украшений. 40% из упомянутой категории выразили желание купить легковой автомобиль, в то время как. среди лиц в возрасте от 46 до 60 лет такое намерение высказали 12%. Правда, и личных автомашин в этих семьях в два раза больше, нежели в молодых.
Принимая во внимание, что бюджет молодой семьи обычно не особенно велик, возникает вопрос: как же она сводит дебет с кредитом? С помощью родителей. По данным исследования, люди в возрасте 45—60 лет, как правило, имеют благоустроенное жилье, широкий набор предметов длительного пользования. Словом, дом их, что называется, полная чаша. Соответственно, дорогостоящие покупки для себя представители этой группы делают нечасто, а излишки средств отдают взрослым детям.
И последнее. Выше уже отмечалось, что спортивно-туристский инвентарь есть далеко не в каждом доме. И потому тот факт, что около 80% респондентов положительно ответили на вопрос о занятиях физкультурой и спортом, отражает скорее желание или намерение опрошенных, чем реальное положение дела. Наиболее высока доля (30%) обеспеченных соответствующими предметами в группе полных семей с детьми. На другом полюсе шкалы находятся неполные семьи. Покупку такого снаряжения планирует каждая пятая семья и еще от 8 до 13% хотели бы обновить его.
Подводя итоги, отметим следующее. Потребность населения в некоторых товарах, особенно дорогостоящих, удовлетворена не полностью. Что же касается предметов повседневного пользования, то спрос на них приближается к насыщению. Это, во-первых, предъявляет повышенные требования к ассортименту и качеству товаров культурно-бытового назначения, а, во-вторых, обостряет проблему рационального потребления. В ее решении важно не только соотношение доходов, спроса и предложения. Выбор личностью тех или иных стандартов и типов потребительского поведения обусловлен прежде всего образом жизни.
ЛИТЕРАТУРА
1. Левыкин И. Т. К вопросу об интегральных показателях социалистического образа жизни.—Социол. исслед., 1984, № 2.
•••


Социологическая публицистика
Л. Г. ИОНИН
...И ВОЗЗОВЕТ ПРОШЕДШЕЕ
(размышления социолога о новом фильме Т. Абуладзе)
ИОНИН Леонид Григорьевич — доктор философских наук, старший научный сотрудник Института социологических исследований АН СССР. Автор монографий «Понимающая социология» (1978), «Георг Зиммель- социолог» (1984). В нашем журнале опубликовал статью «Фашизм — патология истории» (1986, №4) и др.
В одном из интервью Тенгизу Абуладзе, режиссеру фильма «Покаяние», был задан вопрос: «Есть зрители, которые полагают, что не следует ворошить прошлое. Что Вы думаете по этому поводу?». Абуладзе ответил словами Льва Толстого из статьи «Николай Палкин»: «Как зачем поминать? Если у меня была лихая болезнь или опасная и я излечился или избавился от нее, я всегда с радостью буду поминать. Я не буду поминать только тогда, когда я болею и все так же болею, еще хуже, и мне хочется обмануть себя» [1].
В этой цитате наряду с прямым, самоочевидным есть еще подразумеваемый смысл: и в болезни, и в здоровье — я это я. Патология не изменяет природы моей индивидуальности. И еще один смысл: болезнь, поскольку она болезнь, имеет универсальный характер. Она не тождественна индивидуальности, заболеть может каждый.
Если перевести все эти иносказания в прямой текст, он будет звучать так: наше общество переболело болезнью, которая особенно сейчас, в XX веке, приобрела черты эпидемии; все, происходящее ныне, в частности, реакция на саму болезнь, свидетельствует о долгом и сложном процессе выздоровления, т. е. о демократизации со всеми ее положительными последствиями для общественного организма.
Утопия тотального равенства
Показанная в фильме история «городского головы» Варлама Ара- видзе — это история человека, который хотел создать рай на земле в пределах вверенного ему города. «Одни пускают пузыри, другие ловят врагов народа, третьи пишут картины», — рассуждает Варлам. И, шепотом: «Разве это нормально? Разве это нормально?!! Рабочие работают, торговцы торгуют, шлюхи гуляют... Так есть. Но так не будет! Мы построим рай в нашем городе!», — кричит он изумленным собеседникам.
62


Рай материализуется тут же. Сад оказывается покрытым куполом из мутного стекла, сквозь которое вглядываются стражники, а над ручейком и пальмами в кадках на полную граммофонную мощь звучит «Танец с саблями».
Путь к раю Варламу известен. Это «наука и прогресс», реализующиеся в унификации жизни, а также «искусство и просвещение», сводящие творчество к математически совершенному, но бездушному исполнению классики. Трио Варлама и его подручных безукоризненно исполняет итальянскую арию, а сам он артистично читает сонет Шекспира.
Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж Достоинство, что просит подаянья, Над простотой глумящуюся ложь, Ничтожество в роскошном одеянье, И совершенству ложный приговор, И девственность, поруганную грубо, И неуместной почести позор, И мощь в плену у немощи беззубой, И прямоту, что глупостью слывет, И глупость в маске мудреца, пророка, И вдохновения зажатый рот, И праведность на службе у порока...
Однако классика вырвана здесь из духовной традиции, лишена человеческого содержания. Все звуки, как гипсовые слепки с мраморной статуи. Мастерство Варлама поражает, но не волнует. Это в полном смысле слова официальное, внеличностное искусство, способное представительствовать от имени государства, но не выражающее индивидуальности артиста, творца. В то же самое время искусство, одушевленное традицией — храм с древними фресками, несущий из прошлого память человеческих чувств, истребляется. Храм сначала превращен в научную лабораторию — это ли не храм науки, венчающий «город на горе» Кампанеллы?— а затем взорван.
Наука, искусство, просвещение, прогресс оказываются лишь средствами, предназначенными для одной и той же цели — добиться безукоризненного функционирования общества, неизбежно сопряженного с унификацией действий и чувств.
Всякая индивидуальность — препятствие на пути к раю. Носители индивидуального начала — художник Сандро, например — это «анархисты», «враги народа». Их превращает во врагов (согласно логике Варлама) способность чувствовать и выражать свои чувства индивидуаль-. ным образом. Они — «объективные» враги утопии, не переносящей многообразия жизни, а потому должны быть уничтожены.
В рамках такой утопии отдельные люди «не считаются». Счет идет на грандиозные массы и гигантские свершения. Наивная Элен утешает жену арестованного художника: «Ты не должна горевать. Тебе предстоит воспитать дочь честным гражданином и достойной женщиной. Что же делать? Может быть, погибнут несколько невинных людей. Но зато какие гигантские свершения впереди, какое великое будущее нас ожидает». С горящими глазами она начинает декламировать шиллеровскую «Оду к радости». Звучит капелла, и под торжествующее «Обнимитесь, миллионы...» принимает пытку художник Сандро.
На следующий день исчезает и сама Элен.
Там, где речь идет о счастье миллионов, недостоин внимания один-единственный. Этим одним-единственным оказывается каждый, независимо от того, представляет ли он собой творческую индивидуальность или стремится слиться с другими, неотличимыми от него единицами. Уже в том, что он единичен, состоит его изначальная вина. Мифоло-
63-


тема «обнявшихся миллионов» — одна из фигур утопической логики, которой руководствуется Варлам Аравидзе. Сама эта логика на первый взгляд непостижимо и парадоксально ведет миллионы к мукам и смерти во имя собственного ее, логики, торжества. Но смысл в этом есть, ибо только став мертвыми, эти бесчисленные людские единицы достигают абсолютного равенства и полного слияния друг с другом.
Невозможно забыть восторженных глаз бесследно исчезнувшей Элен.
Орудие власти
Единственный обречен в мире Варлама. Масса противостоит каждому и оказывается орудием власти, обращенным против каждого.
Варлам всегда на стороне «масс». Этим объясняется бездонный ре- .лятивизм его мировоззрения. Любопытный «диспут» происходит между Варламом и его начальником Михаилом (ставшим вскоре его жертвой). «Истина? — спрашивает Варлам. — Что такое истина? Истина там, где большинство. Большинство всегда право...» С точки зрения Варлама, художник Сандро — анархист, декадент, «враг нации» уже потому, что донос на него подписан «группой художников». Это достаточное основание для его ареста — основание реальное, хотя сам донос явно сфабрикован. «Я всего лишь выполняю волю народа. Ведь письмо исходит от масс», — оправдывается Варлам.
Релятивизму теоретико-познавательному соответствует релятивизм этический. Для Варлама «морально все, что полезно нашему делу», поскольку «наше дело» — дело массы, большинства. Масса при этом никак не характеризуется качественно, ее единственно важной для дела характеристикой является противоположность индивидууму. Поэтому по отношению к отдельной личности можно предпринимать что угодно. Все заведомо морально, поскольку делается именем масс.
Варлам Аравидзе апеллирует к массам и манипулирует ими. Отделив единицу от масс, противопоставив ее массам, он волен ее уничтожить. Так он может поступить с каждой из составляющих массы единиц. Так он и поступает с Михаилом Коришели, художником Сандро, его женой Ниной, их подругой Элен, со многими другими, названными по имени и оставшимися за кадром героями фильма.
Но единицы, из которых слагаются массы, это не только человеческие индивидуумы. Существуют индивидуальности групповые, которые также непереносимы для утопической логики Варлама. В совершенном обществе не может быть так, чтобы «шлюхи гуляли, художники писали картины», а особые специалисты ловили врагов народа. Каждый должен быть всем (или ничем). Коллективные индивидуальности — тоже враги масс. Это могут быть врачи, инженеры, военные и т. д. и т. п. Идея структурированных масс противоречит логике тотального равенства— такое «открытие» делает Варлам по ходу фильма. Сверхусердный подручный привозит целую машину «врагов», единственная вина которых заключается в том, что они носят одну и ту же фамилию. Варлам сначала пугается обилия «врагов», но убеждать себя заставляет недолго. Ведь они однофамильцы, и это отличает их от «масс» (не это ли шепчет Варламу на ухо секретарша-провокаторша, не от этого ли он вдруг расцветает?).
Реальные Варламы уничтожали целые национальности, целые профессиональные и социальные группы, а если действительность не поддавалась маниакальной воле к осуществлению утопии, они, как кампучийский Варлам Пол Пот, стремились уничтожить весь народ.
Масса всегда права. Она противостоит единице, противостоит каждой из единиц. И оказалось так, что казнь массы, в конечном счете, происходила по ее собственному приговору, лишь осуществляемому рукою Варлама. Варлам Аравидзе палач, но он всего лишь исполнитель приг64


говора «массы» над каждой из составляющих ее единиц. У него нег лица, его лицо закрыто маской. Он в некотором роде всего лишь дедукция из идеи тотального равенства.
Масса, покуда она существует,— нестойкое образование. Оно стабилизируется бюрократическим аппаратом. Это — опора Варлама. Абсурдные обвинения, содержащиеся в доносе «группы художников», оказывается, не могут быть просто отброшены, потому что бумага уже «зарегистрирована в стольких инстанциях!». Желеобразная масса и бюрократический аппарат, составляющий ее жесткий костяк — точный образ общественной структуры, в которой живет и действует Варлам Аравидзе, структуры, которую он создал и которая его породила.
Вряд ли нужно особо разъяснять, что утопия тотального равенства коренным образом отличается от целей, которые ставит перед собой социалистическое общество. Его задача — всестороннее творческое развитие индивидуальности. Именно на этом пути, именно через многообразие, а не через унификацию, через совместный творческий поиск, а не через бюрократическое предписание должны быть достигнуты единство и целостность общественной жизни.
Антигерой
Варлам не сразу показывает себя целиком. Сначала он выглядит иначе: друг детей, весельчак, ценитель искусства, галантный кавалер, строгий слуга народа, целиком отдающий себя общему делу. Впоследствии оказывается, что он с самого начала таков, как есть, а меняющиеся маски должны были лишь обмануть «врага», ввести его в заблуждение, заставить забыть о грозящей опасности.
Самое страшное, что весь этот бесовский спектакль разыгрывается перед ничего не подозревающими людьми, не имеющими враждебных намерений. Поэтому жуткое впечатление производят маневры Варлама: он целует руки жене художника, говорит комплименты самому Сандро, приглашая его участвовать в просвещении народа («Как вы своими делами и я моими картинками сможем просветить народ, создавший „Витязя в тигровой шкуре"?» — спрашивает Сандро). И все это накануне заранее подготовленного ареста художника.
Кажется, что круги Варлама около своих жертв ничем не мотивированы, что в этом проявляются лишь его садистские наклонности. На самом деле им движет та же внечеловеческая неумолимая логика. «Враги» оказываются «врагами», как только на них падает взор Варлама, выделяющий их из массы. Как индивидуумы, они «объективные» враги. И тогда игра масок, любого рода хитрость и обман уместны и необходимы.
Если враг не догадывается о своей судьбе, тем лучше. Значит, хитрость удалась. Но, как правило, круги Варлама около жертв поселяют в них гнетущее чувство тревоги, ожидание страшной развязки. При этом они бессильны что-либо предпринять. Внутренне они невинны, ибо лишены враждебных намерений. И власть в лице Варлама демонстрирует маски благих намерений. Мотивы для каких-либо действий отсутствуют. Жертвы парализованы. И тогда глубокой ночью раздается звонок в дверь, и на пороге со словами «Мир дому сему» появляются стражники в латах. «Вы Сандро Баратели? Вам придется пройти с нами. Не беспокойтесь, это ненадолго...» Пока хозяин одевается, стражники снимают со стен картины, упаковывают вещи, пробегают железными пальцами по клавишам рояля. Совершается процедура исчезновения человека из квартиры, из семьи, из жизни.
«Шалости» Варлама преследуют цель изолировать жертву от массы, окружив, так сказать, собою, индивидуализировать ее, «объективировать» в качестве врага. За пять минут до ареста Нины, жены художни3 Социологические исследования. № 3
65


ка, в подвальной каморке, где та ютится вместе с дочерью, появляется секретарша Варлама и, сообщив, что ночью за ней придут, вручает деньги и билеты: «Уезжайте, спрячьтесь где-нибудь... Может быть, вам удастся спастись...» Стражники, скрючившись, заглядывают в низкое окошко, наблюдая за этой процедурой. Лишь только несчастная женщина, одев дочь и схватив узелок с вещами, бросается к двери, на пороге вырастают зловещие силуэты и звучит: «Мир дому сему...»
Это не просто игра, садистская «шалость», но военная хитрость, провокация, состоящая в обнаружении враждебных намерений. Побег. Тому, кто не знает за собой вины, незачем бежать. Неважно, что судьба человека предрешена, он обнаружил себя в качестве врага. Здесь тот же самый ход мысли, что и в средневековом испытании ведьм: закованную в кандалы женщину бросают в воду, если она утонула — значит, не ведьма, если не тонет — значит, ведьма и ей гореть на костре. Так или иначе, но исход предрешен.
В процессе смены масок, хитростей и временных отступлений отвердевает мировоззрение Варлама Аравидзе. Скрытая вначале логика неистовствует уже публично. Все начиналось с обещания рая на земле, светлого будущего и всеобщего ликования, с маски участливого внимания и сердечного доверия. Но вот уже с того же самого балкона и под ту же самую бравурную музыку над толпами марширующих масс звучат совсем иные слова: «Мы должны быть бдительными. Нельзя доверять человеку— ни его слову, ни его делу. Кругом прячутся враги. Из каждых трех человек четверо — враги. Четверо потому, что один враг больше, чем один друг».
И дальше: «Есть такая китайская мудрость: трудно поймать черного кота в темной комнате, особенно, если его там нет. Но для нас не существует невозможного. Мы поймаем этого кота!» Таковы «великие дела» и «грандиозные цели». Таков абсурд, во имя которого рубят лес и летят щепки.
Писатель Элиас Канетти блестяще продемонстрировал параноидальный характер власти в условиях тоталитарной диктатуры [2]. Он показал, как мания величия сменяется манией преследования, как изобретателен параноидальный властитель в поисках «оснований» для собственных действий и в придумывании военных хитростей. Все это наброски к портрету Варлама Аравидзе. Правда, слово «портрет» здесь звучит двусмысленно, потому что Варлам не имеет собственного лица. Он весь в чередовании масок, единство последовательности которых придает зловеще поблескивающее пенсне. Лишь однажды мы видим лицо Варлама крупным планом: Михаил дает ему пощечину, пенсне, звякнув об пол, разлетается на кусочки. Но это лицо — не зеркало души, а всего лишь часть тела. Реакция на пощечину чисто физиологическая — подергивание щеки. Глаза остаются абсолютно пустыми — они ничего не выражают. Варлам — воплощение абсолютной безындивидуальности, тотальной смерти.
Тотальная смерть необходимо следует из утопии тотального равенства. Для того чтобы равенство стало полным, умереть должны все, ибо даже мертвые сохраняют индивидуальность, пока живущие живы.
Мертвые и живые
Один из моих коллег, посмотрев «Покаяние», сказал, что фильм этот — социальное явление небывалого значения, но с точки зрения художественного воздействия оставляет желать лучшего. Как ни трудно спорить о вкусах, хочу ему возразить. Вряд ли художественное произведение может стать социальным фактом при условии недостатка «художественности». Сколько мы видели таких фильмов, где слишком тощая кожа образов рвется, когда ее натягивают на идеологическую колодку. 66


В «Покаянии» иначе: здесь метафоры удивительно «теоретичны». Образ и смысл здесь едины.
Основополагающая метафора, которая служит завязкой фильма,— живой мертвец. Жизнь «городского головы» Варлама Аравидзе — это вставная история, которую рассказывает уже в наши дни Кетеван Бара- тели — дочь погибших в лагерях художника Сандро и его жены Нины. Кетеван предана суду за святотатство. Три ночи подряд она выкапывала из могилы труп похороненного с почетом «городского головы» и выставляла напротив дома, где живет семья его сына — Авеля Аравидзе.
«Я не три, а триста раз выкопаю покойника,— бросает она суду.— Пока я жива, Варлам Аравидзе не будет лежать в земле». Почему он не должен лежать в земле? Потому, что пока он лежит в земле, он жив и отравляет собою живущих, объясняет Кетеван.
Этот парадокс может разрешиться, если признать единство социального структурирования живых и мертвых в каждую историческую эпоху. Социальное существование индивида, в отличие от его физического существования, не прекращается в момент смерти. Хотя и «в новом качестве», он сохраняет социальный престиж, статусные характеристики, продолжает выполнять социальные роли. Более того, даже после смерти эти характеристики могут изменяться и становиться социально более или менее значимыми, чем при жизни. Как говорилось в вычурном стихе, зачитанном на панихиде Варлама:
Но смерти нет. А есть сальто-мортале Бессмертной плоти и предсмертный страх.
Изменяющиеся после смерти ролевые и статусные характеристики обретают вполне конкретные физические черты: оформление могилы, место захоронения, памятники, мемориальные именования. Престиж умершего, наконец, находит свое практическое воплощение в словах и практических действиях живых людей.
В целом царство мертвых структурируется как отражение социальной организации мира живущих. Мертвые и живые конкретного общества, конкретной эпохи образуют единство, иногда более тесное и более жизнестойкое, чем единство живых разных рас, вероисповеданий, идеологий. Свои мертвые отделяются от чужих мертвых не менее заботливо, чем свои живые от чужих живых. Египетский культ мертвых, где покойники соучаствуют в мире живых (направляют их действия, помогают определиться в жизни, получают продукты и письма, на которые отвечают соответствующими знаками), имеет глубочайший социальный смысл. Это, пожалуй, наиболее яркое выражение универсально наблюдающегося единства живущих и ушедших.
Царство мертвых испытывает потрясения, перевороты и революции, отражающие социальные перевороты в мире живых. Параллельно сокрушению монументов «наверху» происходит деградация статуса прежней элиты умерших и формирование новой элиты. Социальная организация мертвых коренным образом меняется, и эти изменения — яркий показатель направленности и содержания изменений, происходящих в мире живых. Может сложиться своеобразная «некросоциология», полезная для понимания того, что происходит в живом, настоящем мире. Она дает возможность понять, почему Кетеван так нужно было вырыть труп Варлама Аравидзе.
В единстве нации два фундаментальных, антропологически определенных статуса — живые и мертвые. Вырыв Варлама из земли, Кетеван превращала его в изгоя, не относящегося ни к живым, ни к мертвым. Это и есть живой мертвец, оборотень, гоголевский колдун, которого с ужасом и ненавистью сторонятся и живые, и мертвые. Он выброшен не из земли только, а извергнут из общества, из нации.
3*
67


Schuldfrage
Schuldfrage — это вопрос о вине. Под этой рубрикой фиксируются в немецкой политической и философской литературе сотни томов, где обсуждается вопрос о том, кто виноват в нацизме и его кровавых злодеяниях. Может показаться, что здесь нет повода для споров: виноваты Гитлер и те, кто поддались нацистской пропаганде и соучаствовали в преступлениях против человечества.
Однако прийти к этому самоочевидному, на первый взгляд, решению оказывается нелегко. И прежде всего потому, что такое решение предполагает коренную переоценку статусов гигантского количества умерших и погибших — не только гитлеровской верхушки, но и генералов вермахта, руководителей промышленности, военных героев, вообще людей, высоко стоявших в социальной и ценностной структуре Германии того времени. Ни у кого, пожалуй, нет иллюзий относительно моральных и политических достоинств Гитлера, Гиммлера или Геббельса. Но невозможно, оказывается, сбросить их с пьедестала, не сломав всей социальной структуры царства мертвых или, говоря иначе, не переоценив весь ход германской истории. Для этого требуется революция в царстве живых. Schuldfrage— это вопрос покаяния. Касается он нации в целом, в единстве живых и мертвых, касается в первую очередь живых, ныне живущих.
Кетеван Баратели говорит на суде: «Месть для меня—-не счастье. Она — мой крест, моя боль». Этой боли не способен почувствовать, ей не способен сочувствовать сын Варлама — Авель Аравидзе. Все его благосостояние, его престиж, место в обществе, жизненный успех обеспечены высоким статусом умершего «городского головы», славой семьи Аравидзе. Общество, в котором он живет, в принципе не изменилось, и, хотя новый городской голова отказался разговаривать с Авелем о похищении покойника, умерший Варлам остается одним из столпов этого общества, а его жизнь и деяния — основополагающим моментом структурной связи прошлого и настоящего, мертвых и живых, широко понимаемого единства нации.
Признание вины Варлама не может быть переворотом только в царстве мертвых, изменением прошлого. Это, в первую очередь, изменение настоящего, и упорство Кетеван наталкивается на абсолютное непонимание и жестокое противодействие. Ее передают на психиатрическую экспертизу, которой руководит один из добрых друзей Авеля Аравидзе, признают невменяемой и отправляют в сумасшедший дом. Основанием служит ее утверждение о том, что Варлам, пока он лежит в земле, жив меж людьми и отравляет живущих. «Такая навязчивая идея свидетельствует о психической болезни подсудимой»,— вещает адвокат Авеля Аравидзе. Спор о вине Варлама между Авелем Аравидзе и Кетеван Баратели — это спор о том, каким быть обществу.
Искупление греха
Месть — это боль и крест Кетеван. Юный Торнике, сын Авеля Аравидзе, узнавший о подлинном лице деда, которым гордился, готов разделить с ней эту боль.
Это уже не Кетеван, с которой можно справиться клеветой и ложью. Трещина проходит внутри собственной семьи, вопрос о вине поворачивается новой гранью — это вопрос не о вине Варлама, а о его, Авеля, собственной вине: кто виноват в том, что Варлам Аравидзе продолжает жить после смерти?
«Ты лгал мне, ты превратил меня в убийцу», — кричит Торнике отцу (выстрелом из засады мальчик ранил Кетеван, раскапывающую могилу деда). Авель оправдывается, пытаясь снять собственную вину. Он пускает в ход набор испытанных аргументов: Варлам не был-де так плох, как 68


с нем рассказывает эта женщина, он совершил столько благих дел — город при нем расцвел, кроме того, шла решительная борьба — «мы их, или они нас», и здесь было не до сантиментов, приходилось быть жестоким. «Вообще время было сложное, и не нам сейчас, и не тебе в особенности судить Варлама». Не помню уже, апеллировал ли Авель к массам, но ссылки его на сложное время и трудные обстоятельства обнаруживают тот же моральный релятивизм, ставший основой смертоносных интриг Варлама. Но он наталкивается на непреодолимый юношеский ригоризм Торнике, повторяющего: «Ты мне лгал. Ты мне лжешь». Спор кончается пощечиной.
Этот непредвиденный раскол в собственном мире, недавно столь благополучном, побуждает Авеля заглянуть внутрь себя, т. е. покаяться. Он спускается в подвал, где вдоль мокрых стен в беспорядке свалены картины, вывезенные некогда Варламом из дома художника Сандро. Здесь перед свечой и распятием, также украденным из дома Сандро, разворачивается драматический диалог Авеля с собственной нечистой совестью. «Что-то нехорошо у меня на душе, — жалуется он. — Мне не хватает ясности и ощущения правоты. Я все прощаю: зло, ложь, несправедливость». «Я атеист, а ношу крест. Я вообще уже не могу провести границы между добром и злом...» Голос из темноты бросает ему издевательские реплики. Осветив угол свечой, Авель видит лишь самого себя в разбитом зеркале. Мгновение, и из зеркала смотрит на него сам Варлам Аравидзе, блестя стекляшками пенсне и с издевательским хохотом бросая: «К кому исповедоваться пришел? К дьяволу!»
Это момент отождествления отца и сына. Авель и Варлам Аравидзе— одно (обе эти роли в фильме блистательно исполняет Автандил Махарадзе). Если раньше могло показаться, что, борясь с Кетеван Ба- ратели, отправляя ее в сумасшедший дом, Авель сражается за отца, за память об отце, то теперь ясно, что он сражается за себя. Это одна и та же борьба: за свое собственное благополучие и место в обществе и за место Варлама в нем. Одно без другого невозможно. Поэтому покаяние лживо (даже если и произнесены при этом слова о «некоторых злоупотреблениях»). Варлам — это совесть Авеля. С ним он ведет диалог, перед ним исповедуется в своих грехах. Или, иначе говоря, у них общая совесть, общая система ценностей. Они — люди одного мира, объединяющего живых и мертвых.
Торнике застрелился. Застрелился из ружья с гравировкой на стволе: «Любимому внуку от деда». Варлам Аравидзе — то самое ружье, которое, если висит на стене в первом акте, то стреляет в третьем. В третьем поколении.
Эразм Роттердамский в наставлении «христианскому воину» писал: «Всегда надлежит бояться нераскаянности; это худшее из зол... Соблазнительно да и легко докатиться до позора, но
Вспять шаги обратить и к небесному свету пробиться — Вот что труднее всего!»
Со смертью сына началось подлинное покаяние Авеля Аравидзе. Покаяние— это не только и не столько раскаяние в грехах и исповедь, сколько кара, наказание за грехи. Одно наказание — смерть Торнике. Другое Авель избирает добровольно. После ночи, полной беспросветного горя, он вышел с лопатой, извлек из могилы ненавистный труп и швырнул его с обрыва навстречу восходящему солнцу. Пока летел труп, простонала земля и глухо взвыл воздух, будто лопнула пружина огромного напряжения.
69


Дорога к храму
...Но только ничего этого не было. Труп не выкапывался из могилы, не было суда. Покаяние не свершилось.
Скончался и был похоронен «городской голова» Варлам. Друзья и родственники шли за гробом. Газеты опубликовали пышные некрологи с фотографиями. Кетеван Баратели в начале фильма вытерла руки о фартук и взглянула на некролог, а в конце — бросила пару скептических фраз в ответ на восхваления усопшего и вернулась к своим тортам.
Не было суда, и Кетеван не рассказывала на суде о жизни Варлама и своей жизни. Но сами эти жизни были. В мире, созданном Варламом, живет Авель Аравидзе, живут Кетеван, Торнике. По-прежнему сохраняется опасная напряженность, на стене висит ружье, подаренное Варламом.
Фильм завершается вопросом. О финальной его сцене писали уже неоднократно. Кетеван подходит к окну, и с улицы ее окликает старуха в старомодной шляпке с цветами, с тощим рюкзаком за спиной и чемоданом в руке: «Скажите, эта дорога ведет к храму?» «Нет,— отвечает Кетеван,— это улица Варлама, она не может вести к храму». «Кому же нужна дорога, если она не ведет к храму?»—сердито пожимает плечами старуха.
Когда-то на извилистых улицах московского центра — Мясницкой, Пятницкой, Никитской, Сретенке, Маросейке — каждый прямой отрезок завершался церковью. Куда бы нй поворачивала дорога, она всегда вела к храму. Это довольно неожиданная параллель к образу, найденному авторами «Покаяния». В тридцатые годы московские варламы снесли большинство церквей, и теперь лишь редкий купол осветит ставшие бессмысленными извивы улиц.
Эта параллель из области не столько городской экологии, сколько духовной. И дело даже не в том, что возникло раньше — дорога или храм или какой вере храм посвящен. Вопрос, которым завершается фильм,— это вопрос о смысле пути, о духовном ориентире, который сохранялся бы при всех поворотах исторической дороги.
Политика покаяния
«Городской голова» Варлам Аравидзе — из плеяды щедринских градоначальников. Каждый зритель, наверное, без труда обнаружит, где этот город, в котором живет Кетеван Баратели — мученица за чужие грехи. Каждый зритель, очевидно, будет искать, в чем заключается неправильность, неправда, неправедность, порождающая необходимость покаяния.
Есть три вида дурного, неправильного поведения: ошибка, преступление и грех... Ошибка совершается по незнанию или неумению, неспособности предугадать последствия; преступление — результат злой воли; грех — это поведение, которого человек стыдится. Ошибка подлежит исправлению, преступление — наказанию, грех — покаянию. Ошибкой было избрание Варлама «городским головой», преступными были его дела, грех же — это ложь или умолчание наших современников о преступлениях Варлама. Продукт нераскаянного греха — двоемыслие, неуверенность, отсутствие ясного морального стандарта, недоверие к себе и ближнему. Необходимость покаяния — это необходимость однозначного определения своего места в мире, отношения к себе самому, к ближним и дальним, к прошлому, настоящему и будущему, короче, это необходимость моральной и исторической самоидентификации личности и общества.
Такое самоопределение задевает все три времени жизни: прошлое, настоящее и будущее. Центр событий лежит, конечно, в настоящем. Чем 70


энергичнее идет борьба в настоящем, тем активнее перерабатывается будущее и прошлое. Деятельное общество видит в прошлом необходимый фундамент сегодняшнего строительства. Оно поэтому хочет знать, что в прошлом достойно доверия, а что недостойно, на что можно опереться, а что надлежит, проверив, разоблачить как миф, выдумку, зловещую фантасмагорию.
Наоборот, неподвижному обществу важно самосохранение любой ценой. Сохранение не себя даже, а собственного респектабельного образа в чужих и своих глазах. Оно вмешивается в прошлое с одной лишь целью — отыскать в нем подтверждение данностям нынешнего дня. Если не отыскивается — не беда, прошлое можно изобрести.
В воображаемом государстве, нарисованном в знаменитом романе Дж. Оруэлла «Тысяча девятьсот восемьдесят четвертый», существует специальное ведомство—«Министерство истины», занятое коррекцией прошлого. Если, например, предсказание, сделанное главой государства пять лет тому назад, не сбылось, из архивов извлекаются газеты пятилетней давности и на их место кладутся свежеотпечатанные номера, где предсказание соответствует тому, что произошло на самом деле. Если в составе правителей появляется новый человек, доселе безвестный, прошлое подвергается соответствующим переделкам. Теперь каждый, заглянув в старые газеты, может выяснить, что этот человек давно уже привлекал взоры нации, вся страна рукоплескала его восхождению. Если же, наоборот, кто-то исчезает, из газет и архивов изымаются все упоминания о нем. Исчезнувший без следа оказывается как бы никогда не бывшим.
Такая ложь может на первый взгляд показаться безобидной — ведь прошлое прошло, оно, строго говоря, не касается нынешних дел. Гораздо важнее, что мы узнаем правду о происходящем сегодня, сейчас. Но ложь о прошлом оказывается ложью о настоящем. Изменив несбыв- шиеся предсказания в угоду сегодняшней данности, мы переводим случайное в статус необходимого, строим фиктивную закономерность. Поведение людей ориентируется на нее, и потому все больше и больше расходится с реальностью. Все труды идут насмарку, потому что люди и вещи выглядят в наших глазах иначе, чем они есть на самом деле.
Это можно назвать «социальным аутизмом». Опасная и заразительная болезнь, ранящая общественный организм на всех уровнях его функционирования. Что означает, например, такой обыденный факт, как коррекция плана предприятия в конце планового года? Неудача, благодаря кратковременному вмешательству в прошлое, предстает триумфом. Безнадежно проваленный план оказывается перевыполненным. Звучит музыка, вручаются премии и переходящие знамена. Создана видимость цветущей экономики. А вещи, которым надлежит быть произведенными, отсутствуют.
Можно также наградить себя орденом «из прошлого», изменив оценки некогда происходивших событий. Появляются очевидцы, старые газеты всплывают из небытия. Возможности для таких вмешательств в прошлое безграничны. Но чем их больше, тем больше общество грузнеет, коснеет в неподвижности. Множится число ритуалов и праздничных церемоний. Ритуалы призваны «объективировать» прошлое, подтвердить его строгую фактичность. Попытки проблематизации минувшего подавляются, ибо это покушение на благополучие и респектабельность настоящего. Но, несмотря на монументальность и тяжеловесность таких времен, в них странным образом утрачивается ощущение «подлинности» происходящего. Все растворяется в смутном мире теней, так что трудно даже понять, что за год на календаре.
Торнике Аравидзе привиделось: на вымощенной площадке перед домом стоит гроб. Видно плавное закругление каменной террасы. В гробу— аккуратный и свежий усопший Варлам. Перед гробом медленно 71


танцует изящная мать Торнике (жена Авеля Аравидзе) в строгом платье и заграничных очках с тонкой оправой. Это, конечно, политический танец. Он называется «Спи спокойно, дорогой Варлам» и свидетельствует о том, что исполнительница заняла свою позицию в споре сторон по поводу прошлого и настоящего.
Варлам неожиданно приподнимается в гробу. Ложится вновь и, поерзав, устраивается на боку, сняв пенсне и уютно пристроив руки под щечку. Он, стало быть, доволен тем, что есть, и спит спокойно.
Пока Варлам спит спокойно и исполняется ритуальный танец, настоящее живет и питается прошлым. Таким, каким настоящее сочло нужным его увидеть. Творится легенда о Варламе Аравидзе — человеке редкостного сердца, высочайших душевных качеств, заложившим основы процветания города. Все это потому, что вальяжному и благополучному Авелю Аравидзе требуется надежное и благопристойное прошлое.
Настоящее живет и питается фиктивным прошлым. Но при этом сохраняется и реальное прошлое, каким создал его Варлам. Оно дремлет, но кто может гарантировать, что однажды оно не проснется?
Покаяние — это иная политика. Когда человек кается, он противопоставляет себя нового себе такому, каким он был в прошлом. То же самое происходит и с обществом, пришедшим в движение. Одновременно вырабатываются, уточняются и противопоставляются два образа: прошлого и настоящего. Ясная оценка прошлого ведет к преодолению неуверенности и двусмысленности нынешнего состояния.
Покаяние оказывается, следовательно, составным элементом преобразования настоящего. Наивно думать, что можно изменить настоящее, не изменяя прошлого (так же как «исправить» прошлое, не затрагивая настоящее). Высшее единство общества — это единство ценностной и структурной организации прошлого и настоящего, живых и умерших. У этих двух царств всегда единый организующий принцип. Так что движение живых неизбежно тревожит прах умерших.
Преобразование прошлого — чуткий показатель изменений в настоящем. В фильме покаяния не произошло, прошлое осталось незатронутым. Вся драматическая история, показанная на экране, вместилась в мгновения воспоминаний, воображение Кетеван Баратели, обратившейся затем к своим повседневным делам. Но сам фильм, демонстрирующийся на наших экранах,— не что иное, как акт покаяния. Вот почему это не только замечательное и глубокое произведение искусства, но и акт смелой и честной политики.
ЛИТЕРАТУРА
1. Новое время, 1987, № 6, с. 29.
2. Канетти Э. Власть и личность.— Социол. исслед., 1986, № 4.
•••
72


Рубрика заводского социолога
(советский и зарубежный опыт)
М. А. МАНУИЛЬСКИЙ
СТАНОВЛЕНИЕ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО САМОСОЗНАНИЯ
МАНУИЛЬСКИЙ Максим Анатольевич — научный редактор «Социологических исследований». Опубликовал в журнале статью «Социальное содержание категории „практика": постановка и решение проблемы в работах К. Маркса 1844—1846 гг.» (1983, № 2), а также ряд рецензий.
Есть несколько способов разбивать сады: лучший из них — поручить это дело садовнику.
Карел ЧАПЕК. Год садовода.
Какие задачи должна решать социология, каково ее место в системе управления? Каждый специалист не раз задавался этими вопросами, а еще чаще отвечал на них собственной работой. Словом, своего рода «социологическая мечта» стала сегодня неотъемлемым элементом самосознания науки. Однако мечта мечте рознь. Ныне, когда жизнь поставила на повестку дня чрезвычайно напряженные задачи, все отчетливее видно, что многие, казалось бы, бесспорные идеи и воззрения превратились в миражи — теоретические [4], методические [5, гл. I], практические. Поэтому сейчас как никогда важно оглянуться назад, разобраться: где кончаются основанные на глубоком знании и серьезном расчете идеи и начинаются прекраснодушные, но далеко не безобидные мечтания.
Успех!
Отношение общественности к социологии, в общем-то, внушает оптимизм. Она сегодня не просто популярна — на нее мода. Социологи выступают в газетах и журналах, стали персонажами спектаклей и фильмов. Телевидение транслирует процесс проведения экспресс-опросов, и каждый может собственными глазами увидеть, как респонденты заполняют анкеты. Вместе с тем сложившаяся в массовом сознании «социологическая мечта» противоречива. Встречая в газете фразу «по данным социологов», люди, как правило, ждут чего-то необычного. Да-
73


лее.же.нередко следуют цифры или признания, которые к разряду ошеломляющих отнести нельзя (например, что в закреплении кадров важнейшую роль играют культурно-бытовые условия или что число людей, читающих художественную литературу, растет). И все-таки подобные заключения воспринимаются чуть ли не как откровение. Почему?
В условиях полугласности и полуправды, сокращения социальной статистики социологические исследования в значительной мере удовлетворяли информационный голод, естественную потребность честного человека знать, чувствовать себя причастным к заботам страны. Результаты исследований воспринимались не только как новая и, главное, дефицитная информация, но и как критика, если хотите, разоблачение недостатков. Интерес подогревался еще и тем обстоятельством, что любой вывод, цифра были освящены авторитетом Науки. Вследствие этого, кстати, за чистую монету принимались заведомо халтурные результаты и даже просто нелепые суждения типа: «следует ограничить возможности для развода», «вооружившись социологическими методами, пропагандисты подготовили столько-то встречных производственных планов» и т. п. Надо сказать, ореол сенсационности создавался не без участия самих ученых. В ситуации, когда многие социальные проблемы затушевывались, а предложения и призывы социологов зачастую игнорировались, даже серьезные специалисты не могли порой устоять перед соблазном щегольнуть скандальными выводами. Что же тогда говорить о' многочисленных случайных исследователях, видевших свою основную задачу в том, чтобы взбудоражить воображение заказчиков и общественности. Фактически данные опросов в той или иной степени выполняли функцию фиксации общественного мнения. Причем речь идет не только о субъективном восприятии рядовых граждан, не посвященных в тайны «спекулятивной конструкции». Многие программы исследований действительно были спекулятивными. Их авторы, не мудрствуя лукаво, работали по принципу: «мое дело опросить, а там думайте сами». И люди задумывались. Их манила, интриговала недосказанность — что же там за фактом? Ибо никакие, даже самые достоверные результаты не в состоянии отразить все богатство конкретной ситуации.
Впрочем, социологи преуспели и в другом отношении. Существует немало исследований, результаты которых навевают «сон золотой». Острота противоречий в социальном и духовном развитии молодежи нарастала, а на страницах специальных и массовых изданий ученые как ни в чем ни бывало доказывали значение идейной закалки подрастающей смены. Такие явления, как общественная пассивность, извлечение нетрудовых доходов, пьянство приобретают угрожающие размеры, тем не менее общественность заверяют, что идет дальнейшее совершенствование образа жизни и т. д.
Конечно, не только и не столько элементы сенсационности и тем более не упомянутые утверждения сделали социологии подлинное имя. Главную роль здесь сыграло то, что она настойчиво отстаивала, проводила идею о первостепенной значимости социальных факторов, об огромной важности личностного начала общественного развития. Однако успехи были достигнуты в основном в идейно-пропагандистском отношении. В плане практическом результаты оказались гораздо скромнее. Соответственно, и инструментальные возможности социологии оценивались обыденным сознанием существенно ниже. Если вообще возникал повод для такой оценки.
Парадоксальная ситуация: данные с клеймом «сделано в социологии» передаются из уст в уста, кочуют по страницам газет и журналов, а к предложениям с тем же фирменным знаком управленцы, да и общественность остаются глухи. Почему же практическая деятельность социологов не оставила глубокого следа в массовом сознании, а главное— в реальной жизни? Во-первых, ставка на получение сенсационных 74


результатов несовместима с разработкой дельных рекомендаций. Во- вторых, припомните, к чему сводились многие предложения? К декларациям типа: улучшить, поднять, укрепить. Принципиальная невнедря- емость подобных нововведений их авторами обычно объяснялась отсутствием у руководителей должной социологической культуры. Возможно, последней и недоставало. Однако в здравом смысле отказать заказчикам нельзя. А он подсказывал: зачем еще одна бумага с призывами «совершенствовать», «повышать», если и без того инструкций и указаний пруд пруди.
Разумеется, как во всяком новом деле, во внедренческой социологической работе не обошлось без издержек. Однако пена была слишком велика, и она отчасти скрывала действительные достижения. Взять, например, социальное планирование. Ведь пробивали его прежде всего социологи. В последние годы с учетом результатов исследований было реализовано несколько крупных социально-экономических программ, в частности, в области демографической политики, помощи семье. Правда, о том, что инициаторами подобных мероприятий являются ученые, широкой общественности не было известно.
При сложившейся на протяжении последних десятилетий практике социально-экономического планирования и управления организации и ведомства в разработках социологов заинтересованы не были. С трибун, с газетных полос звучали призывы о внимании к социальным факторам. Однако полученным на этот счет результатам в лучшем случае отводилась роль индикатора общественного мнения. Между прочим, такая позиция и развязывала руки любителям пустить пыль в глаза. Пыль, поднимаемую массовыми опросами. Ведь эти люди всего лишь доводили до сведения то справедливое негодование по поводу недостатков, требование «улучшить», которое высказывали респонденты. Собственно, оспаривать научно установленные факты, а тем более общественное мнение никто не собирался. Упаси бог! Специалистов внимательно выслушивали, понимающе кивали, подчас заключали хоздоговор, результаты и выводы вставлялись в доклады ответственных лиц, а затем отчеты по разработкам тонули в ворохе бумаг. Заказчики руководствовались в своей деятельности другими, более «высокими» интересами и обстоятельствами, чем те, что содержались в предложениях социологов. Планирование по валу, упор на административные методы управления, мелочная опека и неоправданная регламентация сдерживали инициативу, ограничивали самостоятельность социальных субъектов, ущемляли законные интересы людей, коллективов. Если результаты любой ценой, то следует ли считать затраты и потери? Зачем вообще думать о них, если решает начальство? Словом, складывалась своеобразная заинтересованность в безответственности. Если загорелся твой дом, а ты ждешь указания руководства — тушить или не тушить, причем здесь пожарные? Отрицательно сказывались остаточный принцип выделения ресурсов на социальные программы, обстановка самоуспокоенности, лакировка действительности, «стремление отмахнуться от всего, что не укладывалось в привычные схемы, нежелание решать назревшие социально-экономические вопросы» [3]. Одним словом, многим социологическим начинаниям была заранее обеспечена участь благих пожеланий. «,,Идея“,— подчеркивали К. Маркс и Ф. Энгельс,— неизменно посрамляла себя, как только она отделялась от „интереса"» [1]. До скандалов дело не доходило, ибо к делу обычно не приступали.
Обозначенная выше ситуация, когда острота проблем нарастала, а их решение, в том числе и социологическими методами, затягивалось, и явилась одной из главных причин популярности критических выкладок. Сегодня удержаться на этом коньке все труднее — гласность, критика становятся нормами нашей жизни. Вместе с тем эффективность перестройки в значительной мере будет зависеть от того, в какой степени 75


управление настроится на «социологическую волну». В данной связи закономерно встает вопрос: а насколько сами социологи готовы к решению новых задач?
Дело логики и логика дела
Совершенно очевидно, что при всей противоречивости требований, предъявляемых практикой к социологии, сама она не внесла еще желаемой ясности в вопрос о взаимоотношении сторон и собственной роли в этом процессе. Более того, как ни горько признаться, но очерченная выше ситуация— во многом результат наших многочисленных недостатков и проблем (теоретических, методических, организационных [6]). Перефразируя известные слова Гегеля, можно сказать, что социологи имеют к себе такое отношение, какое они заслужили.
Одно из главных заблуждений, которое столь дорого обходится социологии, состоит в том, что собственно исследовательские схемы и их результаты выдаются за практические выводы. Между тем, исследовательская и управленческая деятельность строятся, если не на различных принципах, то во всяком случае преследуют разные цели [5,с.219]. Обозначенная ситуация возникла не сейчас и не вдруг. Ее корни следует искать прежде всего в социальном статусе науки. Современный этап развития отечественной социологии связан с бурным ростом эмпирических исследований. Применение специальных методов сбора информации открыло новые и неизвестные доселе обществоведению стороны нашей жизни. Таких «заповедных» проблем накопилось множество. Соответственно, масштабы исследований постоянно расширялись, мучительно же рождавшийся в недрах философии, политэкономии, научного коммунизма и социальной психологии собственно социологический концептуальный аппарат с трудом справлялся со стихией опросов. К сожалению, и сегодня четкими теоретическими ориентирами и глубокими обобщениями может похвастаться далеко не каждое исследование. В этом — одна из причин того, что до сих пор не удалось преодолеть инерцию описательства. Жизнь идет вперед, а специалисты только- только успевают констатировать новые явления и проблемы. Так в свое время было с бригадным подрядом и нетрудовыми доходами, нынче на наших глазах исследователи открывают мир молодежной музыки. Самозабвенная страсть к цифре стимулируется еще и тем, что среди других общественных наук социология по сути обладает монополией на чрезвычайно ценную и дефицитную информацию. Именно отсутствие конкуренции зачастую побуждало идти по пути наименьшего сопротивления.
Подобная стратегия создавала иллюзию, будто незнание заказчиком каких-то фактов и обстоятельств (в присутствии непосвященных их обязательно называют «латентными факторами») и есть основное препятствие в решении проблемы. Соответственно, достаточно человека назвать респондентом, опросить этих респондентов энное количество (чем больше, тем «научнее»), сгруппировать с помощью ЭВМ субъективные мнения и, стоя у печатающего устройства, можно получить разгадку тайны. Собственно практическая часть такого исследования заключается в акте передачи заказчику пухлого отчета, содержащего множество табуляграмм и пресловутые рекомендации улучшить, повысить и т. д. В рамках упомянутой «парадигмы» существует и другой, более «спокойный» вариант. Он, правда, менее популярен. Суть его такова: используется любая попадающаяся под руку информация, по большей части с эпитетом «средний». Среднее число деталей, прогулов, участвующих или средний размер зарплаты, длительность поездок, число койко- мест и т. п. Если автор настроен критически, процесс оценивается как не соответствующий требованиям, нормам, запросам населения; если ав76


тор благодушен, то делается вывод, что в целом происходит дальнейшее повышение общего уровня, при этом, однако, еще имеют место отдельные недостатки. Впрочем, в любом случае практическая программа аналогична рекомендациям из первого варианта.
Сведение социологической работы к чисто количественной комбинации признаков и их значений является одной из главных причин того, что в отношениях с заказчиком начинает преобладать принцип «чего изволите?». Несоциологам это дает повод усомниться, а действительно ли термин «социология» происходит от понятия «логос» (учение)? А может быть от слова «ложь»?
Констатирующий характер выводов, выдаваемых за практические рекомендации, во многом обусловлен ситуацией, сложившейся в области теории. Ее задача виделась прежде всего в обобщении беспрерывно поступающих эмпирических фактов. Это стимулировало определенный перекос в сторону всеобщих моментов социального развития, упрощенное толкование последних в качестве единственных и полномочных представителей реальности в теоретическом отражении.
С чисто научных позиций стремление вскрыть закономерный характер тех или иных процессов вполне объяснимо. Однако в ситуации, когда призывов и разговоров воплотить теоретические принципы марксизма было много, «а дела практически стояли на месте» [2], когда в результате научные положения приобретали форму идеологических штампов, когда провозглашалась необходимость творческого развития марксизма, но попытки поставить новые теоретические проблемы зачастую рассматривались как отступление от «святых истин»—в этих условиях вольно или невольно любое новое явление хотелось подвести под известный принцип, констатировать принадлежность процесса к общей закономерности. Все, что не укладывалось в соответствующие схемы (индивидуально-трудовая деятельность, неформальные объединения молодежи, нетрудовые доходы и т. п.), считалось издержками либо квалифицировалось как досадные помехи на пути реализации основополагающих тенденций. Чистота же и незыблемость самих законов тщательно оберегались весьма своеобразным способом. Вместо анализа конкретных механизмов их проявления ограничивались абстрактным указанием о наличии и решающей роли объективных законов.
С точки зрения логики, подобные «констатирующие» рассуждения по сути представляют собой звенья в цепи все более высоких абстракций, последняя из которых есть утверждение: единственное, что мы можем сказать о социальных явлениях, это то, что они существуют. Свежая и полезная для социолога мысль. Далеко не безобидна такая логика и для практики. Она упрощает многообразие реальной жизни, абсолютизирует сложившиеся формы организации общества, навязывает управлению абстрактные, оторванные от жизни схемы, дезориентирует его. Со страниц обществоведческих трудов, например, не сходит призыв поднять обыденное сознание до уровня научного. Ход рассуждений в данном случае следующий. Одна из закономерностей социалистического строительства — рост сознательности членов общества. Поскольку же высшей из существующих форм сознания является наука (причем она ассоциируется исключительно со знанием), постольку цель в общем-то очевидна. Между тем обыденное и научное сознание — это пересекающиеся, но разные «измерения» общественного сознания, каждая форма выполняет специфические, только ей присущие функции. Другое дело, что стержнем обеих форм должно быть научное мировоззрение. Однако такой подход отнюдь не тождественен упомянутому требованию. Да простит мне читатель вольность, но последнее чем-то напоминает задачу из армейской байки: копать канаву от столба до обеда. Если же говорить серьезно, то обозначенная установка способствовала отрыву идейно-воспитательной работы от жизни, распространению в пропаган77


де декларативного стиля, подмене трезвых оценок застывшими формулами и надуманными кампаниями.
Односторонний акцент на всеобщих моментах, закономерном характере социальных процессов влечет за собой недооценку, превратное толкование еще одного принципиального вопроса. Многие острейшие явления нашей жизни — безответственное отношение к делу, культуре и природе, инертность управления, недостаточное развитие политической и нравственной культуры, разрыв между потребностями и способами их удовлетворения — упираются в проблему субъекта. Увы, не социологии принадлежит честь данного открытия, во всяком случае в теоретическом осмыслении вопроса мы явно запаздываем. Да, респонденты, группы и общности, социальные субъекты и субъекты общественных отношений не сходят со страниц книг и журналов. Горы литературы написаны о личности. Однако за этими многочисленными вариациями темы как бы в тени остается главное — интересы, формы их осознания и реализации, цели деятельности и пути достижения последних. А уж если быть совсем точным, обозначенный выше подход переводит проблему в плоскость взаимоотношения объективных и субъективных сторон общественного развития. С субъективным в группах, общностях и т. д. обычно ассоциируется нечто случайное, непредсказуемое, несущественное, приходящее, а то и противоречащее основополагающим тенденциям. Тем самым субъективное сводится к индивидуальному. Объективное же традиционно связывается с тем, что человек, коллектив принадлежит к целому, выражает собой лишь момент всеобщего. С интересами не шутят. Конечно, их анализ, учет и согласование — чрезвычайно трудное дело. Однако ему вряд ли можно помочь, основываясь на искусственных схемах, где субъект сам по себе, а интерес сам по себе.
Наедине со всеми
Упомянутая проблема имеет еще один — этико-научный аспект. Понимание субъекта (будь то человек или общность) как главного действующего лица социального развития, его содержания и цели неотделимо от признания личной ответственности за результаты научных разработок, их нравственного смысла. К сожалению, как-то постепенно этот вопрос ушел в тень, его заслонили исследовательские схемы, грандиозные выборки и соответствующие «выводы». Социологи приняли правила игры: все вокруг занимаются выполнением планов, реализацией задач, достижением целей. И мы не хуже других. Даешь научное обеспечение выполнения, реализации и достижения. Главное, чтобы показатели смотрелись, а что за ними — дело десятое. И вот пишутся рекомендации, где-то их утрясают, с кем-то согласовывают, некто принимает решение, кто-то его осуществляет (или нет). В результате спросить не с кого. Не здесь ли кроются корни ни к чему не обязывающих предложений, надуманных теоретических выводов? Не в этом ли причина отступления от одного из важнейших гуманистических принципов науки: наличие у ученого четкой гражданской позиции по любому высказываемому вопросу отвечает не только требованиям морали, но и истины.
Социологические истины просты — в том смысле, что они открываются среди людей и призваны служить им. Так во всяком случае должно быть, но бывает далеко не всегда. Скажем, предложение перевести в другой цех неуживчивого работника, постоянно критикующего недостатки, лишь на первый взгляд кажется простым и естественным. На самом деле оно поверхностно, как и вытекающее из данных опроса ультимативное требование ликвидировать недостатки. Разумеется, решению могут предшествовать титанические усилия, использование изощренных методов, сложных теоретических моделей (случается и такое). 78


Однако конечным результатом следует считать лишь доведенные до конкретных жизненных реалий предложения. Для социолога важно «не только глубинное понимание проблем, но и непосредственное их выражение на доступном уровне. Доступный не значит легкий; речь идет о доступности языка, и для этого вовсе не требуется жертвовать сложностью ради проблематики... Ибо цель науки в том, чтобы научить, а не быть родом переписки между специалистами» [7].
Проблема перевода социологических выводов на язык управленческих решений, на уровень жизненных ситуаций тех, кому адресованы рекомендации, стоит сегодня как никогда остро. Поиск ведется прежде всего на пути разработки социальных технологий. Однако эту проблему необходимо рассматривать в более широком социально-культурном контексте. Одним из главных препятствий в превращении научных принципов в реальные действия является отождествление профессионального сознания исключительно с комплексом понятных лишь избранным людям идей, а профессиональной деятельности с оперированием ими (будь то понятия или показатели). Искусственность подобной ситуации несомненна. И дело здесь не только в том, что на исследовательские установки влияет жизненный опыт, обыденные представления специалиста. Парадокс в другом. Последние зачастую пытаются выдать за научные положения. Поскольку же ученость ассоциируется с парящими над жизнью абстракциями, с тщательно отшлифованными конструкциями, постольку от здравого смысла пытаются всячески откреститься. Кому охота быть обвиненным в субъективизме и дилетантстве.
Отказывая здравому смыслу в праве на участие в профессиональной деятельности, мы не только рискуем впасть в доктринерство и схоластическое теоретизирование. Тем самым мы приносим в жертву гуманистическую функцию социологии, ибо в своей практической части она в конечном счете апеллирует к рассудку и чувствам людей. Жизнь настойчиво стучится в храм науки, требует от нее смелых, высокопрофессиональных решений. И никто за нас это не сделает.
ЛИТЕРАТУРА
1. Маркс К., Энгельс Ф. Святое семейство.— Соч., т. 2, с. 89.
2. Материалы XXVII съезда КПСС. М.: Политиздат, 1986, с. 23.
3. Материалы Пленума Центрального Комитета КПСС. 27—28 января 1987 г. М.: Политиздат, 1987, с. 8.
4. Ципко А. С. Концепция «единообразия» в условиях перестройки.— Социол. исслед., 1986. № 4.
5. Батыгин Г. С. Обоснование научного вывода в прикладной социологии. М.: Наука, 1986.
6. Заславская Т. И. Роль социологии в ускорении развития советского общества.— Социол. исслед., 1987, № 2.
7. Свасьян К. А. Философское мировоззрение Гете. Ереван: Изд-во АН Армянской ССР, 1983, с. 9.
•••
Зарубежная панорама
Повышение квартплаты от 2 до 4% с 1 января 1987 г. коснулось 540 тыс. квартир Западного Берлина. С 1 апреля аналогичное повышение ожидает обитателей еще 270 тыс. так называемых социальных квартир, принадлежащих городскому магистрату. Увеличилась также оплата ряда коммунальных услуг: за воду в среднем на 8,3%, канализацию — 4,9%, вывоз мусора — 5,6%, уборку улиц — 4,4%.
Die Wahrheit (West Berlin), 1987, 3—4 Januar, S. 6
79


В. С. ДУНИН, Э. А. ЗЕНКЕВИЧ
ЭФФЕКТ «ЛИМИТА»
(об использовании иногородних рабочих на головном предприятии объединения «АвтоЗИЛ»)
ДУНИН Владимир Серафимович — младший научный сотрудник Академии народного хозяйства при Совете Министров СССР. В «Социологических исследованиях» опубликовал статью «Количественная оценка деятельности линейных руководителей первичного производственного коллектива» (1978, № 4, в соавторстве). ЗЕНКЕВИЧ Эдуард Альфонсович — старший инженер-социолог лаборатории социальных исследований Московского автомобильного завода им. И. А. Лихачева. В нашем журнале публикуется впервые.
Как известно, принято решение с начала этого года прекратить привлечение на предприятия Москвы иногородних с предоставлением им временной (лимитной) прописки [1]. Стало быть, проблему так называемых лимитчиков можно считать закрытой? Отнюдь нет. Во-первых, в научном отношении она должным образом так и не была открыта. Исследования на эту тему можно пересчитать по пальцам [2]. Во-вторых, в ряде министерств и предприятий вопрос продолжает обсуждаться. В-третьих, последствия «лимита» будут ощущаться долго. Достаточно сказать, что в последнее время в различные организации столицы ежегодно принимали около 60 тыс. иногородних рабочих [3]. Наконец, обозначенная проблема характерна не только для Москвы, но и для ряда других крупных промышленных центров (например, Ленинграда, Киева), а также для районов нового освоения.
Объектом нашего исследования является одно из крупнейших столичных предприятий — Московский автомобильный завод им. И. А. Лихачева (объединение «АвтоЗИЛ»). Начиная с 1965 г., в силу резкого обострения проблемы трудовых ресурсов в Москве и необходимости наращивать производство грузовых автомобилей новой модели ЗИЛ-130, завод стал привлекать иногородних рабочих. В 1971 г. их прием превысил прием москвичей, а к 1980 г. достиг почти 60%. Примечательно, что именно в эти годы выпуск основной продукции завода удвоился, численность же рабочих промышленной группы головного завода увеличилась всего на 16%. В последующие три года в связи с некоторым сокращением объема производства уменьшилось и количество занятых. В 1986 г., выпуск автомобилей достиг уровня 1980 г., т. е., по сравнению с 1965 г., вырос в два раза, а численность рабочих превысила уровень 1965 г. всего на 7%. Удельный вес иногородних рабочих среди вновь принимаемых рабочих сократился до 52%. Несколько слов об их составе. Кадры прибывают практически из всех регионов, основная же масса — из РСФСР: из Центрального района —41% (в том числе из Московской области—15%); Поволжского — 9%; Центрально-Черноземного— 8%; Волго-Вятского — 7%. Довольно значителен приток молодых рабочих из Украинской ССР—10% и республик Закавказья — 7%. 54%—жители городов, поселков городского типа, 46%—сел (в довоенные и первые послевоенные годы выходцы из сельской местности составляли 60—80% вновь принимаемых). Пополнение кадров происходит в основном за счет молодежи из семей, члены которых заняты преимущественно физическим трудом (78%).
Привлечение иногородних рабочих связано прежде всего с «постарением» населения Москвы и сокращением численности жителей в трудоспособном возрасте. Несмотря на большую профориентационную и и


Таблица 1
Структура рабочих кадров головного завода в 1986 г., %
Вид производства
Рабочие
с постоянной московской пропиской
с временной московской пропиской
временные (с учетом пациентов наркологического стационара)
В целом промышленная группа завода
39,0
49,0
12,0
В том числе подразделения
основного производства
33,0
48,0
19,0
вспомогательного производства
47,0
50,0
3,0
Таблица 2
Социально-демографическая структура постоянных рабочих кадров головного завода, %
Год
Мужчины
Женщины
Возрастные группы (лет)
до 20
20-29
30-49
50-59
60 лет и старше
1960
59,1
40,9
7,5
33,6
48,7
9,5
0,7
1965
61,3
38,7
9,5
25,2
48,5
15,0
1,8
1970
61,8
38,2
6,6
33,5
43,9
13,0
3,0
1975
60,5
39,5
5,4
45,4
32,3
11,3
5,6
1980
57,1
42,9
4,6
47,7
26,7
15,9
5,1
1885
56,2
43,8
2,9
43,0
33,6
14,1
6,4
1986
57,1
42,9
2,4
41,5
35,9
13,4
6,8
агитационную работу, которую проводит кадровая служба ЗИЛа, москвичи неохотно идут на предприятие. Вот весьма характерные данные за последние три года. Около 30% принятых составили лица, направленные на завод органами по труду или по предписаниям административных комиссий райисполкомов. Как правило, это злостные нарушители трудовой дисциплины, люди, склонные к злоупотреблению спиртными напитками, и «летуны». Примерно 14% приходится на пенсионеров, 5% — на выпускников общеобразовательных школ и немногим более 6% — на выпускников профессионально-технических училищ. Причем питомцы ПТУ довольно скоро призываются в ряды Вооруженных Сил, и на завод возвращается лишь 16—18% отслуживших в армии. Качество такой рабочей силы — а это 55% вновь принимаемых рабочих-москвичей — далеко не в полной мере отвечает тем требованиям, которые предъявляет поточно-массовое производство с его интенсивным, напряженным ритмом труда.
С начала 70-х годов на завод на временную работу сроком до двух месяцев стали привлекаться учащиеся автошкол, техникумов, вузов, рабочие автотранспортных предприятий из других регионов страны и прежде всего из трудоизбыточных районов Средней Азии и Закавказья. Кроме того с 80-х годов начали использоваться лица, находящиеся на излечении в городской наркологической больнице. В течение шести месяцев они проходят на предприятии курс трудовой терапии. В 1986 г. «временные» рабочие (включая пациентов наркологического стационара) были заняты в 29 подразделениях головного завода, их доля составила 12% от общего числа рабочих промышленной группы, в том числе в подразделениях основного производства—19%, вспомогательного — 3% (см. табл. 1). На некоторых ведущих участках удельный вес упомянутой категории достиг 20—25%, а в одном из основных механосборочных корпусов — более трети. В целом же, начиная с 1975 г. абсолютная
61


Таблица 3
Уровень образования постоянных рабочих кадров (I — в целом по головному заводу, II— среди рабочих в возрасте до 30 лет), %
Год
Начальное (до 7 классов)
Неполное среднее (7—9 классов)
Общее среднее
Среднее специальное
Высшее и незаконченное высшее
I
II
I
и
I
II
I
11
I
II
1960
53,5
43,6
36,4
43,0
8,4
11,3
1,4
1,8
0,3
0,3
1965
41,2
24,8
44,8
53,5
12,0
19,0
1,4
1,8
0,6
0,9
1970
31,4
10,0
42,7
47,5
23,1
38,7
2,0
2,4
0,8
1,4
1975
21,2
0,5
38,3
33,4
37,0
62,0
2,7
2,9
0,8
1,2
1980
14,1
0,1
28,7
14,3
52,3
80,0
4,2
4,8
0,7
0,8
1985
11,0
24,1
7,2
58,6
86,0
5,2
5,3
1,1
1,5
1986
10,1
—
23,2
5,9
60,4
87,1
5,5
5,5
0,8
1,5
Примечание. Прочерками обозначены статистически незначимые данные.
и относительная численность временных рабочих неуклонно увеличивалась.
Обозначенные процессы оказали неоднозначное воздействие на социально-демографическую и профессиональную структуру коллектива. Существенную роль здесь сыграли те организационно-технические и экономические условия, в которых завод функционировал на протяжении последних 20 лет. В рассматриваемый период среди иногородних рабочих резко — с 14% в 1967 г. до 49% в 1986 — увеличилась доля женщин. Уменьшилось число лиц в возрасте 20—24 года (с 96% до 68%), повысился (опять-таки за счет женщин) удельный вес молодежи до 20 лет, а также лиц старше 25 лет (см. табл. 2).
Иногородняя молодежь замещает в основном рабочих-москвичей наиболее трудоспособного возраста (31—49 лет). Во многом это связано с тем, что за последние 15—20 лет в Москве интенсивно развивалось опытное и экспериментальное производство. На ЗИЛе же преобладает поточно-массовое с жестко регламентированным ритмом. Характерный факт: на московских заводах объединения 50% работ оплачивается по тарифным ставкам, предполагающим тяжелые и вредные условия труда. Представители упомянутой группы — как правило, это наиболее квалифицированные и подготовленные кадры — покидают ЗИЛ и переходят туда, где лучше условия и богаче содержание труда, выше его оплата, где предоставляют различного рода льготы (прежде всего жилье).
Впрочем, молодежь, принимаемая по «лимиту», также имеет достаточно хорошую подготовку. За 20 лет количество иногородних рабочих со средним образованием увеличилось в два, а со средним специальным— более чем в четыре раза. Сегодня в упомянутой группе неполное среднее образование имеют 11%, общее среднее — 78%, среднее специальное, незаконченное высшее и высшее образование 11%. В целом же с 1960 по 1986 г. доля рабочих, имеющих среднее образование и выше возросла в 6,6 раза. Данная группа стала преобладающей. Из табл. 3 видно, что особенно велико число лиц с образованием не ниже среднего в группе рабочих до 30 лет. В 1965 г. средний квалификационный разряд был 3,3, в 1986 г. он повысился до 3,7. За этот же период вдвое сократилось количество рабочих низкой квалификации (I—II разрядов) и повысилась — с 46 до 58%—доля лиц со средней (III—IV) и высокой (V—VI) квалификацией — с 22 до 26%.
С конца 50-х и до середины 60-х годов на ЗИЛе, как и в целом в машиностроении и металлообработке [4] увеличился удельный вес рабочих со стажем более десяти лет — с 35% в 1959 г. до 42% в 1967 г. Широкое использование иногородней молодежи привело к тому, что
82


доля упомянутой группы сократилась в 1981 г. до уровня 1959 г. Одновременно, хотя и невысокими темпами, стало расти число лиц со стажем от двух до десяти лет. Это означало, что иногородняя молодежь постепенно закреплялась на предприятии. Сегодня 42% рабочих, т. е. столько же, сколько в 1967 г. трудятся на заводе более десяти лет. В целом же из всех принятых на завод по «лимиту» в 1965—1986 годы продолжают работать 33%, 55% уволились и выбыли.из Москвы, а 12% перешли на другие предприятия столицы, получив за время работы московскую прописку и жилье (комнату в домах для малосемейных или отдельную квартиру). В частности, треть иногородних рабочих трудятся на ЗИЛе от пяти до десяти лет и столько же — свыше десяти лет. В большинстве своем.лица, принятые по «лимиту»,—это люди в возрасте до 30 лет (64%) и 30—40 лет (33%), из которых 53% составляют женщины.
Таковы в общих чертах изменения в коллективе, вызванные привлечением иногородних рабочих. Чтобы понять значение перемен, необходимо рассмотреть их в контексте социально-экономической ситуации. Прежде всего, отметим, что с повышением образовательного и квалификационного уровня рабочих, особенно молодых, возрастают запросы в отношении условий и содержания труда. На заводе осуществляется механизация, автоматизация и роботизация трудоемких процессов. Тем не менее ЗИЛ еще остро нуждается в рабочих средней и даже низкой квалификации. В условиях поточно-массового производства количество рабочих мест, требующих высокой квалификации, относительно невелико. Дополнительную остроту проблеме придает то обстоятельство, что возрастная структура коллектива недостаточно сбалансирована. Преобладание молодых рабочих замедляет их профессиональное передвижение. В то же время во многих случаях необходимо обучение непосредственно на производстве. Так, на подготовку квалифицированного слесаря-инструментальщика или ремонтника (потребность в которых постоянно растет), нужно от трех до пяти лет. Естественно, в первые годы у этих молодых людей зарплата ниже, чем у сверстников, занятых, скажем, на сборочном конвейере. Разрыв достигает 25—30%, и исчезает он лишь к концу третьего года работы. Ждать столько времени способен далеко не каждый.
Впрочем, в оплате труда существует немало проблем. Вот что говорит по этому поводу заместитель генерального директора объединения А. И. Бужинский: «Лет двадцать назад ЗИЛ входил в тройку первых среди крупных предприятий Москвы по уровню оплаты труда. В 1984 году мы были уже на 18-м месте, а сейчас занимаем по этому показателю 23-е место среди 47 крупных предприятий. И с каждым годом спускаемся на 2—4 места ниже, потому что некоторые предприятия с помощью своих министерств включились в «гонку» зарплаты и таким способом решают для себя кадровую проблему в большом городе» [5]. Обозначенная ситуация явилась одной из причин оттока кадров с завода. Здесь требуется пояснение: туда, где «больше платят», уходят те, кто такую возможность имеет, т. е. коренные москвичи. Доля их в подразделениях, где преобладают сборочные или простые операционные работы на станках,— всего 15—20% (количество «временных» на сборочных конвейерах колеблется ог 50 до 70%). И еще один примечательный факт: с 1965 по 1986 г. заработная плата в группе производственных рабочих, где число «временных» и принятых по «лимиту» значительно превышает долю москвичей, возросла на 71%, а заработок вспомогательных рабочих — на 75%. В последние годы дифференциация усилилась. В 1980—1986 гг. темпы прироста заработной платы первой категории составили 8%, второй — 14%. Более того, корреляционный анализ свидетельствует: между количеством «временных» рабочих в подразделениях и величиной заработка существует устойчивая и достаточно тес83


ная обратная связь. (В 1980—1985 годах коэффициент парной корреляции колебался от —0,675 до —0,7). Между тем потребность во вспомогательных рабочих постоянно растет. Они нужны для наладки, обслуживания и ремонта не только новой высокопроизводительной техники, но особенно — физически и морально устаревшего оборудования. (В 1986 г. почти 2/5 оборудования эксплуатировалось на заводе более 20 лет). Не случайно за это время численность вспомогательных рабочих увеличилась на 19%, зато производственных — сократилась на 9%.
Таким образом, иногородние и временные рабочие, с одной стороны, выручают завод, с другой — их использование обостряет многие проблемы, связанные с организацией и условиями труда. Причем, возникающие проблемы сказываются в первую очередь на самих принимаемых по «лимиту». Одним тем, что ЗИЛ расположен в Москве невозможно длительное время компенсировать недостатки в организации и оплате труда. Об этом, кстати, красноречиво свидетельствуют приведенные ранее данные о высокой текучести иногородних рабочих. Особое своеобразие ситуации придает то обстоятельство, что доминирующим мотивом поступления на ЗИЛ является именно желание жить и работать в Москве (на это указали 2/3 опрошенных). Впрочем, упомянутая причина далеко не единственная и, как правило, соседствует с рядом других. Значительная часть молодежи (57%) хотели бы совмещать работу с учебой, многие стремятся повысить квалификацию и заработок, приобрести хорошую специальность, заниматься интересным и содержательным трудом, улучшить жилищные условия. В то же время в первый год работы чаще увольняются как раз те молодые рабочие, которые видели основную цель в том, чтобы постоянно жить в Москве, совмещать работу с учебой, либо строили другие планы, не связанные с производством. Текучесть в данной группе на 10—20% выше, чем в остальных.
При решении производственных и социальных проблем, порожденных эффектом «лимита», надо прежде всего учитывать ситуацию с трудовыми ресурсами в Москве. С 1965 по 1984 г. доля промышленно-производственного персонала в народном хозяйстве города сократилась с 33,2% до 25,2%, численность же этой группы практически не изменилась. В то же время удельный вес занятых в непроизводственных отраслях, науке, культуре увеличился с 45,5% до 52,6% [6]. Столь заметный рост оказался возможным лишь за счет привлечения иногородних рабочих, которые заменяли коренных москвичей на местах с неблагоприятными условиями и повышенной интенсивностью труда, относительно невысокой заработной платой. Для того чтобы коренным образом изменить ситуацию,^необходимо в первую очередь механизировать и автоматизировать трудоемкие производственные процессы, улучшить управление социально-экономическими процессами. Без этого полный одномоментный отказ от привлечения иногородних кадров может привести к серьезным сбоям в работе, в частности, такого гиганта как ЗИЛ.
Вопрос о техническом перевооружении для объединения стоит особенно остро. Сошлемся в данной связи на мнение Генерального директора объединения Е. А. Бракова: «Новому заводу нашей отрасли (речь идет о ВАЗе. — Ред.) на реконструкцию сразу же выделили 1 млрд, рублей. А ЗИЛ 70 лет давал государству прибыль, ему необходима реконструкция, а средств нужных мы не получаем. У нас много оборудования, которое работает свыше 25 лет. Выходит, что мы средств на обновление оборудования не заработали. А кто нас может упрекнуть в плохой работе?... Хорошо работающее предприятие должно быть хозяином положения» [7]. В 1987 г. объединение перешло на самофинансирование и полный хозяйственный расчет, в рамках которого заводу, придется решать, наряду с другими, и очень нелегкую проблему кадров. В создавшемся положении сокращение числа иногородних рабочих должно быть поэтапным, с учетом, разумеется, интересов города.
84


ЛИТЕРАТУРА
1. Московская правда, 1986, 21 июля.
2. Железко С. Н. Население крупного города. М.: Мысль, 1986; Давидович, Я. А., Ко- саев А. Г., Подольная М Н. Привлечение и рациональное использование иногородних рабочих.— Социол. исслед., 1981, № 4.
3. Московская правда, 1986, 26 декабря.
4. Социальное развитие рабочего класса СССР. М.: Наука, 1977, с. 237.
5. Коммунист, 1987, № 4, с. 81.
6. Москва в цифрах. 1971—1975 гг. Краткий стат, справочник. М.: Статистика, 1975, с 79—81; Москва в цифрах. 1985 г. Стат, ежегодник. М.: Финансы и статистика, 1985, с. 103—105.
7. Браков Е. А. ЗИЛ: возможности, заботы, свершения.— ЭКО, 1986, № 10, с. 13.
•••
В. С. АФАНАСЬЕВ
ПРИЧИНЫ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ ПОТЕРЬ
НА ПРОИЗВОДСТВЕ
АФАНАСЬЕВ Вячеслав Степанович — младший научный сотрудник НИИ комплексных социальных исследований Ленинградского государственного университета им. А. А. Жданова. В нашем журнале публикуется впервые.
В 1983—1984 годах НИИ комплексных социальных исследований ЛГУ им. А.А. Жданова изучал пути сокращения социально-экономических потерь трудовых ресурсов Петрозаводска. В ходе анкетирования работников 14 предприятий (1574 человека) задавался вопрос об отрицательных явлениях, особенно часто встречающихся в трудовых коллективах (варианты ответов: прогулы, опоздания, преждевременный уход с работы, появление на рабочем месте в нетрезвом виде, брак по вине рабочего, хищение социалистической собственности, грубость с подчиненными, нарушение общественного порядка). Самое большее количество ответов выпало на долю правонарушений, непосредственно вызывающих потери рабочего времени: опоздания — 27%, прогулы — 21%, преждевременный уход с работы— 12%. Реальные потери от прогулов на обследованных предприятиях, по данным исследования, составляют в среднем за год около 14 тыс. рабочих дней, или примерно половину трудового дня каждого работника. Учет опозданий, отлучек и преждевременных уходов с работы столь четко не налажен, однако выборочные данные показывают, что число опозданий и преждевременных уходов с работы превышает число прогулов в 5—10 раз. Это ведет к заметному увеличению совокупных потерь.
Особый вид отклоняющегося поведения — правонарушения, совершенные на почве злоупотребления алкогольными напитками. В структуре ответов они составили 20%. Ответы на вопрос «Согласны ли Вы с тем,
85


что распитие алкогольных напитков в течение рабочего дня — большое зло?» распределились следующим образом: «да» — 85%, «затрудняюсь ответить» — 3%, «нет»—12%. А ответы на вопрос «Согласны ли Вы с суждением: „Если я выпью в обеденный перерыв немного вина, это не повлияет на качество моей работы“?» распределились таким образом: «да»— 13%, «затрудняюсь ответить»— 12%, «нет» — 75%.
Злоупотребление алкоголем, на почве которого совершается основное число нарушений общественного порядка, влечет снижение производительности труда на 20—30% [1]. Из-за прогулов, причиной которых явилось пьянство, потери рабочего времени в строительстве, промышленности, сельском хозяйстве составляют миллионы человеко-дней [2]. Каждый рубль, вырученный от продажи спиртного, оборачивается потерями для народного хозяйства в 1,5—3 руб. [3].
Наносят материальный ущерб предприятиям и хищения социалистической собственности [4]. 74% опрошенных работников Петрозаводского рыбокомбината подтверждают факты хищения социалистической собственности [5]. Однако распространенность хищений, по сравнению с другими отрицательными явлениями, была признана минимальной (2% ответов). По-видимому, расхождение в оценках связано с более терпимым отношением к хищениям, по сравнению с другими нарушениями законности.
Большие материальные потери несут предприятия из-за выпуска бракованной продукции. В 1983 г. по И общесоюзным промышленным министерствам потери от брака составили более 300 млн. руб [6]. Брак по вине рабочего в структуре ответов занял пятое место из девяти (9% ответов).
По данным ЦСУ СССР, за первые шесть месяцев 1986 г. план реализации промышленной продукции с учетом поставок выполнен на 98,9%. Недопоставлено продукции на 3,8 млрд, руб.; каждое четвертое промышленное предприятие нарушило договорную дисциплину [7]. На обследованных предприятиях Петрозаводска размеры ежегодно взыскиваемых штрафов за недопоставки колеблются от 70 тыс. до 750 тыс. руб.
Общесоюзная статистика показывает, что внутрисменные и целосменные потери рабочего времени в промышленности превышают 1/10 его фонда [8]. На обследованных предприятиях города ежегодные потери рабочего времени от простоев составляют около 12,5 тыс. рабочих дней. Обычно они компенсируются за счет сверхурочных работ. За два года на оплату последних в промышленности было израсходовано свыше 500 млн. руб. [9]. На обследованных предприятиях Петрозаводска среднегодовой объем сверхурочных работ составил около 20 тыс. дней.
Приведенные статистические сведения взяты из официальных отчетов предприятий. Для выявления реальной картины необходимо внести в эти данные некоторые уточнения. В производственных коллективах Петрозаводска почти половину нарушений трудовой дисциплины администрация оставляет без внимания. Традиционно считается, что потери рабочего времени в первую очередь вызваны прогулами. Однако наше исследование показало, что «пальма первенства» принадлежит отлучкам с рабочего места без разрешения администрации. Внутрисменные потери по указанной причине составили почти 20% фонда рабочего времени. Это превышает потери от прогулов, простоев и неявок с разрешения администрации почти в 20 раз!
Важный показатель, отражающий социально-экономические потери,— текучесть кадров. Среднегодовой коэффициент текучести по стране составляет около 20% [10]. На обследованных предприятиях он равен 18%.
Что касается потенциальной текучести, то на ее выявление было нацелено три вопроса анкеты. На вопрос «Хотели бы Вы перейти на другое предприятие?» были получены следующие ответы: «нет»» — 57%, «да» — 86


17%, «затрудняюсь ответить» — 26%. На вопрос «Какое из приведенных ниже суждений соответствует Вашему мнению»: «данное предприятие меня вполне устраивает» — 45%, «здесь меня не все устраивает» — 38%, «это предприятие меня скорее не устраивает, чем устраивает» — 6%, «данное предприятие меня совершенно не устраивает» — 3%, «затрудняюсь ответить» — 8%. На вопрос «Представьте, что Вы подыскиваете себе работу. Вернулись бы Вы на данное предприятие?» ответили утвердительно 40%, отрицательно — 21%, не смогли ответить 39%. Таким образом, потенциальная текучесть колеблется от 17% до 21% и соответствует реальной.
Таковы основные виды потерь рабочего времени. Ведущее место в их структуре занимают внутрисменные потери: связанные с отсутствием на рабочих местах без разрешения администрации—19%, от общих заболеваний и производственного травматизма — 8%, от неявок с разрешения администрации, простоев и прогулов— 1%. В целом потери рабочего времени составляют, по нашим данным, 28% его фонда.
Главная причина таких потерь — недостатки в организации труда. На обследованных предприятиях Петрозаводска удовлетворено организацией работы менее половины опрошенных. Мотивы нарушений такого рода понятны: когда нет работы, можно заняться и своими делами, тем более что это никак не отразится на заработной плате. Что же касается администрации, то, не сумев должным образом организовать труд людей, она лишается возможности применять предусмотренные законом санкции.
Вторым по важности фактором эксперты назвали пьянство и алкоголизм. Причем этот фактор косвенно связан с организацией труда. Штурмовщина в конце месяца требует значительных затрат физической и психической энергии, которые необходимо чем-то компенсировать. Нередко это делают при помощи спиртного. Производительность труда на предприятиях с нестабильным ритмом после выдачи заработной платы и последующего пьянства и прогулов снижается на 15—30% [И]. Плохая организация прямо влияет на производительность труда. В условиях производственной аритмии рабочие заранее начинают готовиться к неизбежной штурмовщине в конце месяца: они трудятся в неполную силу, попутно создают задел деталей, сырья и материалов для предстоящей сверхинтенсивной работы.
Организация труда определяет и морально-психологический климат в коллективе: чем выше аритмия, тем он напряженнее.
Как же обстоит дело с ритмичностью производственного процесса на обследованных предприятиях? Потери рабочего времени из-за неравномерности трудового процесса в течение смены в среднем составляют 17%. (Напомним, что совокупные йотери рабочего времени равны 28%.) Следовательно, неритмичность производственного процесса обусловливает почти 70% всех потерь рабочего времени (причем, учитывается лишь неритмичность в течение смены). Эти данные подтверждаются результатами других исследований, которые свидетельствуют: неритмичная трудовая деятельность способствует снижению производительности труда в среднем на 20%.
За последние годы были выявлены новые факты определенного снижения уровня организации труда. Так, если в 70-е годы на предприятиях с выраженной аритмией производства максимум прогулов приходился на первую декаду, в течение которой выполнялся минимум производственной программы, то в 80-е больше всего прогулов в третьей декаде, когда выпуск продукции особенно велик [12]. Попустительство прогульщикам в начале месяца, как своеобразная компенсация за неупорядоченность производственного процесса, неминуемо ведет к нарушениям трудовой дисциплины.
87


Обнаружилась и другая негативная тенденция. Если в 70-е годы проблема дисциплины труда преимущественно касалась молодых работников, с неполным средним образованием и низкой квалификацией, в основном холостых, то в 80-е годы средний возраст нарушителей трудовой дисциплины, уровень их образования и среднемесячная заработная плата увеличились [13]. Наши исследования подтверждают эту тенденцию. Такое «улучшение» социально-демографических характеристик правонарушителей свидетельствует, на наш взгляд (как и смещение пика прогулов на конец месяца), о серьезном снижении уровня организации труда.
В ходе исследования в Петрозаводске на вопрос «В среднем на сколько процентов Вы выполняете нормы выработки?» были получены в частности, следующие данные: на 101—110%—27%, на 111—120% — 12%, на 121 —130%—8%, более чем на 130%—5%. Таким образом, свыше 50% опрошенных перевыполняют нормы выработки. Естественно, возникает вопрос о напряженности подобных норм, о том, в какой мере они стимулируют рост производительности труда. Уместно вспомнить: внут- рисменные потери рабочего времени на обследованных предприятиях составляют около пятой части фонда рабочего времени. И если несмотря на такие потери производственные планы выполняются и перевыполняются, очевиден заниженный уровень норм труда и плановых заданий. Косвенно это подтверждают и данные проведенного нами опроса: удовлетворены нормированием работ лишь 49% респондентов, размером зарплаты— 45%, распределением премий — 46%, порядком повышения разряда— 50%, системой морального стимулирования — 38%.
Механизм дифференциации заработной платы имеет весьма существенные недостатки. Во-первых, рост средней заработной платы связывается главным образом с централизованным пересмотром тарифных условий, а не с усилением эффективности труда, повышением качества продукции. Во-вторых, учитывается лишь ограниченное число географических и технико-экономических, а не социальных факторов. В-третьих, уровень оплаты зачастую определяется не нормами и тарифами, а неким стандартом жизни, сложившимся в регионе практически независимо от реальной квалификации и интенсивности труда рабочего. Рост оплаты труда рабочих дефицитных профессий из планомерного процесса превратился в стихийный [14].
Третьим фактором по степени деликтогенности, вслед за нормированием труда и заработной платы, эксперты назвали недостаточную квалификацию, отсутствие механизации и разнообразия труда. Квалификационным уровнем выполняемой работы удовлетворено 72% опрошенных, содержанием работы — 76%, степенью ее разнообразия — 65%, состоянием оборудования — 36%, качеством инструмента — 34%, а механизацией труда — лишь 29%.
Заметное влияние на работников оказывают условия труда. Считают их нормальными только 36% опрошенных, уровень физической нагрузки удовлетворяет 53%, уровень нервного напряжения — 43%, санитарно-гигиенические условия — 38% респондентов.
Экспертный опрос показал определенную деликтогенность компонентов региональной социальной инфраструктуры — сферы быта и досуга, в частности, неблагоприятных изменений в области семейно-брачных отношений (разводы, конфликтность, низкий уровень рождаемости, большой удельный вес неустойчивых и неполных семей), диспропорций между потребностями населения в товарах и услугах и возможностями их удовлетворения. Весьма заметна негативная роль плохих жилищных условий, недостатков в организации работы транспорта и учреждений культуры. Так, размером жилплощади удовлетворены лишь 29% опрошенных, количеством комнат—17%, качеством обслуживания ЖЭК — 10%. Частые нарушения графика движения общественного транспорта, которым пользуется половина всех работников, отметили 67%.
88


Проведенное исследование подтвердило зависимость правонарушений и обусловленных ими социально-экономических потерь от производственных и бытовых факторов. Мероприятия, направленные на их оптимизацию, должны включаться в планы экономического и социального развития трудовых коллективов. В сфере труда основные направления предупредительной деятельности — это формирование стабильного производственного ритма, внедрение и совершенствование бригадных форм •организации и стимулирования труда, развитие социалистического соревнования, создание условий для профессионального роста работников, расширение возможностей для совмещения профессий, совершенствование нормирования труда и его оплаты, улучшение методов управления и стиля руководства. Необходимо также тщательно согласовывать планы социального и экономического развития трудовых коллективов с планами развития регионов. Реализация такого рода планов — основа профилактики правонарушений.
ЛИТЕРАТУРА
1. Профилактика пьянства и алкоголизма. М.: Юрид. лит-ра, 1983, с. 15.
2. Гусев С. И. Практика применения судами законодательства о борьбе с пьянством.— Сов. гос-во и право, 1986, № 4, с. 56.
3. Галушкин Ю. Защищая трезвость.— Правда, 1986, 8 февраля.
4. Пестун И. Подзащитные.— Правда, 1986, 31 марта.
5. Овчинников Н. Е. Дисциплина в производственном коллективе. Петрозаводск: Карелия, 1983, с. 38.
6. Цена заводского брака.— Труд, 1984, 20 сентября.
7. Ускорять развитие экономики.— Правда, 1986, 20 июля.
8. Вест, статистики, 1983, № 4, с. 68.
9. Левиков А. Работа после работы.— Лит. газ., 1984, 6 июня.
10. Важный резерв.— Правда, 1984. 13 мая.
11. Право и социальное планирование. М.: Юрид. лит-ра, 1981, с. 123—124.
12. Колодиж Б. Н. Как влияет ритмичность производства на дисциплину труда? — Со- циол. исслед., 1984, № 2, с. 46, 44.
13. Резников П. П., Роденко В. А. Эффективность мер дисциплинарного воздействия.— Социол. исслед., 1983, № 2, с. 127.
14. Бляхман Л. С., Злотницкая Т. С. Дифференциация заработной платы как фактор стимулирования труда.— Социол. исслед., 1984, № 1, с. 39—40.
•••
Зарубежная панорама
В Японии, где трудящиеся используют свой очередной отпуск только на 60%, уровень абсентизма не превышает 1,5%♦ а пожилые работники не торопятся на пенсию, еще совсем недавно считалось вполне нормальным не поднимать вопрос о рабочем времени как о важной проблеме. И хотя рабочая неделя здесь сократилась с 42 ч 41 мин в 1974 г. до 41 ч 40 мин в 1981 г., в Организации экономического сотрудничества и развития эта страна остается единственной, в которой количество рабочих часов, реально отработанных трудящимися, выше 2000 в год. Страсть японцев к работе породила даже выражение «сухие трудовые пьяницы». Однако по мере того как поколение трудящихся, снискавших себе такую славу, уступает место молодым, которые больше интересуются досугом, больше уделяют внимания жизни вне стен предприятия, сокращение продолжительности рабочего дня становится одним из главных требований японских профсоюзов. Естественно, что предприниматели не поддерживают это требование. С их точки зрения, пятидневная рабочая неделя нанесет вред отношениям с торговыми партнерами, а длительность рабочего дня можно сократить лишь посредством повышения производительности труда.
Информационный бюллетень МВТ, 1986, № 4, октябрь, с. 3.
89


А. И. КРАВЧЕНКО
ПРИКЛАДНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В США
КРАВЧЕНКО Альберт Иванович — кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института социологических исследований АН СССР. В нашем журнале опубликовал статьи «Социальные факторы организации труда в системе Тейлора» (1981, № 3), «„Революция менеджеров": отделилась ли собственность от контроля над производством?» (1982, № 1), «Экспериментальные исследования труда в 20-е годы» (1982, № 4), «Карл Маркс о взаимосвязи характера, содержания и цели труда» (1983, № 2), «Методы социального управления (опыт 20-х годов)» (1986, № 3) и др.
Советскому читателю хорошо знакомы основные тенденции в теоретической социологии США. Ориентирами здесь служат имена Р. Мертона, Т. Парсонса, Л. Гарфинкеля и др. Их концепции не только определяют развитие теоретической мысли, но и выражают умонастроения, бытующие сегодня в американском обществе. Иное дело — тот пласт социологических разработок, которые принято называть прикладными. Хотя и здесь есть своего рода классики (например, П. Лазарсфельд» М. Рокич, П. Росси), функционируют сотни исследовательских и консультативных фирм, эта сфера деятельности все еще остается terra incognita.
Прикладная социология в США отличается от академической не только содержанием и характером исследований, главное — ориентация на практическую пользу, а не на прирост знания, научный вклад в фундаментальные открытия. Она иначе связана с заказчиками, здесь приняты другие критерии оценок конечного результата, оплаты труда и профессиональной карьеры, гораздо в большей мере прикладники зависят от экономического положения компании-работодателя и конъюнктуры на рынке труда. Прикладная социология — это, помимо всего прочего» и бизнес, часто рискованный.
Методическая парадигма и организационные принципы. Порой трудно отличить эмпирическое исследование от прикладного с точки зрения программы и качества информации. Да и вряд ли это нужно делать: постепенно вырабатываются усредненные стандарты «научного метода», отказаться от которых — значит потерять доверие коллег и репутацию профессионала. Достаточно сравнить практику конкретных исследований в американской социологии на протяжении последних двух десятилетий [1, р. 23—32; 2, р. 4—5; 3, р. 8; 4, р. 8J, чтобы убедиться в устойчивости и прямо-таки консервативности методических процедур и канонов. Вот типичный пример.
Обычно компания нанимает постоянный штат квалифицированных специалистов, либо пользуется услугами консультативных фирм. Программа исследования [2, р. 4—6], как правило, включает следующие процедуры: 1) неструктурированное предварительное интервью с менеджерами, рабочими и профсоюзными деятелями; 2) заполняемый примерно за 1 ч (на рабочем месте) вопросник; 3) длительное стандартизированное интервью с начальниками цехов и мастерами (для получения информации о содержании, характере, организации и условиях труда, а также других проблемах, не вошедших в анкету); 4) анализ заводской документации о прогулах и невыходах на работу, текучести кадров, производительности труда и качестве продукции по цехам и участкам. Вспомо90


гательная информация охватывает социально-демографические данные, сведения о структуре семьи рабочего. Для изучения «качества трудовой жизни» разрабатывается вопросник, включающий обычно 250 переменных. Они могут отражать характеристики производственной среды («физический дискомфорт», «соревновательность работы», «справедливость оплаты», «напряженность труда»), а также их субъективные оценки («удовлетворенность», «предпочтения», «мотивация» и т. п.). Каждый вопрос дополняется статистическими данными, собранными у менеджеров и профсоюзных деятелей, что позволяет сравнивать различные цехи и участки, а также социально-демографические категории занятых (по полу и возрасту, членству в профсоюзах, стажу и виду работы). Научные отчеты передаются администрации и профсоюзам. Роль приглашенных консультантов обычно сводится к научно-методической (но не оценочной) интерпретации фактов, разработке программы нового исследования, а также рекомендациям о лучшем использовании менеджерами социологических знаний для решения проблем в том или ином цехе (практическим внедрением «социальные инженеры» не занимаются — это функция администрации).
Как правило, американские социологи применяют уже известный и апробированный инструментарий, например, Индекс описания работы (JDI), Миннесотский вопросник удовлетворенности (MSQ), Индекс групповых параметров Хемфила, Индекс групповой сплоченности Сишора. В отчете или статье указывается автор методики, где она опубликована, в каких исследованиях была установлена ее надежность. Инстументарий может быть заимствован или дополнен собственной методикой. В этом случае дается развернутое описание нового инструментария: сколько содержит вопросов, их типы, способы шкалирования, какие процессы измеряются. По нашим подсчетам, собственные методики составляют 20— 40% используемого в исследовании инструментария. Положительный момент заимствования — обеспечение преемственности подходов и сопоставимости результатов. Инструментарий патентуется и становится собственностью института, центра или частной фирмы, право на его использование оформляется юридически.
В учебных пособиях процесс эмпирического исследования изображается как схема, построенная по рецептам «научного метода»: постановка проблемы и определение предмета, выбор объекта, формулирование теоретических гипотез, операционализация понятий и т. д. Однако, по мнению Ф. Бечхофера [5], реальный научный процесс не соответствует жесткой модели и представляет собой беспорядочное взаимодействие теоретического и эмпирического, дедукции и индукции. Нормативные правила, не исчерпывая всего многообразия практических решений, задают границы методической культуры исследования. Внутри же создается та свобода выбора, которая основывается на жизненном опыте и «конвенциональной мудрости» дисциплины и которую можно считать разновидностью обыденного мышления или стереотипами поведения научного сообщества. Например, принято думать, что социологу-практику не обязательно следовать всем методическим канонам: из-за нехватки времени и жестких требований администрации достаточно соблюдать самые основные правила. Нередко признание ценности полученных знаний зависит не от их истинности, а от умения убеждать руководство компании и редакторов журналов в том, что социолог точно следовал «правильному» методу.
Недостаток эмпирических исследований в индустриальной социологии и психологии — узость методической базы (нерепрезентативность лабораторных выборок для изучения крупных контингентов). Полученные данные, по сути, выявляют закономерности контактного поведения, они отрабатываются на студенческих группах, а затем подвергаются дополнительному испытанию в полевых условиях и переносятся на реаль91


ные производственные ситуации. Сюда же переходит и основной порок подобной практики — «эффект лабиринта»: исследователь загоняет респондента в угол с помощью хитро расставленных вопросов и фиксирует лишь его реакции на вербальные стимулы.
Новые тенденции в американской социологической практике — перенос акцента на качественные исследования, в частности групповые, обсуждения и «глубинные интервью» [6]. Ученый активно вмешивается в процесс взаимодействия с респондентом, считая его равноправным партнером. Подобный метод позволяет выявить цели и смысл поступков непосредственно, т. е. так, как их воспринимают сами участники. Социолог стремится увидеть мир с точки зрения субъекта действия и дать ему возможность структурировать собственный опыт. Поэтому концептуальные переменные формулируются в предварительном опросе самими респондентами [7], которые могут самостоятельно отбирать необходимые вопросы, а затем их интерпретировать. Такой способ часто более результативен, чем «ловушки» в анкете.
По мере повышения уровня прикладных исследований все труднее провести четкую грань между ними и академическими разработками. Так, лонгитюдное исследование Income Dynamics Study (1974 г.) задумывалось как прикладное и финансировалось Службой экономической помощи, позднее им заинтересовалось академическое учреждение — Национальный научный фонд. В итоге оно приобрело статус прикладного и базисного исследования одновременно.
Кто внедряет практические рекомендации? Может сложиться впечатление, что основная задача «социального инженера» в США — внедрять практические рекомендации, переналаживать производство и улучшать психологический климат. На самом деле, это далеко не так. Обратимся к опыту Б. Гарднера, начинавшего свою карьеру еще во времена Хоторнских экспериментов, а затем 20 лет (с 1946 г.) возглавлявшего консультативную фирму. Он полагает, что социолог на предприятии — всегда «аутсайдер», человек посторонний, досконально не знающий производства, его решения, а тем более вмешательство, способны нанести вред [1, р. 79—80]. «Социальный инженер» не должен отвечать за управленческие решения. Информация, полученная социологом, — это собственность корпорации, которая вольна поступать с ней так, как считает нужной: сдать в архив или библиотеку, принять к сведению, запретить публикацию или внедрить в практику. Задача консультанта — поставить диагноз, собрать информацию, просветить менеджеров (во время лекций, собеседований) и разработать рекомендации. Он может определить социальную стратегию компании, но необходимо лицо, которое несет полную ответственность за ее практическое осуществление. Внедрение рекомендаций должны осуществлять профессионалы, а социологу еще предстоит доказать свое право давать советы администрации. Иногда, отмечает Гарднер, мы сомневались в истинности полученной информации, тогда консультант отказывался что-либо рекомендовать, честно сознавшись в ограниченности своих знаний [1, р. 81]. Конечно, он мог бы придумать несколько трюизмов типа «улучшить», «совершенствовать», но сразу же оказался бы без работы. Отказавшись же давать рекомендации, он не потерял своего профессионального статуса, поскольку и менеджеры нередко бывают в затруднительном положении, когда дело* идет о сложных социальных явлениях.
В американской социологии прикладников различают в зависимости от того, какими методами они оперируют. Выделяются два главных метода— социальная инженерия и клиническая социология. Инженер-социолог чаще пользуется маломасштабными дешевыми опросами, сериями «полевых» экспериментов, разрабатывает проекты социальной перестройки небольших сообществ (скажем, молодежных кемпингов или производственных бригад), занимается планированием и дизайном [3; 6]. 92


Задача «клинического социолога» — поставить диагноз, предложить альтернативу, проконсультировать и наметить «терапевтические» меры. Так, социоинженер разрабатывает новую форму брачного контракта, а «клиницист» просвещает молодоженов о том, как им лучше распределить обязанности по уходу за ребенком. Или: первый, обобщив данные о финансовом положении компании, делах на рынке сбыта и технологии производства, предлагает перестроить управленческую структуру, а второй проводит психологический тренинг с менеджерами с целью переориентации их сознания. Как правило, оба специалиста работают в тесном контакте.
Социоинженерный подход — не альтернатива прикладного исследования, а скорее его разновидность. Изучая удовлетворенность трудом или режим работы супервайзера, социолог обобщает процентные распределения и составляет рекомендации, но делает это всегда на языке, доступном пониманию своего клиента. Напротив, «клиницист» не ориентируется на установки и ценности менеджера, подвергает их критическому анализу и приходит к независимым выводам. Пациенты «клинициста»— рядовые работники и администраторы, а клиенты социоинженера— элита, которую интересует не столько научная истина, сколько практическая выгода. Информация, которая противоречит ее представлениям о себе, ее символам веры, считается неэтичной, а, стало быть, и бесполезной [1, р. 20]. Полагая, что клиент хочет знать правду, социолог впадает в иллюзию и путает моральные императивы с принципами научного познания [там же].
Еще одно распространенное заблуждение — стремление быть «нейтральным» в исследовании. Д. Миллер раскрывает этот парадокс следующим образом. Заключив контракт с компанией, социолог знакомится с ситуацией и завязывает дружеские контакты со всем персоналом. Затем он начинает чаще бывать в заводоуправлении, где обобщает статистические данные и анализирует документы, обсуждает с менеджерами программу и план исследования. Спустя месяц рабочие воспринимают его как марионетку администрации либо ее тайного агента. Не подозревая об этом, «социальный инженер» проводит социометрический опрос рабочих и получает искаженную информацию [1, р. 39—40].
Суть подобного явления давно объяснена «хоторнским эффектом»: ученый невольно влияет на ход и результаты исследования. Игнорировать этот факт — значит не понимать природы прикладной социологии. Разумеется, внедрение — куда более сложный процесс, чем сбор информации, ибо степень риска получить отрицательный эффект здесь возрастает в геометрической прогрессии. Будучи завершающей стадией, оно не только не компенсирует огрехи предыдущих этапов, но многократно их умножает, нередко добавляя свои собственные. Внедрение вызывает непредвиденные последствия и требует от социолога умения идти на компромисс.
Институализация и общественное признание. Особая заслуга в становлении эмпирической социологии принадлежит П. Лазарсфельду, который существенно перестроил ее на базе математики и психологии [8; 9]. Еще будучи в Германии, он основал небольшое частное предприятие— «Экономико-психологический исследовательский институт». Вместе со своими коллегами — студентами бюхлеровского семинара — молодой Лазарсфельд проводил коммерческие изыскания, обеспечивая кружку друзей-ученых приличный заработок. Принципы организации и стиль деятельности подобного научного предприятия неуниверситетского типа (в консультативный совет которого, кстати сказать, входили именитые профессора) Лазарсфельд позднее перенес на американскую почву. В 1934 г. при Ньюаркском университете он основал аналогичный институт, а его дружба с Мертоном еще больше укрепила авторитет прикладной социологии. В послевоенный период исследовательские институты и 93


отделения возникают не только при американских, но и европейских университетах.
Известно, что европейская социология сильна своими теоретическими традициями, а новые подходы в области коммерческих прикладных разработок чаще всего появляются в Америке. Ныне в Новом Свете насчитываются сотни, если не тысячи организаций (крупных и мелких, государственных и частных), занимающихся исследованиями, результаты которых оформляются в социоинженерные проекты, системы управленческих решений и практические рекомендации. Причем эта сфера деятельности постоянно расширяется. Наряду со старыми и хорошо зарекомендовавшими себя фирмами, не зависящими от университетов, например NORC или ISR, которые привлекают высококвалифицированных специалистов, возникают новые организации. Они также требуют солидных инвестиций и серьезной поддержки. Некоторые крупные учреждения имеют в своем штате больше докторов философии, чем любой из бостонских университетов [10, р. 901].
Нередко прикладные исследования становятся формой подпольного бизнеса. В стране множество подставных (beltway bandit) фирм, которые заключают официальный контракт на исследование, разрабатывают научную программу, применяют стандартные процедуры и т. д. Законодатели, финансисты и нечистые на руку политические деятели добиваются выделения значительных денежных ссуд якобы для решения важных социальных проблем. Однако все это кончается откровенным надувательством [10, р. 901]. Нередко в подобных фирмах находят приют неквалифицированные работники или люди, называющие себя «социальными учеными». По мнению П. Росси, такова оборотная сторона быстрого роста прикладных исследований в США, которая отнюдь не способствует повышению их престижа в научном сообществе [10, р. 902].
Своеобразие прикладной социологии заключается в ее большей, чем академическая, интегрированности в политическую систему общества. Несмотря на то, что реальная квалификация значительной части прикладников не соответствует нынешним требованиям, их профессиональное мастерство должно быть выше, чем у академических ученых. Возможно, это звучит парадоксально. Однако качество результатов, полученных академическим социологом, интересует научную общественность, его знакомых и коллег, специалистов, студенческую аудиторию, наконец, читателей профессионального журнала. Иными словами, качество публикации прямо влияет на академическую карьеру ученого и его профессиональный статус, а косвенно — на авторитет учреждения, где он работает.
Другое дело — политический резонанс, который иногда приобретает деятельность социолога-прикладника. Ее результаты влияют на принимаемые клиентом социальные и управленческие решения. В крупной корпорации это может быть выбор экономической стратегии, комплекс мероприятий, связанных с гуманизацией труда и благосостоянием тысяч людей, решение судьбы новой продукции, которую фирма выбрасывает на рынок, желая переманить у конкурентов часть покупателей (неслучайно изучение мнений и ценностных ориентаций потребителей — одна из массовых и высокорентабельных сфер деятельности социолога- прикладника).
Особенно широко социологические данные используются в межпартийной борьбе и монополистической конкуренции. Например, сенат, опираясь на материалы опросов, принимает закон о замораживании зарплаты. Понятно, что сторонники правительственной фракции, ратующие за более либеральные законодательные меры в сфере трудового права, иначе воспримут эмпирику, нежели консерваторы. Причем свое негативное отношение к социологам они выразят публично. Часто социологи оказываются вовлеченными в межпартийную борьбу помимо своей воли, порой 94


они попадают в политическую западню, из которой нелегко выбраться [10, р. 896].
Прикладная социология в США превращается в быстро растущий сектор экономики. Дотации, отпускаемые на ее нужды правительством и частными компаниями, окупаются довольно быстро и превышают ассигнования на фундаментальные разработки.
ЛИТЕРАТУРА
1. Applied Sociology: Opportunities and Problems. N. Y.: Free Press, 1965.
2. Seashore S. E. Assessing the Quality of Working Life: the U. S. Experience.— Research Series, Geneva, 1976, No. 15.
3. Applied Sociology: Roles and Activities of Sociologists in Divorse Settings. San Francisco etc.: Jossey-Bass Publishers, 1983.
4. Freeman H. E., Rossi P. H. Furthering the Applied Side of Sociology.— Amer. Sociol. Rev., 1984, v. 49, No. 4.
5. Bechhofer F. Current Approaches to Empirical Research: Some Central Ideas.— In: Approaches to Sociology. L.— Boston, 1974, pp. 70—91.
6. Rowan J. Research as Intervention.— In: Reconstruction Social Psychology. Hormond- sworth e. a., 1974, p. 86—100.
7. Arnistead N. Experience in Everyday Life.— In: Reconstructing Social Psychology, pp. 115—132.
8. Neurath P. In Memoriam Paul F. Lazarsfeld and the Institutionalization of Empirical Social Research.— Realizing Social Science Knowledge. Wien: Wurzburg, 1983, pp. 13— 26.
9. Qualitative and Quantitative Social Research. Papers in Honor of Paul F. Lazarsfeld. N. Y.: Free Press, 1979.
10. Rossi P. H. Presidental Address: The Challenge and Opportunities of Applied Social Research.— Amer. Sociol. Rev., 1980, v. 45, No. 6.
•••
Зарубежная панорама
Как сообщила в специальной передаче телекомпания Эн-Би-Си, количество бездомных в Нью-Йорке за последние пять лет возросло с 36 до 80 тыс. человек.
Die Wahrheit (West Berlin), 1987, 3-—4 Januar, S. 6
95


Консультации
О. Б. БОЖКОВ
ЭТА НЕУЛОВИМАЯ ГЕНЕРАЛЬНАЯ СОВОКУПНОСТЬ
БОЖКОВ Олег Борисович — младший научный сотрудник Института социально- экономических проблем АН СССР (Ленинград). В нашем журнале опубликовал статьи «Оценка населением условий жизни в крупных городах» (1985, № 3, в соавторстве), «Разделение труда в городской семье» (1986, № 4, в соавторстве).
Среди проблем, так или иначе связанных с выборочными методами, пожалуй, самая важная — обеспечение представительности (репрезентативности) выборки. И это понятно, ведь только репрезентативные данные могут служить основой для установления закономерностей социального развития и принятия эффективных управленческих решений.
Социологи-практики чаще всего решают два вопроса: сколько человек надо опросить (как определить количественный объем выборки) и какую минимальную долю от генеральной должна составлять выборочная совокупность, чтобы исследование считалось представительным. Что же касается качественного состава и объема генеральной совокупности, то это, по-видимому, кажется делом само собой разумеющимся и, как правило, не обсуждается. Между тем репрезентативность выборки (и добротность исследования в целом) может быть достигнута только тогда, когда на корректно поставленный вопрос о качественном составе генеральной совокупности получен корректный ответ. Так возникают отнюдь не простые проблемы: кого в принципе надо опрашивать (наблюдать), где должен проходить опрос (наблюдение), какой должна быть его организация, какие типы отбора допустимы и т. д. Словом, по моему глубокому убеждению, обеспечение репрезентативности начинается с определения генеральной совокупности.
В практике работы заводского социолога генеральная совокупность, как правило, очевидна. Это списочный состав работников предприятия. Однако трудности возникают сразу, как только речь заходит о целенаправленном построении гипотез. Поэтому примеры, на которые я буду опираться, достаточно типичны независимо от сферы деятельности социолога.
Стояла задача оценить два варианта мероприятий, направленных на повышение рождаемости. Проект предусматривал, во-первых, установление максимально возможной в современных условиях продолжительности отпуска для работающих матерей новорожденных детей, и, во-вторых,— определение размера денежного пособия по уходу за младенцем. Обследование было решено провести с использованием опросных методов.
Вопрос о качественном составе генеральной совокупности, т. е. о том, какие именно женщины должны быть в нее включены и где целесообразнее всего проводить обследование, возник сразу же.
96


Естественно, необходимо учесть ограничение, связанное с фертильностью. Но фертильный период очень велик — он охватывает как несовершеннолетних девочек, для подавляющего большинства которых рождение детей — дело весьма далекой перспективы, так и 40—45 летних женщин, для которых эта проблема преимущественно уже не актуальна. Можно, конечно, проанализировав возрастную структуру рожениц за ряд лет, найти более точные эмпирические границы фертильного возраста. Но и тогда велика вероятность того, что мы «не угадаем», какова степень актуальности занимающих нас вопросов для женщин, которые попадут в выборку. Следовательно, остается опасность, что выборка будет «скошена» по критериям компетентности и заинтересованности респондентов и в конечном счете — нерепрезентативна.
Ввиду сугубо практической направленности исследования критерий компетентности оказался ключевым. Именно благодаря ему удалось корректно определить границы генеральной совокупности — женщины, для которых оцениваемые социальные мероприятия наиболее актуальны. При этом возможны два варианта: во-первых, все беременные женщины, зарегистрированные в районных женских консультациях, и во-вторых, все женщины, находящиеся на момент обследования в послеродовых отделениях родильных домов. Оба варианта генеральной совокупности обеспечены достаточно полными данными в статотчетности органов здравоохранения (правда, второй по этическим и психологическим соображениям более предпочтителен, поскольку разрешение беременности может иметь различные исходы, а кроме того в этот период многие женщины предпочитают «не загадывать» наперед), и теперь построение выборки— дело техники.
Процедура определения качественного состава генеральной совокупности, релевантного исследовательской задаче, обладает и эвристическим потенциалом. Так, в данном случае предоставляется возможность выяснить, какие социальные группы женщин слабо включены в процесс демографического воспроизводства, и тем самым поставить научную исследовательскую проблему.
Другой пример. На протяжении ряда лет исследовательская группа «Социология и театр», созданная при Ленинградском отделении ВТО в 1973 г. (руководитель доктор философских наук, профессор Б. М. Фирсов), занимается изучением театральной аудитории. Начнем с определения. Что понимать под театральной аудиторией? Совокупность лиц, хотя бы один раз посетивших театр? Но что значит «хотя бы один раз»? Какой срок при этом подразумевается? Совокупность лиц, которые интересуются театральным искусством? И снова неясно, а что значит «интересуются»?
Словом, сложилась довольно острая ситуация, ибо каноническая теория выборочных исследований предполагает безусловное знание по крайней мере основных параметров генеральной совокупности (выборка — это лишь масштабная модель), здесь же исходных данных о театральной аудитории нет, хотя наличие самой генеральной совокупности, именуемой таким образом, вполне очевидно. Тем не менее, чтобы понять социальные функции театрального искусства, механизм его функционирования в обществе, очень важно изучить театральную аудиторию. Как же это сделать, если даже ее объем неизвестен, поскольку статистика располагает лишь информацией о количестве проданных билетов?
Не будем приводить все рассуждения группы «Социология и театр», ограничимся наиболее существенными из них. В результате теоретического анализа был выделен целый «куст» понятий — «потенциальная аудитория», «повседневная аудитория», «реальная аудитория театра», определены взаимосвязи между ними и описываемыми с их помощью фрагментами реальности [1, с. 128—135]. Было установлено, в частности, что объектом исследования скорее всего должна быть «реальная 4 Социологические исследования, № 3
97


аудитория», а объектом наблюдения — «повседневная». Выяснилось также, что реальная аудитория театра представляет собой «естественную выборку» из «потенциальной», т. е. из зрителеспособного населения, а одним из главных факторов, обусловливающих качественный состав этой естественной выборки, является, по-видимому, само театральное искусство.
Последнее обстоятельство сделало необходимым осмысление понятий «театр» и «театральное искусство», а это, в свою очередь, потребовало пересмотра содержания ряда терминов.
Теоретический этап, в ходе которого осуществлялась разработка программы исследования, позволил сделать выводы, важные для решения вопросов о характере, типе и способе выборки. Вывод первый (обоснованный позже и эмпирически) заключается в следующем: «искать» театральную аудиторию в населении практически бесполезно — это все равно, что ловить снетков сетью для акул. Вывод второй (сделанный в том числе и на базе анализа публикаций об изучении театральных зрителей) гласит: нельзя выборочно опрашивать зрителей непосредственно в театре, поскольку в силу психологических и социально-психологических механизмов образ театральной аудитории неизбежно искажается. Выборка оказывается вовсе не случайной, ибо в нее, как правило, попадают люди наиболее активные по своему характеру. Третий вывод (являющийся результатом теоретических, содержательных рассуждений) стал руководством к действию — «выбирать» надо скорее всего не людей, а спектакли.
Последний вывод необходимо прокомментировать более подробно. Если правильны предположения, что театральная аудитория есть «естественная выборка» из зрителеспособного населения и что один из основных факторов, ее определяющих, — состояние театрального искусства, то моделировать надо именно это состояние. Тогда вероятность достаточно полно охватить все слои, образующие в совокупности театральную аудиторию, максимальна.
Годовой текущий репертуар одного драматического театра насчитывает от 12 до 25 названий спектаклей, общий репертуар драматических театров такого города, как Ленинград — около 200. В театроведении принят целый ряд параметров и критериев для классификации и оценки репертуара и отдельных спектаклей: известность драматурга, время создания пьесы, жанр и т. п. Кроме того, эксплуатационные характеристики спектаклей, фиксируемые в статистической отчетности театров, позволяют произвести многоаспектное детальное описание, а следовательно, обоснованное построение модели репертуара. В самом деле, из 25 можно выбрать пять—семь таких спектаклей, которые отражали бы существенно важную для исследования специфику репертуарного списка.
Итак, мы смоделировали репертуар конкретного театра, выбрав пять—семь спектаклей, и провели на них сплошной опрос зрителей, т. е. получили «фотографию» повседневной аудитории данного театра. (Техника перехода от повседневной аудитории к реальной подробно описана [1, с. 136—145], поэтому не будем задерживать на этом внимание.)
Гораздо важнее другое — здесь мы имеем дело с нестандартной (я бы сказал, с «обратной») задачей выборки. Собственно, одна из главных целей всего исследования и состоит в том, чтобы получить более или менее надежное и обоснованное представление о самой генеральной совокупности, которая являет собой неустойчивое («размытое»), но все- таки качественно вполне определенное множество. Поэтому и понадобился своего рода «обходной маневр» через театральные спектакли, иначе говоря, через состояние театрального искусства.
Разработанный и опробованный группой «Социология и театр» подход к «выборочному» изучению театральной аудитории через репрезен98


тацию театрального репертуара открывает возможность для эмпирического обоснования следующих утверждений. Состояние театрального искусства 60-х годов обусловило, во-первых, относительно высокую долю мужчин в театральной аудитории, а, во-вторых, высокую долю «постоянных» зрителей. Состояние театра 70-х годов обусловило, во-первых, явное преобладание женщин (65—75%) и в реальной, и в повседневной аудиториях театра, и, во-вторых, абсолютный и относительный рост числа одноразовых или «случайных» зрителей практически во всех театрах. Теперь можно поставить вопрос: какие параметры реальной аудитории обусловят состояние театрального искусства в период эксперимента в театральном деле, т. е. в конце 80-х годов?
Такого рода «обратные» задачи выборки возникают сегодня довольно часто, особенно когда предметом исследования оказывается внепроиз- водственная, слабо институциализированная и почти не структурированная сторона жизни людей. Рассмотрим еще одну подобную задачу.
Государственная публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде издавна занимается изучением читательских интересов и предпочтений. Однако, несмотря на то, что генеральная совокупность вроде бы хорошо известна (это регистрационная картотека, где зафиксированы данные о более чем 90 тыс. читателей), репрезентативность получаемых в ходе исследования выводов вызывает сомнения. Есть подозрение, что картотека искаженно представляет генеральную совокупность, т. е. реальный читательский контингент. Фактически многие, придя один раз в ГПБ и записавшись в нее, больше никогда в ней не бывают. В то же время значительная часть реальных читателей (командированные из других городов, лица, не имеющие высшего образования, но допущенные к работе в научных залах по письмам от предприятий и учреждений и т. п.) не значатся в картотеке. Таким образом, и здесь генеральная совокупность, хоть и устойчива, но нефиксирована, и о ней нет никаких надежных данных для обоснованного построения выборки.
В этом случае теоретическое, логико-содержательное обоснование выборки базировалось на следующих рассуждениях. Научная работа в библиотеке носит естественный циклический характер, ведь ознакомление с литературой — лишь один из компонентов научной деятельности. Тип и характер цикличности для каждого отдельного индивида определяется многими субъективными и объективными параметрами. К первым относятся личные привычки, индивидуальный биологический ритм и т. п.; ко вторым — специфика предметной области исследования, режим работы научных или производственных учреждений, где трудится читатель, режим работы самой библиотеки и т. п. Однако, накладываясь друг на друга, индивидуальные циклы по законам массовых процессов образуют определенный устойчивый ритм движения читателей библиотеки в целом.
Гипотеза о циклическом ритме движения читателей была подтверждена в ходе специального анализа статистической отчетности о посещаемости ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина за последние 15 лет. Выяснилось, что показатели посещаемости по месяцам из года в год демонстрируют высокую устойчивость: в апреле посещаемость максимальная, в июне — минимальная, а для сентября на протяжении всех 15 лет присуща «нормальная» интенсивность читательского потока. Столь же устойчивы и многолетние колебания посещаемости по неделям каждого месяца.
По наблюдениям сотрудников библиотеки, в каждый типический («экстремальный») период времени контингент читателей имеет свои особенности. В апреле, например, из года в год среди посетителей существенно выше, чем в любом другом месяце, доля аспирантов, в сентябре — промышленных инженеров и, в частности, командированных из дру-
4*
99


гих городов. (Это наблюдение практиков подтвердилось затем в ходе специального анализа материалов опроса читателей.)
Высокая устойчивость показателей посещаемости послужила основанием для решения о сплошном обследовании читателей ГПБ в течение типических, «контрольных» дней. Таких дней было выделено девять: именно это число дает матрица трех состояний (максимум, «норма», минимум) на пересечении типических месяцев и недель. Исследование оказалось как бы «растянутым» на полгода — с апреля по сентябрь. Но, смеем надеяться, что именно такая его организация обеспечивает наиболее полную репрезентацию практически всех слоев реального читательского контингента библиотеки, их интересов и предпочтений относительно форм и методов библиотечного обслуживания.
Приведенные примеры свидетельствуют: роль количественных аспектов выборочного метода нередко оказывается чисто служебной, объем «выборки» в большей мере — величина производная от способа организации исследования, логико-содержательного обоснования этой организации. Гораздо важнее, где и когда проводить обследование. Кром$ того изложенное выше наглядно подтверждает, казалось бы, простую мысль, что обеспечение репрезентативности теснейшим образом связано с теоретическим и методологическим анализом изучаемого явления или процесса. А подчас этот анализ оказывается единственным эффективным способом решения основной задачи исследования.
И еще одно существенное обстоятельство. Если исследование людей, включенных в какой-либо процесс, претендует на репрезентативность, оно должно быть синхронизировано с логикой и естественным течением данного процесса. Именно по этой причине изучение театральной аудитории длилось полтора месяца, а читательской аудитории — полгода. Необходимость учета специфики процесса обусловила также использование в обоих случаях разных «обходных путей» для того, чтобы максимально полно описать «подвижные», неустойчивые генеральные совокупности.
В заключение несколько методологических выводов относительно стратегической схемы выборочного социологического исследования.
Известно, что любое исследование начинается с постановки проблемы, т. е. с описания существа социального противоречия, эту проблему порождающего. Ответ на вопрос, какие социальные силы вызывают то или иное противоречие, какие больше всего от него «страдают», а также влияют на развитие, в подавляющем большинстве случаев и есть определение генеральной совокупности. Если ее границы очевидны, устойчивы, если исходные данные обеспечивают ее качественный состав, а также ее релевантные целям и задачам исследования параметры, то мы имеем дело с «прямой» задачей выборки. Далее исследование входит в традиционное русло, где выборочный метод выполняет преимущественно «экономическую» функцию наиболее рационального использования всех ресурсов, а количественные параметры выборки играют важную роль при оценке ее репрезентативности.
Но если границы генеральной совокупности не ясны, неустойчивы, если она не обеспечена необходимыми исходными данными, то речь идет скорее всего об «обратной» задаче выборки. (Ближайший аналог—работа палеонтолога, который по отдельным фрагментам скелета, а иногда буквально по одной-двум костям должен реконструировать облик ископаемого животного.) В этом случае акцент переносится на теоретический и методологический анализ, в процессе которого необходимо найти место и время проявления либо концентрации «естественной выборки» людей, репрезентирующей генеральную совокупность. Сама выборка кроме «экономической» начинает выполнять собственно познавательную, эвристическую функцию. Количественные же ее параметры не имеют решающего значения.
юо


(Правда, как видно из примера с театральной аудиторией, здесь тоже возможен «выход» на традиционное использование выборочного метода, но на несколько нетривиальных единицах.)
Развитие теоретических представлений как о социальных процессах, так и о методике и технике выборочных исследований приводит к выводу, что репрезентативность далеко не всегда обеспечивается методами построения выборки, разработанными в математической статистике. Имеются прецеденты разработки выборки не на статистической, а на логико-содержательной основе, изначально тесно связанной с теоретическим осмыслением предмета изучения. Подобный подход целесообразен, на наш взгляд, для анализа процессов массового поведения. До сих пор наибольших успехов удавалось добиться при изучении одного их подкласса, относящегося к массовому обслуживанию. Это функционирование институтов культуры и их взаимосвязь с аудиторией, деятельность учреждений торговли и обслуживания и т. п. Наши попытки очертить такие неустойчивые, «размытые» генеральные совокупности, как посетители парков культуры, участники художественной (и иной) самодеятельности, клиенты бюро по обмену жилой площади и т. п., пока не увенчались успехом.
Сегодня совершенно очевидно, что генеральная совокупность подавляющего большинства процессов массового поведения — это не все население (и тем более, не работники какого-либо предприятия или отрасли), но относительно малые, специфические его группы. Очевидно, также, что прежде чем решать, сколько человек надо опрашивать, какую долю от генеральной совокупности должна составлять выборочная совокупность, необходимо определить суть, специфику, характер каждого из этих неопределенных множеств, существование которых несомненно, но трудно уловимо. Именно в этом состоит первый и очень важный шаг к тому, чтобы исследование было репрезентативным, а его результаты надежными и достоверными.
ЛИТЕРАТУРА
1. Зритель в театре. М.: ВТО, 1981.
•••
Зарубежная панорама
Сектор услуг в странах, входящих в Организацию экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), почти полностью «феминизирован» — женщины составляют здесь в настоящее время 2/3 всех занятых. Большинство из них — бывшие домохозяйки, не имеющие ни специальной подготовки, ни квалификации. Именно они сталкиваются с трудностями, связанными с внедрением электронно-вычислительного оборудования, которое находит ныне применение практически во всех отраслях сферы услуг: в торговле и делопроизводстве, банковском и почтовом деле. Хотя микроэлектроника открывает новые возможности для занятости, многие женщины не могут рассчитывать на получение более высоких должностей, требующих знаний в области современной техники. В результате удел большинства — потеря работы. Так, внедрение сложных регистраторов наличных денег и терминалов в торговых точках привело в ряде западноевропейских стран к сокращению 80% занятых женщинами рабочих мест в розничной торговле.
Информационный бюллетень МБТ, 1987, № 1, январь, с. 3.
101


Теория и методы анализа данных
Н. В. АНАНЬЕВА, В. А. ШВЕДОВСКИЙ
ТРЕХМЕРНОЕ ДИАГРАММНОЕ МОДЕЛИРОВАНИЕ
АНАНЬЕВА Нина Викторовна — аспирант Всесоюзного сельскохозяйственного института заочного образования. В «Социологических исследованиях» печатается впервые. ШВЕДОВСКИЙ Вячеслав Анатольевич — кандидат физико-математических наук, старший научный сотрудник Государственного института по проектированию театрально-зрелищных предприятий. В нашем журнале опубликовал статью «Детерминизм и ста- тистичность в динамических моделях» (1985, № 1).
Сегодня эффективность применения математических методов в социологии определяется не только мощностью метода, но и оперативностью получения результата. Такие, например, классические методы, как распознавание образов, факторный, компонентный, дискриминационный, кластерный анализ давно уже доказали свои социологические возможности. Что касается их вариантов, то многие из них трудно применимы в ситуациях, требующих экспресс-анализа качественных признаков — слишком сложны процедуры. Кроме того, есть ограничения методического характера. Скажем, в кластерном анализе в качестве меры близости в изображаемом пространстве обычно фигурирует расстояние. При работе с социологической информацией часто не удается построить удовлетворительных шкал (интервальных, отношений). Поэтому всякая техника «оцифрения» — введение метрических отношений требует специальных оговорок и вообще говоря проблематична. Преодолеть упомянутые трудности можно, разработав такие методы, когда измерения близости или расстояния будут заменены другого рода процедурами, фиксирующими отношения между объектами в изображаемом пространстве.
В настоящей статье предлагается модификация кластерного метода на основе идей симметрии. Импульсом к разработке процедуры послужил гистограммный анализ номинальных шкал. Возьмем в качестве конкретной задачи проблему развития культурной активности населения в зависимости от таких социально-демографических характеристик, как пол, возраст, социальное положение, наличие детей до 12 лет. (Используются данные исследования, проведенного в 1984—1985 годах в Балашихинском районе Московской области сотрудниками ИСИ АН СССР и Всесоюзного сельскохозяйственного института заочного образования.) Были выбраны следующие показатели: уровень культуры общеобразовательной (респондент постоянно читает литературу по специальности), политической (выполняет общественные поручения с желанием) и физической (систематически занимается физкультурой и спортом).
Если представить значения признаков традиционным способом — с помощью графов (см. рис. 1), то трудно усмотреть какую-либо закономерность даже в отношении отдельного параметра. Тем более невозможно сказать что-либо определенное обо всем комплексе, состоящем из названных трех признаков.
102


Рис. 1. Показатели социально-культурной активности контрольной группы мужчин: «П» — политическая культура; «О» — общеобразовательная культура; «Ф» — физическая культура; «б. д.»— возрастные группы, члены которых не имеют детей; «д> — возрастные группы, члены которых имеют детей до 12 лет.
Есть другой путь — использовать трехмерное признаковое пространство. Здесь каждый изображаемый объект—та или иная социальная группа — будет также представлен процентом ответов по каждому из упомянутых видов деятельности. Однако, данные эмпирического исследования преобразуются в точки в трехмерной декартовой системе координат (см. рис. 2). Координаты результирующего вектора рассчитываются по формуле:
х1==-!у-х(& —с); у! = а . (1)
Суть подхода заключается в том, чтобы сравнить положения векторов, исходящих из начала системы координат. Задача — обнаружить определенную симметрию относительно некоторого избранного направления, исходного пункта содержательного объяснения. Таким направлением может быть вектор, имеющий равный угол со всеми тремя осями системы координат (предполагается, что в идеале все три фактора оказывают равновеликое воздействие на развитие исследуемой группы). Впрочем, по отношению к упомянутому вектору (главному признаку) допустим определенный статистический разброс значений. Они будут заключены внутри некоторого конуса, охватывающего вектор и образующего центральный кластер [1] или кластер-индекс [2]. При этом лучи конуса отклоняются от оси симметрии не более чем на величину угловой дисперсии.
Рассчитаем значение каждого признака и нанесем их на трехмерную диаграмму (см. рис. 3). В отличие от традиционного графического изображения (см. рис. 1) здесь явственно различимы какие-то закономерности. Вращение вектора фиксирует различные состояния исследуемой группы в зависимости от возраста. Выявляется и наличие определенного жизненного цикла [3]. Ведь в каждом возрасте обычно доминирует интерес к одному из названных видов культурной деятельности.
Таким образом, основной смысл предлагаемого подхода — использование образов для проекции из многомерного пространства на двумерную поверхность или систему поверхностей. В трехмерном воплощении метода координатные значения признаков проецируются на плоскость, которая перпендикулярна оси симметрии трехмерного угла базисных векторов в декартовой системе координат[ 1 ]. Тем самым учитывается то важное обстоятельство, что социологические признаки, выраженные в процентах, имеют только положительные значения.
Вместе с тем метод пригоден для построения многомерных (четырех-, пяти- и т. д.) моделей. Ведь n-лучевая диаграмма в системе коор-
103


п
55-59
С
Ь
90-99
Рис. 3
50-59
Рис. 2
Рис. 2. Ориентация осей в трехмерной декартовой системе координат.
Рис. 3. Характеристика социально-культурной активности контрольной группы мужчин. Признаки: «П» — культура политическая; «О» — общеобразовательная, «Ф» — физическая; цифрами обозначены возрастные группы; «б. д.» — возрастные группы, члены которых не имеют детей; «д» — возрастные группы, члены которых имеют детей до 12 лет.
динат n-мерного евклидова пространства признаков может быть разложена на последовательные ряды трехлучевых диаграмм. (Каждая точка n-мерного пространства представляет объект, для которого координаты являются значениями признаков.) Для количественной оценки необходимо избрать единую шкалу. Например, на каждом луче от центра диаграммы откладывается доля респондентов, обладающих тем или иным качеством. Совокупность отдельных значений (/ь 12... 1п) заданных на каждом луче, позволяет определить длину результирующего n-мерного вектор а, соответствующего искомому признаку: L =
= 1/~li 4-12 4". . . 4~ К • Надо учесть следующее. Если все составляющие результирующего вектора равны между собой, то его проекция на /г-лучевую диаграмму с равными секторами всегда будет отождествляться с центром последней, т. е. с точкой 0. (Назовем такой вектор опорным вектором центрального кластера или просто опорным вектором.) В рассматриваемом случае исследователь имеет основание утверждать, что результирующий признак в одинаковой степени зависит от каждого из индикаторов. Более того, это статистически верно и для пучка внутри конуса — центрального кластера.
Проекцию результирующего вектора можно найти простым геометрическим построением — через сумму векторов-признаков. Направление проекции показывает, какие признаки преобладают в социальной группе. Длина же рассматриваемого отрезка сравнивается с проекцией конуса разброса значений, возникающего при статистических колебаниях опорного вектора. Величина этой проекции зависит от выбираемой статистики — модели, описывающей плотность распределения признаков. Ниже, например, для расчета значений векторов используется равномерная статистика (см. приложение, программу 1).
Наряду с достоинствами (простота, высокая наглядность, возможность использовать распространенные статистические методы) описан- ный вариант трехмерного диаграммного анализа обладает одним существенным недостатком. Длина результирующего вектора-проекции на плоскость не зависит от значений признаков. А это значит, что в центральный кластер могут попасть как группы с хорошо сбалансированными признаками, так и группы с просто низкими значениями индикаторов. Не исключается, следовательно, возможность искажения результатов. Простыми геометрическими построениями трудно решить задачу, 104


чтобы длина проекции результирующего вектора была пропорциональна значениям индексов, а направление вектора определялось преобладающими признаками. Ибо в конечном счете мы имеем дело с проекцией на двумерную плоскость трех (и более) разных признаков. Чтобы привести их к «общему знаменателю», а точнее, преобразовать координаты проекции результирующего вектора, необходимо воспользоваться хотя бы простейшей вычислительной техникой. Применение программируемого микрокалькулятора открывает у метода «второе дыхание».
Были опробованы несколько способов вычисления длины проекции результирующего вектора (расчет дисперсии, коэффициента вариации, «хи-квадрат» критерия и др.). Выяснилось, что наибольший эффект дает использование средней гармонической исходных признаков. С методической точки зрения такой выбор обусловлен следующим соображе- 3
нием [4]. Если а<^Ь, j j >3а. Иными словами,
гармоническое среднее определяется, «притягивает» к себе меньшие значения признаков. А значит социальные группы, которые имеют низкий уровень хотя бы одного из признаков не попадают в зону, охватывающую социальную общность с хорошо сбалансированными и высокими значениями индексов. Расчет осуществляется следующим образом. Полученные по формуле 1 значения координат результирующего вектора следует разделить на значение его длины + и умножить на
среднее гармоническое значение признаков (последовательность операций на микрокалькуляторе описана в приложении — программа 2):
Проиллюстрируем методику на материалах, касающихся уровня политической культуры. Она измерялась с помощью трех показателей: включенность в общественную работу («П»); отношение к поручениям («О»); сумма знаний и сведений, используемых в общественной работе («3») (см. рис. 4). Рассчитанные по формуле 2 значения х и у наносятся на трехмерную диаграмму (нулевое значение оси координат совпадает с точкой пересечения векторов). Графическое соединение точек дает возможность рельефнее представить динамику показателей. Поскольку средняя для всего массива смещена от центра (точка Г на обеих диаграммах), то и кластерная зона оказалась сдвинутой. Как мы помним, последняя представляет собой эллипс рассеивания. Чтобы упростить построения, заменим его пересечением двух окружностей (их радиус равен значению средней). Центр первой — точка 0, второй — точка Г. Смещение кластерной зоны позволяет, с одной стороны, компенсировать разность вкладов признаков, с другой,— выявить общности с низкими и несбалансированными величинами индексов. Они-то и образуют кла стерную зону. Необходимо отметить одно принципиальное отличие этого варианта метода от того, который описан в начале статьи. Чем ближе к эллипсу значение данной характеристики данной группы, тем меньше уровень ее политической культуры и активности (в первом варианте такие группы находились на периферии), чем дальше значение, тем культура выше. Думаем, ситуация, когда положительные величины имеют «возможность» стремиться к бесконечности, адекватнее отвечает проблемам изучения социальных процессов.
105


п
Рис. 4. Уровень общественно-политической культуры мужчин (а) и женщин (б) в зависимости от возраста и наличия детей до 12 лет. «П»— поведение; «3» — знания; «О» — отношение к общественным поручениям; цифрами обозначены возрастные группы; «б. д.» — группы, члены которых не имеют детей; «д» — группы, члены которых имеют детей до 12 лет; Г — среднегармоническая.
Как видно на диаграммах, в группу с невысоким уровнем общественно-политической активности попали мужчины 25—39 лет без детей и 50—54 лет, женщины — до 24 лет без детей и 20—39 лет с маленькими детьми, а также лица 55—59 лет. На диаграмме «а» вокруг центра Г сгруппировались четыре точки, вобравшие в себя общности с низкими значениями показателя. Кроме того, отчетливо выделились три группы — это, во-первых, юноши до 24 лет, которые считают, что знают они достаточно много, однако общественную работу выполняют без особого желания. Две другие точки — мужчины 20—29 лет, имеющие детей, и 55— 59 лет — отклонились в противоположную сторону. Очевидно, молодые отцы и дедушки ощущают неполноту своих знаний и потребность в активной общественной работе. На диаграмме «б» также видны три группы точек. Причем расстояние между крайними группами больше, чем в предыдущем случае. В «отстающие» попали молодые мамы и женщины в возрасте 55—59 лет. На одном полюсе находятся все женщины без детей, а также 40—49-летние, т. е. имеющие возможность проявить и проявляющие высокую общественно-политическую активность. На другом полюсе сосредоточились женщины 50—54 лет. Очевидно, это ветераны труда и «всезнающие» бабушки.
В заключение несколько соображений, выкристаллизовавшихся в процессе использования метода. Во-первых, на лучах следует откладывать однородные и сравнимые по вкладу показатели одного и того же социального объекта. На одной диаграмме нельзя одновременно проецировать такие социально-демографические характеристики, как пол, возраст, образование, социальное положение. Во-вторых, метод позволяет делать нетривиальные обобщения о динамике объекта, причем по всей совокупности его характеристик. Для этого на диаграмме откладываются показатели относительно одного общего, упорядоченного в своих значениях, параметра, например, возраста, времени. Тем самым вскрывается тенденция, которую трудно обнаружить другими методами. Данное свойство может быть использовано в прогнозировании развития социального объекта.
В-третьих, процедура дает возможность соотнести положение отдельного объекта (изображающей точки) по отношению к центральному кластеру и, следовательно, определить сбалансированность анализируемых признаков, а в предлагаемой модификации метода и их величину (см. программу 2).
106


В-четвертых, многолучевая диаграмма позволяет сравнивать социальные объекты, классифицированные по номинальной шкале. Такая задача часто возникает, например, при исследовании ценностных ориентаций различных социальных общностей. В ходе построения диаграммы можно обнаружить существование какого-либо одного или нескольких подмножеств. Отметим, что в отличие от формальных методов распознавания образов в данном случае исследователь быстрее и легче выявляет дифференциацию подмножеств при любой конфигурации границ между ними.
ЛИТЕРАТУРА
1. Шведовский В. А. n-лучевой диаграммный анализ многомерных данных.— В об.: Комплексное применение математических методов в социологическом исследовании. М.: ИСИ АН СССР, 1983, с. 96—108.
2. Налимов В. В. Теория эксперимента. М.: Наука, 1971, с. 100—109.
3. Кон И. С. В поисках себя: личность и ее самосознание. М.: Политиздат, 1984., с. 177— 231.
4. Джини К. Средние величины. М.: Статистика, 1970, с. 161—162.
Приложение
Программы можно использовать для расчетов на микрокалькуляторах Электроника «БЗ—34>, «МК—54>, «МК—56> и др.
Программа 1. 00.| 01.С/П 02.П1 ОЗ.С/П 04.П2 05.+06.2 07.: 08.—09.С/П 10.ИП1 11.ИП2 12.—13.ИП4 14.Х15.С/П 16.В/0
Инструкция. Перед вычислением в регистр 4 занести УЗ : 2. Ввести а, нажать С/П; ввести Ь, нажать С/П; ввести с, нажать С/П. После остановки на индикаторе появится значение у. Нажать С/П — на индикаторе должно появиться значение х. После этого можно вводить новую триаду а, Ь, с.
Контрольный пример: а = 28, £>=12, с=16, г/=14, х=—3,46.
Программа 2. 00.П1 01.С/П 02.П2 ОЗ.С/П 04.ПЗ 05.+06.2 07.: 08.—09.П5 10.ИП2 11.ИПЗ 12.—13.ИП4 14.Х15.П6 16 Fx2 17.ИП5 18 Fx2 19.+20.FY 21.3 22.ИП1 23.F//x 24.ИП2 25.F//X 26.+27.ИПЗ 28.F//x 29.+30.: 31.±;32.: ЗЗП7 34.ИП5 35.Х36.С/П 37.ИП6 38.ИП7 39.Х40.С/П 41.B/0
Инструкция: как в предыдущей программе.
Примечание: Если а, b или с равно нулю, то из формулы (1) очевидно, что х=г/=0. Контрольный пример: а=37, Ь=22, с=20, у=24,35, х=2,64.
Зарубежная панорама
Стоимость производственных потерь и ущерба в результате алкоголизма ежегодна составляет: в США —до 120 000 млн. долларов, в Канаде — 7600 млн., в Великобритании— 1500. По данным исследований, проведенных в США, Франции и ФРГ, число несчастных случаев на производстве среди пьяниц в два—три раза выше, чем среди непьющих. Прогулы у лиц, злоупотребляющих наркотиками и алкоголем, в два раза чаще, чем у остальных работников. Американской промышленности это обходится примерно в 20 млрд, долларов в год.
Информационный бюллетень МВТ, 1986, № 5, декабрь, с. 6-
ЮГ


Социология за рубежом
Д. Я. АЛИЕВА
«ВТОРОЕ ОТКРЫТИЕ» НАСЛЕДИЯ КАРЛА МАРКСА (аналитический обзор]
АЛИЕВА Дильбар Якубовна — кандидат философских наук, доцент кафедры марксистско-ленинской социологии философского факультета университета Яна Ко- менского (ЧССР, Братислава). В нашем журнале публикуется впервые.
В развитии американской социологии последнего десятилетия стремление к интеллектуальному «сближению» с марксизмом было едва ли не доминирующей тенденцией, своеобразно переплетавшейся с реидеологизацией и рефилософизацией. И дело здесь не только в когнитивном «приобщении» к учению Маркса значительной части американских социологов, но и в попытках «производства» новой серии буржуазных интерпретаций марксизма, а порой и имитации марксистского способа анализа социально-исторической действительности.
По-разному мотивированный в каждом отдельном случае этот процесс не мог не привести к неоднородным по идейной направленности и научной значимости результатам. Наряду с первичными, наивными формами восприятия и интерпретации марксизма, предлагались все более сложные теоретические конструкции в виде различных его «моделей». В совокупности они образовали тот достаточно громоздкий и внутренне неоднородный конгломерат, который условно можно обозначить новейшей «марксиствующей», или, как ее еще называют, «неомарксистской» [1, р. 255—297] социологией. К началу 80-х годов она закрепила за собой статус одного из ведущих социологических направлений в США [1, 2, р. 9], существенно влияющего на интеллектуальный климат всего буржуазного обществознания [3, р. 57].
«Ренессанс» или «подъем»? Идейно-теоретическая гетерогенность «марксиствующей» социологии нуждается в дифференцированном исследовательском подходе. В середине 70-х годов, когда из-за относительной неразвитости данного феномена было невозможно учесть все разнообразие идейных течений в рамках «социологии, концентрирующейся вокруг марксизма» [10], советские авторы прибегали к понятиям «марксистский ренессанс» и «второе открытие марксизма» в западной социологии [4]. Более благоприятные условия для комплексной оцен108


ки «марксиствующего» обществоведения создались лишь в начале 80-х годов, когда оно стало подводить итоги своей лихорадочной 20-летней активности [5—7]. Главное в этой оценке — четкое уяснение места и значения «школ» и течений внутри «неомарксистской» социологии, имеющей множество национальных и региональных разновидностей. В связи с этим нуждается в уточнении термин «неомарксизм».
С большой оглядкой следовало бы употреблять и выражение «марксистский ренессанс», бытующее в буржуазной марксологической литературе [3, р. 8; 8; 9, р. 452] и нередко трактуемое весьма своеобычно *. Будучи в известной мере оправданным применительно к западной социологии в целом, упомянутый термин едва ли приемлем при характеристике исторического развития ее отдельных локальных форм. Особенно ясным это становится в контексте истории американской социологии, отличавшейся до самого последнего времени очевидной индифферентностью к марксизму.
Для основателей американской социологии — Уорда, Самнера, Гиддингса, Эллвуда, Росса и других — Маркс был попросту малоизвестен. По свидетельству П. Гёрни, проведшего тщательный текстуальный анализ работ перечисленных авторов, большинство из них Маркса не только не цитируют, но и редко упоминают [11, р. 197]. При этом их оценки марксизма страдают отсутствием строгой аналитической культуры, не говоря уже о типичной буржуазной предвзятости к материалистическому и социалистическому ядру марксистского учения, которое в лучшем случае интерпретируется как односторонняя доктрина «экономического детерминизма».
Рассмотрение марксизма лишь в качестве идеологической доктрины, не отвечающей «параметрам валидного исследования» [11, р. 200], надолго определило сдержанное отношение к нему со стороны последующих поколений американских социологов. А потому и небывалый подъем интереса к марксизму на рубеже 60—70-х годов едва ли правомерно толковать как внезапное возвращение к забытым ценностям, т. е. как «ренессанс». На наш взгляд, речь здесь идет скорее об этапе длительной эволюции американской социологии, которая исподволь пришла к осознанию социологической значимости марксизма.
Этапы «социологизации» марксизма в США. Одна из стадий «восхождения» американской социологии к этому осознанию — 50-е годы, когда за марксизмом был признан статус пока еще протосоциологиче- ского учения в духе спекулятивных систем Конта, Спенсера, Уорда [12]. Однако уже тогда буржуазные социологи США начинают отступать от сложившихся в их среде трактовок марксизма лишь как экономического анализа капитализма, пытаясь социологически актуализировать марксов анализ социальной структуры капиталистического общества. В русле этой тенденции предпринимаются и первые шаги на пути «моделирования» марксизма в духе новомодных социологических концепций. Такова, в частности, уходящая корнями в 30-е годы попытка Т. Парсонса «стилизовать» Маркса под «праотца теории действия» [13].
С годами стремление «моделировать» Маркса в соответствии с требованиями очередной социологической моды становится чуть ли не главным способом «налаживания» контактов буржуазной социологии с марксизмом. Основной механизм процесса «адаптации» марксизма к сиюминутным нуждам западной социологии был не нов: он состоял в предварительной фрагментации целостного содержания учения Маркса на отдельные аспекты, проблемы, методологические подходы, даже по-
1 Г. Лукач, например, применял его для обозначения факта открытия европейской интеллигенцией «оригинальной марксистской философской и социологической теории, явно отличающейся от ее официальных версий» [9, р. 316], результатом чего нередко был ее разрыв с ленинизмом и революционной практикой коммунистического и рабочего движения в СССР и других социалистических странах.
109


нятия, и в последующей редукции исходной целостности к тем или иным ее фрагментам в соответствии с интересами текущего момента. «Препарированное» социальное учение Маркса преподносилось затем несведущему читателю как истинное и полное содержание марксистской социологической теории. В итоге подобных операций в буржуазной социологии 60-х годов появились различные, тенденциозно окрашенные «образы» Маркса. В одних случаях его социологическая теория сводилась лишь к учению о классах и классовой борьбе, в других — преподносилась как преимущественно теория «социального изменения». Надо сказать, что попытки конструирования моделей «различных Марксов», предпринятые в 60—70-е годы, отличаются известной изощренностью аргументов, которые, на первый взгляд, имеют преимущества по сравнению с интеллектуальным примитивизмом ранних интерпретаций марксизма. Однако по существу, все эти модели отмечены той же редукционистской логикой.
Как бы то ни было, в 60-е годы американская социология постепенно подошла к необходимости признания марксизма вполне правомерным социологическим учением. Главную роль здесь сыграл рост его мирового престижа в связи с успехами социалистической системы, которые выгодно выделялись на фоне экономических, социальных и политических противоречий в США, приведших в эти годы к массовым антивоенным, расовым и молодежным выступлениям. Американская академическая социология столкнулась с новой для нее социальной реальностью, которую нельзя было осмыслить посредством традиционного понятийного аппарата, категорий «социальный порядок» и «консенсус». Необходимо было искать альтернативные теории, которые осваивали бы действительность с помощью адекватных в данной ситуации понятий «социальный конфликт», «насилие» и «революция». Именно тогда для многих американских социологов обозначилась проблемная и понятийная актуальность марксистской теории, ставящей во главу угла объяснение социального мира в его имманентной противоречивости, конфликтности и прерывности.
Радикальная социология и «марксизация» американского обществоведения. Если академическая социология США реагировала на сложившуюся на рубеже 60—70-х годов проблемную ситуацию созданием «альтернативной социологии», образовавшей «лояльную» оппозицию по отношению к господствующим социологическим доктринам, то конституирующееся в этот период радикально-критическое крыло пошло гораздо дальше, начав искать «свою основу в марксистской теории» [5, р. Г5]. Радикализация марксистской социологии протекала параллельно с ее «марксизацией», никогда, однако, с ней полностью не отождествляясь. Указывая на несомненную генетическую зависимость между радикальной социологией и марксизмом, Р. Флэкс и Дж. Тёркел, тем не менее отказываются считать радикальную социологию «эвфемизмом марксизма [14, ip. 194]. Между тем бесспорно, что именно радикальная соццология способствовала проникновению марксизма в академическую социологическую среду. Одним из «каналов» этого проникновения стало студенческое движение. С конца 60-х годов ряды радикальных социологов настолько выросли, что консолидировались в самостоятельное направление.
В результате создалась институциональная почва для осуществления контакта американских социологов с марксизмом. Сначала это были спорадические семинары, немного позднее возникли учебные центры по изучению марксизма в Калифорнийском, Вашингтонском и Рутжер- ском университетах. К началу 80-х годов произошла институционализация марксизма в качестве ординарной университетской дисциплины. Это дало основание некоторым американским социологам утверждать, что в университетах страны якобы происходит тихая и бескровная «марксистская культурная революция» [5, р. 1].
ПО


Не будем, однако, обманываться относительно того «марксизма», с которым знакомилась радикальная молодежь на рубеже 60—70-х годов и который по сегодняшний день культивируется в американских университетах. Подавляющее большинство радикальных социологов, по словам М. Варгтофски, исповедывали «неомарксизм, постмарксизм, криптомарксизм, гипермарксизм, антимарксизм, экс-марксизм» [5, р. 207], лишь бы не признавать подлинное учение Маркса, призывающее к свержению капиталистического порядка и установлению социалистических общественных отношений.
Расплывчатость идейной программы молодых радикальных социологов (сочетающей анархиствующее бунтарство с традиционными буржуазно-либеральными взглядами), обусловила тот факт, что наиболее подходящей формой, в которую для них первоначально «отлился» марксизм, был маркузеанский вариант «критической теории» Франкфуртской школы, восходящей к раннему Г. Лукачу и К. Коршу. Импонируя своей эксплицитной критикой современного технически развитого буржуазного общества, эта теория вместе с тем не могла предложить реальную программу революционных социалистических преобразований, в ряде случаев ограничиваясь лишь идеалом буржуазной демократии.
«Критическая теория» в значительной мере определила характер «прочтения» Маркса радикалами 60—70 годов, который воспринимался ими прежде всего как социальный критик капитализма. Особое значение в этой связи для них приобретали «Экономическо-философские рукописи 1844 г. », подвергающие критике капитализм как строй, порождающий тотальное отчуждение человека. О подобном восприятии Маркса свидетельствует и печатная продукция радикальных социологов, спорадически появлявшаяся сначала на страницах «Беркли джорнел оф социолоджи», издаваемого Калифорнийским университетом — главным очагом студенческого движения в 60-е годы. Впоследствии размеры издательской базы значительно расширились, число выпускаемых к концу 70-х годов журналов с радикальной и критической ориентацией достигло 30 [14, р. 236]. Для публикуемых в них статей характерны преимущественно «лобовая» конфронтация» с буржуазным порядком и его идеологией, поспешные и не всегда продуманные формулировки чуть ли не социалистических альтернатив. Открыто нападая на академическую социологию за ее теоритическую и общественную бесплодность, радикальные социологи стремились к конституированию «критической социологии», способной противостоять сложившейся практике социологического исследования [15].
Важно при этом подчеркнуть, что в ряде случаев критика буржуазной социологии перерастала в критику американской политической и государственной системы, стоящей на страже крупного капитала, и выдвигалась задача замены существующей экономической, политической и военной структуры американского империализма неким квази-социалистическим устройством [16]. Однако односторонне критическая, а порой и нигилистическая направленность радикалов в конце 60-х — начале 70-х годов не позволяла им сформулировать позитивные общественные идеалы, которые бы воспроизводили основные требования революционной программы общественных преобразований, предложенных «Коммунистическим манифестом». Левое фразерство нередко брало верх над кропотливой исследовательской работой, а попытки критического осмысления классических и новейших социологических концепций [17] оборачивались их схематизацией.
Кульминацией интеллектуального нигилизма радикалов стало требование ликвидации социологии вообще, как науки в сущности буржуазной и в своих критических вариантах служащей интересам буржуазного общества [18]. Отвергая социологию, Р. Блэкбёрн, М. Шоу, М. Ни- 111


колаус превозносили в качестве ее революционной альтернативы марксизм, который сводили лишь к учению о свержении капиталистического строя. Умышленно игнорируя его конструктивную функцию, выступающую на первый план уже после революционного преодоления капитализма, радикалы в то время .не были способны понять марксизм как социологическую теорию, нацеленную на упрочение и совершенствование новых общественных отношений, устанавливающихся в результате социалистической революции. Неудивительно поэтому, что они намеренно не замечали успехов марксистской социологической науки в социалистических странах.
С годами отношение радикалов к реальным проблемам своего общества меняется. Осуществляется постепенный переход от односторонней и самодовлеющей критики истэблишмента к серьезным социологическим исследованиям капиталистического общества, его противоречий. Марксизм не рассматривается уже как исключительно критическое учение. Появляется огромное количество работ, посвященных Марксу и марксизму. Например, только о философии Маркса было издано с 1978 по 1982 г. более 50 книг, т. е. половина книжной продукции по этой тематике, вышедшей в США за все предшествующие 20 лет [5]. И все-таки важнейшим итогом данного периода нужно считать не издательский бум, а ярко выраженную тематическую направленность «марк- систвующей» социологии.
Именно в 70-е годы складываются основные области исследований, положившие начало различным вариантам «неомарксистской социологической теории» [1, р. 255]. Одной из главных становится область изучения комплекса проблем, связанных с генезисом капитализма как определенной экономической системы. Разработка этих проблем И. Уол- лерстайном, С. Эмином, Ф. Шурмэном привела к кристаллизации «исторически ориентированной неомарксистской социологии» [1, р. 289]. Характерным для нее является не столько марксистская, сколько эклектическая интерпретация истории капитализма. Заимствуя из марксизма некоторые расширенные понятия и проблемные подходы, представители этого направления конструируют свои «объяснительные» схемы, почти полностью зависимые от концепций таких буржуазных ученых как М. Вебер или Ф. Бродель. Например, в нашумевшей работе Уоллерстайна «Современная мировая система» (первый том вышел в 1974 г. и был удостоен премии имени П. Сорокина), предпринята попытка обзяснить возникновение и развитие капитализма в XVI в. с позиций системного подхода [19].
Поскольку при исследовании таких важных вопросов, как динамика классового конфликта в современном капиталистическом обществе, внутренние экономические противоречия и лимиты его развития [20], причины и движущие силы социальных революций [21] радикалы исходили прежде всего из необходимости пересмотра «ортодоксальных марксистских установок», было бы опрометчиво истолковывать их работы как чуть ли не «сознательную реализацию» программных положений «Коммунистического манифеста» [14, р. 203]. Даже в тех случаях, когда радикальные социологи пытались применить идеи «Манифеста» для объяснения злободневных проблем американского общества 70-х годов, эти идеи оставались лишь гипотезами, нуждающимися в эмпирическом подтверждении. Именно таким образом подходили к марксистской теории классов М. Цейтлин и Э. Райт, стремясь показать верность ее положений на основе новых эмпирических данных о внутренней структуре класса капиталистов, составе рабочего класса в США [5, р. 27J, не отказываясь при этом от «уточнений» и «исправлений» Маркса по самым принципиальным вопросам [42, с. 152—163].
Наиболее важным пунктом актуализации марксизма для радикалов становилась проблематика классовой структуры и классового конфли112


кта в современном буржуазном обществе, в рамках которой особое значение приобретала логика развития рабочего класса в США. Исключительный интерес к положению и общественным функциям последнего выгодно отличает радикальных социологов 70—80-х годов от их предшественников. Считая признание «классового конфликта в качестве первичной динамики капиталистического общества одним из наиболее важных озарений Маркса» [5, р. 45], радикальные социологи нового поколения не могут не опираться на постулаты марксистского учения, касающиеся социальной структуры общества, взаимоотношений между классами, внутриклассовых различий. Исследования в этой области, безусловно, способствовали постановке некоторых социологических проблем, порожденных современной американской реальностью. В этом смысле представляет интерес книга К. Бравермэна «Труд и монополистический капитал» [22], где новые формы эксплуатации рабочего класса в США связываются с изменением самого характера труда в период монополистического капитализма. Бравермэн, который, по мнению Ритцера, внес вклад в формирование «неомарксистской экономической социологии» [1, р. 283], обратил внимание на максимальное упрощение труда в эпоху монополистического капитализма. В стремлении удешевить рабочую силу капиталист организует производство так, чтобы знания и способность контролировать производственный процесс были отделены от рабочего, выполняющего несложные операции. «Частичный», малоквалифицированный работник всегда легко заменим другим, а потому легко «управляем». Таким образом, современный способ применения труда рабочих при капитализме не только не повышает их квалификационный уровень, а напротив, ведет к его снижению. Гомогенизация рабочей силы стирает прежние различия между производительным и непроизводительным трудом, а также между «синими» и «белыми воротничками». Да и среди последних происходят аналогичные процессы отделения знания и навыков от производственной деятельности, которая по своему характеру приближается к труду первых. Это дает Бравермэну основание считать служащих разновидностью «рабочих-клерков» [22, р. 321], что является явной натяжкой а контексте марксистского подхода.
Важное место в исследованиях 70-х годов занимали проблемы внутриклассовой динамики американского пролетариата. При этом учет новых очагов общественных противоречий, связанных с расово-этнической сегрегацией, неравенством полов, дискриминацией женщин и молодежи, иногда отодвигал на задний план значение классовых конфликтов, что приводило к неоправданной переоценке роли движений протеста среди этнических меньшинств, женщин, молодежи и т. д. и недооценке революционного потенциала рабочего класса. В результате происходило все большее вытеснение категории «класс» как ключевого пункта социологического анализа категориями «пол» и «раса» как якобы «альтернативных источников поляризации и борьбы» [23, р. 23]. Если Маркс считал отношения между нациями, расами и полами подчиненными классовой борьбе пролетариата с буржуазией, то современные «марксиствующие» социологи фетишизируют их в качестве самодовлеющих феноменов, не только противопоставленных классовым противоречиям, но и будто бы призванных полностью заменить их в будущем. Такая позиция идеологически смыкалась с платформой феминистской социологии [24], способствуя ее превращению в еще одно орудие борьбы против социологии «истэблишмента». Радикальная социология в немалой степени помогала формированию самосознания различных этнических движений в США, стремящихся выработать свое отношение к марксизму [25]. Однако ставка на непролетарские движения в политической практике радикалов 70-х годов, как известно, не оправдалась, что заставило их впоследствии вновь обратиться к углубленному анали113


зу классовых взаимоотношений и классовой динамики в капиталистическом обществе [26].
Главная причина, по которой радикальная социология не могла указать пути преодоления противоречий развитого капитализма, заключалась в отсутствии у нее сильного политического тыла, выхода в действенную социальную практику. Даже обширная книжная и журнальная продукция радикалов не находила себе в этих условиях массового читателя [14, р. 234]. «Академизации» радикальной социологии в конце 70-х годов немало способствовало и общее изменение стиля работы среди ее представителей, развернувших широкие социологические исследования в рамках определенных научных учреждений. От поверхностного оперирования фрагментами марксистской концепции, почерпнутой нередко из вторых рук, радикалы перешли к основательному чтению работ Маркса, среди которых наибольший интерес в этот период вызывали «Экономические рукописи 1857—1859 гг.». Огульная критика капитализма сменилась кропотливым исследованием порождаемых им социальных проблем. Именно в этой сфере радикалы стремились продемонстрировать преимущества марксизма как парадигмы социологического анализа.
«Парадигматизация» и «диверсификация» марксизма в западной социологии. Итак, марксистское учение стало рассматриваться как широкий и весьма обязывающий научный принцип, мировоззренческая платформа для решения частных научных задач. «Сто лет спустя после смерти Маркса,— пишет Боттомор,— марксизм упрочился в качестве одной из главных парадигм социологической теории» [6, р. 141]. Подобное определение, получившее достаточное распространение в конце 70-х — начале 80-х годов [2, р. 10; 14, р. 194, 212, 216],— не просто терминологическая дань модной концепции научных революций Т. Куна. Оно свидетельствует о реальном процессе среди западных социологов: осознании ими марксизма одной из самых перспективных теоретических концепций. Преимущества марксизма по сравнению с «парадигмами» Вебера, Дюркгейма, Парсонса, Гурвича и других оцениваются настолько высоко, что он выдвигается на роль наиболее подходящего кандидата в «интегрированные социологические парадигмы» современной буржуазной социологии [27, р. 31], причем это предложение исходит от представителей не радикальной, а академической социологии США.
Отмечая тот неизмеримо более высокий уровень, на котором осуществляется сегодняшняя интерпретация Маркса, не следует вместе с тем забывать, что и в данном случае речь идет о формальном признании статуса марксизма. Обращаясь к Марксу, западные социологи далеки от адекватного воспроизведения подлинного идеологического и теоретического содержания его концепции, предлагая вместо этого собственное субъективное и в значительной мере редуцированное прочтение. Канонизируя свои версии марксизма в качестве «марксистских парадигм», буржуазные авторы тем самым подрывают и саму идею парадигмы, т. е. относительно непротиворечивого, идентичного научного воззрения. Для них «марксистская парадигма» представляет собой скорее «собрание свободно связанных идей», извлеченных и из марксизма, и из около- марксистских школ буржуазного обществоведения [28].
Таким образом, «парадигматизация» марксизма в западной социологии не только не исключала, но и предполагала его «диверсификацию». Умышленная «мультипликация» концепции Маркса, постулирование определенного множества ее интерпретаций, с которыми потом обходятся как с равнозначными, в итоге приводят к плюрализации марксизма. Перед неискушенным читателем он предстает не единым цельным учением, а «множеством марксистских альтернатив, накопленных за более чем столетие дискуссий, боев и революций» [23, р. 50]. В современном буржуазном понимании основная идеологическая борь114


ба ведется уже не столько между марксизмом и немарксистскими концепциями, сколько между «различными марксизмами» [7, р. 12]. Обыгрывая реальную концептуальную и методологическую разнородность отдельных направлений современной «марксиствующей» социологии, западные авторы подкапываются под саму идею монолитности марксистского учения, расцениваемую ими как предрассудок [29, р. 16]. При этом они, стремясь подорвать идейный авторитет классического учения Маркса, Энгельса, Ленина, переносят на него типичные для сегодняшнего состояния «западного марксизма», или, как его еще называют, «неомарксизма»2 признаки идейно-теоретического разброда. Именно в рамках современного «западного марксизма» возникает множество разнородных, часто несовместимых интерпретаций марксизма, которые конкурируют друг с другом в потугах его пересмотреть, переиначить.
Внутренней разнородностью отмечена и американская «марксист- вующая» социология конца 70-х годов. В этот период представители «критической теории», выступавшие до сих пор чуть ли <не «глашатаями» марксистских идей в американском обществоведении, постепенно» утрачивают свое господствующее положение. Против них формируется довольно сильная оппозиция из сторонников «структуралистического марксизма», разработанного в трудах французских теоретиков Л. Альтюссера, М. Годелье, Н. Пуланзаса. Значение этого факта не следует недооценивать не только в контексте развития «марксиствующей» социологии США в последние годы, но и применительно к самому «структуралистскому марксизму», вышедшему тем самым за рамки европейского континента.
Выступая против «критической теории», американские последователи Альтюссера опираются на критику гегельянской интерпретации общества в духе «экспрессивной целостности», отдельные части которой выражают ту же «сущность, что и целостность» [32, р. 40].
По словам Альтюссера, «марксистская целостность» не имеет ничего общего с гегельянской «экспрессивной целостностью» кроме названия и абстрактного определения [33]. Она предполагает уже не господство одного центра в обществе в виде его сущности или «духовного» принципа, а считается с определенной иерархией отдельных общественных сфер — экономики, политики, идеологии, каждая из которых самостоятельно воздействует на подчиненные структуры, способствуя тем самым функционированию общественного целого. Настаивая на детерминистском подходе к общественным явлениям, Альтюссер в то же время далек от схематизма экономического детерминизма. По его мнению,, экономика детерминирует надстройку, т. е. государство, право, политику, идеологию, но лишь в последней инстанции. К тому же и сама экономика подлежит обратному воздействию со стороны надстройки, обладающей относительной автономностью. В этом смысле концепция Альтюссера открывает определенные перспективы для политической и идеологической борьбы за утверждение новой общественной структуры и в рамках буржуазного общества.
Разногласия между представителями «критической теории» и «структуралистского марксизма» приобретают, таким образом, очевидный политический характер, особенно явственный при оценке судеб мирового капитализма. Именно в этом вопросе, с точки зрения американского последователя Альтюссера М. Буравоу, достаточно четко вы-
3 Хотя термины «западный марксизм» и «неомарксизм» зачастую употребляются для обозначения одного и того же реального феномена [2, р. 161; 3, р. 83; 9, р. 23; 29, р. 15; 30], определенные смысловые различия между ними не исключены. Мы отдаем предпочтение термину «западный марксизм» из-за его широты и собирательности, что позволяет включать в его рамки те концепции, которые и в нашей литературе не всегда укладывались в рубрику «неомарксистских» [31].
115*


ражено несходство взглядов у сторонников «экспрессивного» и «структурного» подходов. Если, например, Уоллерстайн интерпретирует мировую капиталистическую систему как «экспрессивную целостность», в которой «каждая нация подчинена и разорена вследствие экспансии капитализма», то для Ю. Дженовезе или Э. Манделя эта система является сложным структурированным целым, внутри которого «различные народы демонстрируют политическую независимость, а их экономика складывается как комбинация капиталистического и не-капиталистического способов производства» [23, р. 19]. Несовпадение теоретических позиций оборачивается различными оценками относительно перспектив развития народов отдельных капиталистических стран и в чисто практическом плане. Здесь, по мнению Буравоу, дают о себе знать преимущества «структурного» подхода, позволяющего обнаруживать внутри самой капиталистической системы очаги антикапиталистического сопротивления в форме националистических и других политических и идеологических движений. Благодаря известной автономии отдельных элементов современного капиталистического общества (семьи, классов, государства, идеологии) «структуралистские марксисты» выявляют в них формы противления господствующему способу производства, которые и нужно использовать в практически-политической борьбе с этим способом.
В конфронтации с однобоким критицизмом «критической школы» «структуралистский марксизм» показал себя более жизнеспособной тенденцией в американской «марксиствующей» социологии последних лет, поскольку больше соответствовал стремлениям ее представителей перейти от самодовлеющей теоретической критики [34, р. 102] к научному социологическому анализу современного мира. Было бы, однако, ошибочным полагать, что «структуралистский марксизм» завоевал уже прочные и незыблемые позиции среди американских социологов, ориентирующихся на марксизм. Напротив, он служит объектом критики как со стороны марксистов, которые упрекают его за пренебрежение к историзму, так и со стороны представителей самых разнообразных социологических ориентаций [34]. Достаточно выразительно, например, обозначилась феноменологическая критика Альтюссера и его последователей. Правда, характер феноменологических претензий к альтюссерианству мало чем отличается от выпадов «критической теории». Здесь и ставшее уже расхожим обвинение в подавлении содержащегося в «Капитале» Маркса «гуманистического импульса», и упрек в «бессубъектной» интерпретации исторического процесса, и уличение Альтюссера в игнорировании критического аспекта «Капитала» [35, р. 4, 9, 12]. Последний аргумент оказывается достаточно значимым в контексте актуализированной к концу 70-х годов антиномии «критического» и «научного» марксизма [36].
Альтюссерианство в определенной мере положило конец представлению о Марксе лишь как о социальном критике и философе, представлению, перекликавшемуся с традиционным предрассудком ранней американской социологии, рассматривавшей марксизм в качестве идеологической доктрины, не имеющей научной ценности. «Структуралистский марксизм» в немалой степени способствовал утверждению иного образа Маркса — социально мыслящего ученого. И хотя абсолютизация данной ипостаси могла в перспективе привести к искусственному противопоставлению научного и идеологического аспектов в марксизме (что справедливо отмечается в американской литературе [37]), на данном этапе развития социологии в США такая трактовка, бесспорно, привела к «сциентизации» образа Маркса и марксизма.
Поиски новой методологической идентичности. Утверждение в сознании американских социологов образа Маркса-ученого знаменовало начало очередного этапа «марксиствующей» социологии, который характеризуется настойчивыми поисками нового для марксизма методо116


логического тождества, не вмещающегося уже в рамки привычных оценок в терминах «причинность», «детерминизм», «волюнтаризм», «телео- логизм» и т. п. По мнению западных социологов, исследование исторического процесса, сосредоточивающееся на «эксплуатации, борьбе, союзах и революциях» [38, р. 453], требует более тонких и гибких объяснительных инструментов. В этой связи объявляется недейственным даже функционалистский подход, еще недав-но провозглашаемый основным методом социологического анализа. С точки зрения норвежского социолога Й. Эльстера, преподающего и в американских университетах, функционализм, подчеркивая латентную подчиненность всех институтов буржуазного общества господствующей экономической или политической структуре, способствует развитию «ленивого и неконфликтного мышления». Для иллюстрации он приводит выдержки из К- Маркса, Н. Пулан- заса, Дж. О’Коннора, свидетельствующие, по его мнению, о безуспешности применения функционалистского подхода к изучению роли государства в обществе.
В противовес функционалистскому подходу Эльстер предлагает воспользоваться объяснительным аппаратом теории игр, рассматривающей стратегии поведения отдельных индивидов внутри данного класса. Каждый из индивидов осуществляет рациональный выбор оптимальной стратегии поведения в зависимости от своих целей и в соответствии с ситуацией. Это может быть стратегия эгоистическая или солидарная. Именно с помощью упомянутых категорий Эльстер пытается понять сложные перипетии классовой борьбы, в процессе которой между двумя противоборствующими сторонами — буржуазией и пролетариатом могут возникать временные коалиции [38, р. 466]. Подобные проявления кажущейся солидарности между рабочими и капиталистами вовсе не предполагают у них «общность интересов и потребность сотрудничества» [38, р. 478]. Однако в тех случаях, когда речь идет об увеличении объема производства, иллюзия такой общности не исключена, и тогда поведение рабочих и капиталистов можно описывать как солидарное. Когда же дело касается распределения произведенного продукта, то вступает в силу механизм конфликта между двумя сторонами. Эту противоречивую ситуацию, согласно Эльстеру, лучше всего анализировать при помощи теории игр, поскольку здесь имеет место применяемая «игроками» смешанная стратегия конфликта и сотрудничества.
Руководствуясь принципами методологического индивидуализма, Эльстер намеренно сводит социальные макро-феномены (классы) к их микро-основаниям (свойствам и интенциям составлющих классы индивидов). Сложные и противоречивые взаимоотношения классов рассматриваются в качестве очередной ситуации принятия решения, в которой сталкиваются интересы участников. При этом не учитывается, что возможности теории игр как объяснительного аппарата, столь эффективно проявляющиеся при моделировании отдельных ситуаций в ходе принятия решений, ограничены рамками умышленно упрощенного и формалистического подхода к исследуемым объектам. Именно поэтому непродуманное применение ее принципов к объяснению сложных социальных макро-процессов — классовых конфликтов, войн, революций и т. п., не только не помогает раскрыть их сущность и причины, а напротив, в ряде случаев выливается лишь в оперирование модными терминами. Именно к такому итогу приводит и попытка предложить упрощенную схему объяснения «механики солидарности и классовой борьбы» [38, р. 478] без включения в нее вопросов о положении классов в системе общественного производства и связанных с ним отношениями собственности, власти и т. д. Нельзя не согласиться с английским социологом Дж. Коэном, который в полемике с Эльстером подчеркивает органическую неспособность теории игр подняться до уровня социально-философских объяснений, присущего анализу общественных процессов истори117


ческим материализмом. Помогая, по мнению Коэна, в лучшем случае лишь понять необходимость определенных поворотов классовой борьбы и характер применяемых в ней стратегий, теория игр «не может дать марксистский ответ на вопрос, почему классовые бои... разрешаются именно тем, а не иным способом» [39]. Марксистский ответ на этот, как и на другие принципиальные вопросы, касающиеся причины и существа классовых конфликтов в капиталистическом обществе, Эльстер не в состоянии дать именно потому, что он не углубляется в исследование экономической структуры этого общества, предпочитая скользить по поверхности. Поэтому и его заявка на создание нового методологического «облика» марксизма оказывается по меньшей мере несостоятельной.
Вместе с тем сам факт выдвижения в последние годы «теоретико-игрового» марксизма в противовес марксизму «функционалистскому», по замечанию бельгийского социолога Ф. ван Парийса, достаточно симптоматичен [40]. И не только как отголосок модного методологического «поветрия», уже давшего о себе знать и в концепции «стратегической интеракции» Э. Гоффмана, и в этнометодологии Г. Гарфинкеля и А. Сику- рела, применявших теоретико-игровую методологию на микросоциоло- гическом уровне [41]. Данный факт показателен как проявление общей тенденции современной «марксиствующей» социологии к последовательной деформации подлинного учения Маркса.
Цель этих чередующихся «пересмотров» марксистского методологического подхода — конструирование его «расслабленного» варианта, отдающего предпочтение уже не исследованию объективных общественных макроструктур и основных социальных детерминаций, а фиксированию таких менее «жестких» зависимостей между социальными явлениями, как функциональные отношения или же «правила игры», упорядочивающие отдельные микроситуации. Подвергая «ревизии» принцип детерминизма, западные социологи не учитывают, что вся полнота значения этих «слабых» зависимостей, роль и место которых в системе социальных связей вовсе не оспаривается марксистской социологией, обнаруживается лишь в контексте познания «жестких», причинных зависимостей, упорядочивающих отношения между отдельными уровнями общественной макроструктуры.
Процесс «микросоциологизации» марксизма в рамках современной американской социологии происходит не без влияния феноменологиче- ско-интеракционистских направлений. Идейная «смычка» между представителями радикально-критического и академического лагерей особенно показательна для состояния «марксиствующей» социологии США 80-х годов. Если на начальном этапе своего развития радикальная «марксиствующая» социология демонстративно отклонялась от расширенных буржуазных образцов мышления, то в последние годы она не только перекликается с ними, но и идет у них на поводу, подчиняя им свою интерпретацию Маркса и марксизма. В свете этой констатации дальнейшее развитие «марксиствующей» социологии в США представляется как серия симбиозов с наиболее актуальными теоретическими и методологическими концепциями буржуазной академической социологии, из которых обе заинтересованные стороны постараются извлечь максимум пользы.
ЛИТЕРАТУРА
1. Rltzer G. Sociological Theory. N. Y.: A. Knopf, 1983.
2. Readings in Marxist Sociology. Bd. T. Bottomore and P. Goode. Oxford: Clarendon Press, 1983.
3. Bell D. Social Sciences Since II World War. New Brunswick: Transaction Books,
1982.
4. Социология и современность. Ч. 2. М.: Наука, 1977, т. 74, 112; Неомарксизм и проблемы контркультуры. М.: Наука, 1980, с. 60. Коп I. S. The Crisis of Western Socio118


logy and the «Second Discovery» of Marxism.— In: Crisis and Contention in Sociology. L.: Sage publ., 1976.
5. The Left Academy. Ed. by B. Oilman and E. Vernoff: McGrow Hill, 1982.
6. Marxism: the First Hundred Years. Ed. by McLellan. L.: Fontana, 1983.
7. Rethinking Marx. Ed. by S. Hanniann & L. Paldan. Berlin: Argument-Verlag, 1984.
8. Modern Interpretations of Marx. Oxford: Blackwell, 1981, p. 1.
9. A Dictionary of Marxist Thought. Ed. by T. Bottomore. Oxford: Blackwell, 1983.
10. Millins N. Theories and Theory Groups in Contemporary American Sociology. N. Y.: Harper and Row, 1973.
11. Gurney P. Historical Origins of Ideological Denials: the Case of Marx in American Sociology.— The American Sociologist, 1981, v. 16, N 3.
12. Беккер Г., Восков А. Современная социологическая теория. М.: Изд-во иностр, лит-ры, 1961, с. 18.
13. Parsons Т. The Point View of Author. In: The Social Theories of Talcott Parsons. Prentice-Hall: Englewood Cliffs, 1961, p. 361.
14. Flacks R., Turkel G. Radical Sociology: the Emergence in Neo-Marxian Perspectives in US Sociology. In: Annual Review of Sociology, 1978, v. 4.
15. Flacks R. Toward a Socialist Sociology.— The Insurgent Sociologist 1972—73;
Szymanski A. Marxism and Science.— The Insurgent Sociologist, 1973, № 3;
Wright E. 0. Alternative Perspectives in the Marxist Theory Accumulation and Crisis.— The Insurgent Sociologist, 1975, N 1.
16. Horowitz D. Social Science or Ideology.— Berkeley Journal of Sociology, 1970, v. 15.
17. Lichtman R. Symbolic Interactionism and Social Reality: some Marxist Queries.— Berkeley Journ. of Sociol., 1970, v. 15; Klare K. The Critique of Everyday Life: Marxism and the New Left.— Berkeley Journal of Sociology, 1971—72, v. 16; Plotke D. Marxism, Sociology and Crisis: Lukacs’s Critique of Weber.— Berkeley Journal of Sociology, 1875—76, v. 20.
18. Ideology and Social Science. Ed. by R. Blackburn. N. Y.: Vintage Books, 1973.
19. Wallerstein I. The Modern World-System, v. 1, N. Y.: Academic Press, 1974.
20. O'Connor J. The Fiscal Crisis of the State. N. Y.: St. Martinas Press, 1973.
21. Skocpol Th. States and Social Revolution, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1979.
22. Braverman H. Labour and Monopoly Capital. N. Y.: Monthly Review Press, 1974.
23. Burawoy M. Contemporary Currents in Marxist Theory. In: Theoretical Perspectives in Sociology. Ed. by S. McNall. N. Y.: St. Martin’s Press, 1979.
24. Segal M. T. Berheide C. W. Towards a Women’s Perspective in Sociology: Directions and Prospects. In: Theoretical Perspectives in Sociology. Ed. by S. McNall, N. Y.: St. Martin’s Press, 1979.
25. Marxism and native Americans. Ed. by W. Churchill, Boston, South Ends Press,
1983.
26. Burawoy M. Karl Marx and the Satanic Mills: Factory Politics under Early Capitalism in England, the United States and Russia.— Amer. Journ. of Sociology, 1984, v. 90, N 2; Cottrell A. Social Classes in Marxist Theory. L.: Routledge & Kegan Paul,
1984.
27 Ritzer G. Toward an Integrated Sociological Paradigm. Boston: Allyn & Bacon, 1981.
28. Bottomore T. Sociology and Socialism. Brighton: Harvester Press 1984, p. 21.
29. Gorman R. Neo-marxism: The Meanings of Modern Radicalism. Westport Greenwood Press, 1982.
30. Anderson P. Considerations on Western Marxism. L.: NLB, 1977; Agger B. Western Marxism. Santa Monica, Goodyear, 1978.
31. Философский энциклопедический словарь. M.: Советская энциклопедия, 1983.
32. Althusser L. е. a. Lire Le Capital. Т. 1. Paris: Maspero, 1965.
33. Althusser L. Pour Marx. Paris: Maspero, 1965, p. 208.
34. Heydebrand W. Marxist Structuralism. In: Continuities in Structural Inquiry. Ed. by P. Blau & R. Merton. L.: Sage Publ., 1981.
35. O'Neill J. For Marx against Althusser. Washington: Univ. Press of America, 1982.
36. Gouldner A. Two Marxisms. N. Y.: Seabury Press, 1980, p. 32—60.
37. Appelbaum R. Marxist Method: Structural Constraints and Social Praxis.— The American Sociologist, 1978. v. 13, N 1.
38. Elster J. Marxism, functionalism and Game Theory.— Theory and Society, 1982, v. 11. N 4.
39. Cohen G. A. Reply to Elster on «Marxism, Functionalism and Game Theory».— Theory and Society, 1982, v. 11, N 4, p. 489.
40. Van Parijs Ph. Functional Marxism Rehabilitated.— Theory And Society, 1982, v. 11, № 4, p. 511.
41. Cicourel A. Method and Measurement in Sociology. L.: The Free Press of Glencoe, 1964, p. 204—209.
42. Райт Э., Костелло С., Хейчен Д., Спрейг Д. Классовая структура американского общества.— Социол. исслед., 1984, № 1.
•••
119


Письма в редакцию
СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ СОРЕВНОВАНИЕ —
НА ПОЧВУ РЕАЛЬНЫХ ЭКОНОМИЧЕСКИХ УСЛОВИИ
В статье «Эксперимент по усилению связи материального и морального поощрения с социалистическим соревнованием» [3] освещается практический опыт принципиально новых форм организации социалистического соревнования и материального стимулирования в трудовых коллективах Всесоюзного рыбопромышленного объединения Северного бассейна (ВРПО «Севрыба»). Новизна эксперимента заключается в значительном увеличении размеров премиальных выплат по итогам социалистического соревнования и в увеличении количества победителей — от 80 до 100% всех участников. Эффективность нововведения доказана более высоким уровнем выполнения планов производства и роста производительности труда по сравнению с другими рыбопромышленными объединениями. И что очень существенно — при такой организации соцсоревнования нет материального интереса скрывать резервы и добиваться заниженного плана производства. Все участники трудового процесса живо заинтересованы в высоких результатах, и поэтому естественно, что резко сократились нарушения дисциплины и порядка.
Можно с уверенностью сказать, что эксперимент является заметным событием экономической жизни страны. Таковым его делают не размах (количество участников не так уж велико), а соответствие характера соревнования тому пути, по которому должна идти наша экономика, дабы пробудить активность масс во всех сферах социальной деятельности. Можно сказать, что в «Севрыбе» был сделан важный практический шаг по овладению методом ускорения экономического развития на основе применения закона распределения по труду.
Усиление связи «материального и морального поощрения с социалистическим соревнованием» [3, с. 59], соединение «соревнования с распределением по труду» [там же, с. 66] происходит, как видно из статьи, на основе схемы «норма труда — соревнование — оплата». А вот как начисляется заработная плата за выполненную работу — не совсем ясно. Получается, что от итогов соревнования зависит лишь премия, фактический размер которой устанавливается еще до начала работы. Это устраняет непосредственную зависимость премии от действительной эффективности труда и придает награде за победу необъективный характер. Например, при почти равной эффективности работы двух коллективов члены одного получают премию, а другого — нет, что не соответствует закону распределения по труду. Если распространить применяемый на ВРПО метод поощрения за победу в соцсоревновании на всю заработную плату, то 20% работников останутся вообще без денег, так как премирование «охватывает до 80% участников трудового соперничества» [3, с. 61].
Авторы статьи предлагают по той же схеме распределять и «премиальные средства из фонда заработной платы» [там же], что составляет значительную часть заработка. Трудно предположить, что пятая часть коллектива согласится работать без премии за основные результаты труда. Только распределение всей заработной платы в зависимости от эффективности труда участников производства в сравнении с общественно необходимой его эффективностью даст адекватную социализму форму соревнования.
Теоретическая и практическая непоследовательность авторов эксперимента выражается также и в том, что, с одной стороны, они применяют категории и показатели, выработанные на основе товарно-денежных отношений — товарная 120


стоимость, стоимость товарной продукции, прямые материальные затраты, интегральный показатель экономической эффективности, с другой — полностью присоединяются к мнению М. С. Лангштейна, что «оценка деятельности социалистических предприятий по прибыли (рентабельности) неизменно оказывается кривым зеркалом, которое не столько отражает, сколько искажает трудовые вклады производственных коллективов» [4, с. 35]. Разве прибыль и рентабельность не синтезируют в себе показатели, которые столь успешно применяются в эксперименте? Поэтому было бы полезнее вместо отрицания этих интегральных показателей хозяйственной деятельности указать, чем объясняется их сведение до роли «кривого зеркала» и как это устранить. Наибольшую активность работников может вызвать соревнование, обусловленное всей системой распределительных отношений, а в описанном эксперименте большая часть заработной платы работников производственных подразделений ВРПО «Севрыба», вся заработная плата сотрудников аппарата управления и некоторые другие распределительные отношения не зависят от итогов соревнования.
Несмотря на это новая форма пробудила значительную активность, еще раз показав, какие огромные резервы таятся в социалистическом способе производства. Там, где практика соответствует хотя бы одному из элементов распределительных отношений, развитие экономики приобретает большую силу и динамизм. Эксперимент «Севрыбы» построен на изменении только двух элементов в системе распределительных отношений — образования фонда материального поощрения и премий по социалистическому соревнованию. Если же распространить этот опыт и на зарплату, можно ожидать еще большей активности участников соревнования.
В. Т. Жураховский, старший инженер Центра НОТиУ Министерства радиопромышленности СССР
Редакция попросила одного из авторов статьи об эксперименте объединения «Сев- рыба» В. М. Якушева ответить на вопросы, поставленные в письме В. Т. Жураховского. Ниже публикуется ответ.
В письме В. Т. Жураховского совершенно верно подмечены две самые сложные проблемы, с которыми столкнулись организаторы эксперимента в ВРПО «Севрыба». Первая — почему по условиям соревнования распределяются только средства фонда материального поощрения и не затрагиваются средства фонда заработной платы? Вторая проблема связана с возможностями использования интегрального показателя при оценке работы участников соревнования.
При организации эксперимента мы считали, что примерно 20% общего заработка должны распределяться по итогам соревнования. Но это, так сказать, в идеале. В действительности мы должны были вписать эксперимент в функционирующий трудовой коллектив, так чтобы наше вмешательство не дезорганизовало его работу. Поэтому мы должны были считаться со сложившимся порядком оплаты труда и теми возражениями, которые были выдвинуты специалистами по труду и заработной плате. Они высказывались главным образом против распространения условий эксперимента на фонд заработной платы, так как это требовало значительного изменения сложившегося порядка учета труда и начисления заработка, что при неопределенности эффекта от эксперимента казалось рискованным. Поэтому на первом этапе, о котором рассказано в публикации журнала, было принято компромиссное решение, и средства фонда заработной платы не затрагивались. Сейчас однако предпринимаются конкретные шаги по увязке распределения по итогам соревнования с фондом заработной платы.
Теперь об интегральном показателе.
При сравнении результатов деятельности трудовых коллективов возможны два подхода: аналитический, когда сопоставление осуществляется раздельно по каждому основному фактору эффективности, и синтетический, когда сопоставляется один комплексный показатель.
Сложность аналитического подхода состоит в том, что применяемые при подведении итогов показатели изменяются порой с неодинаковой интенсивностью и 121


в разных направлениях. Так, экономия сырья может сопровождаться ухудшением качества, а ухудшение качества — обеспечивать снижение себестоимости, выполнение плана по прибыли может достигаться за счет невыполнения номенклатурного плана и т. д. В условиях таких разнонаправленных изменений принятие итоговых решений на основе отдельных частных показателей чревато субъективизмом, поэтому задача заключается не в улучшении всех слагаемых эффективности, что практически маловероятно, а в поиске оптимального «смешанного варианта», дающего, несмотря на снижение отдельных показателей, гораздо более высокий конечный результат, чем умеренный рост всех показателей. Для преодоления односторонности частных критериев их надо дополнить применением обобщающего, результирующего критерия, а не исключать отдельные показатели как таковые, ибо без них невозможно выявить подлинный вклад отдельных составляющих эффективности в конечный результат, а, следовательно, и вскрыть резервы.
Постановка вопроса об интегральном показателе дает и соответствующий подход к частным: соблюдение их субординации относительно общего и друг друга, полный охват производственной деятельности, применение системы показателей, а не их механического множества. Если разнородные показатели привести к «общему знаменателю», то создание системы станет возможным. На наш взгляд, таким «общим знаменателем» являются затраты рабочего времени, поскольку «рабочее время,— как писал К. Маркс,— суть живое бытие труда, безразличное по отношению к его форме, содержанию, индивидуальности» [1]. Это свойство рабочего времени и позволяет использовать его в качестве всеобщего измерителя затрат, ресурсов и эффективности труда раз «всякая экономия в конечном счете сводится к экономии времени» [2].
При разработке интегрального показателя мы приняли во внимание следующие обстоятельства.
Первое. Каждый трудовой . коллектив располагает определенными ресурсами и может произвести определенное количество продукции в установленное время. Это, так сказать, его расчетные возможности. Естественно, коллектив может выпустить больше или меньше, чем предусмотрено расчетами. Выпускающий больше расчетной величины использует какие-то внутренние резервы, а выпускающий меньше — работает плохо. Это одна логическая линия, на которой основан интегральный показатель. Предполагается, что расчетные возможности есть та единая мера, внешняя по отношению к соревнующимся коллективам, которая позволяет сравнивать результаты их деятельности не на основе индивидуальных критериев, но опираясь на эталон, выражающий техническую оснащенность труда.
Второе. Чем меньше труда затрачивает коллектив на выпуск данного объема продукции, тем эффективнее он работает. При этом принимается во внимание не только собственный живой труд, но и экономия прошлого труда (сырья и материалов), чужого труда (смежников и потребителей), будущего труда, связанного с экономией общества в результате высокого качества продукции.
Таким образом, предложенный нами интегральный показатель синтетически объединяет показатели фондоотдачи и трудовых затрат. Иначе говоря, мы соединили нормы использования средств производства с нормами расходования живого и прошлого труда.
Интегральный показатель мы выразили следующей формулой:
„ О факт. 3 норм. + Тэ
П = — х— —- х 100
О норм. 3 факт. 4- Тд
где: О факт.— объем продукции, который произвел коллектив за данный период; О норм.— объем продукции, который может произвести коллектив за данный период по нормам (расчетам); 3 норм.— затраты труда, необходимые на выпуск данного объема продукции по нормам (в час); 3 факт.— фактические затраты труда; Тэ — экономия труда за счет выпуска высококачественной продукции, экономии сырья, энергии, материалов (в час); Тд — дополнительные затраты труда на устранение брака, в том числе у потребителей, производство перерасходованного, по сравнению с нормативами, сырья, энергии, материалов и проч, (в час.)
Интегральный показатель дает нам реальный инструмент измерения, а также планирования затрат труда, определения его экономии и производительности не только в масштабе данного коллектива, но и в масштабе общества. Коллектив 122


сам может решить, какие направления его деятельности дадут наибольший эффект. Причем в данном случае предпочтение наверняка будет отдано мерам, которые дают наибольшую экономию рабочего времени в масштабах страны, т. е. нацелены на достижение народнохозяйственного эффекта. Победителем в соревновании объявляется тот коллектив, у которого интегральный показатель выше. Условием материального вознаграждения, однако, является не величина данного показателя, а место, занятое коллективом в соревновании.
ЛИТЕРАТУРА
1. Маркс К. К критике политической экономии.— Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 13, с. 16.
2. Маркс К. Экономические рукописи 1857—1859 годов.— Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. 1, с. 117.
3. Гаврилов Р. В., Дочкуркин А. Ф.,
Крючков В. И., Якушев В. М. Эксперимент по усилению связи материального и морального поощрения в социалистическом соревновании.— Социол.
исслед., 1986, № 2.
4. Лангштейн М. С. Приоритет народных интересов — основа хозрасчета.— Социол. исслед., 1985, № 1.
О НОВОМ ТИПЕ ИЗДАНИЯ
В последнее время уверенно пошло в гору телевидение, становится острой журналистика. К сожалению, ничего подобного пока не происходит в общественных науках. Вы не назовете автора, работами которого люди зачитываются. Интересные публикации можно пересчитать по пальцам, при этом огромное количество книг залеживается на прилавках, складах, остается невостребованным в библиотеках. Причин такого положения много, одним махом этот узел, конечно, не разрубить. Но уже сейчас можно предложить вполне реальный шаг, который позволит начать движение в нужном направлении.
Всякому, кто публиковал свои работы, хорошо известно, как долго и мучительно «вываривается» рукопись в редакционном котле. Редко после всего этого текст становится лучше. На каждом новом этапе согласования автор получает все новые замечания, нередко некомпетентные, взаимоисключающие.
Потери «научного урожая» следует сократить. Предлагаю организовать новый тип обществоведческого издания. Готов разработать соответствующее положение, которое позволит ученым-гуманитариям, имеющим степень, публиковать свои работы за собственный счет ротапринтным способом, ограниченным (от нескольких десятков до нескольких сотен) числом экземпляров без обсуждения на редколлегиях. Думаю, что с этой технически несложной задачей вполне справится типография издательства «Наука», а сбор рукописей, прием оплаты и последующее распространение тиража могла бы взять на себя такая достаточно авторитетная организация, как Советская социологическая ассоциация.
В заключение напомню, что подобная форма «самиздата» была широко распространена в нашей стране в 20-е годы. Ряд интереснейших работ А. Ф. Лосева, К. Э. Циолковского, других авторов издавался именно таким образом.
И. Б. Чубайс, доцент кафедры философии и научного коммунизма ГИТИСа им. А. В. Луначарского, кандидат философских наук
123


Научная жизнь
ОТЧЕТНО-ВЫБОРНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ СОВЕТСКОЙ СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ассоциации
В Москве состоялась отчетно-выборная конференция Советской социологической ассоциации (24—26 марта 1987 г.). Повестка дня была исключительно насыщенной. С отчетным докладом выступила президент ССА академик Т. И. Заславская (редакция предполагает опубликовать ее доклад в одном из ближайших номеров). О международной деятельности ассоциации рассказал собравшимся вице- президент д-р филос. наук Г. В. Осипов. С большим вниманием были выслушаны отчетный доклад председателя ревизионной комиссии ССА канд. филос. наук Н. Г. Валентиновой, сообщения членов правления д-ра филос. наук М. X. Титмы «Об изменениях в уставе ССА», канд. филос. наук В. Г. Андреенкова «О создании при ССА всесоюзного банка социологических данных», д-ра филос. наук Б. М. Фирсова «О профессиональном кодексе советских социологов».
В работе конференции принял участие президент АН СССР академик Г. И. Марчук. В своем выступлении он подчеркнул, что в последнее время роль социологической науки заметно возросла. Особое значение приобрели вопросы методологии, социальной статистики, кадровое обеспечение исследовательской деятельности. Назрела необходимость в формировании временных творческих коллективов, расширении международных связей, более широком использовании зарубежного опыта методического и организационного обеспечения социологических исследований.
Официальные документы конференции вызвали оживленную дискуссию. Наряду с этим делегаты проявили большой интерес к научному докладу «Социология социальной сферы», с которым выступил директор ИСИ АН СССР д-р филос. наук В. Н. Иванов. Он остановился, в частности, на проблемах, которые разрабатывает сейчас коллектив головного социологического учреждения нашей страны, обрисовал первоочередные задачи, стоящие перед академическим сектором советской социологии.
Конференция решила создать в Москве всесоюзный банк социологических данных. Утвержден устав ССА с внесенными в него поправками. Принят «Профессиональный кодекс социолога». Затем состоялись выборы правления и президиума ассоциации. Новый состав правления на своем пленарном заседании избрал президентом ССА Т. И. Заславскую. Вице- президентами избраны В. Н. Иванов, Б. В. Ракитский, Ж. Т. Тощенко, М. X. Титма, О. И. Шкаратан и В. А. Ядов, главным ученым секретарем — В. С. Боровик.
ИГРОВЫЕ МЕТОДЫ В УПРАВЛЕНИИ
Игровые методы — быстро развивающееся направление социологии. В Москве, Ярославле, Таллине, Ворошиловграде, Тюмени, Киеве найдены разные подходы, накоплен значительный опыт их практического использования. С целью обобщения результатов, обмена методиками секция социологии организаций и управления ССА провела в прошлом году сессию в Ярославле. Ее тема — «Коллективные решения в управлении: игровые подходы и методы». В работе приняли участие более 40 специалистов. С основным докладом выступил канд. филос. наук А. И. Пригожин (ВНИИСИ). Как и во всяком труде, подчеркнул автор, в сфере управления существует тенденция: постоянное накопление продуктов прошлой деятельности — в данном случае организационных связей и норм. Сложившиеся на протяжении десятилетий структуры управления обладают значительной инертностью и консерватизмом, чем, кстати, объясняются неудачи многих реорганизаций и нововведений. Однако это не означает, будто подобные системы не способны к развитию.
Суть проблемы в том, чтобы разработать и внедрить эффективные механизмы перевода сложных оргсистем из исходного состояния в желаемое. В ответ на потребность в таком механизме в народном хозяйстве возник «экспериментальный бум». Эксперимент как стадия нововведения адаптирует и ослабляет сопротивление оргсистемы к новшеству. Этим же целям служат игровые методы. В основе подхода лежит идея: организацию можно развить только как целое, вовлекая в процесс поиска значительную часть персонала. Задача состоит в том, чтобы наладить взаимодействие разных организационных групп в согласованном направ124


лении. Тогда найденное решение будет рассматриваться участниками как собственное, будет активно осуществляться. По мнению А. И. Пригожина, дальнейшее развитие игровых методов связано с их включением в процесс управленческого консультирования. В данной связи автор обозначил некоторые важные, но не решенные пока проблемы: каково соотношение программирования и саморегулирования в игровом пространстве, как вовлечь заказчика-руководителя («первое лицо» организации) в реализацию программы, если в ее разработке он не участвовал.
О возможностях проектных игр рассказывала канд. филос. наук И. В. Жежко (НИИкультуры). Она проанализировала опыт проведения игры «Развитие культурного потенциала г. Брежнева». Основной рабочий конфликт, заложенный в сценарии, являлся следствием различия трех позиций: проектировщиков-ученых, горожан и местных органов управления, а обсуждение точек зрения представляет по сути непрерывное изменение предложенной в начале программы. В результате было выдвинуто восемь проектных концепций и три социальных новации. Среди участников сформировалась группа, которая самоопределилась как городской культурный актив. Вместе с тем в ходе игры обозначился ряд проблем, требующих дальнейшего изучения, например, соотношение языка организаторов и участников, ограничения, которые накладывает первоначальная схема на проектную деятельность.
Канд, филос. наук В. Н. Макаревич (МГУ) рассказал об опыте проведения игр со студентами-социологами. Перед организатором в данном случае стоят следующие задачи: поддержать и развить интерес к будущей профессии, переориентировать участников с чисто исследовательской позиции на социально-инженерную деятельность, повысить творческую активность учащихся, сформировать навыки принятия сложных решений. Роль руководителя заключается в постановке такой задачи, которая бы максимально стимулировала самостоятельную работу участников. Чтобы добиться от студентов подобного результата, необходимо, по мнению автора, предусмотреть в игре элементы развлекательности.
Открытый характер, отсутствие жестко сформулированной программы, заданного результата присущи также и инновационным играм. Они, подчеркнул канд. филос. наук В. С. Дудченко (Ярославский филиал ИПК Миннефтехимпрома), предназначены для снятия проблем, порождаемых стандартизацией жизни и профессиональной деятельности, унификацией организационных структур. Опираясь на так называемую живую методологию (та- вистокские игры), методы погружения, организационно-деятельностный подход, инновационная технология формирует у субъектов опыт саморазвития. Сверхзадачей, которую достичь удается далеко не всегда, является выдвижение принципиально новых идей. Важная особенность метода состоит в том, что он имеет дело не с идеальными моделями и условными ролями, участники не имитируют реальность, а привносят ее с собой в игру. Это облегчает проблему обратного хода — от игры к реальности. По мнению оратора, технологии открытого типа можно успешно применять и в управленческом консультировании, поскольку в поиске решения большую роль играет организация коллективной мыслительной деятельности.
Значение инновационных игр для педагогического процесса раскрыла канд. филос. наук Н. Т. Сорокина. В Ярославском филиале ИПК Миннефтехимпрома соответствующие методы используются, во-первых, как форма входного и выходного контроля слушателей, во-вторых, их участия в решении конкретных производственных проблем. Основная задача этой работы — превратить личность из объекта обучения в субъект учения, нацелить ее на постоянное саморазвитие.
Обсуждение поднятых проблем продолжилось на заседаниях двух «круглых столов», которые проводились с использованием игровых элементов. Первый был посвящен игровым методам в коллективных решениях. Вопрос обсуждался в двух плоскостях: возможности игры как социальной технологии и перспективы движения в целом. Присутствующие единодушно отмечали, что игра является универсальной формой развития, эффективным способом получения нетривиальных результатов в различных сферах деятельности, она должна стать неотъемлемым элементом обучения. Вместе с тем упомянутый подход не может служить средством решения всех проблем. Это лишь одна из социальных технологий, которую необходимо использовать и совершенствовать во взаимодействии с другими методами. Перестройка жизни общества, курс на социально-экономическое ускорение открывают в этом смысле широкие возможности. Но успех в значительной мере будет зависеть от самих организаторов и участников движения, от их умения превратить игру в саморазвивающуюся систему. Не менее важно преодолеть пессимизм и консерватизм многих руководителей, экономические и психологические барьеры.
Второй «круглый стол» был посвящен теме «Отношения руководителя игры с заказчиком». Существуют три типа заказчиков: руководитель, заинтересованный в
результатах работы, «политик», который видит в игре средство достижения других целей, и руководитель, обращающийся к последней в учебных целях (обычно — в институтах повышения квалификации). Ныне принято также различать заказчика и пользователя. Прошедший через игру коллектив и есть главный пользователь полученного результата. В дискуссии был затронут вопрос о соотношении заказа на игру и задачи, поставленной ее руководителем. Управленцы нередко не в состоянии точно сформулировать свои требова-
125


ния, и поэтому организаторы должны специально работать с заказчиком над выявлением подлинных проблем.
На сессии был заслушан отчет бюро о проделанной секцией работе. Достигнутые в последнее время весомые результаты, подчеркивалось в отчете, не должны заслонять упущений: слаба еще связь со специалистами на местах, недостаточно активно популяризируются разработки в области социологии организаций и управления. Состоялись выборы нового состава бюро. Его председателем избран А. И. Пригожин.
Е. И. Усенко
СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ ДЕМОГРАФИЧЕСКОГО ПОВЕДЕНИЯ
социально-эконо-
три
Состоялось очередное заседание секции социальной демографии Советской социологической ассоциации, на котором был заслушан доклад д-ра экон, наук Л. Л. Рыбаковского (ИСИ АН СССР) «Проблемы разработки теории мической детерминации демографических процессов». Докладчик рассмотрел вопроса: что лежит в основе исторической эволюции демографического развития; каковы перспективы и возможности управления этим развитием; каковы главные регуляторы демографического поведения. Предлагаемая концепция устанавливает взаимосвязь между детерминацией демографических процессов и регуляцией демографического поведения, между факторным и поведенческим подходами. Демографические процессы детерминированы двумя группами факторов, одна из которых относится к специфике общественноэкономической формации, а другая — к историческим условиям и уровню развития данного общества. На макроуровне формируются общественные потребности в воспроизводстве, миграции и размещении населения, определяются социальные цели, устанавливаются приоритеты в их осуществлении и ресурсное обеспечение.
Анализ эволюции демографических процессов в контексте исторической смены общественно-экономических формаций принципиально отличается от концепции «демографической революции», согласно которой трем типам производства (архаичному, аграрному и индустриальному) соответствуют три типа воспроизводства населения: архаичное, традиционное и современное. Это приводит, с одной стороны, к признанию тождественности причин, обусловливающих сходство параметров демографических процессов, например при капитализме и социализме, т. е. к определенной «демографической конвергенции», а, с другой,— к обоснованию самостоятельности законов функционирования.
Рассмотрение демографических процессов сквозь призму социально-экономиче- 126 ского развития страны, эволюции социальной системы и роста экономического потенциала позволяет увидеть изменение норм демографического поведения не только при переходе от одной общественно-экономической формации к другой, но и в рамках одной формации на различных ступенях ее зрелости. Таким образом могут быть объяснены различия в тенденциях и уровнях воспроизводства и миграции населения в феодальном, капиталистическом и социалистическом обществах, в развитых и развивающихся странах, а в пределах СССР— в различных регионах страны.
Одна из причин экономической целесообразности большой семьи в дореформенной России заключалась в том, что крестьянская семья представляла собой основную производственную ячейку, в которой дети были работниками наравне взрослыми. Большая крестьянская семь» уже в силу разделения и кооперации труда ее членов способна была произвести больший совокупный продукт и, соответственно, обеспечить себе более высокий уровень благосостояния, по сравнению с малыми или бездетными семьями.
В условиях капитализма воспроизводство населения претерпело ряд существенных изменений не только потому, что социальный прогресс позволил бороться с высокой смертностью, но прежде всего благодаря изменившимся общественным потребностям в воспроизводстве населения. Утрата семьей производственной функции и экономическая независимость ее членов друг от друга—лишь одна из причин эволюции норм детности. Главное же заключается в том, что в капиталистическом обществе богатство, измеряемое величиной капитала, не зависит от численности населения, его производящего, вследствие чего снижается заинтересованность господствующих классов в стимулировании рождаемости. Трансформация воспроизводства населения при капитализме определяется производственными отношениями данного строя, а именно — отношениями между наемным трудом и капиталом, когда заработная плата как превращенная форма стоимости рабочей силы представляет собой величину издержек, связанных с производством и воспроизводством рабочей силы. Рост числа детей при той же заработной плате приводит к уменьшению среднедушевого дохода. С другой стороны, сокращается доля живого труда. Следствием всего этого является снижение норм детности. Именно поэтому многие капиталистические страны столкнулись с двумя проблемами: депопуляцией и безработицей. Общественная потребность в воспроизводстве населения при капитализме существует постольку, поскольку обеспечивается потребность капиталистического производства в рабочей силе.
Принципиально иную трактовку причин падения рождаемости дает концепция демографической революции, которая видит его истоки в исторически более раннем снижении общей и особенно младенческой


смертности. Действительно, рассматривая динамику этих процессов, нельзя не заметить параллелизма в их эволюции, что наводит на мысль о существовании здесь тесной зависимости. Однако расхождение в сроках начала и завершения перехода к новым типам рождаемости и смертности объясняется, по мнению докладчика, другими обстоятельствами. Улучшение материальных условий жизни, рост общей и санитарно-гигиенической культуры населения, достижения медицины и т. п. воздействуют на смертность быстрее, поскольку не нуждаются в длительном опосредовании через сознание. Борьба с массовыми эпидемиями и инфекциями, способствующая значительному приросту средней продолжительности жизни, носит обезличенный, массовый характер. Напротив, для массового снижения рождаемости необходима перестройка индивидуального сознания, изменение норм репродуктивного поведения.
Социалистическое общество имеет гораздо большие возможности для управления всеми сторонами социально-экономического развития, в том числе и демографического. Однако конкретно-исторические условия построения социализма и ограниченность ресурсов всегда диктовали необходимость установления жестких приоритетов при удовлетворении общественных потребностей, среди которых воспроизводство населения не было в числе первоочередных. Потребность в трудовых ресурсах удовлетворялась за счет вовлечения в народное хозяйство значительных масс незанятого населения, прежде всего женщин. Это дало возможность в короткие сроки решить комплекс социальных, экономических, политических и других задач, но одновременно привело и к коренной перестройке системы социальных норм демографического поведения (снижению норм детности, росту мобильности и т.п.). Сегодня эти нормы уже не соответствуют общественным потребностям, однако в современной экономической и политической ситуации государство не имеет достаточных ресурсов для создания материальных условий, способствующих трансформации демографического поведения в желаемом направлении. Одной из важнейших перспективных задач является разработка экономико-демографического оптимума развития общества в контексте поставленной цели — обеспечения роста населения.
Далее Л. Л. Рыбаковский отметил, что споры относительно эффективности воздействия различных регуляторов на демографическое поведение возникают из-за недостаточной разработанности теории, отсутствия данных социальной статистики, надежных социологических обследований. Есть основание считать, что степень влияния регуляторов зависит от среды, типа личности, общественного строя и т. п.
Разделяя точку зрения относительно социально-экономической детерминации демографических процессов, В. А. Борисов- (ИСИ АН СССР), высказал вместе с тем сомнение в возможности воздействия на репродуктивное поведение посредством изменения условий жизни. Более важным, на его взгляд, является то, что даже при полной реализации современной потребности в детях уровень рождаемости не обеспечит простого воспроизводства населения. Существующие помехи не исчерпываются кругом чисто материальных проблем, которые сравнительно легко разрешимы; сложилась определенная «малодетная» культура, крайне негативное отношение к среднедетности и тем более к многодетности. Последняя проблема требует соответствующего ресурсного обеспечения, кардинального поворота в общественном мнении.
Выступая против отрицания саморегуляции демографической системы, Е. М. Андреев (НИИ ЦСУ СССР) подчеркнул необходимость учитывать влияние демографического прошлого на современную демографическую ситуацию. С его точки зрения, высокая рождаемость была лишь реакцией на высокую смертность, т. е. единственным средством для обеспечения функционирования демографической системы.
По мнению С. Д. Захаровой (ИСИ АН СССР), влияние условий жизни на демографическое поведение должно рассматриваться, с одной стороны, как воздействие ситуационных колебаний, корректирующих сроки реализации основных стереотипов- поведения, а с другой — как фундаментальные, долговременные изменения, связанные с перестройкой всего образа жизни, всей системы социальных норм и в области демографического поведения. Опыт такой перестройки есть, это этап строительства социализма в нашей стране, когда изменение общественных потребностей объективно способствовало, например, снижению норм детности. В современных условиях нормы демографического поведения уже не соответствуют общественной потребности в воспроизводстве населения. Одной из наиболее актуальных задач демографической науки является в связи с этим разработка теории управления демографическими процессами и создание на ее основе концепции демографической политики.
В выступлении В. Н. Архангельского (ИСИ АН СССР) были даны расчеты возможных и допустимых изменений демографической ситуации, в частности, границ допустимого сокращения численности населения, а также высказаны соображения о стратегии демографической политики.
Обсуждение намеченных в докладе Л. Л. Рыбаковского проблем будет продолжено на последующих заседаниях секции социальной демографии ССА.
О. Д. Захарова, М. А. Чередниченко
127


ОБСУЖДАЮТСЯ ПРОБЛЕМЫ ЗАПАДНОЙ СОЦИОЛОГИИ
В ИСИ АН СССР состоялся межотдель- ский методологический семинар «Актуальные проблемы западной индустриальной социологии. (Новые технологии и вопрос об участии трудящихся в управлении развитием техники)». С докладом выступил д-р филос. наук Ю. Н. Давыдов. Он отметил, что в западной индустриальной социологии с середины 70-х годов падает популярность социально-философских представлений, в контексте которых техника рассматривается в духе технологического фатализма и не поддается социологической расшифровке. В наибольшей степени этот процесс характерен для индустриальной социологии ФРГ, которая развивалась главным образом под знаком неомарксистской парадигмы со свойственным ей эсха- тологически-негативистским отношением к технике. Шагом на пути к преодолению такого подхода стала работа Ю. Хабермаса «Техника и наука как „идеология”» (1968). В ней проводилось радикальное различение между «трудом» (точнее «технической рациональностью») как выражением отношения людей к природе, и «интеракцией»—понятием, с помощью которого автор обозначал технически не опосредованные («личные») межчеловеческие связи и контакты.
Один из видных представителей социал- демократически ориентированной промышленной социологии ФРГ В. Фрикке перенес схему различения «труда» и «интеракции» на сферу самого труда. Это позволило ему выделить, с одной стороны, социологическое понятие техники, «техническую рациональность», а с другой — «чистую» социальность, или, пользуясь понятиями М. Вебера, «субстанциальную рациональность». Такое применение хабермасовской социально-философской схемы, подчеркнул Ю. Н. Давыдов, явилось вкладом в западногерманскую индустриальную социологию, поскольку более конкретно поставило вопрос о социологической расшифровке техники. Последнюю В. Фрикке интерпретирует в неовеберианском духе в категориях «социального действия» (а именно как «стратегию технизации») и сводит к совокупности решений — экономических, политических, технологических, идеологических и т. д. Техника расшифровывается, таким образом, как результат общественно-политической борьбы различных классовых сил, которые влияют на внедрение тех или иных технических инноваций. Но если руководство в лице своих экономистов, проектировщиков, технологов определяет «стратегию технизации» сознательно, планомерно, то влияние трудящихся на техническое развитие в рамках отдельного предприятия происходит стихийно и скорее косвенно, чем непосредственно.
По убеждению радикалистски настроенных индустриальных социологов ФРГ, наемным работникам следует взять под контроль ввод технических новшеств, чтобы воздействовать на него по крайней мере так же, как те, кто представляет интересы предпринимателей. Непосредственные производители должны понять, что каждое техническое нововведение на предприятии влечет за собой борьбу различных социальных сил (в конечном счете классов), им необходимо определить свое место в этой борьбе, использовать существующие правовые формы «хозяйственной демократии», прежде всего — об участии трудящихся в управлении предприятием через производственные советы.
Однако тщательное изучение этой проблемы западногерманскими социологами привело их к выводу, что движение за расширение участия трудящихся в принятии важных для предприятия решений, наталкивается на скрытое, но упорное сопротивление предпринимателей, подрывается ростом безработицы. Кроме того шансы на успех могут быть лишь в том случае, если движение выйдет на уровень отрасли, региона и страны в целом. Возникала и другая проблема: добиться того, чтобы в определении технической политики предприятия принимали участие «непосредственно занятые» наемные работники «со своего рабочего места», поскольку именно они являются «экспертами» технического оборудования. Однако в условиях социально-экономической ситуации, сложившейся в ФРГ в начале 80-х годов, даже деятельность производственных советов была бюрократизирована и сведена к минимуму.
Западногерманские социологи усматривают выход в изучении и реализации социального потенциала «новых технологий» (биотехнологии, микроэлектроники, вычислительной техники), проектирование и применение которых, по сравнению с прежними, в значительно большей степени зависят от борьбы общественных сил, участвующих в принятии соответствующих решений. По мнению У. Юргенса, «гибкость» новых технологий кардинально меняет социологическое содержание ключевых понятий индустриальных социологий, размывает ее традиционно сложившиеся концептуальные границы. Индустриальными социологами все явственнее осознается невозможность в условиях современного промышленного производства оставаться в рамках предприятия.
В качестве содокладчика выступил А. Н. Малинкин. Он изложил концепцию В. Фрикке, согласно которой техника должна пониматься «динамически», как «результат стратегии технизации» или «опредме- ченная форма решений по организации труда». Новая парадигма промышленной социологии требовала нетрадиционных методов социально-научного исследования. В. Фрикке нашел их в методологии «исследования-действия», разрабатывавшейся до этого в основном в педагогике. Задача, которая стояла перед социологами, применившими эту методологию к изучению промышленного труда,— превратить «объект» (группу трудящихся на предпри28


ятии)» в «субъект» исследования. Речь идет о взаимном обучении исследователей и исследуемых. Таким образом, снимается традиционное различие между теоретическим и практическим интересом, поскольку исследовательский процесс завершается социально-политическим действием — компетентным участием трудящихся в изменениях на предприятии. Новый тип социологического исследования был апробирован В. Фрикке в эксперименте на Пайнском металлообрабатывающем заводе.
Опыт промышленных социологов ФРГ заслуживает внимания. Инновационный тип исследования мог бы стать катализатором «производственной демократии» в нашей стране, на развитие которой нацелен Закон о государственном предприятии (объединении).
Затем состоялось обсуждение доклада. В выступлении канд. филос. наук А. И. Кравченко было отмечено, что картина эволюции западной индустриальной социологии, к сожалению, дана вне исторического контекста. В результате значимость поставленных представителями этого направления проблем преувеличивается. Аналогичные вопросы рассматривались советскими социологами еще в 20-х годах. Что касается индустриальной социологии ФРГ, развивающейся под сильным англо-американским влиянием, то единственное ее отличие — это чрезмерная теоретичность. Американская индустриальная социология, ориентированная скорее прагматически, чем философски, тем не менее более разнообразна и интересна, чем западногерманская.
Отталкиваясь от подходов, сформулированных докладчиком, канд. филос. наук Г. С. Батыгин перевел разговор в социально-философскую плоскость. По его мнению, социология стремилась и стремится «видеть мир как машину». К сожалению, подобная изначальная технократическая ориентация социологической науки не оставляет в ней места самому человеку, индивидуальной, личностной форме человеческого бытия. Неудивительно, что это грозит обернуться на практике социотехни- ческими экспериментами, последствия которых будут губительными для человека. Может ли индустриальная социология и социология техники обойти Сциллу «технической рациональности» (рационализации производства) и Харибду «субстанциальной рациональности» (гуманизации), если сохранит внутри себя «машинное» видение действительности? Нужна новая социологическая парадигма, ориентированная на «живое», органически целостное видение мира и способная сделать социологию менее наукообразной, зато более человечной и понятной.
Касаясь дальнейшей работы межотдель- ского методологического семинара ИСИ АН СССР, д-р ист. наук И. В. Бестужев- Лада предложил учитывать следующие обстоятельства. Во-первых, необходим перевод понятий немарксистских социологических концепций на язык марксистско-ленинской социологии, на русский язык. Речь идет не об обычном, а о концептуальном переводе, который предполагает идентификацию социокультурных реалий и без которого критика немарксистских социологических теорий часто лишается смысла, ибо не находит своей аудитории. Во-вторых, критика буржуазной социологии должна быть проблемной, должна вызывать интерес и у тех, кто специально не занимается подобными вопросами, должна быть непременно связана с реалиями и актуальными проблемами советского общества. В-третьих, в работе методологического семинара необходимо использовать все научно-организационные формы, не ограничиваясь, как было до сих пор, какой- либо одной.
Канд, филос. наук К. В. Андреев поделился своими впечатлениями о советско- западногерманском симпозиуме «Участие трудящихся в управлении социальными и технико-организационными изменениями на предприятии», который состоялся в Саарбрюккене в конце прошлого года. Организованный по инициативе В. Фрикке Исследовательским институтом фонда им. Ф. Эберта, симпозиум продемонстрировал большой интерес западногерманских обществоведов к советской социологии труда, к теории и практике социального планирования в СССР. К. В. Андреев подчеркнул, что нам есть чему поучиться у наших коллег, особенно, когда речь идет о роли социологии в расширении «хозяйственной демократии» на предприятии. Кроме того сотрудничество с ними важно и с политической точки зрения, поскольку упомянутый институт близок к представительным социал-демократическим кругам ФРГ.
Возвращаясь к обсуждению социальных проблем, связанных с внедрением «новых технологий» в производство, д-р филос. наук Л. Г. Ионин отметил, что в зарубежной социологической литературе встречаются на этот счет прямо противоположные прогнозы. Согласно одним оценкам, научно-технический прогресс влечет за собой дегуманизацию труда и жизни, согласно другим, напротив,— гуманизацию. Сейчас с определенностью можно констатировать лишь следующее: средства для предотвращения негативных социальных последствий НТП существуют, но возможность применить эти средства находится за пределами НТП. Это и порождает мрачные прогнозы.
Дискуссии о негативных последствиях НТП и гуманизации труда неизбежно выводят на проблему здоровья, сказал д-р филос. наук А. И. Антонов. Новые гибкие технологии, меняющие нормальный рабочий день, содержание труда и его организационные формы, позволяют иначе поставить проблему здоровья трудящихся, по- новому взглянуть на семейный, надомный труд.
Канд, филос. наук Д. Д. Райкова обратила внимание присутствующих на то, что до сих пор на методологических семинарах ИСИ не обсуждались, к сожалению, зарубежные марксистские концепции социологии труда. Между тем проблема, о которой шла речь, рассматривается в них как 5 Социологические исследования, № 3
129


проблема участия трудящихся в проектировании техники. Именно это и является сегодня нервом социологии техники.
Обсуждение доклада показало, что вопросы, поднятые Ю. Н. Давыдовым, были восприняты неоднозначно. Так, по мнению Ю. Л. Качанова, многие выступавшие неадекватно поняли сверхзадачу доклада — продемонстрировать неразрывность и взаимообусловленность «технической» и «субстанциальной» рациональности. Видимо, попытки построить социологическую концепцию, взяв за точку отсчета одну из «рациональностей», бесперспективны.
В заключение хотелось бы отметить немаловажную деталь, умалчивать о которой уже нельзя. Культура научной полемики в институте оставляет желать лучшего. Необходимо преодолевать «говорильню», развивать здоровую состязательность, основанную на взаимоуважении и стремлении к истине. Институтский методологический семинар должен стать рабочим органом, который стимулировал бы творческую активность и служил сплочению научного коллектива.
А. Н. Сухов
ОТВЕТСТВЕННОСТЬ МОЛОДЫХ УЧЕНЫХ
Недавно Всемирная федерация научных работников провела в Москве международный форум «Наука, техника и мир». В рамках форума впервые за сорок лет существования федерации был проведен «круглый стол» молодых ученых, в котором приняли участие представители 36 стран. Социальная и моральная ответственность ученых за судьбу человечества,— так определили участники дискуссии ее тему. Они вели диалог терпеливо, аргументированно, стремясь найти истину, которую так нелегко отыскать в современном противоречивом и многообразном мире. Имея разные философские взгляды и политические убеждения, все, тем не менее, были едины в главном — понимали необходимость действий против той безумной ситуации, в которую завела мир изматывающая человечество чудовищная гонка вооружений.
Науке всегда был присущ дух поиска, утверждения необычных идей и ниспровержения устаревших догм, дух принципиальности и дерзновенности, повышенного внимания к самым сложным и запутанным тайнам мироздания, общества и человека. Поэтому, обращаясь к молодым представителям мировой науки, председатель «круглого стола» профессор механики Шри-Ланкийского университета доктор Н. Арте- наике призвал их бороться против угрозы ядерной войны и считать своей главной обязанностью использование достижений науки только в мирных целях.
В центре внимания дискуссии оказались следующие вопросы: вклад молодых ученых в решение глобальных проблем современности, их нравственная и социальная ответственность за направление и использование научных исследований; роль науки в жизни общества/экономической, социальной, политической, гуманитарной/; социальные последствия научно-технического прогресса. Особое внимание было обращено на специфические проблемы молодых ученых: доступ к образованию и научной деятельности, особенности профессионального роста, материального положения и социального статуса; сложности с трудоустройством по специальности, публикацией результатов научного поиска и получением общественного признания; дискриминация молодых ученых по политическим мотивам и, наконец, международное сотрудничество научной молодежи, ее роль в налаживании социально-культурного диалога, развитии всесторонних, взаимообога- щающих контактов.
В докладе руководителя советской делегации канд. филос. наук А. Момджян был поднят ряд вопросов, решение которых имеет определяющее значение для молодого поколения ученых. Прежде всего — это осознание ответственности за судьбы прогресса и цивилизации, за решение глобальных проблем, вставших перед человечеством в наше время. Угроза ракетно- ядерной войны, чреватая гибелью всей цивилизации, требует от людей нового мышления. Особую роль в познании происходящих явлений играют, по мнению докладчика, общественные науки, прежде всего философия. Назрела необходимость в разработке специальной философии мира, учитывающей новые реалии действительности, новое мышление, поворот науки к общечеловеческим проблемам.
Долг молодых ученых — принять активное участие в разработке научных концепций оптимальной системы безопасности, включающую образование в духе мира. Об этом говорили секретарь Союза научных работников Болгарии канд. технич. наук П. Дражалиева, Генеральный секретарь федерации университетов и колледжей Индии доктор М. Батачария, представитель международного союза студентов Ф. Гор дин ер и многие другие. Система образования должна готовить не только ученых, но прежде всего граждан, заботящихся о будущем цивилизации. Однако все более активное вмешательство в сферу образования монополий, вовлекающих самую способную молодежь в выполнение военных заказов, препятствует решению этой задачи. В четырех случаях из пяти- усилия ученых направлены во зло человечеству.
Посланцы ГДР, Гондураса, Коста-Рики, Чехословакии, Шри-Ланки говорили о том, что в современных условиях мера нравственной и социальной ответственности ученых должна возрастать пропорционально прогрессу научных знаний, нынешним технологическим возможностям и историческому опыту человечества. Усиливающаяся милитаризация науки, отмечал доктор Й. Беккер из ФРГ, достигла качественно* новой стадии: ныне гонка вооружений вызывается военно-промышленным комплексом и связанными с ним научными круга130


ми. Именно молодые ученые, по мнению математика из Италии Дж. Коломбетти, должны возглавить борьбу против милитаризации научных исследований.
Представители Мадагаскара, Мали, Марокко, Чили обеспокоены значительным ростом военных расходов в развивающихся странах — основном рынке сбыта вооружений. Ряд вопросов, обсуждаемых за «круглым столом» был связан со специфическими трудностями молодых ученых в ситуации гонки вооружений, расходы на которые поглощают средства, необходимые для социальных нужд. К горьким открытиям научно-технической эры можно отнести и «дипломированных безработных». В Японии, сказал сотрудник Японской ассоциации ученых С. Юкито,— более пяти тысяч безработных, имеющих докторскую степень или окончивших курсы повышения квалификации при университетах. В основном это молодые ученые, специализирующиеся в области фундаментальных наук.
Доктор X. Буталеб из Марокко рассказал, что, начиная со второй половины 60-х годов, в США, Великобританию и Канаду эмигрировало более 300 тысяч специалистов, в основном молодых, из развивающихся государств. Такая политика ведет к интеллектуальному истощению последних.
Молодые ученые СССР предложили провести ряд мероприятий, направленных на оказание бескорыстной помощи молодым специалистам и ученым развивающихся стран. С интересом выслушали собравшиеся представителей социалистических государств, рассказавших о статусе молодых ученых и их проблемах в своих странах
XIV Генеральная ассамблея ВФНР приняла решение учредить постоянный комитет по проблемам молодых ученых и специалистов. Круг основных задач комитета— создание условий для плодотворного сотрудничества, объединения усилий в борьбе за мир, социальный прогресс и гуманное использование достижений науки и техники. Особое внимание предполагается уделить развивающимся странам. Этим решением открыта новая страница в 40- летней истории Всемирной федерации научных работников.
Н. С. Григорьева
Хроника
■ В Барнауле состоялась научная конференция «XXVII съезд КПСС и пути ускорения социального развития Сибири». В основу материалов, представленных на конференции, были положены результаты реализации всесоюзного проекта «Включение молодежи в рабочий класс, колхозное крестьянство и интеллигенцию», а также итоги исследований, проведенных в начале 80-х годов в Сибири. Участники заседания обсудили актуальные проблемы вхождения молодежи в профессионально-трудовую, общественно- политическую и духовно-идеологическую жизнь, в сферу социально-бытовых отношений советского общества, рассмотрели вопросы методологии и методики изучения этого процесса. Приняты рекомендации ученым и практическим работникам.
С. И. Григорьев
■ В Киеве состоялся всесоюзный семинар «Теория и практика социологических исследований лекционной пропаганды в организациях общества „Знание"». Семинар был открыт вступительным словом заместителя председателя правления Всесоюзного общества «Знание» Ю. К. Фишевского. С основным докладом выступил д-р филос. наук А. С. Кулагин. Он предостерег собравшихся против подмены обычным анализом лекционной пропаганды собственно социологических исследований этой работы. Вредит делу и чрезмерное увеличение анкетными опросами, между тем они — лишь один из многих методов социологического изучения той или иной проблемы. Подчас социологом объявляет себя человек невежественный, совершенно неспособный заниматься исследовательской деятельностью. Такие люди, подчеркнул докладчик, компрометируют науку, перед ними надо ставить надежные заслоны.
Оживленное обсуждение доклада, а также заранее опубликованных тезисов выступлений завершилось разработкой рекомендаций, нацеленных на дальнейшее совершенствование организации устной пропаганды, более тщательный учет запросов аудитории, повышение профессионального мастерства лекторов.
А. Г, Чиликиди
■ Отделение философии и права АН СССР 4 марта 1987 г. утвердило редакционную коллегию журнала «Социологические исследования» в следующем составе: доктор философских наук, заведующий отделом социальных проблем семьи ИСИ АН СССР А. Г. Харчев (главный редактор); кандидат философских наук, старший научный сотрудник ИСИ АН СССР Г. С. Батыгин (заместитель главного редактора); доктор философских наук, заместитель руководителя кафедры научного коммунизма АОН при ЦК КПСС Н. М. Блинов; доктор экономических наук, главный научный сотрудник Комиссии по изучению естественных производительных сил и природных ресурсов при Президиуме АН СССР А. Г. Вишневский; доктор философских наук, старший научный со5*
131


трудник Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС А. В. Дмитриев; доктор философских наук, проректор МГУ им. М. В. Ломоносова В. И. Добреньков; академик, президент Советской социологической ассоциации Т. И. Заславская; доктор философских наук, директор ИСИ АН СССР В. Н. Иванов; доктор юридических наук, заведующий сектором общей теории и социологии права В. П. Казимирчук; доктор философских наук, заведующий отделом совершенствования образа жизни ИСИ АН СССР И. Т. Ле- выкин; доктор философских наук, заведующий отделом методологии и истории социологии Г. В. Осипов; доктор экономических наук, заведующий сектором бюджетов времени ИСИ АН СССР В. Д. Патрушев; В. А. Попов (ответственный секретарь); член-корреспондент АН СССР, заведующий кафедрой марксизма-ленинизма Академии народного хозяйства при Совете Министров СССР М. Н. Руткевич; доктор философских наук, заведующий сектором социального развития деревни и колхозного крестьянства ИСИ АН СССР В. И. Староверов; доктор философских наук, руководитель кафедры идеологической работы АОН при ЦК КПСС Ж. Т. Тощенко; доктор философских наук заведующий отделом социальной структуры советского общества ИСИ АН СССР Ф. Р. Филиппов; доктор философских наук А. С. Ципко; доктор юридических наук, директор издательства «Наука» С. А. Чибиряев; кандидат философских наук, руководитель группы по изучению общественного мнения молодежи научно-исследовательского центра ВКШ при ЦК ВЛКСМ Ф. Э. Шереги; кандидат философских наук, доцент Академии народного хозяйства при Совете Министров СССР В. М. Якушев.
Зарубежная панорама
Численность огромной армии детей, используемых в качестве дешевой рабочей силы, растет. Несколько лет назад, по данным Международной организации труда (МОТ), она составляла 50 млн. человек. Сегодня эта цифра увеличилась более чем вдвое. При этом в ряде стран Азии доля работающих детей в возрасте моложе 15 лет достигает 11% активного населения, во многих регионах Африки — 17%, а странах Латинской Америки колеблется от 12 до 26%. Тысячи детей и подростков, занятых на опасных участках в рудниках, на производстве взрывчатки, получают тяжкие увечья, оставаясь на всю жизнь калеками и инвалидами, или погибают. Их используют как дешевую рабочую силу на полях, обработанных пестицидами, в учреждениях торговли и бытового обслуживания, на мелких городских фабриках, на стройках.
Ликвидировать детский труд можно лишь при условии искоренения в развивающихся странах таких недугов, как нищета и безработица среди взрослых. Немалую роль в исключении из рынка труда детей младшего школьного возраста играет распространение начального образования. В этой области в регионах третьего мира за последние 20 лет достигнут определенный прогресс. В Африке число севших за парты детей от в до 11 лет удвоилось и составляет ныне 65,9%, в Азии начальным школьным образованием охвачены 73,6% мальчиков и девочек, что почти на 1/4 больше, чем в 1960 г., в Латинской Америке и странах Карибского бассейна — 83,5%. Однако для многих бедных семей заработок детей слишком весом — нередко превышает 30% всех доходов семьи — поэтому послать ребенка в школу равнозначно впасть в еще большую нужду. Нищета служит не только главной причиной детского труда, но и является одним из его последствий. Образуется своего рода порочный круг: дети, вынужденные работать, чтобы поддержать семью, вытесняют с рабочих мест взрослых, которые лишаются средств к существованию.
По мнению Генерального директора Международного бюра труда (МБТ) Ф. Бланшара, защита детского труда и его окончательная ликвидация требуют согласованных действий правительств, а также активного сотрудничества организаций, предпринимателей и трудящихся. МОТ разработала по этому вопросу всеобъемлющие международные нормы, отраженные в специальных конвенциях и рекомендациях. Принятые документы определяют условия занятости детей и в то же время отличаются известной гибкостью с тем, чтобы можно было учитывать потребности стран, находящихся на различных стадиях развития. Компетентные министерства — труда, образования, здравоохранения, социального обеспечения — должны активно участвовать в подготовке социальных программ, основная цель которых — вернуть детям детство.
Информационный бюллетень МБТ, 1986, № 4, октябрь, с. 8.
132


Размышления над новой книгой
Ю. Е. ВОЛКОВ, С. п. ПОДВИГ
ПЕРЕСТРОЙКА ХОЗЯЙСТВЕННОГО МЕХАНИЗМА И СОЦИАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ
Авторы работают в Высшей школе профсоюзного движения им. Н. М. Шверника. ВОЛКОВ Юрий Евгеньевич — доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой. Неоднократно публиковался в нашем журнале. ПОДВИГ Сергей Петрович — ассистент кафедры. В ^Социологических исследованиях» печатается впервые.
Ключевым звеном социально-экономического ускорения является коренное совершенствование хозяйственного механизма. Хотя проводимые в данном отношении меры «адресованы» прежде всего экономике, они тесно связаны с социальным развитием нашего общества и не могут не привлекать внимание социологов. Так, внедрение новых условий хозяйствования призвано стимулировать трудовые коллективы, каждого работника максимально полно и эффективно использовать свой потенциал. А значит экономический механизм должен стать важнейшим рычагом приведения в действие человеческого фактора. Проводимые преобразования оказывают глубокое воздействие и на сферу распределения, на формирование жизненных потребностей людей, их социальных качеств, на социально-политическую активность. Наконец, от хозяйственного механизма во многом зависит характер социальных связей и отношений, складывающихся в системе «общество — трудовой коллектив — личность», степень воплощения принципа социальной справедливости. В свою очередь, перестройка экономики требует интенсификации социального фактора, всех его сторон и проявлений, ибо «чем масштабнее исторические цели, тем важнее по-хозяйски заинтересованное, ответственное, сознательное и активное участие миллионов в их достижении» [1, с. 140].
Основные направления перестройки хозяйственного механизма теперь уже ясны, они определены в решениях XXVII съезда КПСС, январского (1987 г.) Пленума ЦК КПСС и в ряде других партийных и государственных документов последнего времени. Сделаны и первые важные шаги. Готовится, в частности, Закон о государственном предприятии (объединении), который призван закрепить в деятельности предприятия единство планового начала и полного хозрасчета, самостоятельности и ответственности, новые формы самоуправления, рожденные творчеством масс [2, с. 26]. Однако ряд вопросов, связанных с практической реализацией намеченного курса является предметом дискуссии.
Книги Г. X. Попова и О. И. Новикова [3; 4], которые мы рассмотрим, вышли еще до XXVII съезда КПСС. Однако они не потеряли своей актуальности и в настоящее время. Авторы попытались как бы предвосхитить возможные ответы на некоторые из дискуссионных вопросов. Г. X. Попов, глубоко осмысливая опыт развития системы управления нашей экономикой, обосновывает принципы его эффективности. О. И. Новиков конкретизирует эти принципы применительно к капитальному строительству, широко используя данные о преимуществах хозрасчета как ведущего начала управленческой деятельности.
Общую теоретическую платформу авторов составляет «модель» хозяйственного механизма, в основе которой лежит система главным образом экономических методов управления. Во избежание неверного толкования позиции Г. X. Попова и О. И. Нови133


кова (как и пишущих эти строки) сразу же подчеркнем, что и у них, и у нас не вызывает сомнений необходимость «превалирования централизованного руководства и подчиненной роли расширенной самостоятельности производственных организаций и других звеньев в системе социалистического производства» [3, с. 306—307]. В то же время нужно быстрее и полнее реализовать возможности, связанные с функционированием товарно-денежных отношений. Их широкое развитие в рамках плановой экономики позволяет не только создать действенную систему активизации трудящихся, но и в полной мере утвердить основной экономический принцип социализма. Пора преодолеть, отмечалось на XXVII съезде КПСС, «предубеждение относительно товарно-денежных отношений, их недооценку в практике планового руководства экономикой... Здоровое функционирование товарно-денежных отношений на социалистической основе способно создать такую обстановку, такие условия хозяйствования, при которых его результаты всецело зависят от качества работы коллектива, от умения и инициативы руководителей» [1, с. 40—41].
Важнейшая особенность предлагаемого авторами механизма управления — связь полного хозрасчета предприятия (объединения) и «экономического расчета» центральных органов. Такая система позволит создать «стимулирующее управление», т. е. обеспечит саморегулирование и саморазвитие всего общественного производства, каждого из его звеньев. Другими словами, переход от директивного плана (плана-задания), формируемого сверху, преимущественно административными методами, к планированию по принципу согласованной выгоды (план-заказ) повлечет за собой внедрение гибкой системы управления. Будучи основанной на материальной заинтересованности всех звеньев хозяйственного механизма, она сможет более оперативно регулировать отношения между спросом и предложением, качественно и своевременно удовлетворять как нужды народного хозяйства, так и все возрастающие потребности советских людей.
Ряд высказанных авторами идей уже нашли свое отражение в проекте Закона о государственном предприятии (объединении). В то же время в документе содержатся положения, в той или иной мере противоречащие идеям хозяйственной самостоятельности предприятий, полного хозрасчета, прямой и непосредственной связи между прибылью и оплатой труда работников. В частности, признав потребителя «главным судьей» результатов работы предприятия, было бы естественно формировать план, исходя из договоров, которые, в свою очередь, должны составляться на основе программного балансового и нормативного планирования. Между тем в соответствующих статьях (10 и 15) роль прямых хозяйственных связей предприятий отражена не в полной мере. Непоследовательной является и формулировка п. 5 статьи 10 о показателях, устанавливаемых вышестоящими государственными органами. Зачем нужны и каковы будут эти показатели, если эффективным регулятором деятельности предприятий должно стать стремление к получению большей прибыли в рамках договорных обязательств, регулируемое научно обоснованным ценообразованием, нормативами длительного действия? Содержатся в проекте и устаревшие, декларативные положения, обязывающие предприятия ускорять оборачиваемость оборотных средств (ст. 4), полнее использовать призводственные мощности (ст. 3), обеспечивать первоочередное развитие собственной научно-исследовательской базы (ст. 11), сокращать долю средств, направляемых на содержание управленческого персонала (ст. 14), и т. п. Или, скажем, вряд ли оправданы ограничения, накладываемые на формирование фонда заработной платы (ст. 3) и его использование (ст. 14).
Думается, дальнейшая работа над проектом Закона должна идти в направлении утверждения полного хозрасчета в сочетании с расширением непосредственной демократии. Только он может обеспечить, с одной стороны, более полное воплощение в жизнь социалистического принципа оплаты по труду, с другой — расширение прав и самостоятельности предприятий и объединений, рост заинтересованности в высокоэффективной и качественной работе, создаст условия и стимулы для проявления творческой активности людей, их полноценного участия в управлении.
Анализируя вопросы стимулирования, Г. X. Попов справедливо отмечает: «в нынешней системе оплаты труда, где основная часть заработка по существу централизованно установлена, централизованно гарантирована, недостаточно учитываются конкретные трудовые итоги... при этом итогом труда выступает не реальный масштаб 134


сделанного, а величина процесса выполнения задания, нормы и т. д. Отсюда опасность „непокрытых4* итогами выплат» [3, с. 88]. Обозначенная проблема имеет еще один не менее важный аспект. Недостатки в оплате и стимулировании труда сдерживают стремление трудящихся повышать культурно-технический уровень, квалификацию, их борьбу за внедрение новой техники и технологии, за экономию ресурсов, поиск резервов производства и т. д. А это уже большие «социальные издержки». И нельзя в данной связи не согласиться с Г. X. Поповым в том, что «изменение системы оплаты труда должно стать первой составной частью перестройки механизма экономической активизации работника» [там же, с. 89].
В основу своей программы, которая призвана обеспечить более глубокую реализацию социалистического распределения по труду, автор кладет три принципа. В первую очередь надо изменить соотношение между гарантированной частью заработка и долей, определяемой по итогам работы, первая должна быть рационально обоснованной, минимально необходимой, вторая — обладать способностью к «потенциальному росту» и в конечном счете зависеть от результатов деятельности предприятия. Далее. Оплата должна производиться по реально сделанному продукту и, соответственно,— по доле труда каждого в конечных итогах труда коллектива. Наконец, заработанную долю конечного продукта коллектив должен распределять сам по им же установленным критериям [там же, с. 89—91].
В принципе справедливость такого подхода не вызывает сомнений. Однако многие социальные вопросы требуют глубокого анализа. На это особое внимание обращал январский (1987 г.) Пленум ЦК КПСС [2, с. 8—10]. Прежде всего нужно отдавать отчет в том, что упомянутые изменения в системе оплаты труда неизбежно приведут к усилению — и, видимо, значительному — дифференциации в доходах трудящихся. Думается, данный процесс неизбежен, он отвечает социалистической справедливости в современных условиях. Но проблемы — как теоретические, так и практические — возникают здесь серьезные. Остается пока не вполне ясным вопрос об оплате труда быстро растущей категории работников, занятых в непроизводственной сфере. Видимо, нужно найти некий «общий знаменатель», учитывающий ситуацию в других отраслях народного хозяйства. Дифференциация доходов не может не отразиться и на общественных фондах потребления. Вопрос этот авторами лишь затрагивается. Между тем внедрение нового хозяйственного механизма неизбежно приведет к тому, что у одних предприятий упомянутые фонды будут расти быстрее, чем у других. Как все это повлияет на эффективность распределения по труду, на социальные отношения в целом? Об этом нужно подумать уже сейчас, как и о том, что полный хозрасчет повлечет за собой высвобождение работников. Г. X. Попов высказывает интересные суждения по поводу их дальнейшего трудоустройства [3, с. 95—97]. Но соображения автора относятся скорее к постановке, чем к решению вопроса.
Возникает в данной связи и ряд проблем общего характера. Речь прежде всего идет о взаимосвязи духовных и материальных потребностей. Она далеко не однозначна. Например, в одной из книг высказана мысль: «Чем полнее удовлетворяются материальные потребности, тем более усиливается в жизни человека значение духовных потребностей. А эти последние будут изменять структуру экономики» [там же, с. 309]. Подобное утверждение дает основание предположить, что для разрешения выявленного автором противоречия не потребуется сознательных усилий. Конечно, дело обстоит далеко не так.
Как справедливо отмечает О. И. Новиков, неполный хозрасчет «способствует стремлению предприятий переложить свою экономическую ответственность на плечи государства, его центральных органов. Тем самым получается чрезмерная централизация. Саморегулирование экономической системы сводится к минимуму. Этим объясняется, по-видимому, рост административно-управленческого аппарата и факты инертности в управлении народным хозяйством» [4, с. 210]. Не ограничиваясь данным выводом, автор намечает один из возможных путей перехода к полному хозрасчету — через учет общественно необходимых затрат труда и введение плановой нормативной цены. Осуществление на практике полного хозрасчета влечет за собой ряд важных социальных последствий. Возникает реальная коллективная ответственность за результаты труда, общая заинтересованность в увеличении количества и повышении качества продукции и услуг, создаются условия для сплочения коллектива, укрепления дисциплины и по135


рядка, сокращения простоев, брака, сверхурочных работ, текучести кадров. Словом, у тружеников формируется хозяйское отношение к делу. Причем, как подчеркивал П. Г. Бунич, речь идет не просто об усилении участия работников в управлении, а о его «новом типе». Из функционально непредусмотренной такая деятельность «превращается для каждого труженика в прямую функциональную обязанность, из чисто общественной, свободной от материального интереса—в материально общественную; из непрофессиональной — во все более профессиональную; из осуществляемой в нерабочее время — в деятельность как в рамках трудового процесса, так и за ними» [5].
Переход к преимущественно экономическим методам управления, введение полного хозрасчета закономерно ставит вопрос о месте и роли центральных органов. В предлагаемой авторами модели обосновывается качественно новый подход к централизованному руководству. Необходимо уменьшить его вмешательство в текущее оперативное управление и соответственно наделить большими правами и самостоятельностью основные производственные звенья. Вместе с тем надо значительно расширить роль центра в области крупных разовых долгосрочных воздействий, касающихся капиталовложений и научно-технического прогресса, выверенных расчетами экономической эффективности. Основой для совмещения интересов обеих сторон должны стать система экономических нормативов и долгосрочные централизованные программы [3, с. 192, 201]. Центр призван обеспечить реализацию ленинского принципа первенства политики над экономикой. Центру принадлежат решающая роль в таких ключевых вопросах, как ускорение научно-технического прогресса, развитие производительных сил, изменение их отраслевых и территориальных пропорций, рост благосостояния народа и совершенствование образа жизни, использование природных ресурсов и охрана окружающей среды, участие в социалистической экономической интеграции и международном разделении труда, совершенствование механизма управления. Изменение задач и функций централизованного руководства создает важные предпосылки и вместе с тем требует углубления демократии на всех уровнях управления.
И, наконец, какова стратегия перехода к новой системе хозяйственного управления? Ответ на данный вопрос, справедливо подчеркивает Г. X. Попов, представляет собой выбор одного из вариантов: «или постепенное изменение нынешней системы в направлении все большего укрепления экономических методов (на этот путь мы вступили в 1965 г.) или же решительная, коренная, быстрая перестройка в том же направлении» [там же, с. 320]. Все говорит за то, что наибольший эффект даст коренная перестройка, ускоренное развитие системы экономического управления.
Обращая внимание читателей на книги, экономически обосновывающие ряд важных аспектов осуществляемых ныне преобразований, анализируя первые практические шаги в данном направлении, хотелось бы высказать несколько соображений относительно социологической науки. Нетрудно заметить, что перестройка затрагивает социальную сферу в неменьшей степени, чем экономическую. Можно даже сказать, что влияние на экономику новый хозяйственный механизм оказывает приводя в действие прежде всего социальные факторы. Масштабы упомянутых процессов постепенно расширяются. И их анализ представляет собой едва ли не самое главное направление исследований. В целом, новый механизм благотворно воздействует на социальную сферу. Он создает благоприятные условия для роста активности трудящихся, удовлетворения их жизненных потребностей, для формирования и развития у людей лучших социальных качеств. По мере углубления перестройки могут возникать проблемы, которые социологическая наука должна глубоко, всесторонне, а главное оперативно изучать и теоретически решать.
ЛИТЕРАТУРА
1. Материалы XXVII съезда КПСС. М.: Политиздат, 1986.
2. Материалы Пленума ЦК КПСС. 27—28 января 1987 г. М.: Политиздат, 1987.
3. Попов Г. X. Эффективное управление. 2-е пер. и доп. изд. М.: Экономика, 1985.
4. Новиков О. И. Экономические методы управления капитальным строительством. М.: Изд-во Моск, ун-та, 1984.
5. Бинич П. Г. Главное — заинтересовать. М.: Экономика, 1986, с. 124.
•••
136


Книжное обозрение
Атаджанова М. А. СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ РОСТА ТРУДОВОЙ активности рабочих промышленных предприятий РЕСПУБЛИКИ. Ашхабад: Ылым, 1985. 132 с.
СЕГОДНЯ в социологии отчетливо выделяется поток публикаций «среднего уровня». В них нет явных просчетов или грубых промахов, но нет и оригинальных находок, интересных идей. Унификации, войдя в социологическую науку, материализовались в виде конвейера, выпускающего серую, безликую продукцию. Таким образом, мы имеем дело не с исключением из правила, а определенным стандартом социологического мышления.
«Работа посвящена,— пишет автор рецензируемой книги,— решению некоторых теоретических и методологических вопросов, связанных с изучением реальных изменений социальной активности, анализу общих условий формирования на ее основе активной жизненной позиции» (с. 6). Посмотрим, какова новизна и обоснованность предлагаемых решений, учитывая, что перед нами самое крупное социологическое исследование, выполненное в среднеазиатском регионе. В течение полутора последних десятилетий производительность труда в республике не растет, укрепились негативные тенденции в структуре занятости и распределительных отношениях, что не могло не вызвать застоя в трудовой активности. В монографии же об этом ни слова. Наоборот, социологические методы используются для создания картины показного благополучия, ничего общего не имеющего с реальными проблемами, стоящими перед трудящимися республики.
Прежде всего, что имеется в виду под трудовой активностью? Автор пишет: «трудовая активность трудящихся — новая форма социальной активности, присущая только социализму» (с. 5). Однако далее в число показателей трудовой активности включаются выполнение и перевыполнение производственного задания, соблюдение дисциплины, повышение квалификации и т. д. (с. 31). Но ведь в таких формах трудовая активность проявляется и в несоциалистических формациях. Не правильнее ли говорить о новом качестве трудовой активности при социализме, а не огульно отрицать трудовую активность при капитализме. Видимо здесь имеется в виду какая-то глубокая теоретическая «сущность», но нельзя же вовсе не учитывать реальное положение дел? Уж в чем, а в стимулировании трудовой активности капитализм преуспел.
Текст книги являет собой образец характерного для социологии «среднего уровня» стремления к такой научной новизне, которая бы не давала повода для сомнений в благонадежности автора tf вместе с тем выглядела бы некоторым «новым словом» в науке. Выход из этой ситуации один: псевд©теоретическая словесная эквилибристика — жанр сам по себе нелегкий и, надо сказать, М. А. Атад- жановой не всегда удается совладать с хитросплетениями обществоведческого канцелярита. Прочитаем следующий абзац: «программа поощрения и развития социальной активности должна строиться на глубоком знании реальных условий, на росте объективного и субъективного факторов, способствующих повышению и устранению моментов, препятствующих ее развитию» (с. 6). Что же получается? Мы должны повышать и при этом устранять «моменты», препятствующие развитию социальной активности. Это выходит эа рамки разумной критики.
Такого же рода «новизна» присуща высказываниям по методологическим вопросам, где автор, кажется, путает слова «объект» и «субъект». Обратим внимание на следующую фразу: «субъектом социологических исследований выступает как социальная группа или класс, так и общество в целом, а единицей наблюдения 137


и изучения — личность, принадлежащая к субъекту более крупного социального образования» (с. 57). Известно, что нет ни одного социологического исследования, проведенного каким-либо классом или обществом в целом. Исследование проводит Автор (он же — субъект) и несет за свои выводы ответственность перед социальной группой, классом и обществом в целом. Если даже субъектом социологического исследования когда-нибудь и выступит общество в целом, то как может получиться, что единицей наблюдения станет личность, принадлежащая к «более крупному социальному образованию»? Какое «социальное образование» может быть «крупнее» общества?
Социологам покажутся интересными методические разработки автора, в частности, новая идея измерения трудовых мотивов. Методика построена по следующей схеме. Респондента спрашивают, согласен ли он с утверждением типа: «труд — основной источник развития общества» (с. 68). Если согласен, то автор делает вывод, что это мотив к труду. В книге написано: «Данные утверждения указывают на общественную значимость, но вместе с тем преломленную в личностную ориентированность на труд как нравственную ценность» (с. 68—69). Характерно, что все это является словесным обрамлением очень солидной «Корреляционной матрицы элементов эмпирической модели убеждений в сфере труда как жизненной потребности трудящихся обрабатывающей промышленности Туркменской ССР» (там же). В числе методических «достижений» — следующее заявление М. А. Атаджановой: «Хотелось бы показать реальные возможности регрессионного анализа при изучении статистической значимости основных составляющих активной жизненной позиции» (с. 59). К сожалению, что-то помешало автору «показать реальные возможности», а может быть, соответствующий фрагмент выпал из рукописи — далее в тексте об этом не упоминается.
Несколько замечаний об интерпретации эмпирических материалов. Так, на основании корреляции между уровнем общественной активности и размером заработка М. А. Атаджанова делает вывод: «обА щественно-политическая активность... трудящихся... в значительной степени возрастает... с повышением их... заработной платы» (с. 97). Если бы это утверждение было справедливым, то было бы очень просто повышать общественно-политическую активность. Достаточно увеличить зарплату — и все в порядке. Скорее всего, корреляция не отражает причинно- следственной связи между данными переменными.
В книге активно используются наследие классиков марксизма-ленинизма и партийные документы, что, безусловно, характеризует ее с положительной стороны. Однако автор иногда комментирует цитаты весьма своеобразно. Так, приводится цитата из работы В. И. Ленина: «Российская советская республика... располагает... гигантскими запасами руды (на Урале), топлива в Западной Сибири (каменный уголь), на Кавказе и юго-востоке (нефть), в центре (торф), гигантскими богатствами леса, водных сил, сырья для химической промышленности (Кара- бугаз) и т. д.». По окончании цитаты — авторский текст: «Использование всех этих резервов будет более действенным, если повсеместно развивать социалистическое соревнование» (с. 110—111).
Далее. Приводится цитата из материалов июньского (1983 г.) Пленума ЦК КПСС: «Неоправданное распыление ресурсов, несбалансированность планов, разрыв между товарной массой и доходами населения...» А по окончании цитаты М. А. Атаджанова делает вывод: «Таковы общие объективные факторы формирования активной жизненной позиции в условиях социализма» (с. 54).
В заключение об уровне редакционноиздательской подготовки текста. В книге часто приводятся цифры, но откуда они взяты — непонятно. Некоторые данные приводятся дважды, например, на с. 40 и 105, на с. 37 и 99. Дважды используется один и тот же текст,— первый и второй абзацы на с. 107 практически полностью повторяют четвертый абзац на с. 120. Или используются «замаскированные» повторы — на с. 37 приводятся данные за один год, а на с. 104 те же показатели, но за всю пятилетку, причем это никак не оправдано контекстом. На с. 37 приводится процентное соотношение, а на с. 99 абсолютное значение тех же данных. Создается впечатление, что все это обусловлено необходимостью подогнать книгу под определенный объем.
Сегодня социологическая наука как никогда нуждается в критике. Большая же часть рецензий — комплиментарны. Пар138


тия учит нас называть вещи своими именами, смело и бескомпромиссно бороться с недостатками, но есть существенные лично для меня причины сохранить в тайне фамилию и место работы. Скажу только, что я тоже из Туркмении. Но факты, о которых я пишу, легко проверить—нужно только раскрыть книгу. Вынуждена подписаться псевдонимом.
Н. М. Гутлыева
НАСЕЛЕНИЕ ЕРЕВАНА. Этносоциологические исследования/Отв. ред. Ю. В. Арутюнян, Э. Т. Карапетян. Ереван: Изд-во АН Арм.ССР, 1986. 250 с.
РАБОТА армянских этнографов, проведенная в рамках всесоюзной программы «Оптимизация социально-культурных условий развития и сближения наций в СССР» [1], имеет много общего в методических приемах, структуре и принципах анализа материала с аналогичными исследованиями в других республиках [2]. Однако затронутые авторами малоизученные этносоциологические проблемы и богатый фактический материал придают работе особую ценность.
Ереван, в котором проживает 30,7% жителей Армении, выделяется среди всех столиц союзных республик СССР мононациональным составом населения, высокими темпами его роста, большим удельным весом в городском и во всем населении республики и особенностями формирования (с. 15). Мононациональность
армянской столицы позволяет авторам продемонстрировать, что генеральные тенденции социокультурного развития детерминируются прежде всего глобальными экономическими, социальными и политическими факторами, общими для всех республик нашей страны. Об этом свидетельствуют характер эволюции социальнопрофессиональной структуры города, сближение культурного уровня и образа жизни разных групп населения, демократизация внутрисемейных отношений и другие факторы. Таким образом, делают вывод авторы, мононациональная среда не является препятствием для глубокого овладения общесоюзным культурным фондом, стимулирует активный интерес к жизни других народов СССР. Исследование еще раз подтверждает приоритет социальных факторов перед национальными в современном развитии советских наций.
Само собой разумеется, что этот вывод нисколько не умаляет своеобразия армянских традиций и культурного наследия, придающих социальным процессам национальный колорит. При изучении национального аспекта развития Еревана авторы книги — профессиональные этнографы — наряду с массовыми статистическими и социологическими данными широко используют этнографический и исторический материал.
За годы Советской власти население Еревана выросло в 20 раз, превысив миллион. Сформировалось оно главным образом из мигрантов, представляющих различные группы армянского этноса. В исследовании приезжее население было сгруппировано следующим образом: сельские мигранты, городские из Армении и отдельно — из других республик СССР, репатрианты. Этот принцип оказался весьма плодотворным для анализа социокультурных процессов, поскольку поведение каждой из выделенных групп отличалось от остальных и по-своему влияло на формирование социально-демографического состава населения и его образ жизни.
Параллельно с анализом социальной структуры населения авторы стремились выяснить степень устойчивости традиционных связей и норм поведения у разных групп населения города, установить соотношение традиционных и современных, национальных и интернациональных элементов в их быту и культуре. Для решения этих задач использованы такие культурно-бытовые характеристики как родственные, соседские, земляческие и товарищеские связи, традиции, нормы поведения, потребление культуры — национальной и интернациональной, браки между представителями различных групп населения.
Одни результаты подтверждают уже известные по другим исследованиям выводы 139


(например, унифицирующее влияние городской культуры на поведение мигрантов, стирание социально-культурных различий между молодыми представителями социо- профессиональных групп и т. п.), другие отличаются известной новизной. К последним относятся данные о зависимости стиля городской жизни мигранта, его склонности к перемене работы от срока проживания на новом месте. В начальный период городской жизни очень велика, особенно у людей старшего возраста, роль земляческих, соседских, семейных связей, которые значительно важнее отношений с товарищами по работе.
Впрочем, семейные связи вообще играют важную роль в жизни ереванцев на всех стадиях их жизненного пути. Анализу семьи посвящен один из лучших разделов книги, в котором особенно наглядно демонстрируется достоинство сочетания количественных методов анализа данных с их глубоким этнографическим осмыслением. Наряду с общими для столичных городов закономерностями развития семьи — упрощением состава, демократизацией отношений, изменением внутрисемейных ролей женщин — отмечаются также и специфические особенности, характерные для современной Армении. Они проявляются в относительно высокой доле сложных семей, преобладании полных семей над неполными, агнатических над когнатическими, сравнительно низкой доле одиночек и супружеских пар без детей. В сфере внутрисемейных отношений традиционный стереотип проявляется в устойчивости мужского главенства, хотя и принимающего часто формальный характер (особенно в семьях работников умственного труда), в сохранении традиционного разделения домашнего труда по возрасту и полу.
Проблемы взаимодействия традиционного и современного, национального и интернационального рассматриваются в книге не только в рамках семейно-бытовой сферы, но и при анализе потребления культуры, свадебной обрядности, некоторых фрагментов национальной психологии. Весьма показательно, что мононациональный состав населения Еревана не приводит к культурной замкнутости. Так, несмотря на преобладание в круге чтения ереванцев армянских авторов, большой популярностью пользуются также русские и зарубежные писатели (с. 107), из многочисленных форм свадеб наиболее распространенными оказались два почти равнозначных варианта — традиционный и современный (с. 196). Наконец, указанное респондентами количество положительных характеристик у представителей армянского народа (80%), грузинского (почти столько же) и русского (85,5%) говорит об отсутствии национальных предрассудков (с. 206). Эти примеры свидетельствуют о необходимости более глубокой, чем иногда встречается, интерпретации влияния национального состава населения на культурные ориентации. Их описанию и посвящен последний раздел книги. Приведенные в нем данные об использовании горожанами свободного времени еще раз подтверждают обоснованность общих выводов.
Хотелось бы высказать и некоторые критические замечания. Так, например, трудно согласиться с мнением авторов о необходимости жесткого управления свободным временем, постоянного контроля общества над индивидуальными формами культурной деятельности (с. 231). Именно поэтому и представляется неточным название раздела «Управляемое свободное время и его роль во всестороннем развитии личности». К сожалению, в книге встречаются стилистические и смысловые неточности, подчас затрудняющие восприятие текста. Не всегда представляется целесообразным распределение данных по полу, возрасту, социально-профессиональному положению респондентов. Да и сама интерпретация этих данных не всегда убедительна. Все это свидетельствует о том, что авторы монографии порой снижали требовательность к самим себе, а редакторы — к авторам.
И. А. Гришаев
ЛИТЕРАТУРА
1. Арутюнян Ю. В. Социально-культурные аспекты развития и сближения наций в СССР (программа, методика и перспективы исследования).— Сов. этнография, 1972, № 3.
2. Социальное и национальное. Опыт эт- носоциологических исследований по материалам Татарской АССР. М.: Наука, 1972; Социологические очерки о Советской Эстонии. Таллин: Периодика, 1979; Опыт этносоциологического исследования образа жизни. По материалам Молдавской ССР. М.: Наука, 1980.
140


Волков А. Г. СЕМЬЯ —ОБЪЕКТ 270 с.
НОВУЮ книгу известного советского демографа, как впрочем, и остальные его работы, отличает логичность изложения, тщательно продуманная структура. Начав с теоретических положений и обобщения различных подходов к изучению семейно-брачных отношений, автор вводит ранее не встречавшееся в нашей литературе понятие «демографическая функция семьи». Составляющими ее элементами являются не только репродуктивная, но и социализирующая, сексуально-регулятивная и самосохранительная функции (с. 17—18). Таким образом, с самого начала проводя мысль о необходимости изучения как количественного, так и качественного аспектов воспроизводства населения, А. Г. Волков анализирует далее под этим углом зрения проблемы статистического учета семей, прослеживает общие тенденции движения семейной структуры СССР с дифференциацией по республикам, в городе и сельской местности. Следующие главы посвящены проблемам формирования и распада брака (в демографическом разрезе) и вопросам, связанным с изменением брачного и семейного состояния. В последней главе автор излагает свои соображения по поводу демографической политики применительно к семье. Завершает книгу список советской и зарубежной литературы, рекомендуемой для специалистов в области демографии и социологии семьи.
Интереснейший статистический материал, иллюстрирующий динамику семейной структуры, тенденции брачности и разводимости, различные этапы жизненного цикла семьи; тщательный отбор и обобщение данных переписей 1970 и 1979 годов, а также других обследований, относящихся к демографическому аспекту развития семьи; описание принципов расчета различных показателей, отражающих жизнедеятельность семьи как единицы статистико-демографического учета,— все это придает книге характер добротного справочного издания.
Мы уже говорили о впервые введенном в научный оборот понятии «демографическая функция семьи». Подобных открытий, новых подходов в монографии немало. Так, представляет интерес предложенная А. Г. Волковым демографическая типология семей (с. 43—45), которая включает
ДЕМОГРАФИИ. М.: Мысль, 1986.
12 типов, отражающих все этапы жизненного цикла семьи с точки зрения ее состава. Автор отказывается от классификации семей в зависимости от наличия детей и выделяет типы по принципу «сложности» (сколько в семье полных и неполных ядер). Типология может быть использована в социологических, социально-психологических, экономических исследованиях. Особенно важна она при изучении процесса нуклеаризации, тем более, что этот процесс набирает силу, а соответствующего статистического учета у нас практически не существует. В этой связи обращают на себя внимание результаты проведенного под руководством автора в 1984 г. обследования молодых семей, призванного выявить изменения оемейного состояния молодых супругов. Как оказалось, подавляющее большинство молодых семей стремится к отделению от родителей и в то же время считает необходимым сохранять с ними связи (с. 195—225). Автор не ограничивается обобщением полученных данных и констатацией фактов. Он рассматривает вопросы статистического учета дробления семей, приводит схему расчета показателей отделения молодой семьи для реальных и условных когорт с помощью демографической сетки, выявляет зависимость этих коэффициентов от продолжительности брака (с. 206—217). Статистикодемографический анализ обособления молодых семей для реального и условного поколений свидетельствует, что пик интенсивности этого процесса приходится на второй — третий год супружеской жизни. В течение 10 лет брака отделяется от родителей около 59% молодых пар и распадается около 16% (с. 216).
Еще один интересный, впервые выявленный факт касается частоты разводов в первых и повторных браках. Сравнение стандартизованных коэффициентов разводимости показало, что распад повторных браков в среднем значительно (на 75%) выше. Автор не решается объяснить этот феномен. Возможно, тут помогут комплексные исследования демографов и специалистов в области социологии семьи. Междисциплинарный подход необходим и в изучении повышенной смертности вдовых. По выражению автора, причины этого явления остаются белым пятном в демографии семьи. Демографы должны здесь 141


объединить усилия с социологами и психологами.
Из других тем, разработанных в книге, хотелось бы отметить методику изучения этнически смешанных браков (автор считает необходимым учитывать их в будущей переписи), а также анализ брачного состояния и смертности. Представляется, что предложенная А. Г. Волковым комбинированная таблица прекращения брака вследствие смерти одного из супругов или развода будет первым шагом на пути создания единой сводной таблицы, отражающей все этапы функционирования и развития семьи, все процессы и явления, характеризующие брачно-семейные отношения.
Книга такого авторитетного ученого, как А. Г. Волков, может быть названа безупречной, когда он поднимает вопросы статистики семьи, однако, что касается некоторых социально-экономических семейных проблем, то их трактовка кажется нам не всегда оправданной. Так, автор подчеркивает отмирание при социализме функции передачи по наследству частной собственности. Но это происходит естественно, автоматически, поскольку данный вид собственности социализму чужд. Вместе с тем передача по наследству личной собственности в условиях социалистического строя сохраняется, и об этом следовало бы упомянуть, чтобы не создалось впечатление, будто при социализме отмирает передача собственности вообще.
Неправомерно, на наш взгляд, и утверждение, что первичная социализация осуществляется главным образом в общественных учреждениях и что экономические, материальные, хозяйственные функции современной семьи отступают на задний план по сравнению с личностными отношениями, свободными от корысти и материального расчета (с. 243). Здесь автор не только явно противоречит своему же собственному определению демографической функции семьи, данному в начале книги, но и недооценивает результаты исследований, которые свидетельствуют: первичная социализация личности от рождения до трех лет должна происходить в семье, поскольку никакие даже самые совершенные детские учреждения не заменят ребенку мать и отца. Далее. Воспитание детей в семье подразумевает затраты времени и денег на удовлетворение их материальных и духовных потребностей. Уже один только этот факт говорит о том, что экономическая функция семьи остается в ряду важнейших ее функций.
Отмеченные недочеты не снижают в целом весьма благоприятного впечатления от книги. Как статистик А. Г. Волков всегда на высоте. Богатый фактический материал, тщательный и аргументированный анализ, выводы и практические рекомендации, несомненно, будут интересны и демографу, и специалисту в области социологии семьи.
Е. Г. Гукова
ПРОБЛЕМЫ ЗАНЯТОСТИ ЖЕНЩИН ЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ТРУД»
РАССМОТРИМ несколько статей, напечатанных в журнале «Социалистический труд» в 1986 г. Пожалуй, первое, что бросается в глаза,— боязнь нарушить устоявшийся стереотип, ненароком не задеть и не изменить сложившееся представление о производственной деятельности женщин. Естественно, это ведет к тому, что усилия исследователей направляются не на выявление специфики женской занятости, но на ее подгонку под уже существующие условия, а в конечном счете на выравнивание с занятостью мужчин. Так, в статье А. Котляра и 3. Хоткиной «Актуальные проблемы женского труда в про-
НА СТРАНИЦАХ ЖУРНАЛА «СО-
мышленности» утверждается, что ориентиром роста квалификации женщин в отрасли должна служить квалификация мужчин, а выравниванию квалификационных уровней будет способствовать растущая механизация производства [1].
На наш взгляд, авторы отталкиваются в данном случае от неверной посылки, напоминающей стремление организовать спортивное состязание между мужчинами и женщинами, в ходе которого подтянуть отстающих женщин до среднего уровня мужчин. Но поскольку в любой отрасли структура занятости по профессиям и производствам у мужчин и женщин не может 142


и не должна быть идентичной, то и их квалификационные уровни не могут и не должны быть одинаковыми. При этом уравнять квалификации представителей разных полов не позволит именно механизация производства. Расширяя возможности применения женской рабочей силы за счет сокращения доли ручного труда, механизация вместе с тем ужесточает отбор среди работников, повышая требования к их качественным характеристикам, в том числе обусловленным биологическими и социальными особенностями. Независимо от технологического уровня производства женщин-работниц всегда будут отличать тип мышления, нервные реакции, физиологическая специфика, не говоря уже о том, что им необходимы перерывы в работе в связи с рождением детей, дополнительное время для выполнения материнских обязанностей. Нельзя не учитывать и еще один, весьма важный момент. Мы имеем в виду то обстоятельство, что с усилением значимости человеческого фактора будет расти потребность в соблюдении специфики применения женской рабочей силы (как, впрочем, и мужской). Все больше будет уделяться внимания развитию личностных характеристик, выполнению социальных ролей. Следовательно, ориентиром в росте квалификации женщин может быть лишь квалификационный потенциал самой женской рабочей силы, полное и наиболее эффективное его использование.
Широко распространена точка зрения, согласно которой главной и единственной причиной, тормозящей квалификационный рост женщин является семейно-бытовая загруженность. На этом положении построена, например, статья М. Баскаковой «Некоторые вопросы использования труда женщин-работниц в машиностроении» [2]. Объясняя, почему женщины при перемене труда чаще всего не повышают своей квалификации и предпочитают по-прежнему выполнять мало- или неквалифицированные работы, автор пишет: «не была продумана система переподготовки и переобучения, учитывающая двойную занятость женщин, на плечах которых лежит большая часть семейно-бытовых обязанностей. Ведь ни для кого не секрет, что у женщин, особенно с детьми, существенно меньше свободного времени, чем у мужчин», [2, с. 71].
Итак, достаточно представительницам слабого пола заполучить свободное время наравне с мужчинами, и проблем с повышением квалификации у них не будет. Тогда чем же объяснить тот факт, который отмечают многие исследователи и о котором говорит сама М. Баскакова: большинство женщин с малолетними детьми не заинтересованы повышать свою квалификацию даже в рабочее время, даже при сохранении заработной платы. Семейно-бытовая загруженность — действительно важная причина, сдерживающая квалификационное продвижение женщин. Но сводить все к этому, значит не отражать фактического положения дел. По нашему мнению, главным является то, что профессии, по которым женщины работают, не всегда соответствуют их биологическим и социальным особенностям. Семейно-бытовая загруженность лишь усугубляет ситуацию. Сказываются также характер и режим работы, которые исторически сориентированы на труд мужчины. Кроме того действует традиционный подход к общественной значимости трудового вклада женщины, при котором практически не учитывается выполнение ею работы по душе.
Другой важный вопрос, поднимаемый сейчас в публикациях по проблемам занятости женщин, — повышение мобильности женских рабочих кадров, высвобождение и перемена труда.
Как известно, в связи с существенным расширением механизации производства прежде всего за счет сокращения работ, выполняемых вручную и во вредных для здоровья условиях, начинается высвобождение значительного числа работников — преимущественно женщин — занятых на таких участках. Проблема на сегодняшний день непростая. Многие из высвобождаемых работниц не имеют необходимого уровня общего образования для получения новой профессии, соответствующей более квалифицированному, механизированному труду. В сложном положении оказываются женщины предпенсионного возраста, работающие матери. Быстрые темпы механизации, ее совершенствование требуют непрерывности в квалификационном росте, освоении новых профессий, постоянного расширения профессионального кругозора. Какие условия нужно создать, чтобы смягчить отставание в профессиональном продвижении из-за декретных отпусков и выполнения семейно-бытовых обязанностей? Как помочь получить новую профессию, если предстоит перемена труда?
143


К сожалению, мобильность женских кадров рассматривается в такой общей и обтекаемой форме, что сделать практические выводы очень нелегко. Например, в упомянутой статье М. Баскаковой предлагается всем женщинам, высвобождаемым с ручных работ, окончить курсы повышения квалификации, что, как считает автор, «должно давать им возможность и гарантию перейти на более квалифицированную и легкую работу» [2, с. 71].
Допустим, руководители взяли на вооружение эту рекомендацию. В результате женщины, повысив свою квалификацию соответственно требованиям новой профессии механизированного труда, перешли на квалифицированные и легкие работы. Правда, среди работниц, занятых ручным трудом, немало тех, чья общеобразовательная подготовка служит серьезным препятствием для такого перехода, но, предположим, эта преграда как-то преодолена. Теперь, можно сказать, с работой женщин все в порядке. Приходится только недоумевать: а кто же занят неквалифицированным трудом, ведь механизировать такие участки в один день нереально. Коль скоро женщины, по логике автора, в любом случае не должны их занимать, остаются только мужчины. Но тогда как быть с необходимостью эффективного использования не только женского, но и мужского труда?
Последний вопрос, на который также хочется обратить внимание читателей в силу его чрезвычайной важности,— улучшение условий труда женщин. В статье О. Миловой «Улучшать условия труда женщин- станочниц» [3] изложена одна из наиболее часто встречающихся точек зрения на решение этого вопроса. Автор считает, что результаты проводимого ею медико-социологического обследования влияния производственной и семейно-бытовой деятельности на организм мужчины и женщины свидетельствуют о необходимости дифференциации норм труда по полу.
Думается, сегодня подобный подход ставит проблему с ног на голову. Какими бы порциями ни измерять выполняемый женщинами тяжелый труд (а в статье идет речь именно о нем), от этого он легче не станет. Не величина порции труда должна стать объектом исследования, а сам труд, степень его соответствия особенностям женской рабочей силы. Дифференцирование норм труда по полу — позиция с мерками вчерашнего дня. В свое время обстоятельства принуждали применять женский труд на тяжелых и вредных работах, а механизировать такие участки мы в ту пору не могли. Тогда было правомерно ставить вопрос о дифференцированном подходе к нормированию труда мужчин и женщин. Причем при административных методах хозяйствования это было не только необходимой, но и реальной мерой. Сегодня, когда выдвинута установка на ускорение научно-технического прогресса, резкое расширение масштабов механизации производства и, как следствие, сокращение, а затем и ликвидацию такого рода работ, дифференцирование норм труда по полу может принести пользу лишь как исключительная и кратковременная мера, призыв в которой, естественно, не должен рассматриваться в качестве стратегической задачи совершенствования занятости женщин.
Заметим, что этот призыв не так безобиден, как может показаться на первый взгляд. Прежде всего установление норм труда в зависимости от пола нацеливает не на улучшение условий труда работников с учетом специфики рабочей силы, а исходит из уже существующего положения. Кроме того при переходе предприятий от административных к экономическим методам хозяйствования, к хозрасчету и самофинансированию, дифференцирование норм труда по полу ставит предприятия с преимущественной занятостью женщин в экономически неравные условия с такими предприятиями, где в этих же профессиях заняты мужчины.
В заключение хотелось бы подчеркнуть: взятый нашей страной курс на перестройку должен распространяться на все сферы деятельности. Исследование любой научной проблемы, в том числе такой важной, как занятость женщин, требует сегодня большей глубины, преодоления устаревших взглядов и представлений.
И. И. Кунгурова
ЛИТЕРАТУРА
1. Социалистический труд, 1986, № 6.
2. Социалистический труд, 1986, № 4.
3. Социалистический труд, 1986, № 8.
144


АНТОЛОГИЯ СЛОВАЦКОГО СОЦИОЛОГИЧЕСКОГО ЖУРНАЛА (1983— 1985)
СЕГОДНЯ мы учимся по-новому относиться к многообразию подходов, концепций и школ в марксистской социологии, учимся понимать, что целостность и динамизм социологической теории обеспечиваются не монолитностью формул, а взаимодополнением различающихся точек зрения. В условиях перестройки общественной жизни вполне объясним рост внимания советских социологов к теории и практике научно-исследовательских разработок за рубежом, прежде всего в странах социализма.
В Чехословакии издается два социологических журнала: «Социологицки часо- пис» (Прага) и «Социология» (Братислава). Оба они известны советским читателям, работы многих чехословацких обществоведов переводились на русский язык, поэтому выпуск «Антологии» (инициатива наших коллег из Института философии и социологии Словацкой Академии наук) воспринимается как новый этап в развитии и укреплении традиционных научных связей между СССР и ЧССР.
Составители антологии (Ю. Звара и В. Баух) включили в выпуск материалы, опубликованные в 1983—1985 годах и отражающие новейшие достижения словацкой социологической науки. Здесь и теоретические статьи (Р. Рошко, А. Ритомски, Я. Стена, В. Кривы, Ю. Сухи), и полемика (Ф. Зих, Д. Алиева), и марксоведче- ские работы, и материалы эмпирических исследований, и рецензии на новые книги. Следует отметить две важные особенности выпуска, свидетельствующие о стиле работы редакции журнала «Социология». Во-первых, это проблемность и последовательная ориентация на постановку острых вопросов общественной жизни. Во-вторых, лаконичность и строгость аргументации, высокая культура социологического анализа.
Вряд ли имеет смысл реферировать все материалы антологии: их более двадцати. Более целесообразно сосредоточиться на некоторых дискуссионных положениях и сформулировать контраргументы.
Интересную постановку вопроса о бюрократизме содержит статья Р. Рошко. «У простого рабочего на фабрике незачем искать склонность к бюрократически-эли- таристским замашкам,— пишет словацкий социолог.—Но если этот рабочий выдвинут на ответственный пост, изменившееся общественное положение лишает его иммунитета от подобного рода поведения» (с. 12). Думается, что иммунитет простых людей к бюрократизму не следует преувеличивать. Ведь бюрократизм—не должностное предписание, не роль, а определенная установка к действию, и значительная часть вчерашних рабочих оказываются бюрократами самой чистой пробы не потому, что утратили иммунитет, а просто потому, что получают возможность применить свою бюрократическую установку на деле. Что же представляет собой эта зловещая установка? Нет, не склонность к исполнению формальных предписаний, не культ справки, не приверженность порядку. Все это видимость, так сказать, феноменология бюрократизма. По сути, бюрократизм — это снятие с себя ответственности за обезличенно-тотальное действие, «мое алиби» (М. М. Бахтин) в социальном процессе. И когда простые люди выражают «всемерное одобрение» заведомой лжи, чем они отличаются от высокопоставленных бюрократов? Только статусом, и основание для такого вывода можно усмотреть в проводимом Р. Рошко сопоставлении мелкобуржуазности и бюрократизма: «Это как бы родные братья... Внешне они ругают друг друга. Бюрократ выносит на бумаге смертный приговор мелкобуржуазной замкнутости, в то время как мещанин живет в иллюзии, что все беды происходят из-за бюрократической бесчувственности. В действительности они могут существовать лишь благодаря симбиозу» (с. 11— 12). Как бы то ни было, социологические исследования бюрократизма только развертываются и идеи, высказанные словацким социологом, очень плодотворны.
Далее. С 60-х годов в марксистской социологии ведется дискуссия о соотношении исторического материализма и конкретных исследований. Споры то затухают, то возобновляются с новой силой. В антологии дискуссия представлена статьями Ф. Зиха и Д. Алиевой, которые обсуждают вопрос об отграничении социологии от истмата. Собственно говоря, на таком разграничении настаивает Д. Алиева. Ф. Зих- же считает, что наиболее общей социологической теорией выступает исторический материализм. Аргументы и той и другой стороны очень интересны, однако хотелось бы спросить: какое значение мог бы 145


иметь исход дискуссий о предмете социологии? Тема эта исподволь становится самостоятельным направлением в социологической теории, поэтому имеет смысл подумать о результате. Предположим, мы сосредоточим усилия на общей социологической теории нефилософского характера, как предлагает Д. Алиева. Но совершенно очевидно, что в существующей практике исследований значимых изменений не произойдет — социологические проблемы, какими бы «инженерными» они ни были, являются проблемами философскими. Может быть, в самой дискуссии о предмете науки мы должны исходить не из «высших» категориальных соображений о том, как должны и как не должны мыслить социологи, а из практики исследований, имея в виду конкретный проблемный ареал, в котором они живут и работают. Может быть, тогда и спорить будет не о чем.
Несомненно, читателей заинтересуют опубликованные в антологии результаты исследования различий в характере и содержании труда (й. Кошта), сближения рабочих и интеллигенции (А. Ритомски), социально-профессиональной ориентации молодежи (Л. Махачек), социальных ролей женщины (О. Плавкова). Методике международного исследования «Семья как фактор изменения социальной структуры общества» посвящена статья И. Радичевой, потребностям населения в области здравоохранения и культуры — работы Я. Пилко- вой и 3. Заткаликовой. В разделе рецензий привлекает внимание отзыв Ф. Гала о книге Ю. Шенка «Методологические проблемы моделирования в социологических исследованиях».
В целом выпуск антологии журнала «Социология» свидетельствует о том, что в Словакии сложилась активно действующая школа социологов-марксистов. Один из организаторов социологической науки в республике академик А. Сирацкий сказал, что путь к нынешним успехам был довольно тернистым. Сегодня мы имеем основание расценивать этот факт, как свидетельство верности словацких социологов идеалам и нормам науки.
Г. С. Мичурин
Varga К. ORDOGI KUR. A hiiny szocialpszihologitija. Budapest: Magveto, 1985. 158 old.
Варга. К. ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ. Социально-психологические аспекты дефицита. Будапешт: Магвете, 1985. 158 с. (на венгер. языке).
КНИГА венгерского экономиста и социолога К. Варги написана по поручению Организации Объединенных Наций по промышленному развитию (ЮНИДО). Она, несомненно, представляет интерес не только для экономистов и высшего управленческого персонала, но и для непосредственных организаторов производства, социологов и психологов. Монография в какой-то мере способствует более глубокому пониманию и тех процессов, которые протекают ныне во всех сферах жизни советского общества. К. Варга анализирует результаты проведенных в Венгрии и других странах исследований, групповых тестов, экспериментов, посвященных проблеме дефицита. Особое внимание он уделяет книге своего земляка Я- Корнай «Дефицит» (вышла в 1982 г. и снискала большую популярность в ВНР и за рубежом), предпринявшего попытку осмыслить дефицит не только как экономическую, но и как социально-психологическую проблему.
Почему в условиях ресурсоограниченной экономики ограниченными оказываются не только человеческие ресурсы, которые можно измерить степенью профессиональной подготовленности, опытом, уровнем образования и культуры, деловыми качествами, но и то, что приводило бы все эти факторы в действие? Иными словами, почему дефицитными стали стремление лучше работать, искать наиболее эффективные решения, а также способность сотрудничать в интересах дела? Задаваясь этими вопросами, автор ссылается на утверждение Я- Корнай, что дефицит на предприятии влечет за собой не только непосредственные «материальные», но и негативные «духовные» последствия. Производитель — не вычислительная машина, а живое существо с чувствительной нервной системой. Сиюминут146 '


ное приспособление к дефициту как путем жесткого соблюдения запланированной технологии, так и при помощи гибкого маневрирования, сопряжено с нервотрепкой, конфликтами и стрессами. Чем чаще происходят стычки из-за ограниченности ресурсов, тем мощнее стресс и тем больше на его преодоление уходит времени и энергии, необходимых для решения задач, связанных с улучшением технологии и качества продукции.
Отметив, что помимо запасов сырья, полуфабрикатов, исправных машин и оборудования к числу ресурсоограничителей относятся также творческий подход к работе, деловитость, способность к ликвидации или смягчению конфликтов, находчивость, усердие, К. Варга задает правомерный вопрос: кто в состоянии объективно определить нехватку перечисленных качеств, или, иначе говоря, дефицит трудового настроя?
Нередко претворению замыслов в жизнь препятствуют не только пассивность исполнителей, их неумение или нежелание преодолеть трудности, но и неспособность управленческого персонала мобилизовать людей на реализацию идей, внедрение новшеств, в которых кровно заинтересован коллектив. При этом зачастую, чтобы оправдать себя, объяснить неблагополучную ситуацию, руководители сводят дефицит товара исключительно к дефициту трудовой дисциплины.
«Близнецом» дефицита является погоня за валом. Комментируя утверждение Я. Корнай, что, с одной стороны, дефицит как сигнал, импульс мобилизует на увеличение производства, а с другой, подрывает эффективность и тем самым сдерживает последнее, К. Варга обращает внимание на заколдованный круг («парадокс эффективности дефицитной экономики»): дефицит — погоня за валом — еще большая потребность в сырье и материалах — еще более сильный дефицит.
В книге затрагивается также проблема освоения накопленного опыта. Автор проводит мысль о необходимости действия по так называемой двухканальной системе, суть которой — учиться на ошибках. При игнорировании ошибок и неудач образуется дефицит информации по важным проблемам за счет избытка информации по рутинным, второстепенным вопросам. В таких случаях между руководителем и членами коллектива заключается негласное соглашение: первому не нравится выслушивать факты, не вписывающиеся в его представления, а вторые воздерживаются говорить начальству то, что может испортить ему настроение. Порой даже очень опытные и умелые руководители не могут расширить пределы своего «разумения», признать его ограниченность в качестве подспудного источника ошибок. Между тем преодоление ошибок, которые были порождены непререкаемостью авторитета,— важнейшее условие ликвидации дефицита «накопленного опыта», предпосылка перестройки и развития системы управления.
Подытоживая результаты анализа, автор приходит к весьма справедливому, на наш взгляд, выводу: главное объяснение хронического дефицита нужно искать не в сфере финансов и не в особенностях ценообразования, а в порядке, царящем в учреждениях, и диктуемом им поведении руководителей, отвечающих за принятие хозяйственных решений. Эти условия, нормы, поведенческие установки не вечны, они могут быть изменены в ходе сознательной деятельности человека. В этой связи К. Варга вновь и вновь обращает внимание на важность социально-психологического изучения дефицита. По его мнению, исследовательские проекты совершенствования организационной структуры позволят выявить такие закономерности, зная которые можно добиться снижения дефицита человеческого ресурса и тем самым смягчить отрицательные последствия дефицита всех других ресурсов. В этом отношении в Венгрии накоплен значительный опыт как на уровне предприятий, так и в масштабах народного хозяйства. К сожалению, автор не иллюстрирует свои теоретические изыскания и тесты конкретными примерами, что можно отнести к безусловным недостаткам книги.
« * *
В заключение приведем небольшой отрывок из монографии, который, как нам кажется, звучит очень актуально. «Для новаторского решения проблем (и даже для их новаторского осмысления) необходима перестройка позиции, образа мышления. Источник наших утопических иллюзий заключается в том, что мы пытались высечь искру новых идей руками руководителей со старым мышлением, иннервацией. Метафора «бегающие по кругу лошади» (даже когда снопы на току вымолочены) образно выражала не раз постигавшие нас не147


удачи. Людям, занимающимся проблемными вопросами, следовало бы пересмотреть свои возможности и даже связанную с этим систему мотиваций и ценностей. Ошибки следует искать одновременно в двух сферах — не только в объективной системе явлений, ждущей реформы, но и в самих себе, в собственном образе действий...»
М. Д. Попов
ЭФФЕКТИВНОСТЬ СРЕДСТВ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ/Под ред. Г. П. Давидюка, В. С. Коробейникова. Минск: Наука и техника, 1986.157 с.
ПРОФЕССИОНАЛЬНОСТЬ и полнота анализа, академизм в теоретико-методологических построениях, грамотность интерпретации эмпирического материала — таковы основные черты монографии, основанной преимущественно на результатах исследований, проведенных в Белоруссии. Работа отражает теоретический и эмпирический опыт социологов республики, однако трактовка вопросов, связанных с эффективностью средств массовой информации (СМИ), не ограничена традициями одной исследовательской школы. В обсуждении темы и особенно в разработке методологических проблем наряду с белорусскими авторами приняли участие ученые Москвы, Ленинграда, Тарту. Таким образом, читателю предоставляется возможность ознакомиться с разными точками зрения.
Пожалуй, лишь два момента бесспорны для большинства исследователей. Первый касается ведущего, интегрального критерия эффективности СМИ, в качестве которого выступает уровень политического сознания и трудовой активности масс; второй — принципиальной схемы измерения, количественной оценки эффективности. В самых общих чертах она сводится к определению целей и эффектов массовоинформационных процессов. Их соотношение и задает меру эффективности. Во всем остальном, благодаря акцентированию внимания на различных гранях деятельности СМИ, выдвижению на передний план различных проблемных ситуаций, теоретические конструкции авторов (Г. П. Дави- дюк, В. С. Коробейников, Е. П. Прохоров, Б. М. Фирсов) несут зримые черты своеобразия, специфики.
Важнейший итог книги, ее наиболее значительное достижение заключаются, на наш взгляд, в удачной попытке аргументировать сложность, многоуровневость, комплексность понятия эффективности СМИ. Различные исследовательские подходы, до недавнего времени иногда звучавшие как взаимоисключающие, сблизились, дополнили друг друга. Речь идет не о компромиссе, конвенции, а об обнаружившейся «естественности» многомерного видения как самой проблемы, так и путей ее решения. Думается, накопленный теоретический и эмпирический багаж позволяет приступить к созданию единой теории эффективности СМИ.
Теоретические заключения и выводы книги опираются на исследования, проведенные в конце 70-х — начале 80-х годов. И чрезвычайно важно, что наряду с успехами на пути экстенсивного развития СМИ — увеличением масштабов телевизионного и радиовещания; значительным ростом тиражей прессы; расширением аудитории и т. п. фиксируются сложности интенсивных процессов в деятельности массовых информационных каналов. Отмечаются, в частности, большой объем дублирования информации; слабое отражение в структуре СМИ интересов и потребностей отдельных групп населения; узость проблематики, освещение одних и тех же фрагментов жизни; низкая оперативность; стереотипность мышления журналистов; заметное несовпадение предлагаемой коммуникаторами модели социальной действительности с непосредственным социальным опытом аудитории и т. д. Тщательный анализ эмпирического материала, охватывающего содержание массовой информации и характеристики аудитории, исследо вания коммуникационного поведения населения, позволили вскрыть ряд закономерностей, свидетельствующих о бесперспективности многих элементов экстенсивного развития СМИ. Так, по мнению О. Т. Ма- наева, дальнейшее количественное наращивание информационно-пропагандистских мощностей в сложившейся информационной обстановке не приведет к сколь-нибудь значительному росту влияния печати, радио и телевидения на трудовую и общественную активность населения. Интенсивный характер развития массовых информационных каналов последовательно отстаивается и в предлагаемой программе 148


повышения их эффективности (Е. М. Ба- босов).
Содержание книги показывает разную степень изученности в советской социологии различных подсистем СМИ. Большое внимание уделяется аудитории. Далее по уровню научного освещения, состоянию используемого методического инструментария, по полноте, разнообразию соответствующей эмпирической информации следуют содержание коммуникационных каналов, затем — коммуникатор, или журналист и, наконец, издатель. Последний элемент системы СМИ изучен явно недостаточно.
Существует «клише» освещения издательской деятельности: называются в хронологическом порядке важнейшие партийные документы, содержащие основополагающие принципы в работе печати, радио, телевидения; перечисляются направления партийного руководства средствами информации и пропаганды; приводится кадровый состав журналистского корпуса и отмечаются формы повышения его квалификации; анализируются данные о развитии технического арсенала и росте аудитории. Однако при этом не раскрываются причины, по которым верные теоретические установки зачастую слабо претворяются в жизнь, не анализируются вопросы, почему СМИ не до конца выполняют присущие им функции, откуда идет зажим критики, поддержка местничества, чем объясняется значительность «расстояния» между предлагаемой СМИ моделью социальной действительности и ее образом, выработанным повседневным производственным и общественным опытом людей. К сожалению, в монографии избран именно указанный, ставший каноническим прием освещения роли издателя в повышении эффективности СМИ (Г. М. Кононов), а ведь в Белоруссии накоплен богатый опыт сотрудничества партийных органов, журналистов и социологов по повышению качества функционирования всей информационно-пропагандистской системы, создан комплекс идеологического воздействия, охватывающий огромную аудиторию. Очевидно —и в этом убеждают материалы книги — что уже в самое ближайшее время усилия исследователей массовых информационных процессов должны сосредоточиться на изучении роли издателя. Без этого невозможно решить задачу совершенствования деятельности СМИ.
В последние годы социологическая общественность уделяет большое внимание характеру социологической риторики: развивается понятийный аппарат, расширяется лексика; намечается плодотворная, на наш взгляд, установка на соединение академического стиля и языка публицистики. К сожалению, авторы монографии, многие из которых известны как сильные полемисты, не поддерживают этой тенденции: изложение традиционно, в отдельных местах — даже монотонно.
Сегодня много говорят о волюнтаризме редакторов, проникновении дилетантов в сферу управления коммуникационными процессами, бюрократизме и излишней восторженности, неграмотности в оценке общественного мнения и т. д. В социологии эти явления изучены слабо, отсутствует их аргументированный научный анализ. Оценивая книгу в целом, можно сказать, что в методологическом, методическом и организационном отношениях исследователи СМИ готовы к решению новых, революционных задач, стоящих перед нашим обществом. Но то, что предстоит сделать, потребует от них перестройки собственного мышления и большей гражданской смелости.
Б. 3. Докторов
Паниотто В. И. КАЧЕСТВО СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ ИНФОРМАЦИИ: МЕТОДЫ ОЦЕНКИ И ПРОЦЕДУРА ОБЕСПЕЧЕНИЯ. Киев: Наумова думка, 1986. 208 с.
В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ методической культуре социологических исследований уделяется большое внимание. Характеризуя сложившуюся ситуацию, можно сказать, что все чаще выражается скептицизм по поводу истинности результатов, все чаще подвергается критике качество социологической информации [1—5].
Какое место занимает рецензируемая монография в ряду других книг, посвящен149


ных надежности социологических данных? Прежде всего, ее отличает предельная конструктивность: если автор вводит какое- ч либо понятие, то сразу же рассматривает его эмпирические референты, способ измерения, статистические показатели для оценки качества информации, характеризуемого данным понятием, а также способы повышения качества последней. Строгая научность сочетается в ней со стремлением сделать текст доступным для широкой читательской аудитории, с элементами публицистического, научно-популярного стиля.
В отличие от других исследователей, рассматривающих проблемы качества информации (или методик), В. И. Паниотто предпринял попытку построить систему понятий и показателей, позволяющих всесторонне и объективно оценить качество исследования в целом. Фактически автор создает предпосылки для развития нового научного направления — социологической квалиметрии. Он стремится построить такую систему понятий, которая бы не только достаточно полно описывала исследование, но и служила некоторым обобщением для характеристик, известных в литературе. Другими словами, сделана попытка, добившись максимальной непротиворечивости, «вобрать» в предлагаемую систему дефиниции, сформулированные в работах В. И. Воловича, Б. 3. Докторова, Г. И. Саганенко, В. А. Ядова.
Особого внимания заслуживает вопрос об эффективности социологического исследования, который редко рассматривается в литературе. Новизна определения эффективности, данного в монографии, состоит, во-первых, в том, что учитываются не только затраты исследователя, как это принято, но временные и морально-этические «издержки» респондентов; во-вторых, в том, что проанализированы и экономическая, и социальная эффективность. Причем социальные затраты выделяются в нашей литературе впервые.
Наибольший интерес вызывает четвертая глава, содержащая оригинальный подход к обеспечению обоснованности (валидности) социологической информации. Вопрос «Измеряем ли мы то, что хотим измерить?» крайне сложен и мало изучен. Валидность тесно связана с проблемой перехода от эмпирических данных к теоретическим знаниям. Обычно выделяют теоретическую и эмпирическую валидность, а каким образом осуществлять теоретическое обоснование и как аргументировать выбор критерия при эмпирическом — остается неясным. В рецензируемой монографии предложена теория валидности, сделан важный шаг вперед, позволяющий уточнить методы ее обеспечения.
В. И. Паниотто вводит понятие метода «конечной инстанции» (или эталона) как критерия, валидность которого очевидна, и осуществляет классификацию таких критериев. Все признаки измеряемые в социологическом исследовании, могут быть классифицированы в зависимости от того, какой эталонный критерий используется для их валидизации (например, для удовлетворенностей в качестве такого критерия предлагаются самооценки, для большинства социально-демографических характеристик— документы и т. п.). Это позволяет указать путь эмпирической валидизации социологических методик, суть которого сводится к установлению цепочки критериев, обосновывающих друг друга, с эталонным критерием в ее последнем звене.
Среди достоинств книги четкое изложение автором нерешенных задач — особенность, типичная для математических, но непривычная в социологических работах. Думается, что этот прием весьма плодотворен в социологии: тем самым указывается направление поиска, стимулируется творческий потенциал читателя-специалиста.
Теперь о недостатках книги. В монографии рассмотрено около 40 показателей для оценки надежности социологической информации, предложена типология ситуации, в которых они требуются, причем характеристики надежности описываются рядом показателей. С одной стороны, наличие множества показателей дает возможность полнее учесть специфику измерения различных характеристик качества информации. С другой стороны, существенно усложняется интерпретация показа* телей, возникают вопросы о соотноситель- ной важности каждого из них. Действительно, какую методику предпочесть, если одна дает высокое значение по первому, а другая — по второму показателю? В таких случаях всегда возникает потребность в разработке обобщенных, интегральных показателей, которые (с некоторой потерей информации) позволяют оценить множество характеристик, сводя исходные показатели в один (в крайнем случае в 2— 3). Без разработки интегральных показателей качества трудно осуществить сравнение информации двух исследований. 150


отобрать надежную методику, оценить социальную эффективность и т. п. Между тем, проблема разработки интегрального показателя не только не решена, но даже и не поставлена. Обзор статистических показателей недостаточно полон. Хотелось бы получить информацию о практике использования тех или иных показателей в реальных социологических исследованиях у нас в стране или за рубежом.
В заключительном разделе содержится много новой и интересной информации — уже упоминавшиеся социальные затраты, морально-этические и социально-экономические аспекты исследования, общие перспективы развития методических средств, в том числе роль имитационного моделирования социальных процессов и вычислительного эксперимента с моделями социальных объектов и т. д. Вместе с тем, эффективность определяется как отношение результативности к затратам, результативность — как степень достижения цели исследования, а цель — как получение достоверного знания. Но это ограниченное понимание эффективности, поскольку вне поля зрения осталась связь исследования с социальной практикой. Обычно, когда говорят об эффективности научного исследования, рассматривают и вопросы внедрения, вклада науки в социальное и экономическое развитие страны. Конечно, автор имеет право использовать узкое определение эффективности, но тогда это обстоятельство следовало бы специально оговорить.
Среди других недостатков монографии — отсутствие обоснования выбора статистических показателей связи в предложенных дисперсионных критериях надежности информации (кстати, название неудачно, ибо неправомерно). Неясно, почему из множества показателей, описывающих связи между двумя признаками, измеренными с помощью шкал разных типов, автор использует именно приведенные коэффициенты или же вводит собственные показатели. К слову сказать, большинство статистических показателей в монографии приводятся без примеров их использования, что противоречит цели автора — сделать книгу максимально доступной.
Однако все это — недостатки яркой и интересной работы, отличающейся новизной подхода к решению насущных методических вопросов прикладной социологии, комплексностью и конструктивностью изложения. Можно надеяться, что ее появление послужит стимулом для активизации усилий исследователей при решении проблем, связанных с обоснованностью социологических методик, поможет социологам- практикам в критической оценке качества исследований, сделает их более осторожными при использовании заимствованных методик. Жаль, что тираж книги явно мал (1450 экз.).
М. С. Косолапов
ЛИТЕРАТУРА
1. Докторов Б. 3. О надежности измерения в социологическом исследовании. Л.: Наука, 1979.
2. Саганенко Г. И. Надежность результатов социологического исследования. Л.: Наука, 1983.
3. Сознание и трудовая деятельность. Киев— Одесса: Вища школа, 1985.
4. Погосян Г. А. Метод интервью и достоверность социологической информации. Ереван, 1985.
5. Батыгин Г. С. Обоснование научного вывода в прикладной социологии. М.: Наука, 1986.
Миркин. Б. Г. ГРУППИРОВКА В СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ ИС- СЛЕДОВАНИЯХ. М.: Финансы и статистика, 1985. 223 с.
ПРИМЕНЕНИЕ математических методов в социологии не всегда дает нужный эффект. Одна из основных причин этого заключается, на наш взгляд, в том, что исследователи часто идут по пути механического «наложения» на социальные явления формального аппарата, разработанного для нужд других наук. В рецензируемой работе предлагается аппарат, специально предназначенный для решения широкого круга социологических задач.
Остановимся на двух группах алгоритмов, представляющих наибольший интерес для социолога,— методах структурной классификации и иерархического группирования.
Методы структурной классификации позволяют решать задачи выявления «соста151


ва и структуры системы:», т. е. построения совокупности классов с отношением порядка между ними в случае, когда исходная информация задана в виде матрицы связей между объектами, причем каждая из матриц рассчитывается для одного наблюдаемого признака. Близость объектов по признаку, соответствующему любому уровню измерения, может оцениваться разными способами.
Алгоритмы структурной классификации позволяют выяснять группу близких матриц. Для каждой группы строится «средняя» матрица, отвечающая некоторой классификации изучаемых объектов. Эту классификацию можно рассматривать как аналог фактора, формирующегося в процессе «классического» факторного анализа. Таким образом, методы структурной классификации реализуют «качественный» факторный анализ.
Предлагаемые в книге методы иерархической классификации (соавтор — П. С. Ростовцев) предназначены для решения широкого круга социологических задач. Вот одна из них. Предположим, что исследователя интересуют причинно-следственные зависимости между некоторым набором признаков X («причин») и признаком
Y («следствием») и признаки X— номинальные (значения определяются по произвольной шкале). Необходимо выделить такие сочетания значений признаков X, чтобы для соответствующих им объектов было бы характерно некоторое «поведение», задаваемое в терминах значений признака Y: оно может отождествляться со средним арифметическим значением Y для рассматриваемого класса объектов, с определенным распределением значений
Y для каждого из них и т. д. (Подробнее см. [1, с. 193—200]).
Методы иерархической классификации, о которых идет речь в книге, не только ориентированы на такого рода задачи, но и, по сравнению с другими подобными методами, имеют ряд преимуществ. Так, для социолога особенно существенны два обстоятельства: 1) набор признаков-«след- ствий» может состоять из нескольких переменных; 2) при выделении искомых групп объектов оказывается возможным использовать широкий спектр показателей связи между X и Y.
Наряду с упомянутыми алгоритмами, автор на конкретных примерах демонстрирует принципы, лежащие в основе целой серии методов группировки как объектов, так и признаков, применяемых при разных формах представления исходных данных,, останавливается на вопросах, возникающих перед исследователем в процессе решения задач классификации с помощью математических методов. Социолог-практик найдет здесь немало полезных советов. Заслуживает внимания призыв не прибегать сразу к дорогостоящему анализу данных на ЭВМ, а там, где это возможно, попытаться воспользоваться «ручными» способами.
Практическая значимость представленных подходов обусловлена подчинением направлений, в рамках которых велась разработка методов, очень важной задаче: автоматизации процесса построения группировок, понимаемых в их обычном статистическом смысле. Цель автора — добиться того, чтобы сама группировка стала адекватным отражением причинно-следственной структуры рассматриваемых признаков. Поэтому большинство выдвигаемых положений базируется на исследовании сущности статистических группировок. Анализируя традиционные виды группировок, Б. Г. Миркин предлагает ряд новых, в частности, относительные (однородность группы понимается как похожесть «поведения» составляющих ее объектов по отдельным результирующим признакам) и представляющие (похожесть определяется по сходству значений некоторой латентной переменной). С точки зрения автора, все методы классификации целесообразно различать по тому, в каких терминах происходит конструирование группировки.
Проводя мысль о необходимости соединения задачи группировки с изучением взаимосвязей, автор рассматривает известные коэффициенты парной связи между признаками. Внимание читателя, несомненно, привлекут выводы о том, что величина статистической связи между двумя номинальными признаками в значительной степени зависит от того, как группируются градации при построении таблицы сопряженности; что признаки, не зависимые во всей совокупности, могут оказаться сильно зависимыми в отдельных подмассивах, и т. д.
Представляют интерес и несколько новых коэффициентов связи, имеющих «четкий прогнозный смысл». Некоторые положения книги позволяют по-иному взглянуть на известные коэффициенты связи, глубже понять результаты. Так, например, коэффициент Пирсона можно использо152


вать в качестве меры прогноза значений одного признака на основе значений другого. Опираясь на предлагаемые в книге способы представления исходных данных, автор выявляет глубокое родство коэффициентов связи, традиционно конструируемых в рамках различных моделей (различие моделей определяется тем, с какими признаками мы имеем дело — номинальными, количественными или с теми и другими одновременно).
Обладая в целом бесспорной теоретической и практической значимостью, рецензируемая работа не лишена вместе с тем недостатков. Прежде всего мы не можем согласиться с некоторыми методическими посылками автора. Так, на с. 126 говорится: «Методы конструирования группировок в той или иной мере определяются формулой «типология = цель+логика группирования». На наш взгляд, цели исследования должны быть подчинены все действия, направленные на построение типологии, в том числе и логика группирования (т. е. логика, заложенная в алгоритме классификации). Заметим, что это неверное методическое положение оборачивается ощутимым практическим упущением: в книге практически не рассматривается, какое отношение к реальности имеют ограничения, заложенные в том или ином методе.
Автор противопоставляет пропагандируемый им взгляд на роль математического аппарата при анализе данных, согласно которому «исследователю принадлежит приоритет в определении полезности результатов», и «традиционные для математической статистики» представления о том, что «математическая модель рассматриваемого явления должна быть основой исследования, а данные привлекаются лишь для установления адекватности этой модели, оценки ее параметров и т. д. ... субъективная роль исследователя... должна сводиться к выбору или формированию модели явления, весь остальной анализ выполняется на основе объективного математического рассуждения» (с. 30—31).
Подобное противопоставление, на наш взгляд, неправомерно. Применение математики эффективно лишь в случае совмещения обоих подходов. Роль исследователя, по существу, всегда сводится к выбору используемой модели. Но выбор этот — процесс сложный, итерационный, с обратными связями, и сделать это исследователь может, только имея приоритет в определении полезности результатов и опираясь на фактические данные. Выбрав какую-либо предварительную модель и оценив ее параметры (последнее предполагает объективные математические рассуждения, ведь в этом и заключается цель использования математики в любой науке), исследователь далее интерпретирует результаты, оценивает степень их полезности и при необходимости аргументирует переход к другой модели.
Серьезное возражение вызывает и вывод о социальной однородности некоторой совокупности респондентов, сделанный, исходя из факта статистической независимости ряда характеризующих этих респондентов признаков. «Конкретно наблюдать и количественно оценивать степень однородности исследуемой общности можно по оценке связи между основными ее показателями: чем меньше связь, тем выше однородность»,— утверждает автор, ссылаясь на идеи латентно-структурного анализа (ЛСА).
Как известно [2, с. 99—111], модель, заложенная в ЛСА, базируется на предположении о существовании латентной переменной, изменение которой обусловливает наличие статистической взаимосвязи между наблюдаемыми признаками. Найдя такие множества объектов, для каждого из которых наблюдаемые признаки независимы, мы полагаем, что именно эти множества и соответствуют отдельным градациям латентной переменной. Анализ полученных множеств, изучение того, какие свойства объектов меняются при переходе от одного множества к другому, позволяют судить о том, что это за переменная.
Как же интерпретировать случаи, когда рассматриваемые признаки являются статистически независимыми на всей совокупности? Известно, что само понятие переменной подразумевает изменения свойств реальных обьектов. Здесь же никакого изменения гипотетической латентной переменной нет. Признаки могут быть статистически независимы по самой своей сути, как независимы, скажем, цвет глаз и размер обуви. Не исключено также, что фиксация значений какого-то нового признака приведет к зависимости между рассматриваемыми переменными, что недопустимо «внутри» одного значения латентной переменной, поскольку именно она объясняет наличие зависимости.
Далее. Совершенно неясно, почему ги153


потетически существующую латентную переменную мы должны интерпретировать именно как социальную однородность? А как задать такую однородность в виде переменной? И одномерна ли она? И почему изменения обусловливают изменение других признаков?
К недостаткам 1<1иги можно отнести также отсутствие ссылок на литературу, в которой уже освещались некоторые рассматриваемые проблемы. Применение предлагаемых Б. Г. Миркиным методов, как и любых других математических алгоритмов, ограничено, поскольку в каждом из них заложена своя модель изучаемого явления.
Рецензируемая книга, как и другие монографии Б. Г. Миркина, с интересом воспринята специалистами. Это новый шаг вперед в разработке теории и методов анализа социально-экономических данных.
Г. Г. Татарова, Ю. Н. Толстова
ЛИТЕРАТУРА
1. Рабочая книга социолога. М.: Наука, 1983.
2. Типология и классификация в социологических исследованиях. М.: Наука, 1982.
МЕЖДУНАРОДНЫЙ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ ПО ПРОБЛЕМАМ МОЛОДЕЖИ *
В последние десять — пятнадцать лет во многих странах мира наблюдается интенсивное развитие социологических исследований проблем молодежи. И это далеко не случайно. Усложнение социальной жизни выдвигает проблемы молодого поколения на первый план, а социологические исследования становятся незаменимым элементом формирования и осуществления эффективной государственной политики, ибо позволяют лучше понять потребности и устремления молодых, их отношение к окружающему миру.
Потребность в обмене социологической информацией побудила Исследовательский комитет 34 «Социология молодежи» Международной социологической ассоциации начать с 1980 г. выпуск «Международного бюллетеня молодежных исследований», который выходит раз в три месяца на английском языке, объем более 80 страниц. Он издается в ФРГ на базе Немецко-
♦ «International Bulletin for Youth Research» (IB YR). го института по исследованию проблем* молодежи в Мюнхене и распространяется при содействии Университета Уппсалы (Швеция). Главный редактор — доктор Рудольф А. М. Майер.
Основная цель журнала — информация о наиболее интересных исследованиях, новейшей социологической литературе и планируемых изданиях, о деятельности ведущих научно-исследовательских организаций и отдельных ученых. На его страницах подробно освещаются практически все крупнейшие международные научные и научно-практические мероприятия последних лет.
«Международный бюллетень молодежных исследований» вносит важный вклад в обмен научной информацией и развитие сотрудничества социологов разных стран Хотелось бы, чтобы этот журнал получил большее распространение в нашей стране и стал доступен специалистам, всем, кто интересуется проблемами молодежи.
А. Л. Арефьев
154


Книжная полка социолога
Актуальные проблемы нравственного воспитания. Новосибирск: Наука, 1987. 243 с.
АРАБ-ОГЛЫ Э. А. Обозримое будущее: социальные последствия НТР: год 2000. М.: Мысль, 1986. 205 с.
АШИН Г. К., МИДЛЕР А. П. В тисках духовного гнета: (что популяризируют средства массовой информации США). М.: Мысль, 1986. 253 с., илл.
БЕЛОВ А. В. Клерикальный антикоммунизм: идеология, политика, пропаганда. М.: Политиздат, 1987. 256 с.
Библиография литературы на русском языке. М.: Ин-т социол. исслед., 1986. 91 с.
ВРИГТ Г. X. Логико-философские исследования: избранные труды/Пер. с англ. М.: Прогресс, 1986. 595 с.
ГЕРД А. С. Основы научно-технической лексикографии (как работать над терминологическим словарем). Л.: Изд-во ЛГУ, 1986. 72 с.
ГРИМАК Л. П. Резервы человеческой психики: введение в психологию активности. М.: Политиздат, 1987. 286 с.
Духовные основы социалистического образа жизни: межвузовский сборник научных трудов. Л.: Ленингр. гос. пед. ин-т им. А. И. Герцена, 1986. 168 с.
ЗАВАДСКИЙ С. А., НОВИКОВА Л. И. Искусство и цивилизация: искусство на пути к коммунистической цивилизации. М.: Искусство, 1986. 271 с.
Историко-философский ежегодник, 1986 /Отв. ред Н. В. Мотрошилова. М.: Наука, 1986. 301 с.
Исторический материализм как методология познания и преобразования общественной жизни. М.: Наука, 1987. 284 с.
КАРТУНОВ А. В. Концепции идеологических диверсий и агресии. Киев: Политиздат Украины, 1986. 191 с.
КОРЕННОЙ А. А. Информация и коммуникация. Киев: Наук, думка, 1986. 144 с.
КПСС о средствах массовой информации и пропаганды. 2-е изд., доп. М.: Политиздат, 1987. 608 с.
Критика антимарксистских взглядов по проблемам НТР. М.: Наука, 1987. 156 с.
КУЛЬКИН А. М. Капитализм, наука, политика. М.: Мысль, 1987. 270 с.
КУЧИНСКИЙ С. А. Человек моральный. М.: Политиздат, 1987. 271 с.
Логика социологического исследования/
Отв. ред. Г. В. Осипов. М.: Наука, 1987. 174 с.
МАКАРОВ А. Н. Идеология в социалистическом обществе. Киев: Политиздат Украины, 1986. 199 с.
Марксистско-ленинская теория исторического процесса: исторический процесс; диалектика современной эпохи. М.: Наука, 1987. 448 с.
Методологические проблемы исследования социалистической морали и нравственного воспитания. М.: Изд-во МГУ, 1987. 239 с.
Методы исследования/Редкол.: Л. Л. Ры- баковский и др. М.: Мысль, 1986. 184 с.
Народное хозяйство РСФСР в 1985 г.: статистический ежегодник ЦСУ РСФСР. М.: Финансы и статистика, 1986. 398 с.
Наука и творчество: методологические проблемы. Ярославль: Яросл. гос. ун-т, 1986. 144 с.
Наука сегодня: ежегодный справочник.
Вып. 14. М.: Знание, 1986. 319 с.
НЕНАШЕВ М. Ф. Газета, читатель, время. М.: Мысль, 1986. 160 с.
ПОКРОВСКАЯ И. П., ЗИНЧУК В. Л. Демографическая ситуация и использование трудовых ресурсов в Карелии. Петрозаводск: Карелия, 1986. ПО с.
Проблема свободы и прав человека в современной идеологической борьбе. М.: Политиздат, 1986. 319 с.
Проблемы изучения социального состава населения СССР/Отв. ред. Ф. Р. Филиппов. М.: АН СССР. Ин-т социол. исслед., 1986. 137 с.
Рабочий класс в мировом революционном процессе/Отв. ред. А. А. Галкин. М.: Наука, 1987. 336 с.
РОБЕРТС Ф. С. Дискретные математические модели с приложениями к социальным, биологическим и экологическим за- дачам/Пер. с англ. М.: Наука, 1986. 496 с.
РОМАНЕНКОВА Г. М. Трудовые ресурсы крупного города. Л.: Наука, 1986. 160 с.
РЮРИКОВ Ю. Б. Три влечения: любовь, ее вчера, сегодня и завтра. Минск: Университетское, 1986. 271 с.
САВИН Ю. А. Социалистический образ жизни и нравственное развитие личности. М.: Мысль, 1987. 167 с.
СЕЛУНСКАЯ В. М. Социальная структура советского общества: история и современность. М.: Политиздат, 1987. 288 с.
155


Социально-экономические аспекты социалистического образа жизни: сборник. М.: АН СССР. Ин-т мировой экономики и между нар. отношений, 1986. 241 с.
Социальное развитие советской интел- лигенции/Отв. ред. Р. Г. Яновский. М.: Наука, 1986. 335 с.
Социальное управление трудовым коллективом: роль профсоюзной организации/ /Под ред. Ю. Е. Волкова, О. И. Шкара- тана. М.: Профиздат, 1987. 184 с.
Социальные проблемы подготовки и труда молодого пополнения рабочего класса. М.: АН СССР. Ин-т социол. исслед., 1986. 99 с.
Социальные проблемы труда у народностей Севера: сборник. Новосибирск: Наука, 1986. 216 с.
СПЕРАНСКИЙ В. И. Социальная ответственность личности: сущность и особенности формирования. М.: Изд-во МГУ, 1987. 152 с.
ТЕЙЯР де ШАРДЕН П. Феномен человека: преджизнь; жизнь; мысль; сверх- жизнь/Пер. с фр. М.: Наука, 1987. 240 с.
Теоретико-методологические проблемы социального прогнозирования и социального проектирования в условиях ускорения научно-технического прогресса: сбор- ник/Редкол.: Бестужев-Лада И. В., Дрид- зе Т. М. (отв. ред.) и др. М.: АН СССР. Ин-т социол. исслед., 1986. 249 с.
Факторы социальной активности городского населения: сборник./Редкол.: Морд- кович В. Г. (отв. ред.) и др. М.: АН СССР. Ин-т социол. исслед., 1986. 178 с., с табл.
ФЕДОСЕЕВ В. И. Сельское население региона. М.: Мысль, 1986. 144 с.
ФЕЙЕРАБЕНД П. Избранные труды по- методологии науки/Пер. с англ, и нем. М.: Прогресс, 1986. 544 с.
ФИЛИСТ Г. М. Урбанизация и сектантство. Минск: Беларусь, 1986. 128 с.
Философия и культура: XVII Всемир. филос. конгресс: проблемы, дискусии, суж- дения/Отв. ред. В. В. Мшвениерадзе. М.: Наука, 1987. 335 с.
ФРОЛОВ И. Т., ЮДИН Б. Г. Этика науки: проблемы и дискуссии. М.: Политиздат, 1986. 399 с.
ХЕНКЕ Э. На пути в век грядущий/Пер. с нем. М.: Прогресс, 1987. 228 с.
ШЕВЧЕНКО В. Ю., ГАСАНОВ С. С.. ДИДКОВСКИЙ Н. И. Экономические и социальные преимущества социализма: вопросы теории и практики. Киев: Молодь, 1986. 133 с.
ШЕПЕЛЬ В. М. Социально-психологические проблемы воспитания. М.: Моск, рабочий, 1987. 239 с.
ХАСИА Б. А., БЕТАНЕЛИ Д. И. Социальные аспекты службы быта. Тбилиси: Сабчота Сакартвело, 1986. 138 с.
Экология и экономика: справочник. Киев: Политиздат Украины, 1986. 308 с.
Эффективность научных исследований и разработок. Сокр. пер. с англ. М.: Экономика, 1986. 141 с.
ЯНОВСКИЙ Р. Г., СБЫТОВ Н. Ф., ДОБРОХОТОВ Л. Н. Человеческий фактор научно-технического прогресса: проблемы идейно-политического воспитания научно-технической интеллигенции. М.: Политиздат, 1986. 431 с.
Зарубежная панорама
Правительство Ширака обещало, что по крайней мере 80% учащихся старших классов Франции смогут закончить школу. Однако в действительности дело обстоит иначе. В настоящее время лишь 24,5% старшеклассников получают аттестат зрелости. Только 12% студентов — дети рабочих и служащих (составляющих 60% населения).
Volksstimme, 1987, 1 Januar, S. 4
156


SOCIOLOGICAL STUDIES Bimonthly journal Founded in 1974
CONTENTS
CONTINUING THE CAUSE OF THE GREAT OCTOBER
8 G. Sociology in the context of the community revolutionary reorganization
DISCUSSIONS
12 NAUMOVA N. F., ROGOVIN V. Z. The task for fairness
24 BATYGIN G. S. «Virtue» against interest (notes about reflection of distribution consideration for common consciousness)
APPLIED RESEARCH
37 ZVIDRINSH P. P., EZERA L. R. Social and demographic structure of incomplete families
43 LEVINSON A. G. Old books, new readers
50 ILJASOV F. N. Religious consciousness and behaviour
FACTS, COMMENTARIES, NOTES (from the sociologist's desk)
56 BELYAEVA I. F. Engineers* trade stimulation; the Belorussia experiment lessons 59 POZDNYAKOVA M. E. Provision of the population with subjects of cultural and everyday purpose
SOCIOLOGICAL PUBLICISM
62 IONIN L. G. ...And the past will appeal (a sociologist’s thoughts of T. Abuladze’s new film)
AN ENTERPRISE SOCIOLOGIST'S HEADING (Soviet and Foreign Experience)
73 MANUILSKIJ M. A.Professional self-consciousness formation
80 DUNIN V. S, ZENKEVICH E. A. The «limit» effect (usage of not local workers at a head enterprise «AvtoZIL»)
85 AFANASJEV V. S. Reasons of social and economic losses at works
90 KRAVCHENKO A. I. Applied research in the USA
CONSULTATIONS
96 BOZHKOV О. B. This subtle general totality
THEORY AND METHODS OF DATA ANALYSIS
102 ANANJEVA N. V., SHVEDOVSKIJ V. A. Three-dimentional diagram modelling
SOCIOLOGY ABROAD
108 ALIEVA D. Ya. «The second discovery» of Karl Marx’s heritage (analitical review)
LETTERS TO THE EDITOR
120 The socialist competition — on the base of real economic conditions.— A new type of edition.
SCIENTIFIC LIFE
124 Election Conference of Soviet Sociological Association
124 USENKO E. I. Business games in management
157


126 ZAKHAROVA О. D., CHEREDNICHENKO M. A. Social and economic differentiation of demographic behaviour
128 SUKHOV A. N. The West sociology problems are under discussion
130 GRIGORJEVA N. S. Young scientists’ responsibility
131 Chronicle
THINKINGS OVER A NEW BOOK
133 VOLKOV Yu. E., PODVIG S. P. Economy mechanism reorganization and social management
BOOKS REVIEW
137 Under review are the new books by M. A. Atadganova, K. Vargah (P. R. H.), A. G. Volkov, B. G. Mirkin, V. I. Paniotto, collective monographies «The inhabitants of Yerevan», «Mass media effectiviness>, articles from journals «Socialist trade», «Sociology» (Ch. S, R.) and others
155 Sociologist’s bookshelf
Foreign Panorama
ПРИГЛАШАЮТ НА УЧЕБУ
Центр повышения квалификации социологов при Институте социологических исследований АН СССР и Советской социологической ассоциации объявляет прием на курсы повышения квалификации социологов на 1987/1988 учебный год. Занятия будут проходить один раз в месяц с сентября 1987 по май 1988 г. по пятницам с 10 до 14 часов в форме научно-методических лекций и практических занятий по основным направлениям деятельности социологов, работающих в народном хозяйстве.
На курсы зачисляются социологи предприятий и организаций г. Москвы и Московской области, а также близлежащих областей. Основанием для зачисления на курсы повышения квалификации социологов является письмо направляющей организации на имя руководителя Центра повышения квалификации социологов канд. филос. наук Н. В. Андреенковой.
Письма направлять по адресу: 117218 г. Москва, В-218, ул. Кржижановского, 24135, корп. 5, комн. 208, Центр повышения квалификации социологов.
Телефон для справок: 124—51—96
158


И ПРЕСТУПИВШИЕ ГРАНЬ. В статье предпринята попытка осмыслить, опираясь на данные эмпирического исследования, весьма деликатную тему. Речь идет о проституции. Кто они, дерзнувшие преступить грань общественной морали! Что их толкнуло на это! Велики ли их доходы! Пока здесь больше вопросов, чем ответов.
В ФАКТ И ФАНТАЗИЯ. Где то социальное пространство, в котором соединяются воедино вещие сны, неопознанные летающие объекты, телепатия, приметы, вера в бессмертие души! Все эти фантастические представления причудливым образом сплетаются между собой в человеческом сознании. Какое место занимают они в духовной жизни современной молодежи! Исследование различного рода суеверий было осуществлено социологической лабораторией Красноярского государственного университета. В статье представлены итоги этого исследования.
Ц ФОРМА ВОПРОСА оказывает порой существенное влияние на качественно-количественные характеристики первичной социологической информации. Можно ли избежать систематических искажений данных, обусловленных формой вопроса! Об этом идет речь в статье кандидата философских наук В. Б. Моина.
■ РОК-КУЛЬТУРА КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ФЕНОМЕН. Обсуждение этой темы состоялось недавно за «круглым столом» редакции. Дискуссия проходила бурно, порой она принимала форму ожесточенного спора. Обнаружились весьма нетривиальные подходы к социологической интерпретации рок- культуры. Материалы «круглого стола» готовятся сейчас к печати.
Ц «ПОД СТРАХОМ УЖАСА». Во что обходится обществу неправосудный обвинительный приговор! Размышления писателя на эту тему комментируют известные советские социологи и правоведы.
В БЛИЖАЙШИХ НОМЕРАХ РЕДАКЦИЯ ПРЕДПОЛАГАЕТ ОПУБЛИКОВАТЬ:


d ДИАЛОГ. Это будет новая рубрика нашего журнала. Редакция предполагает, что здесь будут сталкиваться различные, подчас диаметрально противоположные точки зрения. Положение верующих в СССР — первая проблема, которую редакция предполагает вынести на обсуждение представителей разных мировоззренческих ориентаций.
И «ЧЕРНАЯ ЭКОНОМИКА» — так называют иногда сделки, в которых время от времени приходится участвовать каждому из нас, будь то доставка мебели «леваком» или покупка вещей «с рук». Статья продолжает дискуссию, начатую нашим журналом в этом номере.
■ ВОЗМОЖНО ЛИ САМООБЕСПЕЧЕНИЕ КИЕВА ТРУДОВЫМИ РЕСУРСАМИ! Авторы исследования, проведенного под руководством В. Ф. Черноволенко, отвечают на этот вопрос утвердительно. В статье доказывается, что «лимит» — отнюдь не решение проблемы, но способ на какое-то время ослабить ее остроту.
d ДИСГАРМОНИЧНЫЙ БРАК. Ни один, даже самый счастливый брак не застрахован от кризиса. Кто в состоянии вывести семью из тупика! Об этом размышляет сексопатолог
С. Т. Агарков.
Главный редактор А. Г. X А Р Ч Е В
Редакционная коллегия:
Г. С. БАТЫГИН (заместитель главного редактора), Н. М. БЛИНОВ, А. Г. ВИШНЕВСКИЙ, А. В. ДМИТРИЕВ, В. И. ДОБРЕНЬКОВ, Т. И. ЗАСЛАВСКАЯ, В. Н. ИВАНОВ, В. П. КА- ЗИМИРЧУК, И. Т. ЛЕВЫКИН, Г. В. ОСИПОВ, В. Д. ПАТРУШЕВ, В. А. ПОПОВ (ответственный секретарь), М. Н. РУТКЕВИЧ, В. И. СТАРОВЕРОВ, Ж. Т. ТОЩЕНКО, ф. Р. ФИЛИППОВ, А. С. ЦИПКО, С. А. ЧИБИРЯЕВ» Ф. Э. ШЕРЕГИ, В. М. ЯКУШЕВ
Над номером работали: Е. А. Глина, Н. Г. Карцева, А. И. Кравченко, М. А. Ма- нуильский, Г. В. Островская (заведующая редакцией), Н. И. Романенко, Д. В. Рыжкова, И. Н. Староверова, В. С. Сычева, К. А. Щадилова.
Адрес редакции: 117259, Москва, В-259, ул. Кржижановского, 24/35, корп. 5 Тел. 128-84-39, 128-90-12
Технический редактор Н. П. Торчигина
-Сдано в набор 31.03.87 Подписано к печати 07.05.87 А-07952 Формат бумаги 70X108716
Высокая печать Усл. печ. л. 14,0 Усл. кр.-отт. 146,5 тыс. Уч.-изд. л. 15,9 Бум. л. 5,0
Тираж 10273 экз. Зак. 4108
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Наука»,
103717, ГСП, Москва, К-62, Подсосенский пер., 21
2-я типография издательства «Наука», 121099, Москва, Шубинский пер., 6


Цена 1 р. 30 к.
Индекс 70934
В издательстве «Наука»
готовятся к печати:
МОТЫЛЕВ А. С., МОТЫ Л ЕВ В. В.
НАУЧНЫЙ ПОДВИГ к. МАРКСА.
(Научно-популярная серия). 1987. 10 л. 70 к.
Создание «Капитала» было делом всей жизни К. Маркса. В. И. Ленин писал, что К. Маркс создал непревзойденный образец научного анализа общественной формации. Узловые проблемы «Капитала» проанализированы в тесной связи с современностью. Дана критика современных буржуазных экономических теорий.
Книга предназначена для философов, экономистов, историков.
БОРОДКИН Ф. м., коряк н. м.
ВНИМАНИЕ: КОНФЛИКТ!
Изд. 2-е, испр. и доп. (Общество и личность). 10 л. 70 к.
В книге на конкретных примерах рассматриваются причины возникновения противоречивых межличностных и межгрупповых отношений в коллективах предприятий и организаций, общие принципы и закономерности конфликтных взаимодействий. Вызывают интерес выводы авторов о способах предотвращения конфликтных ситуаций, о прогнозировании их развития и об управлении конфликтами. Первое издание книги вышло в 1983 г.
Брошюра рассчитана на широкий круг читателей.
Заказы просим направлять по одному из перечисленных адресов магазинов «Книга — почтой» «Академкнига»:
252030 Киев, ул. Пирогова, 4; 197345 Ленинград, Петрозаводская ул., 7; 117192 Москва, Мичуринский проспект, 12; 630090 Новосибирск, Академгородок, Морской проспект, 22.
Социологические исследования, № 3, 1987