Вс е в о ло д Лебедев

ВЯТСКИЕ
З А ПИС КИ

Издательство

Писателей

в Лен инграде

М 555.
Отпечатано для Издательства писателей
б Ленинграде 6 количестве 5500 экз.—/ / 1/з д.
2-й типографией ОГИЗа «Печатный Двор»,
Гатчинская, 26. Заказ «Д£ 599. Ленинградский
Горлит № 4 144. Переплет и супер обложка
М. Кирнарскою. Сдано в набор 22jI I I 4955 г.
Подписано к печати 28j V I 4955 г. Формат
82 X 110. Порядковый № 45. Тип. зн. в 4 бум.
д. 55.646. Бум. лист. 5. Ответств. ред.
П. Тихонов. Технич. редактор Д . Бабкин.
4955

Посвящается Н ине Сапулипой
и Льву Лебедеву

ПРЕДИСЛОВИЕ

Здесь пишу о Вятском крае, о своем родном. Хочу
говорить языком вятским и о вятских людях, об их искус­
стве, о талантах. Книга эта — хроника, дневник, повесть.
Пусть любят вятских людей так же, как они полюбили
искусство плотничье, столярное, игрушечное.
Вот начинается рассказ, вот начинается работа: цветут
белые стружки и стонут пилы, а с плотов с реки люди
кричат:
— Идут плоты. Идет по реке лес.
Начинается рассказ о Вятской стране. О моем крае.
Стонет тихая дудочка, звучит в руках умелого человека:
марийцы поют о своих лесах.
Вот начался рассказ о Вятском крае. Вот вотяцкие
девушки встали петь. Встали кричать о луне, о своих
одеждах. И вот уже весь раскрылся край: в лесах идет
река и сошлись у реки народы: русские, марийцы, удмур­
ты-вотяки.
Еще дальше раскрывается край: еще сильнее цветет он.
Написана книга о Вятском крае мной вместе с вотяц­
кими детьми.
О лесе, об осенних листьях, о тишине, — о той легкой
красоте, которая касается нашего сердца, когда стоишь
в вятском лесу — и открылась поразительная синяя
-еловая даль.
Вот стоит вятский лес: с опушки леса я начинаю го­
ворить — и языку трудно.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

О ПЕЧНИКА*, КОТОРЫЕ ДЕЛАЛИ КИКИМОРУ

Прежде рассказывали анекдот о том, как некто, ехав­
ший на пароходе, спросил проезжавших на плотах мужи­
ков Г«Что вы за люди?» тГполучйЛ'Ответ:'— «Мы не люди,
мы вятские».
Это из анекдота, а вот быль, и совсем недавняя: в Си­
бири, в шахтах, пришла женщина в заводоуправление
жаловаться на одну работницу за то, что та ее обругала
такими словами: «Что ты, вятская, что ли?» — «Мне никто
таких слов не говорил, — сколько я живу на свете, а
не говорили таких слов».
Но я, когда меня называют вятским, не обижаюсь и
не хожу никуда жаловаться. Я и в самом деле вятский,
и даже слобожанин, а слобожане из всех вятских — самый
вятский народ.
Вятских и до революции и теперь везде можно быловстретитьи по Сибири и в Москве над улицей — на ле­
сах —: висят вятские. А в квартирах кто печь кладет? —
Тот же вятский.
*
Так вятские расползлись по всей земле, и куда ни гля­
нешь — вот он сидит, вятский, — либо в учреждении 8а
счетами, либо с рубанком молчаливо работает в квартире..
Сделает, повернется и уйдет.
И оттого знали вятскую мебель, вятскую печную клад­
ку. Если похвалить что-нибудь хотят, говорят: «это
вятекая работа».
Осталась в доме вятская работа — и все на нее любуются.
А где же сам вятский? А он уже с топориком да с пилой
идет по Костромской губернии и просится у бабы перено­
чевать и врет ей, что он богомолец, что он хорошего нра­
ва. Вятские такой народ!
Вот моя няня. Это такая важная была старуха в кубовом
платке. И так из-под платка глядит строго. А сказки
9*

любила рассказывать о печниках, о плотниках и солда­
тах, будто у нас, в Вятской губернии, и жителей-то всего
что печники и солдаты.
— Печник — оц все может, —'говорит няня. —- Кто
ж е еще сможет, если не печник? Печники и кикимору,
захотят, оставят.
Няня крепко верила в кикимору. Это маленькое уша­
стое существо, которое сидит под шестком, да вдруг как
вылезет да как взревет.
— Шел печник, — говорит няня, — и что-то ему не
понравилось — не поднесли что ли ему, но только с
того времени начались в доме всякие неприятности.
•Стали дознаваться, и один старичок объяснил: «Был ли,
говорит, у вас печник?» — «Был». — «А может печник
■сердитый ушел?» — «Не заметили, может и сердитый».—
«От печника». Печник заклал под шесток неигранну
червонну даму. Она и вредит. Может и теперь живет
в том дому.
Я сам себе теперь немного напоминаю этого печника.
Не закладывал, я неигранных дам в чужие дома и не верю
в их силу. Но я вроде печника пространствовал но несколь­
ким городам и со многих мест уходил сердитым. В этой
книге я и хочу написать о моих днях в Вятском крае.
Нужно объяснить, что такое кикимора. Печник, если
ему поднесли в доме не довольно вина и пирогом обидели,
закладывал в печь аптекарскую склянку, куда наливал
ртуть и засыпал иголок. Когда в избе протопилась печь,
ртуть в склянке начинала елозить и иголки — царапать
стенки. Этот визг и шум хозяйка приписывает кикиморе.
Теперь начинаем о Вятском крае. Что хотел я сказать
предисловием о кикиморах? Только то, что вятский народ
ничему не верит — ни богу, ни его ангелам, а если и по­
верит, то только на минуту, чтобы выпросить у богомоль­
ной старухи себе ночлег да щей.
Об этих неверующих людях — мастерах, крестьянах,
рабочих — и пойдет рассказ.
Когда я вспоминаю наш город, я начинаю сначала ду­
мать о реке, потом вспоминаются леса, которые стоят за
городом, леса, откуда начались дороги на север. Вятские
города кончаются нашим городом. Вятский край — это
край при реке Вятке. Сейчас он часть Горьковского края.
10

Моя книга историческая, — она описывает, каким был
край в давние времена, до революции, и каким мое поко­
ление, начавшее работать в революционные годы, его уви­
дело. Историческая она и в том смысле, что то, что мы
видели, то, что мы делали в 1919—1921 годах, стало уже
историей — оттеснено фактами строительства. Край ме­
няется.
Старые, мрачные, темные эаводы переделываются. Вят<жий полукустарь, полурабочий превращается в индустри­
ального пролетария. Ленивые города становятся культур­
ными центрами, обслуживающими притекающие в про­
мышленность рабочие массы. .Вятская деревня — сейчас
колхоз. Национальные меньшинства края за эти годы
вырастили свой партийный культурный актив.
Меняется край.
И мне хотелось бы в этой книге оставить воспоминания
о том времени, когда прошлое было еще недалеко, веяло на
нас с каждого дома, с неснятых и незакрашенных вы­
весок, по которым каждый узнавал лицо старого города.
И когда молодежь моего возраста искала себе учителей
в среде тех людей, которые появились вместе с револю­
цией, которые были и до революции, но голос которых до
революции звучал как бы из-под подземелья. Я хочу писать
о тех годах, когда на площадях зазвучали новые громкие
голоса, призывавшие к борьбе с Колчаком, когда в каждом
молодом лице чувствовалась жажда разбивать и строить.
Начинаю описание событий с того момента, когда понастоящему я начал работать и читать, когда чтение книг
сделалось моей работой.
Глубокая осень. Улица с обвисшими заборами. Домик,
в который слободские жители два раза в неделю захо­
дили менять книги.
Отсюда, с наблюдательного пункта библиотекаря, ко­
торый в день меняет сотню книг и встречается с сотней
ниц, я начинаю свою хронику.
СЛОБОДСКАЯ БИБЛИОТЕК V

В 1919 году я поступил на службу в Слободскую цен­
тральную библиотеку. Это было вымороженное помещение,
где потолок собирался осыпаться. Здесь люди работали
11

в шубах и чувствовали себя плохо, потому что книгу
нужно было брать рукой без перчатки.
Книги здесь лежали, как мерзлая рыба, — они были
свезены из нескольких библиотек. Весь этот мертвый
книжный запас нужно было превратить в «Слободскую
центральную "публичную библиотеку».
Здесь были книги о звездах и о йуне, и о том, как про­
изошел мир, и о том, как человек произошел.от Обезьяны,
и маленькие книжки под названием «Кому пролетариат
ставит памятники», с биографиями многих известных и
неизвестных людей. Тут были книги, прибывшие во мног
гих экземплярах с какого-то саморавгружавшегося окла­
да центрального учреждения. В Слободском они должны
были лежать, не находя читателей, справляться о содер­
жании й ценности книг мне было не у кого.
Я должен был пропустить через свои руки массу книг —
составить карточный каталог. Я был обращен в весы, на ко­
торые падала книга, чтобы определить свой вес. В одну
или две минуты нужно было определить, какой смысл
у книги: религиозный, философский или технический.
Раскрыв книгу на средине и найдя слова: «И вот, сколько
глаз наш ни смотрит на небо, он поражается количеству
звезд и безмерной величине всего мира». Выудив эту
фразу, я определял книгу, с одной стороны как философ­
скую, с другой стороны — как астрономическую, и если
в книге встречал несколько фраз о поведении человека*
я определял ее еще как этическую.
Я писал две карточки: одну в философский отдел*
другую в астрономический. Это делалось для того, чтобы
книга никак не могла затеряться для читателя, чтобы
она уже при беглом просмотре каталога могла развер­
нуть всю свою многогранность. Но получалось обратное:
книга, пожалуй, не терялась, зато терялся читатель*
встретив в маленькой библиотеке в восемьсот книг двести
пятьдесят отделов. И странно было бы предполагать, что
рядовой наш посетитель — Ашихмин, Драчков, Шулаков,
Корепанов, или Зязев, или Лыткина 3. М .,или Вылег­
жанин Костя или Тамара Кряжевских, — придя читать
книгу «с каким-нибудь происшествием», станет пере­
листывать карточки этического или философского отдела.
Посетитель требовал просто книг.
12

Часть посетителей, приходя, ежилась от холода, дышала
на руки, выгружала сумку и прочий инвентарь на стол
к библиотекарю и, не прицениваясь к каталожным карточ­
кам, аккуратно расставленным по отделам, спрашивала:
«Нет ли Дюма почитать?» Дюма произносилось всегда
Дюма, с ударением вначале.
Я отвечал, что Дюма в расходе, и притом он не особенно
рекомендуется, и совал посетителю составленный мной
список классиков, которых я узнал отчасти по школе,
н отчасти дома, по приложениям к «Ниве». Но посетитель,
с надеждой в голосе, сначала перечислял все известные
ему сочинения Дюма: «Три мушкетера», «Двадцать лет
•спустя», и иногда прибавлял еще такое сочинение, кото­
рого у Дюма совсем не было и от одного названия которого
библиотекарша уходила хохотать в соседнюю комнату.
Только исчерпав все возможности убедить меня, слобод­
ской читатель покорно брал список и называл писателя
из незнакомых ему, выбирая фамилию помудреннее, поиностраннее, полагая, что и роман должен соответство­
вать фамилии.
Дальше птичками врывалась в библиотеку толпа школь­
ниц, и они, выполнив все, что требовалось по школьной
программе, т. е. записавшись в очередь на «Обрыв» Гон­
чарова и «Дым» Тургенева, спрашивали опять того же
Дюма.
' Появились читатели и другого типа, с которым я поздйее сталкивался очень часто.
Пришел однажды парень — не очень плечистый, не­
высокий и худой, с каким-то жиловатым лицом и неопре­
деленного оттенка глазами. Он вошел в библиотеку,
как въезжают в квартиру: оставил в вестибюле маленькие
саночки, а в читательный зал принес с собой хлеб. Он
сидел над книгой так, как сидят люди на пристанях и
глядят в воду. С таким именно видом он сидел над книгой.
Он читал ее не глазами только. Он читал ее, что-то от­
считывая скулами, как музыканты запоминают впервые
играющуюся перед ними вещь. Книга эта была — первый
том энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона.
И то, что парень с такими усилиями запоминал, отсчи­
тывая скулами, это были названия городов в Германии —
и Ааргуус, и Аахен, и пр. Читавшему было не с чем свя-

Бывать в памяти названия этих городов. Он их брал с
голого места и старался всеми силами удержать их в себе
судорожными движениями мускулов. Я по себе знак>
эту боязнь пищи и эти усилия запоминания, когда сры­
ваешь с книжного листа новую и неподвластную никаким
ассоциациям вещь.
Человек этот просидел, или, сказать правильнее, про­
жил в нашей библиотеке дней восемь и дошел до третьего
тома словаря, а потом неизвестно куда исчез. Говорили,
что он с мешком за плечами и с саночками отправился
пешком в Москву учиться, но этого я не мог проверить.
Я занимался устройством выставки по истории револю­
ционного движения, используя массу старых журналов,
груды цветной бумаги, найденной на чердаке, и книги
современного издания. Выставка вышла оглушительно
пестрой. Лозунги на стенах сидели, как птицы, и, казалось,
должны были сейчас сорваться в даль. Книги лежали,
как товар (кстати — на бывших прилавках), и люди
стояли перед ними в заснеженных шапках и мокрых вален­
ках. В библиотеке снег все-таки таял.
Устраивая выставку, я познакомился с библиотеч­
ным чердаком, где тесно были сложены масса местных и
неместных изданий. При моей привычке читать книги на­
лету я быстро просмотрел их, стараясь найти что-нибудь
для выставки по революционному движению.
Я брал книги, стоявшие в желтых кожаных одеждах,—
это были дети восемнадцатого и начала девятнадцатого
века. Разделяя рыхлые, слипшиеся дуг с другом листы,
я находил в них похождения российских дворян. Нава­
лившись всем телом, я рассыпал груду сыровато-тяжелых
трудов слободской управы и «Памятных книжек Вятской
губернии». Развернув одну книжку, я прочел:
«Хроника событий за 1905 год».
«1 числа на реке Вятке лед встал.
«2 числа. В Могилеве было покушение на жизнь вят­
ского губернатора Клинберга, причем ему раздроблена
тазовая кость; брюшина не тронута.
«3. Протоиерей Троицкой церкви города Яранска,
отец П. Огнев, произнес речь с призывом успокоиться и
не делать беспорядков, бывших и продолжающихся на
Руси.
14

«4. Прекратили работу женщины в Главнохолуницком заводе, требуя восьмичасовой смены и увеличения эаработной платы».
Потом я узнал, что эту хронику Вятского края писал^
для памятных книжек поп села в Котельническом уезде —
Мул тановский.
Я разворачивал старые журналы, находил в них пор­
треты революционеров и работал ножницами; вдруг я
нашел целую пачку тонких и легких брошюр, повествовав­
ших о задачах социал-демократии, о Государственной
думе. Тут были и редкие издания Ленина. Все это —«■
и социал-демократические издания, и альманахи трид­
цатых годов, и такие Книги, как «Русские книжные знаки»,
«Русские марки фарфора» и т. д., было библиотекой мест­
ного гражданина, имевшего колокольный завод. Он со­
бирал редкие книги вообще. Направление его интересов;
трудно было проследить или, вернее, легко было понять
что это была просто библиотека редких книг и дорогих
переплетов.
Часть книг пошла на выставку. Часть этих старинных
Державиных, Одоевских, Бегичевых, Булгариных и теперь
еще стоит наверху, на чердаке слободской библиотеки^
Выставка доставила мне известность, как выставоч­
ному работнику. В схемах народного образования, ко­
торые были составлены так же сложно, как и наша
библиотечная классификация, была категория «музейноэкскурсионно-выставочное дело». Став «выставочным ра­
ботником», я незаметно приобрел титул «музейно-выста­
вочного». И так как нашему городу были отпущены
средства на содержание музея местного края, а такого?
музея в Слободске еще не существовало, то я по всей
логике событий должен был сыграть роль организатора
слободского музея. Но прежде чем стать музейно-экскур­
сионно-выставочным работником, я сделался преподава­
телем международного языка — эсперанто, В первую
очередь я хочу рассказать об этом.
ЯЗЫК ЭСПЕРАНТО

До эсперанто международным языком числился язык
воляпюк, выдуманный каким-то монахом. Рассказывают,,
1Ъ

что язык этот благополучно существовал до того времени,
пока изучавшие его общались только письменно. Но
когда воляцюкисты решили собраться на конгресс, язык
перестал существовать: оказалось, что на нем писать
можно, а разговаривать нельзя, — он не приспособлен к
человеческим органам речи.
Эсперанто отличается от воляпюка тем, что на нем го­
ворить необычайно легко. Следует только усвоить несколь­
ко сотен корней и знать полсотни правил образования слов.
Как только мне в руки попали эсперантские книги
(учебник, где, кроме всех необходимых правил к образо­
ванию слов и списка корней, были еще помещены стихо­
творения создателя эсперанто, доктора Заменгофа, книж­
ка рассказов Чехова, переведенных с русского на эс­
перанто), я сразу почувствовал какое-то большое свое
родство языку эсперанто. Легко и без боли русский язык
о помощью эсперанто освобождался от всех своих труд­
ностей и превращался в язык международный. Особенно
меня радовало, как переведено на международный язык
стихотворение Лермонтова «Белеет парус одинокий».
На эсперанто оно получалось так:
Блянкиджас вело эн ла маро
Глитанте сюр ля блюай ондой...

В этом стихотворении, как мне тогда казалось, к уму
лермонтовского стиха присоединялась величественная мно­
гоколонная красота итальянской речи.
Я быстрот изучил эсперанто, т. е. усвоил все его правила
и понял его звучание, и мне казалось, что я знаю не мень­
ше, чем сам доктор Заменгоф.
В это время у нас в Слободском учреждался народный
университет, название которого привлекло к нему массу
слушателей. В народном университете преподавался курс
общественных наук— внешкольным инструктором, курс
естествознания — местным учителем, и целый ряд других
дисциплин.
По разным обстоятельствам с течением времени эти
предметы стали отпадать, и к концу года публика про­
должала ходить только на два курса: на бухгалтерию,
которую преподавал лучший слободской бухгалтер, Иона
Павлович Гагин, и на язык эсперанто.
16

Йзык эсперанто net на сердце нашей слободской публйки тем же, чем и мне. Мы на уроках жили в каком-то
полете, изобретая местоимения и глаголы, опережая от­
тенками слов оттенки мысли, изживая грузность нашего
вятского языка.
Группа по эсперанто состояла сплошь из молодой ин­
теллигенции: было несколько работников казначейства
и среди них мой школьный товарищ Н. И. Янкевский,
который остался эсперантистом до сих пор и который
вместе со мной сделался музейным работником и крае­
ведом. Я вспоминаю длинный коридор в бывшей трапез­
ной женского монастыря, ив которой только что высе­
лили монашек. В одной большой зале по коридору проис­
ходят учительские курсы,— оттуда выходят наши уездные
учительницы в теплых широких валенках, в полушуб­
ках. Мороз свободно гуляет по коридору. С воздуха
приходят люди с позолоченными морозом лицами и спо­
койно сидят на докладе о «весенней и летней кампании».
Из другого отделения раздается выразительный нази­
дающий голос: «Стебель растения может быть... таким-то,
таким-то, таким-то...
Там народный университет слушает своего лектора.
Наша группа эсперантистов — человек тридцать —
сидит перед черной доской, и я, вдавливая в доску мел,
говорю: «Глагол в эсперанто можно образовать из любого
слова, перемените вы только окончание на «и». И слу­
шатели удивляются — как легко на эсперанто объяс­
няться в любви.
И язык эсперанто кажется нам каким-то большим кры­
лом, которое поднимает нас сквозь мороз и синее раздумье
раскрашенных морозом окон к языку удивительно лег­
кому, где нет ни тяжести, ни сырости в словах.
Я отрываюсь от эсперанто для того, чтобы взглянуть
за окно: там густым ровным шагом идет толпа и над ней
качается легкий и пламенный флаг. Это митинг ответа
иностранной буржуазии и белым генералам.
МУЗЕЙНЫЙ ИНСТРУКТОР

В те дни, когда над городом сухим, острым красным
цветом горели флаги, когда на улицах висели грозные
2

Вятские записки.

J

17

блова приказов по фронту, ко£Да в учреждениях сидели
на все пуговицы застегнутые люди, готовые немедленно
встать и итти на фронт, в продотряд, если будет телеграм­
ма, — в один из таких дней я зашел в военизированный
школьный отдел, который обслуживал город и проезжав­
шие мимо военные части, выдавая им библиотеки, посы­
лая лекторов и инструкторов.
Во внешкольном отделе работал также давний эемский
работник Дмитрий Алексеевич, который ценил во мне
стремление «увеличить сеть имеющихся в уезде вне­
школьных учреждений». Он сидел 8а высокой конторкой
над «сетью народного образования», над диаграммами и
цифрами — отчетов центру. В этом отчете у него, видно,
чего-то нехватало, потому что он морщился и давил
ладонью в лоб. Это недостающее, наконец, было им най­
дено. Он поднял усы от конторки и загнул на руке пальцы.
У него была мигрень, и он говорил сквозь мигрень
сдерживая ее вубами.
— Народный университет у нас есть; библиотека
тоже. Клуб мы организовали, — он последовательно за­
гибал к ладони пальцы; последний палец остался незаг­
нутым и вверялся, очевидно, моей совести,— но нет
у нас музея, — заключил со ввдохом Дмитрий Алексе­
евич.
Да, наш город был бее музея, это было бесспорно. С
публичной библиотекой, где все книги были установлены
по дерятичной классификации, с клубом, из окон кото­
рого ежедневно на публику орал граммофон, но без му­
зея; не было даже ни одного дома, на котором можно бы­
ло бы повесить вывеску «Это музей». И я, не знавший
ничего о музеях и ни в одном музее не бывавший, но устро­
ивший выставку в центральной библиотеке и, стало быть,
наиболее близкий музейному делу человек, должен был
отвечать за отсутствие в городе музея.
С чувством этой странной ответственности я пошел к
себе в центральную библиотеку, где стал с волнением ра­
зыскивать на полках что-нибудь, относящееся к музейноэкскурсионно-выставочной работе (таков полный титул
этого дела). Но на полках стояли знакомые мне книжки
Рубакина, Смайльса, сочинение которого о характере
мне уже несколько лет советовали прочесть, «Россия»
18

Семенова-Тяныпанского, и не было нй одной книгой,
которая сколько-нибудь походила бы на сочинение о
музеях. Наконец, при самом пристальном изучении биб­
лиотеки, я нашел три брошюрки, — библиотекарша пе­
реплела их в толстую бумагу, чтобы эти тонкие создания
не сошли окончательно на-нет.
Это были: книжка Грабаря «Как устраивать выставки
в музеях», книга Клетновой «Изучение родного края»,
а третьей книги так и не вспомню. Помню только, что я
ее усиленно читал. Из брошюры Грабаря я теперь помню
только, как не надо вешать картины в больших музеях
и как надо вешать так, чтобы на них падал свет, какие
шнуры и веревки надо употреблять при развешивании
картин и какими средствами пользуются теперь для
этого в американских музеях.
Эта брошюра вошла в мое сознание, как инородное
тело, она была подобна пуле, которую не удается из­
влечь из тела и которая в плохую погоду начинает трево­
жить мускул. Верно, с таким же чувством читал мой биб­
лиотечный посетитель описание городов Ааргуус и Аахена
в энциклопедическом словаре Брокгауза.
Я одолевал эту книгу не в помещении. Я читал ее
посреди великолепной осени на огороде, где мы незадолго
перед этим произвели уборку овощей, где торчала мер­
злая вемля и пахло оставленной репой, и этот воздух
залезал как-то под кожу. В такой обстановке все эти
описания рам для картин и станков для их подвешивания
запоминались вместе с пейзажем: с мокрой от холода
веткой рябины, сползавшей через забор.
ч
Книга Клетновой об изучении родного края, насколько
помню, была скучной, но говорила о вещах более или ме­
нее близких тому, о чем я хотел увнать.
Книга говорила, что в каждом городе должен быть свой
музей и свое местное общество изучения губернии или
уезда, что стесняться скромными силами не следует и т. д.,
и т. д., и т. д. Характер этих выражений я твердо помню,
как запоминают вещи наощупь. Но самая сущность
этих идей была довольно тусклой и может быть далека
была и самому автору.
Как-никак, но с этой книги началось мое краеведче­
ское образование. Я готов уже был приступить к работе,

но тут на бреМя Менй отвлекло новое дело. Это дело бы*
ло — слободские сельскохозяйственные курсы.
СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫЕ КУРСЫ

Открытие курсов привлекло из уезда Много новых
для нашего города лиц. Приехали люди из волостей, со
скромным, но решительным видом, приготовившись изу­
чать минералогию, геологию, естествознание, обществове­
дение и, главным образом, сельское хозяйство. Как тогда
водилось, этот главный предмет — сельское хозяйство —
на курсах оказался чуть ли не на последнем месте, а все
время заняли науки, которые должны были дать обос­
нование сельскому хозяйству.
Это случилось, во-первых, потому, что для препода­
вания сельскохозяйственных наук нехватало людей, и
как раз был излишек людей для того, чтобы преподавать все
остальные предметы; во-вторых, из-8а того, что в то время
изучение любой технической отрасли любили начинать
с больших введений, с высокой теории.
Введением к сельскому хозяйству должно было служить
почвоведение, введением к почвоведению—- минералогия,
введением в минералогию — геология и история небес­
ного пространства. Я был приглашен в качестве лектора
именно этой первой, вводной части — истории земли.
История земли, поскольку я усвоил ее из книг Рубакина
и других, представлялась мне необычайно живо. Но
очень скучно выглядел тот минералогический кабинет,
в котором я должен был ее передавать слушателям. Это
был тот самый кабинет реального училища, в котором
я недавно зубрил названия форм кристаллов. И заведывал этим кабинетом мой бывший учитель. Правда, этот
учитель уже не мог присутствовать в своем кабинете
во время моих лекций, потому что он, как умеющий играть
на флейте, был мобилизован Политпросветбюро для вы­
ступлений на красноармейских вечерах.
Я чувствовал себя хозяином минералогического каби­
нета. Но это чувство не помогало: я смотрел на большие
шкафы и витрины враждебно, — они были наполнены
орудиями моих прежних пыток, — и на лекциях инстинк­
тивно держался от них подальше.
20

Впрочем, история земли, — как я ее излагал, — и не
нуждалась в пособиях. Я говорил о живой, вращающейся
в пространстве огненной массе, о том, как эта масса на­
чинала холодеть и на холодной ее одежде появлялась во­
да — океаны и реки. Я будил в слушателях уважение к
этому первородному огню, от которого произошли планеты,
в том числе и наша земля. Но чем ближе мы подходили к
собственно земле, удалялись из состояния огненного
облака к жидкой лаве и остывающей коре, тем труднее
мне становилось передавать слушателям историю нашей
планеты. Описанием огненного пространства я увлекал
слушателей. Внимательно слушали они рассказ об обра­
зовании гор, как кипящая лава делалась молчаливым
камнем, и камень оставался на земле, как величествен­
ная застывшая речь об огненном прошлом планеты.
Но чем дальше я уходил от своего первоначального
образа к работе рек, к образованию почв, тем больше
моя речь теряла свой первоначальный блеск и сухую
страстность. Слова приходилось точно стягивать с губ.
Я сам начинал прислушиваться к своим словам и нахо­
дил их неубедительными.
В последних лекциях нужно было знакомить слушате­
лей с отдельными минералами. У меня дома была своя
минералогическая коллекция, но это была скорее игрушка.
Я, как говорится о людях, был «в лицо» знаком с отдель­
ными минералами — жирным блеском талька, прозрач­
ными кристаллами полевого шпата, веселым "веленым
светом изумруда, но совсем не знал этих серых, бурых
магнитных руд — колчеданов и окисей, которые ле­
жали пецедо мной в коллекции реального училища, по­
добно большим яйцам в гнездах.
Я не знал, что может выйти из этого яйца, — подни­
мется ли легкая птица на стальных крыльях, или это
пустая безмолвная руда, которая лежит в пространствах
земли без пользы.
А именно об этих рудах должны были услышать мои
слушатели. Один из них прислал мне во время урока
записку: «Товарищ Лебедев, у нас у вавода Белой Холуницы встречается минерал с белым блеском: ответьте,может
ли это быть, платина, или что другое? Только не говорите
£ слух моей фамилии и названия завода Белая Холуница».
21

Но я ничего не мог ответить...
Совершенно утомленный уроками минералогии, я
едва кончил курс, причем в последние лекции знако­
мил слушателей с минералами из коллекции, показывая
их издали и объясняя очень коротко. Я вынимал из гне­
зда какой-нибудь большой кусок и, лениво держа его
в руке, говорил нервным и неубедительным тоном: «А
вот это бурная железная руда», точно показывал свою
троюродную девяностолетнюю бабушку. Объяснения да­
вались таким ленивым тоном, что ни у кого из слушателей
не могло появиться желания продолжить знакомство,
и бурая железная руда исчезала в своем ящике так же бы­
стро, как и появлялась.
Сейчас, если бы я был геологом, я стал бы иначе вести
занятия. Я бы говорил не о первородном пламени, а о
человеческом труде, превращающем руду в легкий пла­
мень, в тяжесть — во вращающийся винт. Идя по пути
истории человеческого труда, я мог бы открыть слушате­
лям свойства руд, из которых делалось оружие и орудия
труда.
Наш Слободской уезд — Интересная страница в истории
труда. При крепостном праве один помещик, закупив
крестьян в южных уездах Вятской губернии, перевел их,
нарушая все законы о переселениях, в северный, Слобод?
ской уезд, к месторождениям руды. История превращения
этих крестьян в заводской пролетариат, голодные смерти
людей, потерявших хозяйства, очутившихся на сухом
пайке, бунт и усмирение их военной силой, — все это
могло бы быть не менее важным, чем история родившей
руду земли.
За свои лекции я, впрочем, получил комплимент. Ко
мне подошли двое слушателей и спросили меня:
— Ребята наши спрашивают, неужели же вы ни од­
ного университета не кончили, раз умеете так объяснять?
Я побоялся признаться, что не кончил ни одного универ­
ситета.
НАЧАЛО МУЗЕЯ

Я дал согласие Политпросветбюро на организацию в
городе музея и был немедленно изъят из центральной
библиотеки для выполнения этой ответственной работы.

В Политпросветбюро смотрели так: если существует
человек, то это почти равнозначно существованию музея.
— Что вам надо? — спрашивали меня. — Секретаря
надо? Секретаря дадим. Средства? (Ударение в этом слове
делали на конце.) Средства изыщем. Помещение изыщем.
Я и сам не сомневался в помещений. В городе было до­
статочно квартир и целых домов совсем пустых, большей
частью, правда, с неисправными печами и ободранными
стенами, на которых можно было изучать последователь­
ную оклейку обоев за пять или десять лет.
Меня смущала не квартира, и не средства, и не секре­
тарь. Меня занимал вопрос, как может появиться и расти
сам му вей? Я представлял себе, как росла вообще сеть
учреждений по внешкольному образованию. Дмитрий
Алексеевич еженедельно включал в списки названия но­
вых библиотек и курсов. Я понимал, как росло коли­
чество прочитанных за месяц лекций, ибо сам участво­
вал в этом наращивании. Я понимал, как могла расти
«сознательность населения к культуре», что также отме­
чал ежемесячно в своих отчетах Дмитрий Алексеевич.
Наконец, я своими глазами видел, как выросла цент­
ральная библиотека за счет частных библиотек. Но как
мог появиться и расти музей—-я не представлял себе.
Судьба, однако, немедленно дала мне доказательство
того, что это возможно. Наш город приобрел музей,
прежде чем я успел заняться краеведческой работой.
Правда, это был музей не краеведческий, а художествен­
ный.
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ СТУДИЯ

Наш город Слободской не считался покровителем ис­
кусств. Наши слободские торговцы и предприниматели не
успели еще выйти из того образа, в каком жили их отцы
и деды: они ходили в вятском полушубке и в валенках,
дома картин и других произведений искусства не держали
и о культурных вещах предпочитали выражаться одно­
сложно. Если кому требовалась картина для домашнего
обихода, то такая картина заказывалась местному живо­
писцу. Тот писал мелкие картины маслом на фанере.
И в особенную за сд в у слободские жители этому живо­
23

писцу ставили то, что за работу он брал стандартную
цену: рубль или два.
— Еще и на своей фанере писал I — говорил с удовле­
творением заказчик, разглядывая полученный пейзаж.
Иногда картины заказывались местным монашкам.
Когда я стал всерьез заниматься музейным делом и со­
бирать экспонаты для обоих музеев — краеведческого и
художественного, — на меня с разных концов города
посыпались известия о том, что у такого-то местного жи­
теля есть удивительно хорошо нарисованный его пор­
трет. Сначала меня волновали эти слухи; я соображал:
не могло ли быть, что портрет этот писал Васнецов, кото­
рый молодость свою провел в Вятке, или же один из ссыль­
ных польских художников? Но почти всегда получал
ответ:
— Работы местной монашки.
Эта «местная монашка», написавшая несколько пор­
третов и много икон, была лицом собирательным. Ис­
кусством занимались монашки вообще, и не было точно
известно, кто именно иэ них сделал этого Христа в ико­
ностас или написал местного купца Ашихмина. Это
энали в монастыре, но жителям города не было особого
интереса различать среди темных фигур монахинь отдель­
ные лица и имена. Монащки изображали лица и вещи с
редким натурализмом, и жители, подходя к портрету,
узнавали, что вот на этом портрете Попов, это Ашихмин,
это отец дьякон. Они сохраняли в портрете цвета бороды,
формы носа, и борода и нос были подлинные: борода По­
пова, нос Ашихмина. Пейзаж рисовали так, что на елках
можно было сосчитать иглы; в морском виде волны были
аккуратно расставлены на морской глади, и тоже хо­
телось их считать. Кроме того, эта профессия — писание
картин — тонула в массе других профессий монашек:
они подушки вышивали, продавали просфоры и свечи,
молились, поминали граждан за упокой...
В годы революции монашек заменил художник Сер­
гей Михайлович Луппов, настоящий художник: он окон­
чил Московское училище живописи. Над высоким берегом
реки в большом и светлом доме он устроил художествен­
ную студию. Иэ окон этой студии было хорошо писать
реку, берега, вятский лес,
24

В студии этой одно время занималось так много народа,
что могло показаться, будто в те голодные трудные годы
весь город думает всерьез и надолго уйти в искусство.
Правда, самый подход Сергея Михайловича к искусству
затруднял рядовых слобожан.
— Рисуйте в цвете, — говорил Сергей Михайлович. —
Не изображайте, пожалуйста, природы этими серыми
тенями. Давайте цвет! Давайте бурнее цвет! Не бойтесь!
И слушатели скоро перестали бояться. На цтенах
студии появились картины, яркость которых можно
было угадать и с закрытыми главами. По одному эапаху
можно было догадаться, что художники работают «в цве­
те», не стесняясь количеством материала.
Так, вкусно пахнущий холст показывал глазу огромную
красную дыню, к которой присоединялись сине-зеленые
огурцы. Другой холст показывал зрителю лицо девушки.
Вместо лица была одна ярь и один блеск. Казалось, эта
девушка неожиданно проснулась вся «в цвете» и не может
избавиться*от этого оранжевого румянца, от кроваво-крас­
ных скул. Все — и лица, и плоды, и изображаемый на
берегу реки дом — было пропитано этим неистовством
румянца.
Зашедший в студию слободской обыватель некоторое
время смотрел на нарисованный дом и спрашивал:
— Чей это дом?
— Это Павла Матвеича дом, — отвечали ему со стороны
художники.
— Совсем это не Павла МатИеича дом, — возражал
житель немного оскорбленным тоном. Он хорошо знал
все городские дома. Он был старожилом и не хотел уз­
нать в резком ярком свете, данном на картине, дом Павла
Матвеевича.
— А это кто? — спрашивал он.
— Это Вершинина Шура.
— Какая же это Вершинина Шура? Ноздри-то почему
у ней такие?
• Вершинина Шура, стоявшая тут же, сзади, совсем уже
не была Вершинина Шура, дочь знакомого зашедшему
жителю человека. Она искала свое будущее в красках.
Да и сам дом Павла Матвеевича переживал странную
историю. Дом как бы перестал существовать в городе и точ­

но переселился в художественную студию, на холст, где
жил в странном лиловом свете.
Такова была художественная студия на краю города,
над рекой.
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МУЗЕЙ

И вот С. М. Луппов, уезжавший в Москву показывать
свои картины и вернувшийся оттуда с плотным румянцем
во все лцца, неожиданно появился на заседании музей­
ной комиссии и стал читать список каких-то лиц, не то
привезенных им с собой из Москвы, не то оставленных им
в Москве, о которых он сожалел.
— Экстер. Розанова. Фальк, — отчитывал Сергей Ми­
хайлович фамилии. — Моравов. Масло. Размер 33 на 13.
Крымов. Никонов. Пастель. Нарком просвещения Луна­
чарский.
Наконец мне, устало сидевшему в углу после трехча­
совой лекции по геологии, стало ясно, что это читался
список картин, пожертвованных в наш муэей центром.
В конце этого списка, как это тогда всегда приходилось
слышать при чтении важных бумаг из Наркомпроса,
торжественно возглашалось имя наркома Луначарского.
— Ага I Анатолий Васильевич! — сказал Дмитрий Алек­
сеевич и приготовился слушать дальше. '
Но С. М. Луппов ничего не сказал, свернул список,
положил его в карман в воспоминание о днях, прове­
денных в Москве.
— Ну что же, — бодро сказал Дмитрий Алексеевич.—
У нас есть и художественный музей. Ей богу — чего те­
перь у нас нет! — центральная библиотека, народный
университет, художественная студия, клуб устраиваем,
сеть районных библиотек организуем, предполагается
краеведческий музей. — У , него нехватило1 пальцев на
руке, и оц Замолк.
Так возник в нашем городе художественный музей.
Художественный музей открылся в бывшем поповском
доме. Нам — мне и Луппову — были даны широкие права
осматривать пустующие квартиры, чтобы решить, какой
дом пригоднее для обоих музеев — художественного д
краеведческого,
86

Мы обошли несколько домов, причем Сергей Михайлович
не иэменил и здесь своей манере художника-импрессиониста. Мы забрели в одну квартиру, где одна комната
была отделана столь синими обоями, что нельзя было по­
нять, как могли жить в ней люди, а другая пылала, как
пламя, в ярко,желтых обоях.
— Мне нравится это пятно, — сказал Сергей Михай­
лович, указывая на ярко-синюю стену, которую точно
только сейчас скапнули с какого-то гигантского пера, —
такой она казалась свежей, сплошной и яркой.
И он стал примеривать, где что повесить и где что по­
ставить; но я вспомнил утверждение о необходимости
нейтрального цвета из книжки Грабаря: книжка запре­
щала вешать картины на слишком ярких стенах, цвет
которых мог бы отвлекать внимание зрителя от самой
картины.
Мы расстались с этой квартирой.
Другая предложенная нам квартира была с нейтраль­
ными стенами, но без печей. С. М. Луппов реагировал
и на эту особенность квартиры, как.импрессионист, — он
запахнул свою на рыжем меху шубу и заявил, что не на­
мерен въезжать со своим искусством в холод каменного
века. Квартира и в самом деле напоминала пещеру.
И мы остановились на поповском доме.
На открытие художественного музея приехали два
вятских музейных деятеля. Они сказали речи и оставили
нам для архива письменное приветствие.
Но слобожан му вей разочаровал, а некоторых из них
даже наполнил духом какой-то нетерпимости к искус­
ству.
Особенно отрицательно повлияли на горожан работы
художницы Розановой. Небольшая группа московских
и лениградских художников давала изображения людей,
животных и улиц в совсем новых формах. Некоторые из
них изображали на полотне одну и ту же вещь в разных
положениях, чтобы покаэать, что она бежит. Другие
изображали улицу в виде смешанных друг с другом
изображений: вывесок, лиц, окон, для того чтобы показать,
что это писал не художник, внимательно вглядывающий­
ся в вещи, а человек, быстро проходящий по улице.
Наконец, Розанова писала голову человека, не стараясь
27

изобразите черты его лица. Она хотела доказать, что го­
лова человека похожа на шар, мускулы —лц. части ма­
шины. Она чертила голову, как инженер чертит проект
здания, интересуясь прежде всего его общими объемами и
пока не намечая ни дверей, ни окон, ни всего лица 8дания.
Так Розанова чертила голову, как проект новой конструк­
ции: ни плавных бровей, ни нейшой улыбки ничего того
легкого, чем украшено человеческое лицо, не было в ее
портрете, а какие-то машинные части.
Перед этйм портретом и стояли слобожане в день от­
крытия музея.
— Хоть бы что похожее на голову было, — возмущен­
но говорили они, тупо глядя на портрет и одновременно
на раму. — Вот монашка Попова нарисовала — это по­
хоже, сразу видно, что Попов. А тут трубу какую-то на­
рисовали.
Сергей Михайлович старался ,спастц картины.
Он подводил наиболее образованных слобожан к холсту, брал в руки линейку или укаэку, точно готовился
давать урок географии.
Так и получалось.
— Где, где глаз? — подозрительно переспрашивал его
посетитель.
•— Глаз должен быть здесь, — говорил Сергей Михай­
лович и тыкал указкой.
— Ну, хорошо, почему же у него этот глаз не указан?
— Это такое искусство.
— Так если искусство, ты и укажи этот глаз!
Эта пропажа с картины глаза возмутила многих жите­
лей, и некоторые специально приходили смотреть пор­
трет Розановой и критически его оглядывали.
Впрочем, я в этом искусстве ориентировался тогда не­
много больше, чем население Слободсйого. Й другие со­
трудники муэея тоже слабо разбирались, и знамени­
тый портрет при переезде в новое помещение висел пять
минут вверх ногами. Когда кто-то заметил это, мы все
стали серьезно обсуждать, где должна быть грудь этой
женщины и где брови.
Завёдывать этим музеем, верней сторожить его, был
приглашен старичок, заведывавший раньше районной
библиотекой. Старичок это цазцачениэ цовдл так? что эгэ
28

на&начили на Отдых, вроде того, как прежде чиновников
посылали в сенат. Ссылаясь на болезнь ног, он категори­
чески отказался передвигать вещи. К картинам он отно­
сился равнодушно и среди посетителей музея был, пожа­
луй, единственным, который без страсти и споров при­
знавал искусство футуристов наравне с портретом По­
пова, сделанным монашкой (и его мы приобрели).
По спискам Дмитрия Алексеевича он числился заведую­
щим музеем, а я именовался председателем музейной сек­
ции Отдела народного образования и заведующим будущим
краеведческим музеем. Кроме того, я должен был взять
на себя преподавание ботаники в школе второй ступени.
Эта нагрузка для меня не была легкой.
Ботаника была хуже геологии: в ней не было ни огненных
масс, ни извергающихся вулканов, ни потухших кра­
теров. В одной группе излагалось учение о зеленом листе,
в который проникал солнечный свет и влиял на образо­
вание хлорофиловых зерен. В другой группе, младшей,
должно было излагаться описание частей растений: кор­
ней, стеблей и т . д. Мне почему-то из всех частей расте­
ния наиболее понравился корень, и я подробно излагал,
как он живет в темноте и почему он мохнатый и как
умеет всасывать воду. Но вскоре моих слов о корне стало
совсем не слыхать в классе, — они заглушались шумом,
равномерно поднимавшимся со всех парт, и выкриками
отдельных учеников. Полкласса слушало о корне, сидя
спиной к большой таблице, на которой был изображен
корень.
В это самое время старичок-заведующий музеем неиз­
вестно куда сбежал, и мне пришлось до минимума до­
вести ботанику, уделив основное время музею. Уроков
сократить я не мог, я сокращал время своей подготовки к
ним. Я готовился к урокам, ложась спать, перед коптил­
кой-склянкой, из которой слабо светил на полстраницы
маленький язычок пламени. Я запоминал сорок или пять­
десят строк, чтобы затем провалиться в сон, хватавший
меня за волосы, в нежный и веселый сон.
Теперь я снов уже не вижу и ботаникой не зани­
маюсь.
Если бы тогда кто-нибудь сказал мне, что я занимаюсь
не своим делом, я искренно обиделся бы на того человека.
29

Ёолыпе того, счел бы его врагом нашего времени, не­
способным оценить силы молодежи.
Меня заражала атмосфера работы.
И в самом деле, вокруг была исключительная атмос­
фера. Казалось, что у людей нет квартир: их квартиры
там, где они работают, — в библиотеке, детском доме,
школе, больнице, продкоме. Выходил с работы уже то­
гда, когда над городом стояло звездное черное небо.
Легкий мороз охватывал тело. Идешь и не замечаешь ни
города, ни заборов. Дома ждет тебя картошка с маленьким
куском хлеба, и, глотая этот хлеб, задумываешься на миг
над тем, как жадно везде люди начали работать, как все
они в одно поверили; как сделались люди способными
говорить не о быте, не 6 семье, а о социализме, о постройке
новых городов. И как на работе люди теряли свой обы­
вательский вид! Как' замечательно было, работая в той
же библиотеке, понимать, что книга— это сила, что овла­
деть этой силой хотят миллионы из того народа, который
до революции ничего не читал, не чувствуя за собой ни­
какого быта, никакого дома, работаешь, и вот заведую­
щая библиотекой, Александра Владимировна, является
перед тобой с радостной улыбкой: из Москвы получен
новый тюк книг!
КАК НАЧАЛСЯ КРАЕВЕДЧЕСКИЙ МУЗЕЙ

Итак, в городе был свой художественный музей, откры­
тый для публики два раза в неделю. Музей состоял пер­
воначально из сорока картин, из которых половина была
произведениями известных московских футуристов. Фу­
туристы и сейчас висят в слободском музее, но не мешают
посетителям, так как заслонены массой других картин.
Художественный музей, однако, и в первоначальном
своем виде сыграл какую-то хорошую роль в настроениях
города. Он внес в слободскую жизнь долю кислорода.
Приходящие жители сначала изумлялись, а потом начи­
нали спорить об искусстве, а некоторые, неожиданно,
после лицезрения футуристических картин, начинали
говорить, что вот в их волости находится какая-то стран;
ная руда которую еще никто не испытывал. По внешнему ви30

ДУ она похожа на Железную, и Хорошо бы образчики 66
исследовать и присоединить в музее к картинам.
Некоторых вид футуристических картин увлекал не
потому, что это было искусство; картины создавали в них
то непонятное, волнующее настроение, которое бывает
у людей, впервые попавших в сложную лабораторную
обстановку: они видят, как сверкают реторты и испыта­
тельные приборы, видят всю блестящую, старую одежду
науки и ходят среди обыкновеннейшей химической посуды
на цыпочках, чтобы ничего не взорвалось. И к концу
осмотра начинают вслух мечтать о науке. Приблизительно
так ходили среди футуристических картин некоторые
наши посетители.
Мы сразу различили несколько типов наших посетите­
лей.-Был в Слободском слой жителей, который совсем не
ходил в музей, как не заходил в советские учреждения,
пока туда не вызывали повесткой. Эти граждане старались
вообще меньше выходить и меньше вйдеть, чтобы о них
дабыли постепенно.
С такими в музее мы не встречались.
Но был и ряд людей, которые музеем интересовались.
Такие люди, придя в ’музей, начинали вспоминать, как
в прошлые годы в квартире местного купца была особен­
ная, редкая картина.
Мы наводили справки, мы действовали, как Шерлок
Холмс в поисках преступника.
Один житель вспомнил о стульях, цоторые были в доме
одного фабриканта. Стулья эти, по его рассказу, отли­
чались не просто художественной работой, а были совер­
шенно музейные стулья. При этих словах нам грезилась
не то Италия, не то средние века, и на фабрику спешно
посылался музейный сторож с запиской. Вернувшись,
он объявлял, что фабком стулья уступить согласен, если
будут в обмен присланы венские стулья или хотя бы
крепкие табуреты. Стульев у нас не было, а для того,
чтобы заказать табуреты, нужно было получить бумажек
пять из нескольких учреждений. Вскоре оказалось,
однако, что стульями мы снабжены в излишке. В поме­
щении мувея (мы тогда переехали в новое помещение)
открылись краткосрочные курсь* для учителей, и мы
получили стулья в таком большом количестве, что не знали,
31

куда девать их. Когда курсь* окончились, стулья йерейшИ
к нам.
Тан мы начали накопление вещей в музей — приобрели
три художественных стула с фабрики «Якорь». Впрочем,
они мало отличались от простых венских, только что имели
мягкие сиденья.
Я достал полки Для будущего музея. Достал их в то
время, когда заказать полки или где-нибудь их купить
было невозможно.
Это было так. Нам предложили переехать в новое по­
мещение и дали несколько домов на выбор. Я было выбрал
дом торговца Шулакова, прельстившись его внешним
видом — стельчатыми окнами и башенками. Но дом ока­
зался слишком темным. Отказался я от дома не сразу —
через два-три дня, и в течение этого времени вывез шкафы
и полки из.нижнего этажа, где у Шулакова был магазин.
Этой ценностью не догадался еще завладеть комхоз.
Комхозовцы, очевидно, просто не занесли еще шкафы и
полки в инвентарь, так как они были приделаны к стенам
и составляли как бы часть самого помещения. Отодрать
от стен эту бездну полок было не так легко.
Я послал Н. И. Янкевского в транспортный отдел 8а
нарядом на лошадей. Николай Иванович, мой ученик по
эсперанто, обладал прекрасной способностью погружаться
с головой в работу. Увлекшись краеведением, он мог раз­
говаривать о нем даже ъ транспортном отделе. Наше
особое положение людей, устраивавших музей, привело
к тому, что в транспортном отделе лошадей стали давать
нам без очереди. Тут должно быть действовал и самый
характер Николая Ивановича, который среди общей
сутолоки спокойно входил в транспортный отдел и спокой­
но начинал рассказывать делопроизводителю стола нарядов
о значении краеведения. Тогда вообще верили всяким
необыкновенным словам, только бы они были сказаны
убежденным голосом, и лошадей в конце концов давали.
Я шел в военный комиссариат, который тогда занимался
спешными мобилизациями людей и лошадей. Я шел к
военкому и просил людей. В то время в распоряжении
военкомата было много красноармейцев, которые по­
сылались на работу по городу.
— Красноармейцы все в расходе, — отвечали мне. —
за

•** »••**•*«
* *f €#■«*«*%
****»
* *,
.*
** £
Vf* %
'*9
* »»«£
f%
t /i tf ye *
**'»

>«••»»*

it»***

" ^ « 1

»ili

•мч::

4 MIL

is»

Могом дать только лшйь дезертиров. Их с к о л ь к о хотитё.
— А если дезертиры сбегут? — спрашивал я.
— Тогда ты за них отвечаешь. Конвоя вам не могом
дать. Конвоя нет. Можно отпустить только лишь вин­
товку.
Военком дойускал возможность, что я могу оставлять
работу в народном образовании для такой, как мне
казалось, презренной цели — охранять с винтовкой ра­
ботающих у меня на дворе дезертиров. И я отказывался
от дезертиров и продолжал просить людей так настой­
чиво, что большие усы и кожаная куртка вдруг смягча­
лись и вспоминали, что были, кажется, какие-то -люди.
Затем брался список и отмечались имена людей, которые
должны были йтти на музейную работу. И пять или
десять человек, закрывая розовые лица от мороза рука­
вицами, шагали за мной в опустевший шулаковский
дом. Служащие комхоза могли видеть, как по улице тя­
нулась вереница лошадей в музей. Личцый состав музея
сидел на возу, придерживая полки и отдергивая от полок
руки, чтобы подышать на них.
Первой из вещей, поступивших в краеведческий музей,
была царская грамота, выданная купцу Анфилатову на
открытие в городе Слободском банка. С детства я слышал
об этой грамоте, которую в банке берегли как икону.
Теперь я решил извлечь ее из банка и открыто выставить
как предмет старины. Старый усатый служащий банка —
теперь финотдела — выдал мне грамоту с некоторым испу­
гом и даже не попросил расписаться в получении. Чинов­
ник, увидев бумажку на право изъятия, имел такой вид,
точно боялся, что я, забрав грамоту, могу взглянуть и
на него и вдруг сказать: «А ну — давайте и вас возьму
на всякий случай».
Скоро в музее появился человек, чрезвычайно пригод­
ный для извлечения из учреждений и складов всяких
вещей. Назову, его Михаилом Ивановичем. Михаил Ивано­
вич был одержим страстью накопления вещей. В этой
страсти тогда, когда я его внал (а тогда ему было лет во­
семнадцать), не было ничего от буржуазной привычки ко­
пить вещи. Михаил Иванович интересовался вещами боль­
ше с какой-то технической точки 8рения. (Позднее он по­
ступил на слесарные курсы.) Он хватал вещь со стремле3 Вятские ваииски.

33

кием что-то из нее сделать, переоборудовать ее в Химиче­
ский штатив, в неизвестный нам прибор...
И он, найдя в музее множество оборудования, сразу
стал что-то точить и что-то выпиливать.
Этот человек окружил себя тройкой ребят, кончивших
реальное училище, и вместе с ними стал устраивать «ла­
бораторию», т. е. нечто вроде ремонтной мастерской. В его
комнате сразу застучали молотки. Незнакомые мне парни
с серьезным видом приходили в комнату и что-то делали.
Я сразу оказался окруженным атмосферой технической
работы, хотя и не понимал как следует, во что она потом
выльется.
Мы в музее, кажется, собирались заниматься всем,
вплоть до музыки. Михаил Иванович раз цривез нам рояль,
который, между прочим, путешествуя к нам на второй
этаж, навсегда лишил нашу лестницу прежнего велико­
лепного вида: привезшие рояль люди тащили его прямо
по лестнице, обрывая от каждой ступеньки значительные
куски.
Михаил Иванович же и увез из музея рояль для ремонта,
после чего он к нам не возвращался.
Как-то Михаил Иванович и его товарищи взяли из
транспортного отдела лошадь, от меня — мандат на право
изъятия вещей, имеющих научное или художественное зна­
чение, и к концу рабочего дня вернулись с возом, до отвала
нагруженным «научными и художественными» вещами.
Здесь был, между прочим, и ржавый сетчатый ящик, слу­
живший для складывания денежной выручки в лавках.
Михаил Иванович взял его со склада комхоза. «Сначала
они не хотели отдавать, но я написал в списке, что это
сетка для террариума, тогда дали». Михаил Иванович лу­
каво превращал обыкновенные вещи в необыкновенные.
Он брал и просто проволоку, считая, что она будет нужна
музею, и проволочные ящики, еще не придумав, во что йх
обратить. Одним словом, он лишал конфискованные вещи
их бесхозяйственного вида.
Совсем я удивился, когда нашел на самом верху воза
притиснутый веревкой журнал «Ниву» за три года.
•— nA журнал зачем? —1спросил я.
— Тоже записал как литературно-художественный жур­
нал.
34

Неизвестно, говорил ли ой с иронией, или просто хоте­
лось ему доказать заведующему складом, что все вещи мо­
гут и должны быть собственностью музея. Он презирал
заведующих, у которых вещи лежали зря, без дела.
Из кабинета одного заведующего он снял прямо со стены
ценный ^арометр-аяероид. Заведующий был оскорблен,
но не уверен в своем праве на эту вещь. Михаил Иванович
брал для науки, а у заведующего это просто висело, хотя
вещь была красивой и солидной и украшала кабинет.
Этой неуверенностью людей пользовались и все мы.
Заведующие были двух сортов — одни из рабочих, да
еще из уральских рабочих. Те сидели в кабинетах, не об­
ращая внимания на обстановку, и такого заведующего
легко было пересадить с художественного стула просто на
табурет.
Но были и такие заведующие, и как раз те, которые веда­
ли равными хозяйственными складами, которые были
неуверены в том, что они могут долго просидеть на кресле
в кабинете. Эти, хоть и ценили хорошую обстановку, но
боялись за нее держаться.
ИСТОРИЧЕСКИЕ И НЕИСТОРИЧЕСКИЕ ВЕЩИ

В результате этих операций наш краеведческий музей
обогатился массой вещей, и тут возникло серьезное недоу­
мение у всех сотрудников му вея: какие вещи считать исто­
рическими и музейными и какие вещи — неисторически­
ми. Хорошо было Михаилу Ивановичу. Он, если в руки
попадала проволока, смотрел на нее, как на часть будущей
машины; если попадала склянка с медным купоросом, он
сразу соображал, что можно сделать из склянки и куда
обратить купорос. Словом, это был вятский делец.
Мне же приходилось делить вещи на музейные и не­
музейные, на старинные и нестаринные, на художествен­
ные и нехудожественные. Последнее, впрочем, производил
я при помощи С. М. Луппова. Но в определении старины
вещей я был один, и тут мне не мог помочь ни один из сот­
рудников.
Так, со склада привезли какое-то длинное оружие, пал­
ку с железом на конце. Мы все поняли так, что это секира,
*
35

оставшаяся от самьгх древних времен, одна ид тех секир,
которыми были вооружены новгородцы, пришедшие на
Вятку в X II веке. И только черев несколько лет я узнал,
что это не секира, а алебарда — оружие, с которым в
. прошлом столетии стояли на постах городовые.
В этом стремлении непременно найти что-то старинное
виновата вся наша прошлая наука. Почти все известные
мне печатные описания города Слободского начинались
так: «В городе Слободском, в Сретенской церкви, хранится
серебряный ковшик, подаренный царем местному началь­
нику...» Протопоп, составлявший это описание города,
был искренно убежден, что кроме этого ковша, который
хранился в алтаре церкви между другими священными
предметами, в городе вообще мало чего любопытного.
Протопопы-исследователи стремились к старине, как к
украшению жизни. Они украшали жизнь жирными стер-,
дядями из реки Вятки, преферансами у знакомых купцов,
а когда им нужно было определить значение города, они
вспоминали его старину.
Здесь мы сделаем большой перерыв, чтобы вспомнить
недавнюю историю города Слободского и Вятского края.
ИЗ ИСТОРИИ СЛОБОДСКОГО

УлиЦа; на которой начался наш музей, тёйерь называет­
ся Советской. До этого она называлась Днфилатовской, а
до 1909 года ее эвали Гл азовской.
\
Еще в недавнее время улицы в нашем городе называ­
лись по трактам, указывая на пути, которые шли к другим
городам.
Глазовскаяулица ведана тракт в город Глазов, к Уралу.
Сейчас этот тракт не имеет значения, так как и Вятка и
Глазов лежат на железнодброжном пути в Сибирь.
Вятская улица выводила на вятский тракт. Этот тракт,
соединяющий города Вятку и Слободской, также теряет
теперь значение в виду того, что начала функционировать
железнодорожная ветка Вятка — Слободской. "
Наконец, Шестаковская улица вела к Шестаковскому
тракту. Шестаков — село Слободского уезда — когда-то
был городом.
36

Сейчас Слободской — последний северный город Вят­
ского края. Лицом он обращен к Вятке, к железнодорож­
ному пути. А за спиной у него, в лесах, деревни и глухие
села.
Раньше дороги из Слободского вели не только на юг, но и
на север. Это было в те времена, когда русские купцы тор­
говали с Англией через Архангельск; собирали русские
.товары — кожу, лен, мед, соль по северу России, чтобы
везти их в Архангельск.
Изменились торговые пути и умерли города, стали снова
села и деревни, в которые учителя соглашались ехать о
трудом, как в ссылку.
Эта жизнь старых трактов кончилась совсем, когда Вят­
ский край оказался захваченным линией великого сибир­
ского железнодорожного пути.
Вятская губерния — не дворянская. Здесь не было
дворянского землевладения, совсем не разыщешь особняков
с остатками дворянской культуры.
Слободской торговый человек только начинал менять по­
лушубок на пальто, а то и оставался в полушубке, интере­
суясь не столько своей наружностью, сколько процвета­
нием своего овчинного заведения. Впрочем, несколько де­
сятков раз в год торговцы одевались в сюртуки и заседа­
ли в городской думе, почти сплошь состоявшей из таких
крепких, гладких людей. Я жалею, что не слышал языка,
каким они изъяснялись в думе. Впрочем, вероятно, это был
тот же язык торговца и предпринимателя: ведь и совещать­
с я -^ приходилось, главным образом, о сдаче торговых по­
мещений, о времени торговли в праздничные дни и т. д.
Если приходилось говорить о вещах трудных, например о
юбилее какого-нибудь писателя, об историческом событии,
то тут больше говорили духовные лица — иереи и прото­
иереи.
В 1909 году праздновался юбилей Гоголя, и, должно
быть, управа получила бумажку из какого-нибудь столич­
ного учреждения с запросом, что думает управа предпри­
нять для увековечения памяти писателя. Самым литератур­
ным человеком в управе оказался секретарь, который и
составил доклад, восхваляющий Гоголя. Что дальше слу­
чилось, пусть расскажет протокол заседания городской

думы.

^ 37

«Прочитан доклад управы от 10 марта за № 437 по пово­
ду предстоящего празднования столетия со дня рождения
великого русского писателя—Гоголя. Кто не слышал этого
имени? Кто не читал его бессмертных произведений? С
каким поистине художественным наслаждением читаются,
например, его «Вечера на хуторе близ Диканькц»!.. Оста­
навливая внимание городской думы на предстоящем знаме­
нательном событии, городская унрава позволяет себе выс­
казать пожелание отметить чем-либо это событие в общест­
венной жизни города. К сожалению, крайне напряженный
городской бюджет не позволяет поднять вопрос об основа­
нии или об открытии каких-либо образовательных учреж­
дений имени Гоголя, и управа ограничивается лишь скром­
ным предложением переименовать одну из улиц города
Слободского, присвоив ей название «улицы Гоголя».
«Некоторые из гласных высказались за переименование
Глазовской улицы в улицу Гоголя. Депутат духовного
ведомства, протоиерей о. Попов, заметил, что изменение
названия улицы практическое значение имеет В крупных
центрах с более культурным населением, а в городе Сло­
бодском новое название вряд ли удержится.
«Некоторыми было заявлено, что в прежнее, отдаленное
время, улица Глазовская имела двойное название — Глазовско-Анфилатовской. Имея в виду, что местный гражда­
нин Анфилатов увековечил свое имя открытием в Слобод­
ском первого в России общественного городского банка,
следует название улицы его именем сохранить и в буду­
щем.
х
1
«По этим соображениям было высказано пожелание наз­
вать именем Гоголя другую, ближайшую к центру улицу.
Второй улицей является Рождественская, но так как наз­
вание этой улицы дано в честь расположенного на ней хра­
ма рождества христова, то изменить это название было бы
неблаговидно. Поэтому предположено переименовать сле­
дующую, третью, улицу— Шестаковскую, на которой,
между прочим, находятся два начальных училища и цер­
ковноприходская школа, что вполне соответствует памя­
ти просвещенного пирате ля-христианина».
К слову сказать, церковно-приходская школа не искупа­
ла глухого и тихого вида улицы, переходившей в овраги и
сады. Стена женского монастыря, тянувшаяся на целый
38

квартал, эдание тюрьмы делали эту улицу особенно скуч­
ной и ленивой.
Ксенофонт Анфилатов, о котором вспоминали некоторые
гласные, — слободской купец, жил в прошлом веке. К
тому времени, когда Гоголь начал выступать на литератур­
ном поприще, фамилия Анфилатова была достаточно извест­
ной и в Вятке, и в Вологде, и даже в самом Петербурге. Что
в Петербурге! Даже Лондон знал слободского купца Анфи­
латова по его торговле льном, хлебом. Основанный им в
Слободском «общественный банк» был, как считает исто­
рия, первым в России банком, созданным купечеством.
Купечество сделало шаг от копления денег в сундуках и
тайниках к объединению капиталов, к созданию больших
финансовых объединений.
\
В начале прошлого века имел значение архангельский
порт, где совершались сделки между русскими и англий­
скими купцами. И города, лежащие на путях к Архангель­
ску, как Вятка, Вологда и Слободской, становились
сборными пунктами товаров для Архангельска.
Хотя сам Анфилатов был столичным жителем, купцом
европейской складки, банк он решил организовать именно
в Слободском, справедливо считая, что в этом тихом городе
банк явится ему вечным памятником. >
И это правда — слббодские купцы делали из банка неч­
то вроде памятника Анфилатову. В,зале банка висел порт­
рет |супца и хранилась царская грамота, выданная Алек­
сандром I Анфилатову.
Юбилей банка праздновал не только сам банк, праздно­
вала его городская дума и, значит, «весь город». Праздно­
вали с многолетиями, с оркестрами, с закуской. После
юбилея скопилась масса приветственных телеграмм такого
стиля: «Праздник этот невольно побуждает Вятское об­
щество взаимного кредита из глубины восхищенного серд­
ца воскликнуть: вечная благодарная память...» и т. д.,
или «Нолинский банк земно кланяется своему седому бра­
ту, славному родоначальнику русских банков».
Одним словом, в юбилей Анфилатова было вложено то
чувство, которого нахватало в дни юбилея Гоголя. И не
только чувство, но и деньги нашлись. Довольно значитель­
ная сумма была послана от думы архангельскому протопо­
пу для поминовения имени Анфилатова над era могилой.
89

Большая сумма была израсходована на .издание биографии
Анфилатова. И после этого лучшая улица города Слобод­
ского стала называться Анфилатовской.

ГОРОД, КАК Я ЕГО ПОМНЮ

Для того чтобы описать наш город, я начинаю со своих
детских и отроческих впечатлений. Я сперва постараюсь
нарисовать предметы, которые в детстве были у меня
перед глазами, потом выйду из города в край.
УТРО

Золотые облака сонной тяжестью нависли над городом,
на близкие крыши. Сверкнул апрель на дворах. Солнеч­
ные лучи, теплые, как хлеб, вышли из-под облака и, как
ноги, зашагали по земле.
За городом — пустыри, овраги. Блестит ниточка желез­
ного пути. А в городе, на окраине, звонко гаркают петухи,
и летит их пение на воздух, на свет, поднимая людей.
Вот поднялась в окне белая занавеска, и чьи-то сонные
щеки глядят из окна. Во втором этаже растворяется окно
и начинает пахнуть свежими булками, удалым запахом
только что испеченного хлеба.
Вот загремела водовозная бочка, расплескивая на землю
лужи. Вот три молодца, понатужась, катят из подвала
огромную бочку, овевающую двор керосиновым запахом.
Бочка спотыкается об углы и, наконец, вываливается на
двор. И три молодца стоят, утирая рукавами потные лбы.
Огромная вывеска всеми буквами играет над улицей.
Под этой вывеской торгуют мукой, рисом, крупами, изю­
мом, конфетами, мылом, посудой, лампами, велосипедами.
Владелец торговли — один из тех, что голосовал в Го­
родской думе за превращение Шестаковской улицы в ули­
цу Гоголя, что вместе с прочими, надев сюртук и белый гал­
стук, праздновал столетний юбилей анфилатовского банка.
Запах круп и мыла веет в лавке.
Около лавок, с измученными лицами, не поспевая за­
курить, толпятся люди, на лицах которых маски от белой
40

мучной пыли. Эти люди воюют с огромными мешками —•
взваливают их на спины, чтобы пронести от телеги в лавку,
у дверей которых смотрит на них толстый коротконогий и
несуетливый человек. Фамилия его написана на большой
вывеске, горящей огромными жаркими буквами над ряда­
ми. Этот жар и в вывеске и на лицах грузчиков: солнце се­
годня мешает им думать и дышать. Кончив работу, они
идут есть. Улица с тонким запахом кондитерского хлеба —
не их район. Они через площадь проходйт к реке, к «обжорке». Обжорка (от слова «жрать») — это съестной ряд,
где торгуют.жирным, сладким и соленым. Здесь, снимая с
лица рукавом белую пыль, они садятся на приступочке и
разрывают на куски воблу. Часть их остается спать на кам­
нях площади, часть забирается подальше, туда, где зем­
ля помягче и что-то растет на ней.
Люди с белыми масками на лицах, то, как они стараются
быстро курить, перед тем как вновь взвалить на плечи
огромные мешки, и то, как спят они прямо на камнях,
равнодушно подставляя спину солнцу и ветру, — все это
запомнилось мне на всю жизнь, отпечаталось на моих вос­
поминаниях о нашем городе огромной печатью...
...Александровский огромный пивной завод за городом—гв слободе Демьянке. У Александрова тридцать пять мил­
лионов. По городу едут бочки с пивной бардой, и тогда ка­
жется,что, весь город живет на берегу пивного озера, оглу­
шающего людей запахом. Все проходящие по улицам люди
делаются невольно как бы пьяными, в ноэдрях у них лег­
кий кудрявый запах пива.
К вечеру наша улица всегда пахнет пивом: чем чаще
раскрываются двери ресторана, тем острей пивной запах.
Часто из дверей, как вещь, выпадает человек и остается
лежать с разбитым подбородком на улице.
...Рынок начинается возле самых храмов. У нас церкви
и торговля сливались в одну картину. Рынок, бабы с моло­
ком, рыбная лавка Аюпова, — все это точно под одной кры­
шей с евангелиями, иконами, с попом, читающим велико­
постные молитвы.
^Зерез раскрытые двери храма слышно, как гремят день­
гами у свечного ящика. Вот с колокольни раздается гром­
кий гу л /и толпа икон, поддерживаемых людьми, вывали­
вается на площадь. Народ расступается перед христами
41

и богородицами — перед широкой бородой сторожа Ива­
ныча, несущего впереди фонарь. Иконы и хоругви шеству­
ют в бакалейную лавку Аюпова. На несколько минут эти
иконы ваймут господствующее положение в лавке. Перед
полками с товарами поставят всех покровителей торгов­
ли — Николаев, Пантелеймонов. Это празднуется годов­
щина основания торговли. И в лавке запах ладана смеши­
вается с изюмным запахом. По окончании службы священ­
ник «святой водой» кропит товар, обходя все углы мага­
зина.
Он широким жестом сбрасывает с метелочки капли воды
на строгий, равнодушный ряд бутылок, стоящих на самом
верху. Бутылки имеют цветные лица — этикетки, на кото­
рых выведено «Опорто», «Коньяк три звездочки», «Англий­
ская горькая». Послав им благословение, поц окропляет
ларь с изюмом и большой мешок с кедровыми орехами.
Сначала бьют большие часы на колокольне. Они точно
высыпают из себя мелкий звук — это четверти. Потом
растет, гудит первый большой удар. Час. Два. Три.
И в эту минуту в реальном училище раздается прохва­
тывающий все мое тело звук звонка. Учитель истории зак­
рывает журнал и кончает думать о греках, греко-персид­
ской войне й о плохом поведении ученика Зарубина.
Потом, как обезьяны в клетках, срываются с места уче­
ники, и начинается гогот, шум, пенье, топот, драка.
Наконец, из реального училища выходит тень со свет­
лыми пуговицами и тщательно застегнутым воротом, о
ранцем на спине. Это я, ученик второго класса, только
что получивший тройку с двумя минусами за неряшливость
изложения.
Когда часы бьют четыре, я выхожу гулять на улицу.
Я прохожу4 по Анфилатовской — против мясных рядов,
мимо лавки с красным товаром, мимо ресторана Александ­
рова. Дальше идет дом Шулакова — лавка и квартира.
Дом этот серого неприятного цвета, с башенками наверху
и круглыми окнами.
За шулаковским Домом стоит большой и нарядный дом
Ончукова, миллионера. Владелец не живет в Слободском,
мы знаем только ончуковский дом да ончуковского приказ­
чика. Чувствуем чьи-то лапы, лежащие на Слободском,
42

а лица над этими лапами не чувствуем. И против ончуковского дома посажены тополя. Каждый раз, когда я вспоми­
наю мои детские весны, я чувствую запах ончуковских
тополей.
Дальше — неуютно пахнущее эдание городской боль­
ницы — мрачного вида выбеленный дом, а за ним начи­
нается путаница дорог: одци идут вдоль городской послед­
ней улицы, другие — к реке и стоящему над ней унылому
зданию манежа, где давались иногда спектакли. Я на спек­
таклях этих в детстве никогда не бывал, и так как слово
«манеж» видел только в сочетании со словом «спектакль»
(«В городском манеже будет представлено «Демон» в трех
актах»), то я считал, что манеж и театр — одно и то же.
За манежем — кладбище, а дальше — совсем новый,
неспокойный город — фабричная слобода Демьянка. Но о
ней ниже.
Представить жизнь города — для этого совсем не надо
ходить по улице. Бывают в уездных городах один-два квар­
тала, в которых совместился весь смысл города. Можно
взять даже один двор, тот именно, где я провел детство.
В Слободском было всего один-два двора по столичному
образцу, т. е. где входишь во двор не через калитку в за­
боре, а в ворота под домом, и, войдя, видишь себя окружен­
ным стенами. И я, выросший на одном из этих дворов, сов­
сем не был знаком с тихим Слободским.
Воспитывался я не на Анфилатовской улице, а на Вят­
ской, на дворе с петухом и свиньей, из меня, может быть,
получился бы совсем другой человек. Но я рос на деловом
кусочке нового города.
Когда наша семья поселилась в этом доме, двор был уже
густо заселен: торговали чаем, сахаром, табаком, ману­
фактурой. Наверху был мировой съезд. Рядом с мировым
съездом — ресторан. И все это фасадами выходило на ули­
цу, имело вывески и входы, а задами шло на наш двор и
здесь имело уже не входы, а черные входики. Вечером,
после окончания торговли, везде висели замки и железные
лапы. Только ресторанная кухня была широко открыта:
повар спасался от жара плит и печей.. Двор, имевший
стольких квартирантов, был заставлен пустыми бочками
с соломой, в которых с нижегородской ярмарки привоаи43

ли посуду. Помойная яма была вроде газеты — в ней каж­
дый день отражалось fece, чем жили многочисленные тор­
говые предприятия. Яма вдруг начинает пахнуть — прият­
но и тяжело — давленными апельсинами. Рядом — чуд­
ный легкий запах и гниль. Это торговец Гисматуллин выб­
росил на двор очередную партию фруктов. Сквозь эту чу­
десную и тяжелую вонь пробивается запах рыбы, которую
вынес ресторанный, повар. Тут же пахнет опилками,^это сегодня был в лавке получен новый товара- —
Из-за того, что нам двор це давал простора, мы взби­
рались на крыши, которые все здесь тесно были сдви­
нуты. Зимой, когда выпадал снег, крыши оказывались
целым Памиром, по которому мы чертили дорожки по пер­
вобытной целине. И теперь еще в моих детских воспомина­
ниях пространство слободских крыш мне кажется более
широким, чем лапландская тундра или украинская степь.

ЛАВКИ

В детстве мне представлялось:
Самые богатые лавки — это те, в которых торгуют раз­
ноцветным мылом, посудой, где все разложено, все блестит
яркими обложками, где все разнообразно пахнет. И тор­
говцы, думал я, самые богатые те, что ходят в пиджачках и
легких брюках. Самый же нарядный человек — это парик­
махер. В парикмахере, работавшем в том же ряду, где бы­
ли веселые лавки, с легкостью походки соединялась лег­
кость и пестрота костюма: какой-то воздушный галсту­
чек, запах помады.
Напротив пестрых лавок — через улицу — были раст­
ворены другие лавки — темные и непраздничные. У боль­
ших, железом окованных дверей, сидел точно гвоздями при­
битый приказчик, а в глубине лавки, в темноте, кто-то боль­
шой и темный в тулупе бормочет над счетами и над весами.
Запах рыбы, запах муки... И люди из лавки выходят с
белыми и измученными лицами. В этих лавках не привык­
ли разговаривать и хвалить товар. Здесь разговаривают
только весы. Тяжелые чашки и. гири, напоминающие тем­
ные кулаки какого-то великана, единственное украшение
лавки*
U

Приказчик, понатужась, катит гирю, а пришедший че­
ловек мелкими зоркими глазками глядит за весами.
Разговоров здесь почти нет.
— Свешать, что ли?
И на чашку лезет тяжелое тело мешка с мукой. Л на
улице ожидает лошадка. Приехавший — торговец из во­
лости. Здесь торговля оптом со всем уездом, без рекламы,
без лишних слов. Здесь свой покупает* у своего.
Мелкий сельский торговец, выстроивший уже у себя в
селе дом с балконом, покупает у слободскбго курца, у ко­
торого в городе дом такой же, но о котором идут слухи,
что у него многие тысячи, сотни целые тысяч.
Вот эти сидящие в темноте над весами и есть главные
хозяева нашего города — арендаторы городских участков,
члены городской-управы, отцы семейств.
И когда я вечером всматриваюсь в эти огромнее закры­
тые уже амбары, в это скопление каменных стен и церк­
вей, мне кажется, что все эти здания — жадные, креп­
кие пальцы, сжатые в кулак. И кулак держит в себе все
драгоценное, что есть в нашем крае: золотое, теплое зерно,
и лес, и, кажется, самую воду реки Вятки...
Возвратимся теперь к слободскому музею.
И вот хозяев убрали. Лес, река живут сами по себе.
Улицы, йрко светившие магазинными витринами, вдруг
ослепли, — город ночал жить окраинами, фабричной сло­
бодой — «Демьянкой». Петухи по утрам кричали попрежнему. Людей много нашло новых. Все, что тяжело и сонно
глядело, вдруг отступило, отошло. И везде в гор одё слышит­
ся уже не «Фрол Петрович», не «Александров», а профклуб,
профсоюз. И мы — группа молодежи — не ученики, а
устраиваем музей. Весна греет нам щеки, как и прошлые
весны грели, но мы не успеваем следить за весной. Время
проходит мимо весны. Весенняя сырость, первая черная
8емля* петушиный крик не так легко и ровно распологается в сознании* как прежде. Странная игра чувств! Вещи
точно сплющены временем. Время твердое идет над веща­
ми — вещи не узнаются, а наша молодость идет не с нами,
а впереди нас.
4 5'

ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ О МУЗЕ2

Разыскивая в городе «старину», ля нашел всего, лишь два
три портрета живших в прошлом веке слободских граждан.
Но эти портреты относились к сороковым и пятидеся­
тым годам прошлого века. Если брать теперешний век, то
по части быта материала не было. В лучшем случае, в ку­
печеском доме можно было встретить известную уже нам
живопись на фанере. А я по неопытности ожидал старинных вещей в лучшем
музейном стиле, т. е. темных, тяжелых, с позолотой. В
таком духе я достал только одну вещь — высокие старин­
ные часы английской работы, которые в прошлом веке
показывали, кроме часов и минут, месяцы и дни недели,
но в этом веке уже ничего не показывали, потому что меха­
низм их был утрачен.
Мы накопили массу оборудования: химического обору­
дования, инструментов слесарного назначения и т. д.
Но самых вещей, какие можно было бы выставить в мувее,
было мало.
Вот их почти исчерпывающий список:
Д ревние секиры (оказавш и еся потом полицейскими
алебардам и), старинны е часы , Грамота об сгсновании банка
и портрет А ниф илатова, гусевские портреты , старин н ая
ш вей н ая м аш ина, чучело м едведя...

Это чучело стояло в витрине кооперативной лавки с
протянутыми лапами, концы которых были обломаны.
Медведь как будто жаловался проходящим на инвалид­
ность. В царское время он стоял в прихожей купца, в ру­
ках его было деревянное блюдо, куда гости бросали шляпы.
У нас он стал экспонатом естественно-исторического отдела.
К нему вскоре была прибавлена коллекция бабочек и пред­
мет, который официальным языком в инвентаре музея
назывался «рог неизвестного животного» и который в дей­
ствительности был огромным бивнем мамонта.
История этого бивня должна быть непременно вписана
в мою книгу.
БИВЕНЬ МАМОНТА

Однажды в уездный отдел народного образования явил­
ся откуда-то с севера человек, весь полный интереса к на46

Шему делу. Он долго спрашивал, что мы будем собирать и
-будем ли в частности собирать останки древнейших живот­
ных. К концу беседы он сообщил почти как секрет, что у
них, в Холуницкой волости, у самого почти завода, в
овраге,, выглядывает из земли рог неизвестного зверя;
мужики обламывают рог, считая, что куски его помогают
в болезнях.
Я выслушал это известие с тем волнением, с каким уз­
нают о вырытых из земли городах. Мне почти казалось,
что стоит начать разрывать овраг, как вслед эа рогом по­
кажутся и уши неизвестного зверя.
Я написал холуницкому районо предписание доставить
рог в музей. Через неделю пришла ответная бумажка:
холуницкий район отказывался исполнить требование,
ссылаясь на то, что «рог неизвестного животного будет
использован для организации местного музея».
Рог продолжал существовать в овраге, и мужики попрежнему отламывали от него куски. Очевидно, холуниц­
кий районо не торопился с открытием музея.
Я заранее представил себе путь открытия в Холунице
музея. Холуницкий районо подает в уезд смету, которую
передадут для рассмотрения мне. Смету утвердят и будут
посылать деньги на учреждение, работу которого за даль­
ностью расстояния мы не сможем проверить.
Дмитрий Алексеевич пошевелил усами и сказал:
— Мы им закроем кредиты на внешкольное образова­
ние.
Дмитрий Алексеевич всегда подавал правильные сове­
ты. Тотчас же в холуницкий районо пошла бумажка, где
предписывалось немедленно отправить в город рог неиз­
вестного животного, «в противном случае вам будут зак­
рыты кредиты на ближайший квартал».
Эти слова оказались достаточно понятными холуницкому
районо в 1920 году, как понятны всякому хозяйственнику
и сейчас, и будут понятны, пока существует финансовый
аппарат.
Через неделю, придя в музей, я застал у сторожа пивше­
го чай, крестьянина, только что отходившего от того оле­
денелого состояния, в котором он путешествовал на дров­
нях сквозь вятский мороз. А с дровень во дворе глядело
что-то невообразимо величественное и гордое. Мы вдвоем
47

со сторожем с трудом втащили в муаей оледеневшее бревнд.
Это и был рог, с которого верхний слой кости уже обшелушился.
Рог этот доставил привезшему его крестьянину то неу­
добство, что ни один сельсовет по дороге не хотел сменить
подвод. '
Если бм рог умел ругаться и тыкать в лицо сельсовету
мандатом* Такой мандат действительно был от холуницкого районо и лежал аккуратно сложенным в шапке кре­
стьянина, но пока он скромно развертывал его, сельсовет­
чики уже соображали, что пасб5жир-рог спорить не будет,
если его оставить на той же подводе.Крестьянину пришлось
везти рог бессменно шестьдесят километров.
Экспонат оттаивал в музее целых два-дня.
Мы вскоре выяснили, что это бивень мамонта.
Впоследствии в музей поступило еще несколько таких
находок, — Слободской музей богат мамонтовой костью.
Поступали также и черепа древнего носорога.
Мы страшно увлекались собиранием этих древних остат­
ков. Они отыскивались и около города. Нашему торжеству
не было предела, когда какие-то ребята раскопали неболь­
шой бивень в самом городе. Мы все собрались обсуждать
это событие, по вскоре один из нас заметил, что бивень
имеет какой-то подержанный вид и весь искапан темной
жидкостью, похожей на чернила. Мы спросили принесших
экспонат, в какой части города оц открыт, и узнали, что во
дворе бывшей женской гимназий. Этим самым мы выясни­
ли, что он долго был учебным пособием, и после этого по­
теряли к нему уважение.
В нашей работе был случай, который до сих пор мне ка­
жется не фактом, а выдумкой, и рассказывая который я
совсем не рассчитываю на доверие читателя.
Это было время, когда и хлеб и дезертиров искали во­
оруженные люди, которые каждый день получали все но­
вые и новые приказы из уездного города. В такие-то дни я
и загнул директиву волостям о немедленной передаче в
музей предметов научного значения, если в волостях та­
кие имеются. Так как по моей просьбе эту бумагу подпи­
сал сам председатель уездного исполкома, то для волостей
она имела силу приказа. В бумаге этой, между прочим,
4В

дубоватым казенным языком я объяснял сельсоветам, что
нужно понимать под предметами научного значения. Древ­
ности вроде бивня мамонта я определял словом «геологи­
ческие остатки».
Случилось так, что сестра одного нашего сотрудника,
учительствовавшая в волости за шестьдесят километров от
города, проводя с учениками экскурсию, нашла и принесла
в школу кусок кварца с отпечатком раковины. Почему,
каким образом разнеслись слухи, что в деревне найден
геологический остаток, — я сказать решительно не могу.
Моя бумажка о геологических остаткамлюпала в руки
запаренных людей, и они на тех же дровнях, на каких
вчера ездили ловить дезертиров, наверное как следует не
выспавшись, поехали по новому назначению.
Не найдя учительницы дома, они оставили ей бумагу с
просьбой сдать «геологический остаток» в сельсовет. В то
время как сотрудник все это мне рассказывал, у меня му­
тилось и двоилось в глазах. К самому слову «геологиче­
ский остаток» стало примешиваться что-то хитрое. Наконец,
он мне показался почти живым человеком, ускользающим
от милиции и сельсоветов, обманывающим и меня, тупым
проходимцем, нагло вкравшимся в компанию занятых
серьезных людей.
Я старался не вспоминать об этой истории и, когда вспо­
минал, то на языке у меня появлялось ощущение чего-то
кислого. Ведь ясно, что во всей этой истории был виноват
я. Я превратил «геологический остаток» в фантом, в сле­
пого великана, который шагал над живыми людьми.
В дальнейшей работе я старался быть серьезнее и сдер­
жаннее, хотя и проскальзывали порой события анекдоти­
ческого характера, уже независимо от моего поведения.
Тогда, впрочем, анекдотически они не,воспринимались, а
вызывали недоумение.
/
Совершенно серьезно, только с косой улыбкой, мне сто­
рож сообщил раз, что без меня приезжал мужик с пудови­
ком овсяной муки. Пудовика он не оставил, но обещал еще
рае приехать.
— Жену что ли отравить хотел, — сказал сторож, —
спрашивал ядов. Увнал, что-де, мол, у вас всякие яды есть.
Второй раз этот гражданин не приезжал.
4 Вятские записки.

49

Сквозь странное и уродливое, что осталось нам от прош­
лого, как свежая зелень на открывшейся земле, пробива­
лось желание учиться и работать. У людей, которых преж­
де вовсе ре замечали — не давали им даже названия «ра­
бочие», а*просто определяли цх: «они делают овчину у
Ашихмина» или «мнут кожу у Вахрушева», эти люди часто
оказывались той. живой рукой, которой музей совершал
работу. Это были люди практического опыта. Явившись в
музей; они обводили его живым взором и сразу сообщали,
чего, по их мнению, нехватает, где и что мы можем достать.
У них всех был острый интерес к прошлому города-и края,
но не тот интерес, связанный с любовью к старинным ве­
щам, к бронзе и позолоте, который мы видели в старых
краеведах/Это был интерес живой, теплый, связанный с
ироническим отношением ко всякой старине и в то же врел$я с желанием эту старину передать в музей. Все, во что
одет был старый город, весь его быт оказывался теперь
ненужным. И, подшучивая над ним, наши посетители да­
вали нам верный путь, в какой квартире, в каком подвале
могли уцелеть нужные для нас вещи.
ВЯТХКИЙ НАРОД

Я обрываю хронику нашей краеведческой работы, для
того что-бы снова вспомнить город таким, каким я его пом­
нил. Конечно, детские впечатления смешаны с позднейши­
ми. Коцечно, трудно отделить то, что является основой этих
впечатлений, от слышанного позже. Но дело не в том,
что из этого — мои личные впечатления, а что — принесен­
ное из рассказов и книг. Я хочу перед вами вылепить
действительный образ нашего вятского мужика.
Над деревенской Вяткой любили посмеиваться: сохра­
нилось множество анекдотов, описывающих вятскую лень
и рассеянность. Конечно, то, что писалось о Вятке, можно
было отнести за счет деревенского народа вообще. Вятка
просто сделалась тем городом, которому приписывали
все, что в деревне находилось ленивого и странного.'
Есть народная картинка — из тех, что в прежнее время
любили вешать по избам. Картинка эта называется «Вят­
ская баталия»; она изображает скопище людей, едущих на
60

быках, коровах и козлах, вооруженных лопатами, вилами,
граблями. Вид этих людей — преувеличенно деревенский:
на головах высокие старинные шляпы, а то и просто уша­
ты и корзины.
Над картинкой надпись: «У иноземцев о Вартах описуют, подобно как о Вятках повествуют — акибы в старину
и вправду бывало, что вятское гражданство против серпа
воевало».
Вятка была тем фантастическим, сказочным городом, в
котором народ, увидев оставленный на'поле серп, собрал­
ся со своим вятским оружием — лопатами и граблями —
поражать неведомого невиданного зверя. Но в изображе­
нии этого сказочного Города видны черты действительной
Вятки — тяжеловесной, лапотной, широколицей.
«Не чудеса ли в той войне бывают, где люди на быках и
козлах приезжают»? — спрашивает лубочная картинка.
Это выдуманное путешествие на быках и козлах — громад­
ный смешной маскарад — напоминает мне действитель­
ную Вятку, с ее огромным базаром, на который вятские
кустари ехали, как на войну, вооруженные деревянными
изделиями — лопатами, граблями, квашнями, берестяными
бураками, наконец, — игрушками деревянными и глиня­
ными, изображающими коров, коней, баб.
Все это воинство останавливалось в городе у собора. И
не пройти среди поднятых оглобель, ярких больших плат­
ков, среди этого вятского говора, среди выставленных к
продаже квашонок, деревянной посуды. Все это яркое,
белое, деревянное светится и блестит и кажется нежным и
тонким.
Под народной картинкой еще подписано :«Поспевай (про­
падет вся наша инфантерия, если не поспеет летучая наша
квалерия)». Этот рисунок сделан под коровой, идущей в
хвосте вятского войска, на спине которой сидят двое пар­
ней в высоких вятских шапках.
В книжках рисовали «вятского Ваню» — парня широколапого, щирокорожего. О нем было написано, что, собрав­
шись ехать в Москву, он по дороге заснул в пути. Лошадь
поворотила и вернулась в родное село. Проснувшись, он
принял сельскую церковь за Ивана Великого, и, только
встретив свою бабу, отличил по ней село от Москвы.
Такие книжки с картинками выходили до самой рево-

ЛФции, — в те времена, когда по Вятке везде стояли заво­
ды, когда не широколицый Ваня, а рабочий с серым от
работы на кожевенном заводе лицом, с пропахшими овчи­
ной руками и одеждой, ждал удара по старой жизни.
Да и деревенский наш ^арод — так ли он походил на
Ваней, перепутавших, как рассказано в анекдоте, ноги во
время ночовки на постоялом дворе и поэтому не сумевших
встать? Наша буржуазия любила вспоминать такие анек­
доты о Вцнях—глупых людях, которые похожи друг на дру­
га, как яйца, о Ванях в красных рубахах, которые дальше
родного села не были. И все же эта буржуазия прекрасно
знала, что вятский крестьянин испытал много, что вят­
ский крестьянин прошел все ремесла, бродил по многим
губерниям, что крестьянин этот двигается легче и быстрее,
чем это представлено в сказках.
Все помнили об Ильинской волости, где было вооружен­
ное восстание, помнили крестьян села Кай, объявивших в
1905 году республику!
Мне из детства помнится праздник свистунья: был та­
кой специальный вятский праздник — свистунья.
Я вспоминаю город с согретой солнцем широкой и скуч­
ной улицей. Все здесь сдавлено. Дома большие, каменные.
Воздух сдавлен домами. Все эдесь серое и скучное. По ули­
це идет гладкий, как сытая лошадь, полицмейстер, блестя
эполетами и усами, снимает фуражку, чтобы освободить
пропотевшую угловатую голову. В лице его что-то навсег­
да замерзло. Одновременно и спокойный вид и строгий,
холодный, непрерывно уставленный вперед взгляд.
Он двигается медленно, как рыба в аквариуме, останав­
ливаясь на углах. И тогда все стоящие на улицах сразу смо­
трят на его сапоги и лицо. Потом он, нахмурясь, машет ру­
кой, и по его знаку двое широколапых городовых влекут
поникшее, обвисшее длинным пиджаком тело пьяного ма­
стерового. Полицмейстер идет по улице, точно вступает в
храм.
И кажется, что легкие белые бабочки садятся на его пле­
чи и спину — быстро как мысль как молния... Это солнце
мелькает на его серебре.
Потом он стягивает с руки тугую перчатку и открывает
белую, как зуб, руку. Против него стоит лиловая гора —
62

протопоп, у которого борода растет и ив ушей и ив носа.
К ним подходит сухой, хорошо подстриженный школь­
ный инспектор.
А по другой стороне улицы идет человек, над которым
ветер делается розовым и золотым; человек этот несет кру­
жащиеся на длинных палках золОто-розовые и синие, как
ковыль, легкие бумажные «мельницы», и ва н им ,— как
птицы ходят по эемле, — немного поодаль, и осторожно
идут дети.
Вятский праздник свистунья на большой площади.
Когда к ней идешь, кажется, что медленно взбираешься
на какую-то большую гору, вышина которой оглушает
твою кровь и сознание.
Потом у базара понимаешь, что это свист.
Летучий, пронзительнй свист с легким нежным горло­
вым оттенком.
Что-то цветет и волнуется там на площади.
И когда попадаешь ца площадь и й^ешь среди свистя­
щей толпы, кажется, что ходишь по воздуху. У всех смею­
щиеся* и какие-то дерзкие лица. Идущие люди бережно
держат перед лицами глиняную небольшую игрушку,
ценой в три или пять копеек, изображающую двухголового
вверя или барана с золотыми пятнами на боках. В хвост
этому барану и свистят. Люди идущие, приложив к ли­
цам этих разноцветных зверей, похожи вес вместе на гро­
мадный пестрый маскарад.
Этот блеск и свист сначала озадачивают, а потом под­
нимают на воздух — и так^путешествуешь до вечера, а
ночью — в глазах и ушах во сне стоит что-то яркое и ра­
достно нежное. Это праздник свистунья. С давних времен
славился город Вятка этим праздником. В Вятке здорово
свистят. В Вятке делают игрушки для свиста.
Вот начался праздник: идут на площадь к белым палат­
кам старушки, пожилые степенные люди, а от палаток
навстречу — знакомая молодежь, их сыновья и внуки, и
одно у них в этот день — у молодых — дело: дудеть в
хвост золоторогому барану.
Вот идет Ашихмин Ванька, пиджак новый одет для праз­
дника, а во рту бараний хвост — глиняного барана:
и глиняный баран поет так тонко.
А старухи на скамейке сидят да говорят:
53

— В прежние времена свистели еще здоровее. В преж­
ние времена свистели и старики — к седой бороде при­
ставит тоже барана, ходит и свистит.
Целый день вместо дела один свист.
Посиживают старухи на лавочках да посмеиваются:
— Очень здорово свистели на Вятке в старину вот
этой же самой игрушкой.
И велика ли сила в игрушке? Семикопеечный зверь,
а Вятка ею славится. Целый рассказ сложен: в старое вре­
мя во время войны в темноте целую ночь Дрались вятичи
по ошибке с пришедшими им на помощь Устюжанами.
Солнце встало: видит Вятка свое дело — наметаны под бе­
регом трупы не врагов, близких — братьев, отцов, везде
своя кровь.
И в память этого дела, ошибки ночного боя, собирались
ежегодно вятчане на высоком своем берегу, откуда да­
леко видно реки и леса и всю вятскую волю, — и что же
делали потомки воинов? Собирались в холщевых одеждах,
в лаптях люди, толпились на площади — и вот шли, шли с
раскрашенными фигурками, играли в них. И столпился в
воздухе свист, пошел в высоту.
'
Делали глиняных кукол в деревне Дымкове — против
Вятки за рекой — мужики-мастера. Лет двадцать тому
назад было несколько семей, а потом мастеров стано­
вилось меньше и меньше, и кончается мастерство одной
старушкой, до сего дня живущей в Дымкове (о ней прочте­
те в конце книги).
.
Любили на Вятке игрушку и старики и молодые.
Уже и не свистят, а подойдут к комоду, посмотрят на
бабу-кормилицу и на зверя и начинают говорить: жива ли
та старуха, что делает куклы? Где она?
И я люблю, подойдя к игрушкам, о них думать: ведь все
знакомые алогубые, чернобровые стоят глиняные бабы-,
перемигиваются, сплетничают.
Прежде, до революции, — что привезти из Вятки в сто­
лицу? Берестяной бурачок, пахнущий деревом свежим, да
куклу, что светит и блестит, так блестит и светит, что при
ней, при этой кукле, в разговоре слово бранное побоишься
сказать: ведь за стеклом она — красавица, сделанная ру­
кой деревенской старухи — стоит, как гостья, и держись
при ней чище и прямее»
54

ТОРГОВЛЯ

Если представлять тогдашний город Слободской,то нуж­
но прожде всего вспомнить торговые ряды, в ниточку вытя­
нутые магазины, площадь, а внизу — реку.
Из-за реки и из-за лесов по Шестаковскому тракту едут
крестьяне. С Вятского тракта едет бойкий разговорчивый
народ, от Шестакова — тихие мужики. Зимой только ту­
луп видишь да концы рыжей бороды, да слышишь легкое
перекликанье между встречающимися подводчиками.
Из-за реки на крепких быстрых лошадях приезжают
татары — больше торговцы, и оттуда же из-за реки едут
совсем молчаливые вотяки.
Весь этот народ толчется на базаре, у собора, а потом
поднимается к давкам.
Вот, приотворив дверь в большую галантерейную лавку,
стоит толпа боглыпих крепких баб. Стоят они долго, огля­
дывая полки и шопотом переговариваясь друг с другом.
— Вам чего угодно? — спрашивает от прилавка усатый
старший приказчик, с лицом, с которого выметено все
обыкновенное, человеческое и спокойное, — осталась толь­
ко строгость.
Бабы продолжают стоять, тесня друг друга и загоражи­
вая вход в лавку.
— Вам чего угодно? — спрашивает приказчик, готовый
сорваться из-за прилавка и спугнуть баб.
Бабы стоят и смотрят и затем, не спеша, начинают отхо­
дить от лавки.
— У вас этого товара нет, что нам нужно, — отвечает
одна.
В лавку медленно и спокойно входит крестьянин со свет­
лой бородой. Он стоит среди лавки, оглядывая верхние
полки, смотрит на строгие бутылки с шампанским, стоящие
на самом верху, на горы разноцветного мыла, из которого
на окне устроен дворец. Потом взгляд его переходит к
посуде, загораживающей полмагазина, и тут оживляется.
Приказчик не торопится подойти к нему.
— Семилинейное стекло есть ли? —т спрашивает строго
мужик.
Семилинейное ламповое стекло — это первое, что обык­
новенно спрашивают в этой лавке.
55

Потом покупают стеклянную дешевую вазочку для саха­
ра и, перед тем как взять ее, долго щупают, смотрят сквозь
толстое синее стекло на свет, шопотом говорят с бабой и
часто, поставив на прилавок обратно двадцатикопеечную
вазочку, выходят на улицу с одним семилинейным стеклом
в кармане.

ВЕЩП

Висячая блестящая лампа не так давно появилась в вят­
ских деревнях. Вотяк, разговаривавший с этнографом
Зелениным насчет старой вотяцкой веры — прежних хож­
дений вотяков в лес, где они молились земле и солнцу, этот
вотяк сказал о молодежи: «Зачем им старое солнце, когда
у них есть новое солнце и новая луна?» Он говорил о
висячей лампе (солнце) и самоваре (луна), которые тогда
стали появляться в вотяцких избах как роскошь.
Действительно, эта лампа и самовар — до революции
единственные блестящие вещи среди черноты вятской избы.
Если прибавить, что в глухой вятской деревне огромная
часть посуды была местного кустарного производства — из
дерева, — то понятно внимание, с каким вятский крестья­
нин выбирал стеклянную вазочку или чашку в лавке.
Интересы деревни к вещам легче всего представить по
местной частушке.
Когда я читаю в сборнике вятских частушек первую
строчку
На окошке сидит кошка,
Белолапенький коток...

то так же, как я знаю, что дальше идет в рифму «цветок», я
представляю себе и всю горницу, где это поется: белые
толстые занавески на окнах, плотную синюю скатерть,
на стене расписанные цветами жестяные часы, в углу на
пироге с изюмом живут тараканы.
Девушка, с круто заплетенной в лепешку прической,
с косыми немного глазами, с румяными и добрыми щеками
сидит 8а книжкой-сонником.
А по улице, перед окном, растягивая гармонь, идет
парень. И у него, как сказано в частушке:
66

На ногах калоши веют,
На груди часы блестят.

Вот деревенский праздник, от которого на меня веет
тяжеловатой ленью и послеобеденным сном. Это — празд­
ник в уже узнавшей город деревне, откуда ходили на за­
вод, но и в этой деревне часы и калоши имеют еще перво­
начальную ценность — они б л е с т й т.
Калоши надевают на гулянку в хорошую погоду, а если
пошел дождь, то снимают их и носят_в руках, оберегая от
грязи.
Девушки в Вятке пели:
Купи, маменька, калоши:
Я годок потопаю.
Если замуж не возьмут,
Калоши заработаю.

Взять невесту с калошами или выйти за парня с часа­
ми — было доказательством жизненного благополучия.
Теперь у нас с таким вниманием и интересом покупают
велосипед и библиотеку, с каким приобретали и зарабаты­
вали калоши в вятской деревне.
Вот список предметов, которые считались во многих
деревнях признаком состоятельности. Самовары были у
большинства в деревне. Богатые покупали второй само­
вар, — он уже, подлинно, светил в избе, как вторая луна,
казался лишним. Он употреблялся только по празднцкам и
в приезды гостей. Висячая лампа также пользовалась
достаточным распространением. Вецский стул (вятской же
работы) во многих избах был в единственном числе. Вслед
за венским стулом, после очень большого обсуждения в
семье, приобреталось зеркало, в котором всякое челове­
ческое лицо теряло свою первоначальную красоту. Зер­
кало тоже больше блестело, чем отражало.
Первой картинкой в избе была картонка отрывного
календаря и конфетная бумажка, наклеенная под зерка­
лом. Фотографию не во всякой избе можно было встретить.
Медленно входила в быт мануфактура — «красный tfoварж
Вятский край, особенно Котельнический уезд, — льно­
водческий район, и крестьяне пользовались местным мате­
риалом для одежды. Особенное впечатление производили
67

вотяцкие и черемисские бабы, которые до самой револю­
ции совершенно не признавали легких ситцев и ходили в
белых холстах, расшитых ярчайшими шелками.

ВОТЯКИ

Я вспоминаю нерусское население края совершенно от­
дельно от русского. Вотяцкая баба так и стоит передо мной,
какой я ее видел в детстве: большой, красивой, в белом и
ярко-красном среди шумящей на базаре русской толпы.
На груди у нее, и на головё, и даже в ушах — мелкие мо­
неты, раковины; все это на ней как на статуе. Она только
изредка улыбается, когда русские останавливаются пог­
лядеть на нее, а иногда и не улыбается и не двигается
вовсе, и русские обходят ее как вокруг столба, удив­
ляясь ярчайшей одежде. Многие из этих баб совсем
не могли говорить по-русски, хотя приходили из де­
ревни, отстоявшей от города всего в пятнадцати кило­
метрах и кругом обселенной русскими. Метйду собой они
говорили на легком, птичьем, языке, и поймать, остано­
вить в сознании отдельные слова их речи было так же
трудно, как схватить за крыло пролетавшую ласточку.
Русские обыватели знали вотяков и вотячек, но слово
«вотяк» упоминали как-то не в смысле народа: они не счи­
тали вотяков народом, а просто вотяками.
«Вотяки грязно живут».
«Одно слово — вотяк!» (это уже ругань).
Никто из слободской интеллигенции, жившей рядом с
вотяками, не заинтересовался этим народом:, не вспомнил,
что вотяки — прежние хозяева вятской земли, остаток
огромного племени.
В Слдбодском уезде живёт совсем мало вотяков — всего
лишь в нескольких деревнях, окруженных морем русско­
го населения. Тем более замечателен этот маленький оста­
ток племени, сохранивший рядом с русским городом свой
язык и даже не выучившийся как следует русскому языку.
Так умела чиновничье-купецкая Вятка, основанная на
костях перебитых новгородцами вотяков и черемисов,
исключить из жизни этот малочисленный народ, точно
заключив его в крепкие стены.
68

О вотяках я пишу дальше, в конце книги; там будут
описаны мои поездки в деревню Круглово, в тишину во­
тяцкой деревни, где я встретил замечательное искусство,
где впервые увидел настоящих художников.
А вотяцкие бабы с детства врезались в мою память,
удивляя спокойствием и красотой лиц ли, одежд ли — всем:
одежд яркость и литые крепкие скулы — все было как на
памятнике.
Мужики вятские удивлялись тоже: среди поля широко­
го, которое идет от неба и до неба (деревенька мелькает
среди поля) остановилась такая баба, блеснула шелками
на широком теле: онучами ноги обмотаны и ноги как стол­
бы, на груди несет узор — хоть читай его, до того он ясен и
ярок, и молчит. Чем-то потянет от вотяцкой бабы таким, что
долго после этого будет вспоминать мужик и лес и поле
ir бабу.

ИСТОРИЯ ВООБЩЕ И ВЯТСКАЯ ИСТОРИЯ

Лучшее из того, что я узнал о вятском народе, я узнал не
из исторических книг, а путешествуя по городам и дерев­
ням. Исторические книги о Вятском крае писались любите­
лями старины — попами, чиновниками — и по ним пред­
ставить себе живую большую реку, вокруг которой шла
вятская жизнь, совершенно невозможно.
Что касается средней школы, то в ней совсем не препо­
давалась краевая история. Вся преподаваемая история
сводилась к царям и их действиям, к Петербугу и Москве.
Когда учителя истории говорили о колонизации Новго­
родом севера России, они упоминали из книжки города
Новгород, Псков, Вятка, ни на минуту не стараясь себе
представить, что живут в той самой Вятке, о которой гово­
рилось в учебнике.
Знающий Вятку человек мог бы прочесть целый курс
развития торгового капитала, национальной политйки
царской власти, мог бы читать курс археологии, расска­
зывая о Вятском крае.
Я не помню, что говорил о греках и римлянах наш учи*тель истории, но зато отчетливо помню сытое большое
69

пузо, навалившееся на переднюю парту, за которой я си­
дел. В 1917 году этот учитель истории — как человек све­
дущий уже в исторических событиях — стоял на балконе
и говорил местной *толпе о «величайших достижениях»
февральского переворота. Впрочем, лень помешала ему
стать местным Керенским.
Собственно-истории я не помню совсем, а «священную
историю» я больше помню, потому что она поражала меня
разными неожиданными откровениями.
Так, я твердо запомнил, как господь покарал Корея,
Дафана и Авирона, повелев земле поглотить всех троих.
Преподавал нам «закон божий» сухой и какой-то жесткий
лицом священник. Урок начинался с молитвы и кончался
молитзой.
Кстати, я вспоминаю обычай, который существовал в
двух сельских школах Вятской губернии в конце прошло­
го века. В одной из этих школ спрошенный учителем уче­
ник должен был, встав с парты, перекреститься и отдать
троекратный поклон иконе 'богородицы и только после
этого обращался к учителю.
В другой школе — каждый раз, когда били часы, дежур­
ный ученик вставал и читал молитву. Учитель в этой шко­
ле должно быть считал, что время отпускается богом лю­
дям по твердо установленной таксе и должно быть оплаче­
но молитвами.
Совсем нехорошими словами я вспоминаю учителя сло­
весности.
Это был маленький, гладко причесанный, гремящий клю­
чами (он был инспектором школы) учитель. Когда он появ­
лялся утром в школе, представлялось, что его только что
выпустили из футляра, где он провел ночь. Глазки его
беспокойно бегали по фигуре ученика, отыскивая незастегнутую пуговицу или неправильно одетый ремень в то
самое время, когда он говорил с учеником о русской ли­
тературе. И так как он при этом поддерживал пачку жур­
налов и тетрадок и вообще имел вид человека, готового
cpasy проститься с этим миром и уйти в мир школьных ве­
домостей, кондуитов и т. д., то ни у кого из учеников не
могло появиться желания говорить с ним о русской лите­
ратуре. Этот человек был моим несчастьем все семь лет
ученья в реальном училище. Представляя себе его, я преж60

де всего вспоминаю его словами: «Каждое сочинение со­
стоит И8 вступления, изложения и заключения».
Когда мне в классе давали тему для сочинения, я медлен­
но опускал перо в чернильницу и ватем возносил над тет­
радью. Мне казалось, что первое слово сразу стечет с пера
в воздух и на бумагу, и вдруг страница заполнится легкими
словами. Но передо мной стоял инспектор, и все двадцать
четыре пуговицы его форменного мундира блестели орла­
ми. И тогда я весь высыхал, и мне казалось, что у инспек­
тора не два глаза, а тысячи глаз, и я покорно и виновато
писал на странице:
«П л а н».
«Вступление».
Но вступление не находилось. Оно лежало где-то в воз­
духе. Оно не хотело падать на страницу тетради. А время
идет. С каждой минутой истекает срок, назначенный для
писанья.
В течение нескольких лет после школы я не умел написать
ни одного письма. Когда я садился за бумагу и перо, бу­
мага начинала угрожать мне: «а где вступление?»
Но теперь я не боюсь учителя словесности. Моим учи­
телем словесности стали вятские мужики. И я стараюсь пи-ч
сать без «вступления» й без «изложения», а свободно думая '
над своим Вятским краем, приобретая по пути слова, и
вот уже вся вятская земля цветет легкими веселыми бере­
зами. И замечательный вятский язык проползает в мое нут­
ро, ложится на язык, и язык чувствует себя легко, как лод­
ка среди тяжелой, но широкой воды, среди мигающих и
блестящих на берегу огней.
Идет, — вспоминается мне с чужих рассказов, — по
вемле вятский солдат и ни в царя, ни в бога, ни в бога­
ча не верит. Идет он по деревням и просится ночевать у
простого народа. И приходит в город, где живут и цари и
богачи, и совсем солдату нет места, где жить. И подходит
солдат к реке, наваливается на мост и начинает мечтать.
И сразу, как он начинает мечтатьi подходит к нему
старушка и вовет его на квартирку. У старушки квартирка
маленькая — в два окна — и, лежа на лавке, смотрит сол­
дат на чужие большие площади, на нарядный народ и на
военный парад. И думает солдат, что он на свете
один.
61

Лежит на кровати — читает азбуку. А город 8а окном
веселится, гудит, сверкает разноцветными огнями.
Бросает солдат азбуку и идет гулять до городу — и ви­
дит царский дворец. Стоят часовые — держат ружья, не
пускают солдата в огромные залы. Стоит перед солдатом
совсем недоступный ему мир, с громадными крышами; с
душистыми цветниками.
:
И гуляет по валам царская дочь синеглазая, держит
цветок. Солдат все-таки прошел мимо часовых и закурил
во дворце свою трубочку. Слуги бегут, хотят вывести, а
солдат прячется то в спальной царской дочери, то в каби­
нете самого царя. Входит царь в кабинет — пахнет солда­
том. Входит царская дочь в свою спальню — тоже солда­
том пахнет. Бегают царские слуги по свем покоям, ищут
солдата, и вдруг загорается дворец. Волны белого дыма
ползут по дворцу. Перекидывается пламя с окна в окно,
и вот уже весь дворец зацвел огнем. А солдат попрежнему
идет по дорожке, курит трубку-самокурку и не думает,
что от его трубочки сгорел дворец.
Сказку я привожу потому, что когда я вспомнил о том,
как нас учили истории, сразу представился мне большой
дворец, где жили и умирали цари, а солдатская трубочка
вспомнилась потому, что я рядом с этими дворцами пред­
ставил простой наш народ — заводских ребят, мявших и
мывших кожу и готовивших серу для спичек. Об этом на­
роде не писалось истории, не печаталось книг, а только
сказки его записывались. Но в этом народе было больше
жизни и больше способностей, чем в больших дворцах, и
будущие историки, забыв дворцы, будут писать о сол­
датской трубочке, и о солдатской портянке, и о кабаках,^
в которых спаивали народ.
Пылайте же царские дворцы по всему миру, умирайте
старые учителя истории и словесности, и на смену миру
дворцов и церквей иди мир рабочих.

ПРОЛЕТАРИАТ

История вятского пролетариата никем не написана.
Вятский пролетариат вышел из деревни недавно, а часть
его и до сих пор связана с деревней, работая на заводах
62

только по сезонам. Вятский край — край сырья, давав­
шего на российский и иностранный рынки полуфабрикаты.
Большая часть наших заводов не была похожа на заводы
и фабрики индустриальных центров.
Наши заводы помещались в лесу, в стороне от города,
они внутри напоминали подземелье, и люди в них по ко­
лени стояли в земле — в коже, в опилках. Эти вятские
мастера кожи, овчины, беличьей шкурки, спички, бумаж­
ного', стекольного, пивоваренного производства стояли
ближе^к материалу, чем к машине. Больше брали обоня­
нием, осязанием, силой руки, чем расчетом. Рабочие круп­
ного машиностроительного завода стоят у машины и чув­
ствуют полет секунд, — каждая новая секунда меняет
лицо материала, требует руки рабочего.
На наших заводах кожа в землю закладывалась на дни
и месяцы. Пивная гуща бродила днями.
Вятские промышленники и не добивались быстрого
улучшения в фабричной технике, они отыгрывались на
богатстве края- материалами, на большом количестве ра­
бочих рук, которые легко было вытянуть из нашей небо­
гатой хлебом северной деревни. Стекольное, кожевенное,
меховое производства в Вятском крае мало изменились
со времени Египта и Рима.
Характер работы, ее обстановка, отношение к труду —
все это не изменялось веками. Это был рабский труд.
Самое лицо нашего промышленника удивительно повто­
ряло лица средневековых хозяев мастерских. Не быстро
двигающиеся, но внимательно присматривающиеся к каж­
дому движению мастерового, принюхивающиеся к материа­
лу, своей рукой пробующие и кожу и овчину. Сплошь
весь день проводящие на заводе или в лавке — за ог омными весами. Высказывающиеся скупо и тяжело. Этим
лицам принадлежала Вятка, и именно этих лиц знал
народ как хозяев.
В нашем крае, в частности в Слободском, были и такие
хозяева, именем которых назывался целый рабочий посе­
лок или целая улица в предместьи. Но хозяева эти не
были жителями города. Их фамилии произносились,- как
произносились прежде имена владельцев замков, постоянно
живших около короля в столице. Таким был Александ­
ров, которому принадлежал громадный пивоваренной за63

вод за городом, в слободе Демьянке, ОнчуКов, торговец
хлебом, большой дом которого стоял на главной улице
всегда пустым. Только тело хозяина привезли из столицы,
для того, чтобы навсегда оставить в построенной им церкви.
Наконец, в одиннадцати километрах от города стоял
заводской поселок Вахрушево, где царила династия Вах­
рушевых.
* Было удивительно, до какой степени рядом с маденькйм уездным городом можно было совершенно изолиро­
ванно поставить кусок большого города, с асфальтирован­
ной мостовой, с громадной многооконной стеной и глухими
большими дворами.
Так именно стояла за городом слобода Демьянка. Над
рекой раскинулись церкви города и невысокие белые дома,
а немного дальше, ва километр, в этот же берег была впи­
сана другая картина: многоэтажные" неживые какие-то
дома — плотная стена заводов, и эа ней опять лесистый
берег и тихая вода.
Этот маленький кусок большого города жил как будто
в другом пространстве, и люди там были другие, и улицы
не походили на наши, и дети росли совсем другими людьми,
чем дети города.
Демьянка замыкала людей, и из нее даже реки как сле­
дует не чувствовалось, хотя напротив, на другом берегу,
были лесные дачки.
Каким же был вятский рабочий?
Нанявшись к хозяину, он попадал не в большой город —
к "танкам, машинам. Он попадал в мрачное, темное поме­
щение, напоминавшее могилу, грот, подземелье. С запахом
трупа въезжает на завод партия шкур. Все зеленое, све­
жее, молодое давно погибло войруг завода.
Рабочего обучают валить шкуры в чаны, где вода гниет.
Заводская техника не поднимает его на высоту, не обостряет
у него уха и глаза, наоборот, понижает его, возвращает
его к эемле, но не к земле светлой и живой от зелени, а
к земле с запахом трупа. Пот, гниль, тяжелые запахи
овладевают его телом. Они идут от кожи и навсегда оста­
ются на его теле, в его легких. Он работает согнувшись,
64

Прижавшись грудью к деревянной колоде, очищая кожу
от мездры. От этого, когда он после работы двигается по
зеленому лугу, он на деревья и на реку смотрит испод­
лобья и дышит неровно и тяжело. Он приносит с собой
запах завода, куда бы он ни зашел.
Вятская буржуазия очень не любила, когда в парадную
половину ее чистых квартир заходил рабочий поженен­
ного завода: он приносил с собой запах, который надолго
убивал легкий и праздничный вид комнаты.
На кожевенное производство решались итти самые креп­
кие люди. Итти на кожевенный завод — это значило на­
всегда расстаться со всем легким, молодым и радостным,
что было в, жизни. Перейти с этого производства на дру­
гие рабочий не мог: чем больше он работал на 8аводе,
тем больше делался рабом кожи, тем меньше делался спо­
собным работать на других производствах. Он сокращал
свои способности, он убавлял свдю живость, он превра­
щался в медленно идущего согнутого человека, с серным
нездоровым лицом, на котором неживые светят глаза.
О себе он говорил коротко и неохотно. И чаще всего гово­
рил о своих руках, которые постоянно покрыты ссади­
нами и гноятся от соприкосновения с кожей. Он говорил
о том, что отмыться от запаха и черноты он не может,—
для этого нужно было бы несколько дней. Те немногие
дни, когда он может быть вне завода, запах кожи сидит
на нем, как аркан на шее.
Нельзя заключить, что кожевенное производство по
характеру таковр, что рабочий должен стать рабом этого
трупа-кожи, которая гниет и потеет В его руках. Наш
капитал в этом крае, богатом рабочими руками и йырьем,
не заботился о высокой технике. Россия — страна кожи —
вывозила на запад полуфабрикат, и до самой революции
много выделанной нашей же кожи ввозилось к нам из
других стран.
Новое, социалистическое, цроизводство применяет ма­
шинную технику, усиливает участие в кожевенном произ­
водстве сложных химикатов. Если прежнее кожевенное
производство напоминало подземное царство, где сонной,
„мертвой жизнью жили остатки трупа, вода, кора ивы,
где, согнувшись, сдавив грудную клетку, терял над кожей
жизнь рабочий, — теперь процессы потения,. гниения,
5

Вятские записки.

65

очистки не влияют на.рабочего,— их должна выполнять
машина, химические реактивы.
Рабочие спичечного производства наполовину болели
тяжелой и неизлечимой профессиональной болезнью: пары
фосфора съедали их кости, их лица при жизни превраща­
лись в мертвую маску. На спичечных заводах ничего не
делали для того, чтобы вывести из завода вредные запахи,
испарения фосфора и краски. Вредные цехи не изолиро­
вались. По всему заводу стоял один и тот же неживой
воздух, насыщенный острым запахом химических смесей.
Машины были несложные, и большинство операций
делалось вручную.
Из рук в руки, через сотни рук шло эт.о вредное едкое
существо — спичка. Молодому крестьянину, девушке,
пришедшей из деревни, прежде всего приходилось стал­
киваться с запахом, с тяжелым воздухом. О производстве
они мало вналк, — да и нечего было знать, — производ­
ство было несложно и требовало только физических
усилий. Резали спичку простые и грубые машины. .Ок­
леивали коробку бумагой девушки руками.
Самой важной частью производства считалось состав-'
ление смеси для смазывания головки спички. У каждого
фабриканта был свой секрет. И мастер, составлявший
смесь, работал запершись, чтобы не выдать секрета произ­
водства.
Фабрика не была поселком. Она брала тело рабочего
из ближней деревни на десять-одиннадцать часов в сутки
и возвращала его в деревню — с запахом кожи, серы, с
вечной .усталостью, которой окружающие деревенские
боялись: это была особая, новая для деревни усталость.
При фабрике существовало* общежитие, но оно было
мертвым темным домом, куда рабочие приходили только
спать.
Рабочие овчинного производства были с желтым, не­
хорошим налетом на лице и руках. Почему-то они вспоми­
наются мне всегда молчащими. В этом виноват был, на­
верное, характер -производства, те условия работы, в
которых их держал хозяин-промышленник. Это был не
завод, а мастерская, где воздух был навсегда убит запахом
66

овчины, белки, где люди молчали поневоле, потому что
тяжелый воздух заставлял их экономить дыхание. Петь
в таком воздухе, над овчиной, было очень трудно. Пальцы
очень скоро становились тупыми. У всех овчинников
невеселые пальцы. Сидит серый — смотрит в пол, и его
желтые грубые пальцы негибко лежат на коленях.
И дети у него очень тихие, точно и на них перенесен
этот тяжелый ванах овчины. Дети с большими, присталь­
ными глазами.
В 1917 году толпа таких рабочих стояла сурово и спокойно
на, митинге. И летели из их уст иные слова. И каждое
слово было — как на фронте.
Наконец, в нашем уезде был еще один тип рабочих.
Это был рабочцй потомственный. И отцы и деды его вы­
росли при заводе и считали себя рабами завода. Выплав­
лявшие металл холуницкие заводы были построены в прош­
лом веке, еще при крепостном праве. Помещик-предпри­
ниматель закупил в одном южном уезде Вятской губер­
нии крестьян и, хотя по закону не имел права переселить
их, вывел рабов от земли к руде — в наш северный уезд.
Он спрятал их вдали от города, среди лесов, где почвы
были, суровы и небогаты. Осев на этой земле, крестьяне
потеряли все, чем раньше была дорога им земля, — поля,
огороды и скот. Они перешли на паек, столы бедный, что
даже царский генерал, посланный позднее с отрядом
усмирять мятеж, удивлялся, что народ до сих пор не пере­
мер.
Генерал, привыкший видеть и тюрьмыи каторги, писал,
что положение крестьян не лучше каторжного.
— Но, — ставил дальше генерал точку, — в виду необ­
ходимости иметь в тех местах эаводы, дело о незаконном
выводе крестьян и держании их при заводах придется
оставить в прежнем положении, не давать ему ходу, а
для того чтобы быстрое вымирание народа прекратилось,
добиться, чтобы рабочие имели небольшие земельные
участки, чтобы были семьям даны коровы.
Вымирание рабочих, однако, продолжалось: большин­
ство из них не имело одежды и обуви — ходили босыми.
Пищей была одна картошка. Рабочие жили, как в ссылке
на каком-нибудь острове, и выхода с вавода не было: ни

бедная северная деревня, ни Маленький провинциальный
город не могли принять рабочего. Они должны были
жить и плодиться при заводе.
На заводе работали всей семьей. Много было женщин.
В 1905 году слухи о забастовках стали проникать на
север уезда.
В самых глухих местах начиналось движение.
На севере, в селе Кае, о существовании которого в го­
роде Слободском как бы и не помнили, вдруг образова­
лась крестьянская республика. Кайгородские мужики,
собравшись под руководством доктора Соколова, объя­
вили село Кай автономным, приказали полиции, т. е.
шести городовым, навсегда покинуть республику.
В другой волости, близкой к городу, крестьяне устроили
вооруженное восстание против правительства.
В этот год в городе пронесся глухой слух, будто бастуют
холуницкие рабочие. Остановились главные мастерские.
Когда забастовка прошла, вновь забастовали женщины,
требуя восьмичасового дня и увеличения заработной пла­
ты. Но поддерживать забастовку среди лесов, вдали от
рабочей массы городов, было трудно.
Рабочих холуницкого завода я впервые увидел в красно­
гвардейском отряде уже после Октябрьской революции.
Эти люди были потверже, чем овчинники. Соседство леса
и руды наложило особый отпечаток на их лица. Они ша­
гали и говорили быстрее, ч^м другой наш народ. И за их
плечами чувствовалась другая, широкая земля...
Когда начинаешь говорить о вятском пролетариате и
о революции, всегда вспоминаешь пролетариат Урала.
Уральские рабочие были союзники вятских в борьбе и
/в Годы первой революции, когда революционеры, агитато­
ры, главари вооруженных отрядов перебирались с Урала
на Вятку, и после февраля. Эвакуация уральских учреж­
дений при Колчаке насытила вятские города рабочими
уральских заводов. Это были люди с твердыми лицами.
Каждое слово они завязывали, как узел. Их лица выде­
лялись на митингах. Их лица выделялись и в учрежде­
ниях. У нас в городе говорили с особым оттенком —
«уральский агитатор», «уральский комиссар». На ленивую
слободскую землю пришли люди от гор и лесов, от руды
и ваводов. Они сразу придали иной оттенок нашей жизни.
68

'

В ВЯТКЕ

Хотя наша работа по музею развивалась, но мы сами
начинали себя чувствовать все больше и больше профа­
нами в этом деле. И вдруг неожиданно пришла из Вятки
бумажка с просьбой делегировать нескольких человек
на курсы по подготовке музейных работников и краеве­
дов. На такие курсы поехали: я, Н. И. Янкевский и две
девицы, которые потом никакого участия в нашей крае­
ведческой работе не принимали.
Я поехал первым.
Ночью вылез с парохода на вятскую пристань, предъя­
вил проверявшему документы агенту мое командировоч­
ное удостоверение и спросил, где помещается общежитие
музейных курсов. Я, отдавая дни и месяцы столь фанати­
ческой работе, как музейная, утерял чувство жизненных
пропорций, и мне казалось, что здание музейных курсов
столь же известно, как дом губисполкома, и что любой
агент, впускающий в Вятку людей с парохода, посвятит
меня во все правила приема на курсы.
Вятка хороша с реки, пока не въедешь в нее, а смотришь
на город с другого берега реки, ч— тогда живая цепь
домов на высоком берегу над живой водой начинает радо­
вать.
Но когда поднимешься в город, эта живая пестрая цепь
распадается.
Параллельно берегу идет скучная и неровная улица,
а перпендикулярно к ней — десяток других, не менее
скучных улиц. Но особенной скукой веет на большой
площади, где посредине слишком огромный и чужой
виду города стоит собор (построенный ссыльным архи­
тектором Витбергом во времена Николая I). Там уже не
просто скука, а скучище.
^
Скучноват и маленький садик на берегу реки; вятские
губернаторы старались сделать era веселее, построив для
этого белую с колоннами беседку, но ничего не вышло.
Отыскав канцелярию областного музея, я ожидал по­
пасть в учреждение, но попал в квартиру местного крае­
веда. Впрочем трудно было понять — что это: учреждение
или квартира. Можно было сказать одно, что в квартире
этой всегда тйхо. Я раньше не представлял, как мягкое
89

кресло может, влиять на склад мыслей человека, на его
фразу, на слог его сочинений. Теперь, читая какую-ни­
будь научную работу, я во многих случаях чувствую, на­
писана она на мягком кресле или на жестком табурете.
Здесь в Вятке — прямо от воды, от реки, от параходт
hojto гудца я попал к мягкому креслу, одиноко стоявшему
у письменного стола, увидел гладкий прямо расчесанный
пробор. Увидел дальше фотографии старой Вятки, боль­
шие книги с золотыми обрезами.
Краевед встретил меня хорошо, только сказал, что курсы
еще не начались — люди не съехались, но, по всей вероят­
ности, курсы будут исключительно интересны, так как
целый ряд столичных деятелей изъявили согласие прие­
хать читать лекции на курсах.
К этому он прибавил, что хорошо, когда местное уон<?
посылают интересующихся товарищей на курсы, что
краеведение — великое дело, что в Финляндии два лич­
ных знакомых краеведа — Тальгрен и Сойкели — делают
буквально чудеса, обращая общее внимание на краеве­
дение. Что у нас заведующий отделом народного образо­
вания также обещал помощь.
— И можете себе представить, — сказал в заключение
вятский краевед, — радость какого-нибудь провинциаль­
ного краеведа, когда, найдя какую-нибудь вещь, он узна­
ет, что нашел вещь мирового значения
каменный то­
пор, от одного вида которого закружилась бы голова у
Европы.
Очутившись с глазу на глаз со столь блистательным
ученым, я во всем теле чувствовал нетвердость и смущение
при мысли, что меня заставят определять возраст камен­
ного топора, и постарался перенести разговор на общежи­
тие и паек.
Заведующий сказал, что общежитие готово, дал мне
записку к сторожу и попросил меня вообще организовать
все дело, поскольку я явился первым.
Стараясь запомнить имена Тальгрена и Сойкели и все
ужасаясь своему неуменью определить возраст каменного
топора, я Шел в общежитие по вятским улицам, пестрев­
шим плакатаьЙ! о голоде и о тифозных вшах.
Тут же на заборах висели плакаты, написанные белыми
стихами губернски** агитатором Брусиным. Они зва.лц
70
г

Вятку на бой с поповским дурманом и призывали заменить
звуки колоколов голосами оркестров и песнями юношей,
выходящих навстречу радостному маю.
По дороге попадались обыватели с кульками продо­
вольствия в руках. Стоял хвост у хлебной лавки. И вдруг
проходит человек в кожаной куртке и кожаных штанах, в
высоких чуть не до живота сапогах. Кожаные фуражка
и портфель довершали его оборудование.
Общежитие оказалось флигелем во дворе гостиницы.
На нарах уже лежал второй курсант т—Котельнический
краевед, Василий Чемоданов. Чемоданов любовно, как
отец о сыне, рассказывал о своем Котельническом музее,
где у него собрано было пятнадцать экспонатов, и самой
дорогой вещью был микроскоп. Чемоданову было шест­
надцать лет, он был на два года моложе меня.
Мы рассчитали на десять дней вперед привезенные су­
хари, поговорили о Тальгрене и Сойкели и снова пошли
к заведующему курсами. Он принял нас попрежнему мило,
заговорил о громадном, захватывающем теперь всех инте­
ресе к краеведению и показал книгу, где был напечатан
его доклад в Казанском университете в 1911 году о вещах
ив кости, найденных в разрытом им городище возле Кукарки.
Пока мы удивлялись этому факту, он достал фотогра­
фию какого-то старичка и сообщил, что этот старичок
приохотил его к краеведению и что теперь его единствен­
ная мечта — отправиться к Пижемскому городищу и
снова разрыть его.
Мы-спросили, большой ли в Вятке музей.
Он отвечал, что музей громаден по задачам, поставлен­
ным перед ним, что даже два приехавших из Петрограда
археолога долго удивлялись тому, как здорово обдуманы
все планы и проекты работы музея.
На вопрос, когда бывает открыт музей, он ответил,
что музей временно пока еще не открыт, так как ставится
вопрос о предоставлении музею большого здания, и, воз­
можно, дадут здание в двадцать комнат, где вполне будет
возможно развернуть ту гигантскую краеведческую ра­
боту, которая предстоит такому учреждению, как област­
ной музей.
Подавленные обрисованной нам картиной огромного
71

учреждения, в котором будет сосредоточиваться вся ра­
бота по изучению края (Чемоданов даже ^высказался в
том смысле, что некоторые отделы губисполкома должны
постепенно отмереть, передав свои функции областному
музею), мы возвратились в общежитие.
Народ на курсы стекался медленно: через два дня прие­
хали два человека с юга уезда, с громадными мешками
сухарей, приехал Н. И. Янкевский и приехали откуда-то
пять девиц. Наконец, появился человек, которого назову
Никитиным. Человек этот был большой, крепкий. Войдя
в общежитие, он сел на нары и сидел так до вечера, не
снимая фуражки и не растегивая пальто. Разглядывал
он нас с улыбкой, которая не ^совсем шла к его большому,
грузному лицу. Потом он стал рассказывать о себе и чи­
тать свои стихи. Читал он по мелким бумажкам, вынутым
из кармана. Каждое слово он вколачивал, как гвоздь,
немного подозрительно поглядывая на нас.
Первое стихотворение ближайшим образом относилось
к его приезду в Вятку. Я помню его начало так же твердо,
как свое имя:
Пароход бежит* по Вятке,
Ему название — «Отец».
Люди всякие, и бяки. '
В первом классе не простец.

Я спросил его о смысле последней строчки.
— В первом классе, — сказал он, — дццкон ехал.
Объяснив так свои стихи, он продолжал читать. Стихи
его походили на короткие, записанные в разное время
мысли. Они били слушателя рифмой, как из пулемета.
Повидимому, Никитин сам с некоторым испугом отно­
сился к своим стихам и ждал от них какого-то разрушающего
действия. Он так и не развелся, а шагал по комнате и по:
тел в своем пальто. Я представил его в обществе прини­
мавшего нас краеведа. Мне казалось, как во сне, что Ни­
китин сорвется своей крепкой, вколачивающей гвозди
в землю походкой., пройдет несколько вятских улиц,
не замечая ни заборов, ни людей, и с таким же залпом
стихов и мыслей сядет перед учтивым причесанным крае­
ведом, с утра читающим книгу о том, как он раскапывал
Пижемское городище. Никитин казался громадным ло­
мом, который сам собой должен был разворотить квартиру.
П

краеведа и уйти, оставив его одного среди остатков пись­
менного стола.
Но этого не случилось. Никитин оказался очень слабым
человеком. Глаза его не умели смотреть. Он нес перед со­
бой прозрачный, ввинчивающийся во все взгляд, и каза­
лось, что этим взглядом он задавит кого-нибудь. Но вскоре
замечалось, что в нем больше усталости, чем силы, что
его лицо живет сетью старых мыслей, что взгляда у него
нет, что эта привычка не раздеваться от того, что он не
чувствует своего тела.
Стихи слетали с его губ, как обыкновенные мысли. Ему
казалось необходимым мыслить стихами. Ему обязательно
была нужна рифма. И он, целый день ходя по комнате,
отчетливо выбивал все ударения стиха.
Чемоданов говорил мне о краеведении и о ловле ночных
бабочек. Идеей Чемоданова было стать собирателем бабочек,
и он подробно рассказывал, как он ночью ставит светлый
фонарь, и вдруг налетает туча легкокрылых черных су­
ществ, как они бьются вокруг фонаря, точно около огром­
ной светлой воды, намереваясь нырнуть в середину.
В это время Никитин остановился и посмотрел на нас.
Чемоданов по сравнению с ним казался легким и тонким,
как соломинка. И губы у него были совсем, как у девоч­
ки — полные и красные.
— А? — спросил Никитин, останавливаясь над Чемодановым, как над большой вещью.
Глазами он, казалось, не замечал Чемоданова. Он
постоял-постоял и вышел на улицу тяжелой и слепой
походкой.
А Чемоданов говорил о золотистых крыльях бабочек,
о синеве и желтизне, о том, как легко бабочка летит,
расставив свои крылья, о том, как Чемоданову трудно
расправлять крылья на расправилке.
— Буза у нас, видно, получится, — сказал с нар кто-то
из нолинских, жуя хлеб. Собрались разные люди. Но
большинство собралось как будто археологи.
— Это Александр Иваныч на нас всех действует, —
сказал кто-то. — Он рассказывает нам, как раскапывал
курганы. Каждому хочется раскопать какой-нибудь кур­
ган или найти какую-нибудь историческую вещь.
Чорта у нас в Нолицсце цайдещь!
73

В это время снова появился Никитин. Он шел от заведующего. И мысли его уже не просились в стихи. Он
смотрел очень туго и как будто совсем не мыслил.
— Археологией буду заниматься, — сказал он, садясь
на конец нар, и вдруг глаза его как будто чуточку посвет­
лели .
И мы все стали вслух мечтать, как будем заниматься
археологией.. По всей реке у нас стоят то могильники, то
городища — целые стаи народов летели через Вятский
край из Азии. Здесь были болгары — народ утонченно
сложной культуры, после которых в земле находятся
серебряные с рисунками вещи. Здесь, в лесу, жил черемис
и вотяк, все делавшие из кости, и здесь среди костяных
вещей вдруг находят бронзовую фигурку — нагое тело
Греции. Здесь кончались пути греческих торговых связей
с севером. И нам снилось, как мы рыли и рыли и вырывали
то костяные предметы, то медь, золото, бронзу, отрывали
старую могилу с черепом, с золотой пряжкой от пояса,
с костями коня. Нам начинал проясняться Вятский край,
как огромное наследство живших здесь народов. Один лишь
Чемоданов упорно говорил о черно-золотистом крыле
бабочки и к ночи сам все более и более напоминал легкую
тонкую соломинку.
К ночи мы варили себе по горсти каши, растапливая
плиту досками, вынутыми из нар. Мы ели горячую кашу,
как едят хлеб,, а хлеба у нас были маленькие кусочки,
такие маленькие, что мы перед тем, как есть их, долго на
них смотрели. Совсем так, как на вырытую из кургана
легкую бронзовую вещь.
ЛАЬОРАТОРИЯ

Всем нам по очереди заведующий сказал одно и то же,
что в ожидании приезда видных специалистов нам следо­
вало бы пойти в вятскую естественно-научную лаборато­
рию и там заняться практикой.
В лаборатории я думал увидеть шкафы, экспонаты,
сторожей, но попал в маленький дом, где внутри трудно
было передвигаться, до того он был завален ботаниче- ✓
скими сборами, сухой шершавой бумагой. Спиной к нам
стояли занятые сушкой подростки.
П

Заведующий лабораторией встретил нас с Чемодановым
радостным хохотом, словно он давно предвидел, что мы
должны попасть именно к нему. Он не говорил ни о крае­
ведении, ни об огромных задачах областного музея. Мы
заметили, что у. него все было чрезвычайно просто. Тут
горит спиртовка, нагревая какую-то вещь, тут лежат
мрачные черные корни растений, а план работы, вся ее
картина — очевидно в голове у заведующего.
Я сел на табурет перед узеньким столиком, где с вели­
чайшей экономией места разложены были тонкие, как*
листы бумаги, стекла, стояли склянки и цвели нарядной
медью три микроскопа.
Не помню, что сказал нам заведующий, только он не­
медленно посадил нас за микроскопы, как вошедших
гостей садят к закуске. Теперь мне представляется вся
картина так. Лаборатория изучала сплошь всю картину
Вятского края. Лично заведующего заинтересовали от­
дельные группы растений, и в то время как ученики-ас­
систенты сушили растения в серой бумаге, определяли
их названия, он занимался преимущественно лишайни­
ками и мхами.
Очень деловито он объяснил нам, чем различаются ли­
шайники между собой. Он говорил о лишайнике, как о
своем дяде,; рассказывая его привычки, подсмеиваясь
часто над особенно яркой, выражающей характер лишай­
ника окраской. Ряд лишайников он считал как будто
чудаками и добродушно высмеивал ряд их признаков,
говоря о них, как о людских привычках. Ему были ясны
основы, на которых развивалась та или иная особенность
растения, и он относился к ней, как к характеру расте­
ния.
<
JK людям он относился тоже, как к чудакам, но всю свою
энергию изливал на общение с растительным миром.
Нас он пришил к микроскопам. Неожиданно я потерял
начавшую у меня образовываться ориентацию в вятском
краеведении.
Я сидел, не чувствуя ни рук, ни головы, теряя простран­
ство комнаты, уничтожив осязание и слух, превратившись
в склеп, в который было заключено одно неподвижное
внимание.
Это внимание было направлено на голубовато-зеленую,
75

громадную подо мной равнину. Я чувствовал, что в ка­
ком-то расстоянии от моей головы находятся мои руки,
что у пиджака моего есть карманы, но все это представля­
лось как-то тупо и глухо. Я чувствовал под собой высоту —
это было пространство в микроскопе, непохожее на обыкно­
венное пространство, — слишком высокое и неподвиж­
ное. Что мне лишайник! Я видел перед собой огромное
чешуйчатое поле, от которого росли вверх какие-то крас­
ные ноги или вскипали мертвые пузыри. Это был почти
геологический мир, красота новой планеты, и микроскоп
мне казался телцскопой — оружием, направленным на
ввезду.
Тихо и осторожно проходил мимо заведующий лабора­
торией и останавливался, чтобы рассказать о какой-ни­
будь мелочи, существенной на его взгляд. Языковедам
следовало бы заняться тем языком, которым ботаники
стараются определить растение.
Когда мы с Чемодановым шли по улице, я почувствовал,
что у меня устали глаза и что глаза мои не просто обни­
мают этот голубой мир вятской улицы, а смотрят и на опре­
деленные предметы, держат их как в руке. ~
Предметы не дрожат, не прыгают, не волнуются, — они
застыли в определенной величине, и кажется, что даже
солнце не в состоянии изменить их вида.
И между предметами лежит тишина, обыкновенная и
золотая.
И в предметах тоже много тишины и какой-то силы.
В такой обстановке, за микроскопами, просидели мы
с Чемодановым несколько дней. В то время, вне поля ми­
кроскопа, ничего нового не совершилось. Заведующий
курсами в наши приходы вставал с кресла с той же милой
улыбкой. Я заметил, что он больше занимается письмами,
т. е. читает или пишет письма (целая груда таких писем
была даже переплетена в книгу с золотым обрезом, с
надписью: «Письма краеведа»).
Он посвящал нас в отдельные вопросы своей краевед­
ческой деятельности и часто упоминал , имя профессора
Александра Андреевича. От ртого мы начинали чувст­
вовать мир большой науки приблизившимся к нам и ухо­
дили варить кашу. Время по части продовольствия быдр
суровое.
П

Что касается Никитина, *го он уже уводит со страниц
этой книги. Я еще помню его в лаборатории ^где, попрежнему не раздеваясь, од сел на подставленную ему табу­
ретку и, сделав гримасу, заглянул в микроскоп. Я не
внаю, что он там увидел, нq лицо у него было такое, точно
он хотел убить кого-то.
Никитин исчез из нашей среды быстро и непонятно
куда.
Больше всех были недовольны курсами две девицы,
жившие в верхнем этаже. Они с утра начинали мыть во­
лосы и заплетать косы и в лабораторию приходили с та­
ким видом, точно собирались танцовать. Одна все не могла
сообразить, как заглянуть в микроскоп, и прищуривала
не тот глаз. Чтобы успокоить ходившего вокруг нее за­
ведующего, она уверяла, что уже увидела. А что увидела —
оставалось неизвестным.
Зато осторожно, четко и спокойно работала за микро­
скопом третья женщина — коммунистка. Она только вы­
сказывала опасения, что не слишком ли мы много занима­
емся лишайниками в ущерб другим наукам.
Так же возмутился и один товарищ по комнате. Он на­
хмурил черные брови и сказал, что он археолог, но ни­
как не лишаевед и что если мы будем восемь месяцев,
отведенных на курсы, сидеть за лишайниками, то никогда
не узнаем, как надо устраивать уездный музей.
Его брови, видимо, обеспокоили заведующего курсами,
который предложил нам переменить работу: из лабора­
тории перейти в ботанический сад.;
«Ботанический сад вятского областного музея».
Здесь к каждому дереву были приделаны дощечки с
латинской надписью. Но нам, посланным в сад на работу,
горизонтов в смысле изучения ботаники не представля­
лось никаких, в лучшем случае мы могли изучить садо­
водство, и тому, кто при своем музее собирался устраи­
вать сад, это было бы полезно. Но ведь и в садоводстве
нужно начинать с азов, поэтому нас, музейных курсан­
тов, усадили в оранжерее пикировать растения, т. е. дер­
гать лишнюю травку из ящиков, где всходили по­
севы.
В это время у нас было вывешено даЖе расписание,
которое выглядело, примерно, таким образом:
77

Первого
числа.
Практические 8анятия в лаборатории. Пикировка растений.
Второго числа.
Практические занятия в лаборатории.
Пикировка растений.
Т ре ть ег о числа.
Практические занятия в лаборатории.
Лекция «Города — сады будущего».
Большинство слушателей никакими «практическими за­
нятиями» не занимались, а просто ждали приезда извест­
ных специалистов, которые начнут читать лекции по му­
зейным вопросам.
Мы устроили что-то вроде бунта* потребовав начала за­
нятий, и все кончилось заседанием, на котором долго
говорили о краеведении и, наконец, решили — всем со­
ставом курсов ехать в Кукарку, которая могла для крае­
веда представлять интерес коллекциями по этнографии
мари (черемисов) в местном музее, Пижемским городи­
щем, с его археологическими находками и известковыми
отложениями на берегах реки вблизи Кук арки, которые
богаты остатками растительного и животного мира Перм­
ского периода.
КУКАРКА

Мы ехали в Кукарку на большой барже, которая тащи­
лась вслед эа пароходом.
Кукарка была большим селом (потом ее переименовали
в город Советск), селом, которым до революции правили
лесопромышленники. Кроме лесных промыслов, Кукарка
была известна разработками опоки — плотного извест­
няка, иэ которого можно резать памятники, и кустарной
артелью кружевниц. Их мастерство издавна было про­
славлено на заграничных выставках.
Чем ближе мы подъезжали к Кукарке, тем больше вдох­
новлялся наш заведующий. Он ехал на родину, где про­
вел детство. Еще ребенком он слышал рассказы крестьян
78

о Пижемском городище, о том, что там находят при рас­
копках какие-то фигурки, И вот, став студентом универси­
тета, 'он разрыл городище и нашел около двухсот пред­
метов из кости и металла.
Подъехав к городу, оказавшемуся очень маленьким,
мы пошли в дом бывшей семинарии, где для нас было при­
готовлено общежитие. Многие из нас сразу пошли купать­
ся, и только Чемоданов остался. Он что-то укладывал
в саквояж, перебирал книги, которые всегда возил с
собой.
Мы вернулись к вечеру. Чемоданова не было в обще­
житии. Мы сели ужинать, решив, что он также ушел
купаться. Только когда уже совсем стемнело, мы толпой
вышли к реке и сразу нашли то, что боялись увидеть не­
которые из нас: на берегу стояли два ботинка и было раз­
ложено платье Чемоданова.
Увидев аккуратность, с которой он разложил платье,
мы точно не поверили, что он не может вернуться, и неко­
торые из нас начали звать. Но река была темной и холод­
ной.
Котельнический краевед исчез. Погребая Чемоданова,
мы, очевидно, надолго хоронили будущее Котельнического
музея, состоявшего из пятнадцати предметов с микро­
скопом во главе.
Я, вспоминая о Чемоданове, не умел думать о нем.
Мне только вспомнилась легкость шестнадцатилетнего
краеведа, рубашка, свободно сидевшая на нем, и его
постоянная ирония — легкая и добродушная — над со­
беседниками.
Чемоданов был энтомолог, и, когда его хоронили о
нем жалели приехавшие с нами из Вятки работники лабо­
ратории.
— А кто же мы? — спрашивали себя многие из нас,
думая, что и нас могут похоронить.
И, стремясь найти себя, несколько человек с особым
упорством направились к берегу, где выходили на свет
отложения пермского моря.
Берега стояли перед нами слоистым кружевом. Выхо­
дил наружу слоистый известняк сурового вида. Извест­
няк этот был полный следов того времени, когда жизнь

ha земле нё достигала etije Высоких й совсрШейных форм,
когда живые существа еще ползали, плавали и пресмыка­
лись, но не ходили и не летали. Пермское море, бывшее*
здесь, осадило на дно остатки живого, и вот перед нами —
в камнях — окаменелые отпечатки этой ползавшей, сле­
пой, полурастительной жизни: морских лилий, кораллов,
моллюсков.
Работа с молотком увлекательна. Ты как будто поло­
жен на широчайшую страницу книги и ползешь под сол­
нечным жаром, выбивая серые плиты, одна за одной ка­
тящиеся к твоим ногам. И вот мелькнул на одной плите
чей-то образ, чья-то нога или часть листа растения. Ты
берешь камень и ударом молотка отбиваешь кусок с
отпечатком.
Да, это лежит перед тобой остаток чьей-то силы,
чьего-то роста. Ты не понимаешь, что это, и подошедший
геолог объясняет, что ты выбил отпечаток коралла.
Так, вдохновляясь кораллами, остатками морских чер­
вей и лилий, мы набивали камнями большие заспинные
мешки. Когда мы возвращались, за спиной у каждого
жило с полпуда камня.
Как на грех, на обратном пути мы прошли через деревню,
от которой пахло соломой, коровьим выменем и теплым
навозом. Многие из нас нашли, что кукарский хлеб лучше
вятского и что геологические ценности весят слишком
много.
— Чорта ли мне морские лилии, — сказал самый
решительный из нас и, раскрыв мешок, выкинул геоло­
гические богатства. С жадностью он спрятал в освобо­
дившееся место кукарский свежий хлеб.
Еще два-три человека забыли обнажения пермских
отложений ради этого вечного и не перестающего никогда
увлекать людей запаха хлеба. Пошел дождь, и мы ели
мокрый хлеб. Как-то особенно пахло хлебом, водой.
Над мрачным известковым берегом стояла золотая ра­
дуга дождя.
— Как думаете, ребята, а будем ли мы учеными? —
спросил один из нас.
— Если так же легко будем менять на хлеб остатки
пермского моря, из нас ученых не получится, — ответил
другой.
80

*— А мне нравится кукарский хлеб, — сказал третий.—*
Это хлеб, как хлеб!
Этот человек считал себя археологом.
Мы вернулись в Кукарку.
В местном музее мы нашли массу предметов из Пижемского городища. С особенным чувством стоишь над куст­
ком кости, едва отделанным человеческой рукой, зная,
что это наконечник стрелы, поражавшей зверя. В настоя­
щее время смысл этих вещей уже утерян — стрелой не
стреляют, костяным, ловко вырезанным крючком не ло­
вят рыбу, — все они относятся к давно прошедшей стари­
не, когда синий лес сплошь обнимал вятские берега, горо-'
дов не было, и мари-охотник плыл в выдолбленном
бревне по широкой воде мимо синей красоты леса.
Предметы эти бережно были распределены на картон­
ках.
Кость, дерево и камень продолжают существовать в
нашей культуре. Но постепенно некоторые из этих мате­
риалов начинают переходить из рук техников в руки ху­
дожников. Художника должен интересовать материал до­
исторической культуры, когда каждому охотнику прихо­
дилось быть'И техником и художником над куском кости
или дерева и работать теми же почти инструментами,
какими работает сейчас скульптор.
Черемисы — мари и их соседи вотяки — удмурт до
очень поздних лет сохранили стрелу и лук в своем оби­
ходе, сохранили и некоторые предметы из кости, напри­
мер, кость в виде трубки, с отверстием, которую женщи­
ны носят у пояса для хранения иголок и ниток.
Когда везде в Европе широко применялись медь и
железо, и даже позднее, когда культурные страны стали
уже переходить к электричеству, вотяки и черемисы
жили, как в могиле, тихо и глухо,' в лесах, одеваясь в
холст, употребляя против зверя стрелу.
Музыкальный инструмент мари дожил до наших дней
и даже употреблялся в марийском национальном хоре
на Олимпиаде^искусств в Москве в 1930 году. (Я впервые
увидел его в кукарском музее в 1920 году.) Это — соче­
тание флейты и пузыря. Когда в него дуют в-такт песне,
он издает легкий и пронзительный, чем то очень вол ну ю6

Вятские за dиски.

81

Щий звук, напоминающий тихий звук воды и вместе стон.
В нем есть что-то очень близкое человеческому голосу —
самой его глубине. К этому урчанию и вздохам пузыря
присоединяется льющийся звук флейты, серебряный, пре­
красный голос.
Мы осмотрели в кукарском музее одежду народа мари.
Женская одежда марийцев и удмуртов сходна. На белом
холсте красные и зеленые вышивки. Когда взглянешь
на этот холст, чувствуешь, что кто-то запел на нем песню,
и эта песня осталась^. Это >песенное настроение произ­
водят вышивки красными шелками. *
В одной удмуртской песне девушка поет про летящую
одежду. Не помню точно этой песни. Ее могло вызвать
только отношение к одежде, как к искусству. К искус­
ству, которым женщина начинает заниматься уже под­
ростком. В простом геометрическом орнаменте она как бы
заплетает свои желания, свою речь. Неизобразительные
геометрические фигурки здесь нежно названы «ясный
месяц», «кукушкин глаз». Непонятные для постороннего
нашивки являются символикой возраста и пола. У де­
вушки одни знаки вышивок, у женщины другие. Не­
веста за несколько дней надевает совсем особенный убор.
И все — красным, красным. Красный цвет доводит
здесь женщину до содрогания. И на меня отот цвет дей­
ствовал как-то глубоко внутрь — во все тело до живота
проходила эта сила красного цвета.
Вечером случилась у нас неприятность: нехватило хле­
ба. Мы сидели голодные в темноте общежития и рассужда­
ли об эпохах и странах. Половина из нас была чудаками,
не представляющими себе своего будущего.
Часть за один день разочаровалась в пермских ископае­
мых и вместе с ними в геологии. Часть разочаровалась
в археологии и уверовала в этнографию. А некоторые
все значение кукарской поездки определяли тем, что по­
знакомились с прекрасным качеством местного хлеба.
— Археологи всю жизнь высиживают в кабинетах, —
сказал один. — Неужели и мы должны будем сидеть в
кабинетах?
— Да ведь наука-то не футбол, ■
— сказал другой.
В это время через реку к нам донесся крик какой-то
птицы. Он точно плыл к нам через воду. Один из курсан8а

той почувствовал себя при этом охотником; двое встали
и пошли просто побродить по берегу, а остальные стали
говорить о социализме, когда пролетариат даст своих
ученых, когда ученые и рабочие будут шагать в одном
строй и когда не будут делить людей на людей физиче­
ского труда и умственного.
На другой день мы посетили знаменитое городище.
Мы ползли по лесистому склону, уже давно забывшему,
что,он когда-то служил склоном черемисской крепости.
Все очертания холма потухли в лесу. Лес синим светом
освещал холм над водой, и вблизи не было видно строе­
ний, только вверху стояла одиноко русская деревня.
Мы вырыли несколько черепков древней глиняной по­
суды с вдавленными на них узорами. Это был единствен­
ный подарок городища.
Мы уезжали из Кукарки с запасом какой-то воли,
которую родил в нас древний берег и холм над рекой.
На что должна была излиться эта воля — мы не знали,
но гордо оглядывали снова проходившие перед нами бе­
рега.
На барже среди нас уже сидели люди определенных
профессий. Курсанты, не променявшие геологических
ценностей на хлеб, считали себя палеонтологами.
Другие везли десятки черепков из Пижемского горо­
дища и говорили об археологии.
Я вез с собой мешок, полный окаменелостями, но реши­
тельно не знал, кто я: археолог, ботаник или просто
путешественник.

СНОВА ВЯТКА

По возвращении в Вятку скептическое отношение к
местным краеведам у меня усилилось. Прежде всего я
побывал в том помещении, которому обещано было такое
блестящее будущее — в областном музее. Только рассуж­
дения о великом _будущем вятского краеведения могли
скрасить впечатление от этого музея.
Было ясно, что собирали его в разное время разные
люди. Один любил собирать старинные монеты и, возвра-

тившись со службы из казенной палаты, он раскладывал
рубли и копейки. Когда он умер, коллекция монет пере­
шла в музей. Другой начинал собирать вотяцкие одежды.
Все собирали, собирали и, умирая, оставляли музею,
так что музей напоминал могилу. Впрочем, такие коллек­
ционеры начинали понемногу выбывать И8 жизни. В Вятке
я встретил лишь тени их. Но эти тенеобразные существа
еще собирались. Они любили накрывать стол для засе­
даний зеленым сукном, ставить на стол по четыре графина
и бережно раскладывать остроочиненные карандаши.
Эти остроочиненные карандаши создавали настроение
заседателям. Сначала они, прислушиваясь к докладу,
чертили на листе женские головки и цветы и, наконец,
совсем удалившись от своих мыслей, очинив сознание,
как карандаш,” начинали высказываться тем языком,
которым пишутся доклады. Слушая эти выступления, я
понимал, что в них больше внимания уделено способу
выражаться, чем каким-нибудь мыслям. Мне даже каза­
лось, что на заседания они ходят именно для того, чтобы
не мыслить, оторваться от своих квартирок с пианино,
пальмой и домашней собачкой, чтобы посидеть эдесь во­
круг ярко освещенного стола и выговорить с десяток
фраз.
Здесь никто не умел говорить острых и нужных слов.
Все слова обращались в какой-то шелест над листами бу­
маги, все лица сдвигались в одно сухое й скучное лицо.
В канцелярии музея подробно вырабатывались планы
заседаний на следующий месяц. Нам, курсантам, было
прочтено полдесятка лекций. О нас почти забыли, потому
что готовились к какому-то съезду в центре, и, как всегда,
для центра писались какие-то особенные доклады, осо­
бенным образом переписывали их.
Лаборатории было тоже не до нас. Она — единствен­
ный из живых отделов музея — энергично изучала Вят­
ский край.
Ботаники изучали растительность края и интересова­
лись семенами растения, принесенными мной в лаборарию на пальто. Они спрашивали, по какой улице я про­
ходил, и смеялись, узнав, что такое-то и такое-то расте­
ние в большом количестве переселилось с окраин на Со84

вятскую улкиу. У ботаников, кроме того, была боевая
задача— исследовать сорные травы. Их привлекали к
разрешению агрономических вопросов. Они изучали не­
тронутые луга, чтобы понять характер естественной обста­
новки, характер расселения растений. Они своими ра­
ботами давали основу для агрономов. Я начинал понимать
азарт работы ботаников. Ботаник ползет по густому не­
тронутому лугу, как по прерии. Луг этот может быть
очень небольшим, может быть неожиданно найден гденибудь около культурных мест, но он представляет для бо­
таника настоящую прерйю, потому что всю эту массу
растений он ощупывает, буквально, своим лицом, ползая
в траве и всматриваясь в стебли и корни растений. Для
ботаника всегда природа одинаково широка, исследует ли
он американские степи или заброшенный кусок земли на
кладбище, на котором неожиданно развились необычай­
ные для района растения.
Не успели мы прослушать и десятка лекций, как за­
ведующий собрал нас и сообщил, что в ы ш е решено,
в виду разных обстоятельств, сократить курсы, т. е.
вместо шестимесячных сделать их четырехмесячными.
Это значило — пора, мол, вам разъезжаться по домам.
Некоторые из нас просили выдать им удостоверения, что
они прослушали курсы, но заведующий сказал, что пока
таких удостоверений выдать не может, так как форму их
нужно согласовать с губернским отделом народного обра­
зования, что мы можем спокойно разъехаться,— такие
удостоверения будут нам высланы на места. Удостовере­
ний этих никто из нас не получил, и вообще большинство
из слушателей, я думаю, факт своего нахождения на музей­
ных курсах вспоминают* как бы во сне.
В ПОИСКАХ ПРЕДМЕТОВ ИСКУССТВА

Губернский комитет по делам музеев, отправляя нас
на места, не дал четких директив, кроме одной: взять не­
пременно на учет и под охрану памятники искусства и
старины, чтобы ничто замечательное' в вятских городах
не разрушалось невежественными людьми. Но нам легче
было разрушить вещь* чем охранить, ее, так как никакой
6&

зарядки по вопросам искусства мы не получили. Один из
наших слушателей, уехав в свой город, неинтересный й
недавно выстроенный, послал в губмузей список восем­
надцати домов, которые он находил интересными; тут был
дом женской гимназии, здание военного комиссариата.
Неизвестно, какие меры охраны он собирался предпри­
нять в отношении этих зданий. Не легче с предметами
искусства было и нам, слобожанам.
В городе Слободском среди жителей интересными счи­
тались ончуковский и шулаковский дома. Ончуковский
дом был замечателен зеркалами, приделанными к окнам,
чтобы владельцы могли наблюдать улицу. О шулаковском
доме говорили, что он внутри р а с п и с а н .
'
Шулаков выстроил себе прихотливый дом с круглыми
окнами, башенками и витой лестницей. Дом получился
неудобным для жилья, так как был слишком темен. Шула­
ков пригласил пленного немца расписать дом картинками.
В ванной он попросил написать поезд и немецкого шпиона,
подрубающего дерево, чтобы свалить на полотно и выз­
вать крушение. Немец хладнокровно выполнил эту просьбу.
Дальше еще был дом — замечательный вот чем.
Дом этот по смерти своего владельца перешел к моло­
дому человеку, учившемуся в реальном училище двумя
классами старше меня.
По училищу неожиданно пошел слух, что он оказался
миллионером. Действительно, молодой человек стал появ­
ляться на уроки в ботинках на каких-то особенных безшумных резиновых подошвах. Это единственное,, чем он
мог выразить себя в форменном училищном быту. Скоро
он и совсем исчез из училища. О нем передавали слухи,
что он едет в Египет путешествовать, но он кончил тем,
что женился й поселился в большом доме своего умер­
шего родственника.
Знавшие его клятвенно утверждали нам, что он, же­
нившись, решил поставить в саду при доме медное изоСражение своей жены, что эта статуя уже отлита в необыкно­
венных размерах.
Мы, желая проверить этот слух, добились разрешения от
военного комиссариата, который помещался в доме мил­
лионера, осмотреть участок, но ничего не нашли, кроме
остатков каких-то труб.

Я решил осмотреть также бывший женский монастырь.
Обыватели на вопрос, чем занимались шестьсот монашек,
населявших наш город, отвечали: «искусством занимались».
В монастыре я нашел массу досок, на которых были
намалеваны голубоглазые святые. Эти доски и были тем
товаром, которым торговал монастырь. Монашки писали
святых прилизанными и ласковыми.
В башне монастыря мы нашли вазу, каменную, почти
в тонну весом. Одни объясняли, что из этой вазы монашки
торговали крещенской водой, другие, что туда собирались
деньги. Никто из нас не пожелал вытащить эту вазу ив
помещения.
Ничего не взяв под учет и под охрану, мы стали продол­
жать прерванную краеведческую работу. В городе ока­
зался любитель птиц, который стал бить для нас птиц
и составил хорошую коллекцию.
Мы приобрели у местного педагога коллекцию бабочек,
выменяв ее, с разрешения РКИ, на мануфактуру для брюк,
которую нам отпустил исполком. Слухи о том, что мы по­
купаем, скоро пошли по городу, и к нам стали обращаться
с разными предложениями местные граждане. Пришла
женщина с грустными глазами и попросила притти к
ним, — ее муж желает продать свою коллекции насеко­
мых. Я пошел в этот дом. Человек, похожий на героев
чеховских рассказов, с лицом земского работника, лицом
грузным от постоянной сонливости, показал мне ящики,
где были в беспорядке и без этикеток натыканы разно­
цветные бабочки «с поврежденными крыльями.
Я объяснил ему, что к каждому насекомому должна
быть прикреплена этикетка, где оно поймано и когда, а
без этого коллекция Ценности не имеет. Он но дозрительно
смотрел на меня и спросил, согласен ли я купить одни
ящики. Я отклонил и это предложение, чувствуя, что он
хочет получить больше, чем мы можем дать. Тогда он, сов­
сем неприязненно на меня поглядев, спросил, не куплю
ли я его библиотеку, и подвел меня к шкафу, где стояли
Бунин, Куприн, Метерлинк, Мамин-Сибиряк. Я отка­
зал ся,—-мне бьтдо как-то душно стоять рядом с ним.
Тогда он суровым, резким голосом спросил,'где я учился,
и сказал, что я молокосос. я отомстил ему, повторив,
что его коллекции не имеют научной ценности и, откла­
87

нявшись, вышел, сопровождаемый женщиной с грустными
глазами.

МЫ ОТКРЫВАЕМ МУЗЕЙ

Золотисто-легкое облако чудесно горело на краю ве­
чернего, немого неба. Еще момент, и уйдет оно, распол­
зется на горизонте красными легкими волокнами. Дома,
заборы уснут, чтобы вдруг, на момент, взблеснуть от ухо­
дящей 8ари, крыши сделаются кроваво-красными, и снова
равнодушно-лиловой станет земля за городом.
Мы не зажигали огня и сидели перед окном, в которое
дул влажный ветер. Ветер оседал на подоконниках, хва­
тал за рукава и холодил грудь. Нам казалось, что солйце
вдруг сядет нам на плечи, пробьет своим последним зноем
грудь и заберется в самое сердце.
Мы говорили о науке. О черепе носорога, привезенном
нам из Косинской волости. О способах спиртовать трито­
нов. Заодно — об искусстве — о копии картины Нефа
«Купальщица», присланной нам из Вятки, и о невежестве
слободской публики. Но больше всего мы говорили о
гвоздях и о способах вбивать их в каменную стену.
Это было труднее всего. Половина сил нашей молодости
тратилась не на научную работу, а на вбивание гвоздей
й установку в музее неуклюжи! шкафов, бывших буфе­
тов, бывших комодов, обращаемых нами в . музейные
витрины.
Мы вертели толстый шкаф красного дерева с темными
стеклами; приставляли его спиной к стене — он загора­
живал вход в комнату; ставили его посреди комнаты— он
мешал видеть стены.
— Чорт с ним, — сказал сотрудник художественного
отдела,— я бы на него плюнул!
Но у меня было жадное отношение к каждой вещи,
попадавшей в музей, Я хотел, чтобы она стояла, блестела,
всем была видна, как имущество трудового народа.
— Запихаем туда волка,— предложил Н. И. Янкевский. — Кстати, волк потрепанный, у него хвоста нет.
Его в темноте и неособенно различат. А этикетку положим
снаружи.
88

В это время в другой комнате сотрудники весело ве*
шали картину Луппова— яблоки. Рядом внимательно
распределяли по стене и прибивали мелкими гвоздями
чьи-то безымянные картинки, изображавшие лошадей,
весну, первый снег и девушку.
— Поставьте микроскоп, — советовал я сотрудникам. —
Пусть желающие смотрят в микроскоп, а кто-нибудь из
наших объясняет.
— Зачем же микроскоп, — резонно возразили мне. —
Микроскоп — это не экспонат.
— Вещь какую-нибудь можно в него положить, крыло
мухи, например... Для того чтобы каждый видел, что...
Я отходил к окну и рассматривал музей издали. Холод
проходил у меня по спине, — ведь это был первый музей
в Слободском, первое собрание научных предметов. И зав­
тра он должен был открыться.
Когда-то в школе вновь назначенный учитель геогра­
фии вызвал меня и заставил говорить об Африке, о земле,
и вдруг стало во мне все широким, и я, точно утоляя
жажду, говорил о воде, о море. „Учитель мне поставил
пять, хотя по географии никому пятерки не ставились.
Эта отметка была за мной утверждена все два года, пока
преподавал этот учитель.
Это был ;ленивый, толстый и добрый человек. И вызы­
вал он-меня всегда для приличия. Все знали, что как бы
я ни ответил — и он сам внал это — у меня будет пять*
И я не отвечал, а что-то бормотал о чужой стране — не по
учебнику, и всегда влажный холод пробегал у меня по
плечам.
Это чувство сопровождало меня и в моих путешествиях
к далеким народам: когда видишь замечательные вещи,
холод пробегает по спине, а мозг приобретает удивитель­
ную ясность и способность холодно и цепко все понимать.
И в тот вечер, заканчивая устройство этого маленького
музея, я испытал то же чувство.
Наш музей официально открылся. Он занимал восемь
комнат вместе с художественным отделом. По соседству
с картинами Розановой и Фальк стоял манекен вотячки,
одетой в вышитую одежду, стояли вятские глиняные кук­
лы. В естественно-историческом отделе был настоящий
аквариум с живой рыбой.
89

Мне хотелось показать все, что могло быть выставлено.
Наш музей не имел запасных фондов. Все висело на стенах
и лежа#ю на столах. Даже микроскоп был открыто вы­
ставлен, для того чтобы показать, что все, что есть в музее,
доступно посетителям. Стекол и витрин не было почти.
Вещи были выставлены в каких-то шкафах, буфетах.
Цветные таблицы по естествознанию, которые достались
нам со склада отдела народного образования, делали стены
естественно-исторического отдела музея похожим по яр­
кости на одну из тех купеческих квартир, от которых
я отказался.
В сельскохозяйственном отделе было много экспонатов
из бывшего музея уездного земельного отдела.
Наконец, в свободной комнате, которую решительно
нечем было заполнить, я, чтобй скрыть нищету нашего
мувея, велел повесить таблицы строения человеческого
тела и ухода за болезнями.
Мы открывали музей с некоторым волнением.
Явившиеся представители от учреждений выступали
с речами. Один из представителей, приехавший наспех
с какого-то другого собрания и прямо из дверей взошед­
ший на трибуну, успел по дороге увидеть лишь ослепи­
тельно яркий естественно-исторический отдел и начал
речь словами:
— Товарищи, мы сегодня присутствуем на открытии
в городе Слободском научно-художествеиного театра...
Из президиума его точас же поправили, что открылся
н а у ч и о-х у д о ж е с т в е н н ы"й м у з е й .
Музей и в самом деле напоминал больше театр, в кото­
ром мы уже сыграли какую-то пьесу и готовились играть
еще и еще. Наше краеведение походило на игру, но дало
уже результаты. Появилось несколько человек, которые
упорно стали собирать по уезду: одни— птиц, другие —
образчики пород.
Эти люди уже совсем не играли, они упорно собирали,
делали чучела, систематизировали, определяли, писалц
этикетки. Музей приобретал более строгий вид. Старое
театральное расположение вещей заменялось более стро­
гим, и сами эти первые вещи куда-то исчезли, так что,
приехав из Ленинграда через несколько лет, я нашел
маленький, правда, но очень систематизированный му90

эей, где были вещи, характеризующие хозяйственную
жизнь, и природу, и революционное движение края, и
совсем мало было тех вещей, из которых мы устраивали
музей в 1920 году.

КАК НЕ НАДО ПИСАТЬ КРАЕВЕДЧЕСКИЙ СБОРНИК

Пределом моих желаний было, чтобы наш музей имел
свои печатные труды. Это желание воспиталось во мне
соседством с вятским областным музеем. В вятском-му­
зее, принимая новых сотрудников, справлялись о его
печатных трудах. Не выпустивший «трудов» человек как
бы еще не существовал.
Вятский музей сам готовился выпускать труды, для чего
составил пять проектов, вшитых в особое дело «Об изда­
тельской деятельности вятского 'областного научного му­
зея». ^
Музеем было заготовлено клише для обложки, изобра­
жающее герб губернии. Но за мое время была выпущена
лишь брошюра под названием:
«Акта Музеи Регионалис Виаткенсис
Естественно-историческая серия
под редакцией А. Д. Фокина
Ю. Селенкин
Муравьи бассейна реки Вятки»
и то, по оплошности администрации, забывшей о ней,
эта работа попала ив типографии не в научный мир, а
на рынок. Я увидел ее на вятском базаре,— торговцы
заворачивали в нее малийу; только часть брошюры уда­
лось спасти.
Но в слободской наш период мы были оглушены изда­
тельскими проектами областного музея и стремились
развить издательскую деятельность и у нас в уезде. Я
представлял ее просто. Бумага у нас была. Под рукой была
и типография и авторы — заведующие отделами музея,
в большинстве преподаватели реального училища.
Вопрос, как и что писать, был сложнее, но в моей па­
мяти жили целые серии «научных» провинциальных тру­
дов, делившихся на отделы: история, археология, этно­
графия, естественная история,
91

Договорившись о составлении сборника, мы разделили
его на отделы и распределили между собой темы. Ввод­
ную статью о значении музеев должен был писать я. За­
ведующий местным профобром, создававший в музее эко­
номический отдел, должен был выступить со статьей по
своей специальности; преподавательница русского языка
должна была обработать поступивший из волостей ма­
териал с песнями и частушками. Братья'П латуновы—■
естественники — взяли на себя естественно-исторический
отдел. Н. И. Янкевский должен был описать свои крае­
ведческие похождения по Слободскому уезду (такая
статья была написана и называлась «Некоторые впечат­
ления из трех моих краеведческих командировок по
Слободскому уезду»).
Сотрудники музея сомневались, могут ли они писать,
но так, очевидно, притягивала возможность увидеть свои
имена на печатной бумаге, что все принялась за дело.
Я и теперь вспоминаю это писание, кАк вспоминают
зубную боль. Общее ощущение было приятно— вот ты
пишешь, но детали затрудняют: что именно писать?
Фраза кружится в голове, и ловишь ее концы, но ее самой
нет. С гораздо более легким чувством я учился обдирать
шкуру с волчонка, которого принесли в музей. Правда,
волчонок вонял, но руки мои были уверены, — а здесь
все уходило в голову и застревало в ней. Наконец, поя­
вились какие-то фразы и стали складываться и даже зву­
чать. Я написал, но читать вслух даже самому себе боялся.
И только когда статья стала, как обыгранный инструмент,
я мог взять ее на голос.
Статья призывала всех культурных работников изучать
уезд, так как без знания его мы не можем существовать.
Последней идеи я- сам как следует не понимал. Но в те
годы она передавалась как лозунг всем краеведческим
инстанциям.
Так писалась первая статья сборника.
Вторая статья называлась «Музей как рассадник
профессиональных знаний». Автор ее писал:
«У нас, в Слободском уезде, лежат непочатыми богатей­
шие залежи полезных ископаемых. В некоторых пунктах
Маракулинской волости имею^с^ соляные ключи. В Иль­
инской волости и в районе села Кинчина залегают мине92

ральные краски — охра и мумия. Ё Синеглинокой воло­
сти можно добывать ценные сорта глины. Там же изредка
находят горные породы с частицами золота. В Кайском
крае залегают фосфориты».
Эта статья, где на каждой строчке залегали ископаемые,
били соляные и другие ключи, была написана местному
Совету народного хозяйства, который не учел значения
ключей и минеральных красок в Ильинской волости.
Мы вообще любили подчеркивать, что никто, кроме нас,
не заботится о богатствах уезда. А богатствами мы счи­
тали и то, что в действительности значения в хозяйстве
не представляло. Эта статья знаменовала, однако, что мы
начинали чувствовать необходимость поставить лво главу
угла деятельности музея.изучение производственной жизни
края и его природных богатств.
Затем в сборнике был длинный лист — вылетавший
наружу как только вы брали книгу в руки. Там стояла
«Хроника Слободской весны».
«Март 29 — прилет грачей.
Апрель 1 0 — прилет жаворонков.
... Первые весенние мухи.
Апрель 23 — вскрытие реки Вятки. Бабочки лимон­
ницы».
И з а т е м на этом бумажном листе последовательно один
ва другим расцветали:
береза,
лютик, 7
тополь
и красная смородина.
Этот лист скрашивал сборник. Он вводил в него весен­
нее настроение, он пробуждал в нас чувство, с каким мы
смотрим на черный эабор, на котором поднимает свои
крылья согретая солнцем бабочка.
Но одному из наших авторов было >ма'ло того, что эта
деловая запись будила весеннее настроение. Он в соседстве
с ней постарался дать описание слободской весны своими
СЛОВ£ШИг

.

-• «Зацветает черемуха. Апогей весны, — писал о н ,.—
природа как будто пьянеет, творит все новые и новые
цветы. Сама ласковая и грешная мать-земля празд93

й'ует свой праздник... Обалдели люди, обалдели майские
жуки, млеет и балдеет сирень».
Впрочем, тут же он давал ряд практических указаний
для записывающих весенние явления.; кончалась статья
призывом организовать собирание «фенологического ма­
териала по всему уезду».'
Мы совсем не знали, что делать с историей и археоло­
гией; такой отдел в сборнике должен быть — это мы твер­
до знали. На редакционном заседании я явно стыдился
за Слободской уезд, бедный историческими предметами.
Сотрудник, которого просили заняться этим отделом,
долго отнекивался, но статья все-таки была написана
и напечатана. В ней подход к археологической и истори­
ческой работе был необычайно прост.
«Лето, — писал наш сотрудник, — является самым бла­
гоприятным временем для исследовательских работ, а
особенно для работ по истории археологии, так как рыться
в земле или холодных архивных помещениях можно только
летсм. В наступающее лето мы должны будем своими ра­
ботами заложить прочное основание историческому музею
Слободского края». Эти мужественные слова должны были
вдсхьуть в нас волю рыть и рыться.
Сохраняя эту точку зрения, автор дальше сообщил
о достопримечательностях города Слободского и что
«в саду мужского монастыря ^а бывшей школой нахо­
дится яма. Существует слух, что тут находится мо­
гила убитых в сражении с вотяками».
Интерес к ямам привлек к нам несколько новых сотруд­
ников, которые экспонатами музея мало интересовались,
но готовы были помочь нам отрыть подземный ход, ко­
торый, по их словам, вел из типографии бывшей Кошурникова к дому бывшего городского училища. Я пошел
осматривать этот ход, захватив с собой фонарь и 8аступ:
оказалось, что ход действительно существует, но неизвест­
но, далеко ли он идет, так как он загружен пустыми водоч­
ными бутылками.
Другой сотрудник музея регулярно посылал нам из
глухого села Кая записи частушек и песен. Однажды он
прислал даже большую запись старинного свадебного
обряда.
Этими песнями и частушками мы наполнили часть
94

сборника. Привожу здесь кайгороДскйе частушки и одну
частушку из села Вахруши.
Я полезла бы на елочку,
Боюся высоты.
Полюбила бы овчинника,
Боюся кислоты.
Кислота-то не на век.
Оьчинник добрый человек.
Флор Петрович Лесников
Поднялся выше облаков,
Просил денег у богов
На свой спичельный завод.
Ему боги отказали,
Носить лапхи приказали.
Елочки-сосеночки
Вершиночки качаются.
Богатые девчоночки
Над нами насмехаются.
У зизяевских ребят
Три поля видать,
На ногах калоши зеют,
На груди часы блестят.

Сборник вышел в количестве двухсот семидесяти эк­
земпляров. Во время печатания ц несколько раз ходил в
типографию, осматривал станки и машинь!.
Это был первый мой печатный труд; но, представляя
теперь, когда, это требуется, в разные учреждения списки
моих трудов, я каждый раз забываю упомянуть о нем и
впервые вспоминаю только в этой книге.
Сборника этого нет в Ленинской библиотеке, но он есть
в нескольких экземплярах в слободском музее.

ДНИ В МУЗЕЕ

Был энтузиазм в нашей работе. Была молодость, спо­
собность быстро брать вещи и понимать людей. На самое
простое, вроде вбивания гвоздей, я и мои товарищи ки­
дались с жадностью.
Мы распределили по музею чучела птиц — зимних и
летних — с указанием, в каких лесах они встречаются,
выставили (голову носорога.
96

Местный деятель йв союза. охотников принес волчат
в мешке в канцелярию музея, когда я обрабатывал для
губернии какой-то доклад и, не имея времени разговари­
вать и спорить со мной, вывалил двух тупоносых лесных
жителей прямо на Ьтол.
— Если бы они были мертвые, тогда бы пошли к нам,
в союз охотников, — сказал он. — Но они живые, и их
некуда сдать, иначе как в музей. '
'Волчата горбились и выпрямлялись на столе, разливая
по комнате твердый и едкий запах.
Меня тронула эта забота о музее. Волчата жили сна-^
чала в бочке, потом в «зоологическом саду», огороженном
у забора помещении, потом враз сдохли.
В составе сотрудников музея появился любитель птиц
и зверей. Он и сам ходил бить птицу и скупал ее в местном
союзе охотников. С этого времени уголок природы рос
и рос, оттесняя в сторону первоначальные экспонаты —
аквариум с рыбкой и цветные таблицы. Убран был также
в недра шкафов микроскоп, у которого в одно из воскре­
сений украли объектив. Этот слепец и теперь стоит в сло­
бодском музее совершенно бесполезно.
Зато мы достали цейсовский бинокль на случай, если
музею понадобится ехать в экспедицию.
Вместе с вещами в музее появились временные сотруд­
ники. Узнав, что у* нас есть фотоаппарат, приходил чело­
век и предлагал производить съемки. Фотографом он ока­
зался плохим, но, устроив в темной комнате всю аппара­
туру, почти что поселился там и почти не бывал дома.
Я лично посмотрел на свет многочисленные негативы,
взятые со склада кооперации вместе с аппаратом. Хотя
лица людей и все белое на стекле представлялось негри­
тянски черным, я разглядел на негативах полного и солид­
ного человека, снятого во всех положениях — и за сто­
лом, с самоваром, при множестве закусок, и в природе,
т. е. на даче у пруда, в гамаке, и с животными, т. е. в
повозке на паре собственных лошадок. На снимках при-,
рода так была снята, что казалась его собственностью.
~Я с интересом переглядел эти негативы и сложйл их
для будущего историка в шкаф, написав общее название:
«Жизнь б у р ж у а з и и . С л о б о д с к а я бур­
ж уа зия . Иван И в а н о в и ч Архипов».
96

В этом я невольно подражал этикеткам нашего естест­
венно-исторического отделения, где над всеми экспона­
тами писалось вроде: «Семейство лютиковых. Лютик обык­
новенный. Собран вблизи города Слободского у Титовской мельницы». Я увлекался систематикой и видел в
ней начало своей научной работы.
Я строго систематизировал всю коллекцию: отдельно,
в конвертик, собрал те негативы, где изображалась жизнь
буржуазии за чаййым столом, отдельно у меня были
«дети буржуазии» и «буржуа в природе».
Очевидно, негативы в этих конвертиках с надписями
сохраняются и до сих пор где-нибудь в запасах слобод­
ского музея.
В новом помещении музея мы были стеснены местом и,
отдавая жилплощадь научным предметам, в последнюю
очередь повесили футуристические картины. Правда,
мы чувствовали к ним уважение как к картинам, приве­
зенным из центра* но в виду того, что слободские жители
не особенно добивались их видеть, мы решили повесить
их в темном помещении. Наш музей имел два выхода. Один
был открыт для посетителей. Вход другой, по разным со­
ображениям, был закрыт, и в его темной прихожей мы и
развесили футуристов.
Когда появлялся посетитель, который обнаруживал
интерес ко всему решительно: показывали ему голову
носорога —- смотрел и голову носорога, говорили, что
минеральные краски найдены нами в Ильинской волости —
он и сам начинал рассказывать о красках, найденных в
Маракулинской волости, одним словом, когда оказы­
валось, что посетитель все потреблял, мы в конце подво­
дили его к темному тупику и говорили:
— А вот тут есть еще картины — если желаете.
Посетитель, насмотревшись на купальщицу Нефа, ви­
севшую в пудовой золоченой раме, ожидал увидеть чтонибудь в том же роде. Но вот мы снимали крючок с вы­
ходной двери, открывали ее, и свет с улицы заливал при­
хожую. Посетитель, рассматривая линии на картинах,
огромные яркие кубы, гимназическую фуражку, нарисо­
ванную на одной картине в массе других вещей, обычно
не проявлял восторга.
7 Вятские ваонски.

97

Сергей Михайлович Луппов обиделся было за футури­
стов. Я решил над ним подшутить. В один прекрасный день
я прибил рядом с футуристскими картину в паспарту,
изображавшую огонь, ломаные линии, лица. Картину
эту смастерил лично я акварелью. Работа меня увлекла,
и я сажал линии за линиями, пятно за пятном.
Н. И. Янкевский, относившийся ко всем экспонатам с
исключительным вниманием и добротой, если приходи­
лось экскурсиям объяснять картину, объяснял, между
прочим, вкратце и мою. Тут я понял истину, что дело не
в самой вещи, а в том, как ее объясняешь...
Вот, запыхавшись, вбегают в музей дети-ученики мест­
ной школы. Темные полушубки и худые лица. Учитель­
ница освобождает свои светлые пряди из-под шали.
— Проведите с нами экскурсию по Вятскому краю, —
говорит она.
Я веду ребят к почвам и полезным ископаемым Слобод­
ского уезда.
— На севере нашего уезда, в Кайгородской волости,
добываются фосфориты. Посмотрите, что такое фосфорит.
Это серый камешек. Но вот фосфорит немолот, и это мука.
Что нам нужно? Нам нужно, чтобы фосфоритная мука шла
на поля Слободского уезда.
Учительница сверкала на фосфорит светлыми глазами
и записывала себе в тетрадочку.•
— Наш уезд бедный. Мы не пользуемся удобрением,
а живем возле фосфоритов. Хорошо ли это? Теперь по­
смотрите эту темную краску. Она мажется. Возьмите
ее на палец. Что мы о ней знаем? Ничего, кроме того, что
целые пласты ее залегают в Ильинской волости.
Ученики записывали о краске.
В мое время в реальном училище больше занимались
Тургеневым, и мы также записывали, сколько главных
героев в романе «Дым» и сколько второстепенных. Те­
перь ученики записывали качество фосфоритов.
Проведя экскурсию, я сел в уголок — уставать, ибо
во время экскурсий не уставал, а чувствовал себя за­
кручивающейся туже и туже пружиной.
Учительница тоже села отдохнуть. Она была из при­
городной школы и отмахала с ребятами по плохой дороге
98

восемь верст. У нее смокли валенки. А всякий знает,
что бывает, когда у человека смокнут валенки. Он дол­
жен лечь на печь и отдыхать.
Сторож принес нам самовар, который повизгивал крас­
ными угольками. Ребята ушли в общежитие.
Учительница о себе и о работе говорила сурово, как
солдаты говорят о фронте. Школа у нее в черной избе.
Она кончила в этом году курсы и поедет в губернию учиться*
на повышенных курсах.
Она говорила не столько о школьных программах,
сколько об обуви для ребят, о том, что многие остаются
лежать год на печи и не ходят в школу, потому что баш­
маков нет. Она говорила дальше о хлебе. Им выдавали
в месяц по пуду овсом. Этот овес они кое-как смололи
и делали лепешки. Мы со страстью говорили о том, какой
хлеб делают в разных волостях, о том, как сушить ва­
ленки, и о том, что наш уезд скоро выйдет из трудного по­
ложения, потому что фронт отодвинулся уже далеко в
Сибирь и, как видно, Колчак кончает свою жизнь.
Мы ни слова не говорили о легких, веселых делах. За
все эти годы губы мои не проронили ни одного любовного
сщова. Веселее было жить без любви с плохим хлебом,
с революцией и с мыслями о будущем, когда кончится
Колчак и настанет то, ради чего пролетариат борется и
страдает.
И мне кажется, что это позволило нам свою молодость
ие истратить, а сохранить в себе. Я нийогда не вспоминаю
о тех днях, как о пережитом. Наоборот, каждый день
сидит во мне. Я вспоминаю о солнце, и березы, и мой
труд, и то, что у меня была потная спина, и голоса лю­
дей... И вспоминаю не как прошедшее, а как постоянное.
И даже тех товарищей, что уже умерли, я не вспоминаю,
а прямо чувствую живущими рядом.
Все эти события и лица стоят рядом со мной, задевают
мне лицо, и я так же удивляюсь им и смущаюсь перед
ними, как десять лет назад.
Люди работали тогда не отдыхая. Крепко закручена
в каждом была воля. И хотя времени нехватало для любви,
но все, что для любви расцвело в теле, не гибло, ие гасло
♦
99

и, оставаясь внутри, делало человека твердым, делало
его художником.
Вся жизнь расцвела вокруг, а он не поднимает глаз
и работает.
Однажды в музей зашло много народа — просто с ба­
зара. Во всех комнатах толпились мужики. С сияющими
лицами подростки трогали сломанную лапу чучела мед­
ведя. Хотя у нас, как и во всех музеях, был установлен
порядок — вещей не касаться, но напоминать об этом пра­
виле людям я не любил. Мне даже нравилось, что вещи
здесь смотрят ощупью, касаются их. Все равно медведь
с обломанными лапами нс проживет больше пяти лет, а к
тому времени мувей приобретет настоящие экспонаты.
Я стоял в углу музея и смотрел, как наш руководитель
деловито и четко объяснял музей экскурсии женотдела,
состоявшей из работниц в красных платочках. И вдруг
я понял главную функцию моего музея — это было место,
куда всякий мог приходить, как в свою квартиру и чув­
ствовать себя хозяином.
Только я сам чувствовал себя уже не Хозяином здесь.
Руководитель вел экскурсии очень хорошо.
— Ну, вот видите, граждане, здесь череп носорога.
Подходящая штучка, пуда четыре весом.
— Действительно, штучка, — говорили из публики и
трогали бивень.
— Руками просят не трогать, потому что он шелу­
шится. Он в земле семь тысяч лет пролежал.
— Семь тысяч лет! — ахал кто-то из посетителей. —
Действительно, подходящая штука!
— Семь тысяч лет — это и нашего Слободского не было!
— Слободского? — Тут не то, что Слободского, тут
и людей, пожалуй, не было.
— А вот эта штуковина — его вуб, — продолжал объ­
яснять руководитель.
Тут из экскурсии выделился местный кооператор и спро­
сил меня:
— Не может быть, товарищ Лебедев, чтобы такие эвери,
как мамонт, нигде не сохранились. Я так считаю, что гденибудь да есть.
— Не сохранились, — отвечал я по науке.
— А, по-моему, все-таки есть, — возразил кооператор.
100

Я видел, что ему смертельно хотелось, чтобы такой
вверь существовал в природе.
— А, может, и существует, — ответил я, и коопера;
тор посветлел.
;
— Не может быть, чтобы не существовал, — повторил
он. - Н у , сотни их вымерло, ну, тысячи. Неужели ж все,
до одного, вымерли...
— А вот это, — объяснял руководитель уже у картин, —
монашка бога рисовала. Ну, тут есть погрешности: тут
художник из нее не вышел. Зато посмотрите, граждане,
«Купальщица» Нефа!
Часть граждан подходила вплотную и смотрела «Ку­
пальщицу» Нефа прямо в лоб, точно собиралась стрелять
в нее из нагана.
Руководитель играл указкой, но не показывал на кар­
тине отдельных примечательных мест, а отводил посети­
телей к другой картине — предмету нашей гордости —
картине Моравова, изображавшей окно* в сад.
Тут он предлагал посетителям отойти подальше и по­
смотреть в кулак. Посетители подчинялись.
В следующей комнате движение задерживалось, по­
тому что среди комнаты стоял фотоаппарат, снимавший
картину. Наш фотограф, с тревожным выражением, как
хозяйка у плиты, стоял возле аппарата, боясь пере­
держать.
На атом самом месте и с этим же выражением я видел его
уже третий раз. Он пытался снять картину и потом мне
показывал слишком темные и слишком светлые оттиски,
объясняя фотографическими терминами неудачи.
— Эх, хорошо бы сняться! — сказал кто-то из экскур­
сии. И мы снимали экскурсию. Если бы экскурсия по­
просила чаю, мы поили бы ее чаем.

УЧИТЬСЯ!

Люди захотели вдруг, и все сразу, учиться.
Создав научное учреждение — слободской музей — за­
хотели учиться и мы. Во всех анкетах все мы писали:
«Образование среднее», «образование ниже среднее», и
кое-кому из нас это было совестно, тем более, что рядом,
Ш

в Вятке, появились настоящие ученые из Ленинграда и
Москвы, приехавшие есть вятский хлеб и преподавать в
Педагогическом институте.
Знаний у пас было мало — хотя много было оборудо­
вания. В нашем распоряжении были и бинокли, и пре­
параты для сушки растений, и возможность п'ечатать свои
труды. Была возможность притти в нужное учреждение
и сказать:
— Послушай, товарищ Маркелев, ты того... ты, должно
быть, совсем не следишь за научными учреждениями? От­
чего дров в музее нет, а?
Маркелев думал, встряхивал головой, потом брал блок­
нот, толстый карандаш и писал записку, где предлага-4
лось выдать дрова.
Была возможность явиться на любой происходивший
в городе съезд и прочесть доклад о музее. И съезд выно­
сил благодарность музею 8а его энергичную работу и
постановлял «поддержать».
Наш музей пользовался популярностью. Личный состав
его отличался свежестью щек, упорством в действиях.
Если мы перевозили в типографию отнятую от другого
учреждения бумагу для печатания сборника, то вместе
с возом шел заведующий музеем или его заместитель,
наблюдая, чтобы бумагу эту не раскрали по дороге.
И в городе мы недаром пользовались репутацией энер­
гичного учреждения. Но, видно, одних мускулов бйло
для науки мало, и мало было одного презрения к приез­
жавшему профессору, который, игнорируя музей, само­
стоятельно вел в уёзде исследовательскую работу.
Прочитав подрял на каких-то курсах сорок лекций о
краеведении, я вдруг сразу почувствовал необходимость
выйти из этой напряженной атмосферы и удалился на
месяц в бывший александровский дом на Демьянке, среди
парка, в котором было устроен дом отдыха.
Здесь я начал после долгого перерыва читать книги и
одновременно писать драму в шести актах. В перерывах
между этими занятиями я выходил на двор вместе с трудармейцами пилить дрова. Через день мёия вместе с дру­
гими шестью отдыхавшими осматривал доктор, который
нашел у меня психастению и советовал холодные об­
тирания.
102

------- -

Драму я решил послать в Ленинград критикам. Так
как критиков, по слободской библиотеке, я знал только
Белинского, Писарева и Айхенвальда, и один их них —
Айхенвальд — был жив, то я надумал послать ему мою
драму, а сам решил стать поближе к науке и поехать
учиться хотя бы в Вятку.
Как раз в то время мой первый «труд» выгнем из печати.
Это был вышеупомянутый сборник слободского музея.
Книга пришла ко мне пахнущая типографской краской.
Я схватил ее и, утаивая в рукаве от посторонних, вышел
из парка к кладбищу и там, — при шуме берез возле мо­
гилы с тяжелым бронзовым парнем с крыльями, изобра­
жавшим ангела над могилой купца, — там перечел статью,
повергшую меня в трепет.
Это был я, писавший самыми обыкновенными канцеляр­
скими словами, но на страницу перенеслось мое дыха­
ние. Зарядившись большим началом фразы, я вдруг не
в состоянии был ее дописать и потому, передохнув, делал
остановку. И когда я читал мою статью, я как будто бы
со стороны видел этот мускульный процесс моего напря­
жения, дыхания, остановок и больших пауз. Я точно ви­
дел свои мускулы на экране рентгенолампы.
Потом, через несколько лет, слова стали писаться легко.
И как горячие хлебы выкладывал их на страницы из
жаркой печи моего языка.
А тогда — в Слободском — я писал чужими словами и
чужим синтаксисом, и если и что было в речи моего
подлинного, то остановки и паузы.
После того, как я выпустил сборник, мне стало скучно
жить в Слободском, и я решил перебраться в Вятку, но
одно обстоятельство на некоторое время задержало меня
в нашем городе. Это был местный комитет комсомола.
Фронты тогда кончались — комсомол начинал деятельно
заниматься самообразованием. Меня считали людходящим для чтения лекций человеком, поскольку я порвал
с религией и жил в музее посреди научных предметов.
Над кроватью у меня, в головах, висело изображение
огромной гориллы, в доказательство того, что человек
произошел от обезьяны. Все заходившие ко мне прежде
всего обращали внимание на гориллу.
Я читал городскому активу комсомола лекции о про103

исхождении жизни и человека, и лекции эти вел в об­
становке муэея, рядом с мамонтовым бивнем. Это было
несколько раэ. Человек двенадцать гурьбой вваливались
ко мне, сразу прекращали шутки и шум и внимательно,
серьезно, как во время битвы, сидели вокруг Мамонтова,
клыка.
Одной капли этого комсомольского внимания я не про­
меняю на многопудовую созерцательность вятских краеведов-иеториков. Эти мои лекции были причиной
того, что я, попав в Вятку работать в областной мувей,
скоро променял дружбу вятских краеведов на знакомство
с людьми, работавшими в губкоме комсомола.
Здесь я снова хочу прервать мое изложение музейной
истории кратким описанием1 событий Октября в нашей
губернии и в нашем уезде.

РЕВОЛЮЦИЯ В ВЯТСКОМ КРАЕ

Если меня упрекнут в непоследовательности рассказа,
что я описание ночных бабочек мешаю с историей музея,
от реки Вятки перехожу к вотякам, от вотяков — к куп­
цам, — я отвечу: я не пишу очерковой книги и не пишу
исследования; я не обязан распределять страницы в том
порядке, в каком их распределяли ученые, историки Вят­
ского края. Я пишу о крае так, как я переживал его среди
своей работы. Иногда, среди работы, вспомнишь о чело­
веке, которого не видел несколько лет и который в твоей
жизни сыграл какую-то роль, и тут поймешь, что чело­
веку тому ты обязан этим и этим.
Так неожиданно, когда я писал книгу о крае, вспомни­
лись мне те люди, что, безымянные, въехали в город Сло­
бодской в декабре 1917 года...
Октябрь к нам пришел много позже, чем в центральные
губернии. В ноябре и декабре Вятская губерния все еще
переживала период керенщины. И обывателям даже ка­
залось, что всероссийское временное правительство, кон­
чившись в Петрограде и заменившись там какой-то мало­
понятной слободским купцам и мещанам властью, про­
должало жить у нас, в Вятской губернии. Так оно от104

части и было. После ликвидации временного правитель­
ства рабочими и солдатами Петрограда вятские эсеры и
меньшевики, потеряв связь со столицей, стали чувство­
вать Вятскую губернию оплотом «демократической власти».
Был организован верховный совет, делавший Вятскую
губернию как бы автономным краем.
В этом верховном совете сидели знакомые Вятке врачи,
адвокаты, 8емцы. Они в печати и на митингах говорили
тем же языком, каким говорило раньше временное пра­
вительство в Петрограде.
В Слободском тем же языком выражались бывший сек­
ретарь эемской управы — теперь комиссар временного
правительства, военный врач и подполковник мест­
ного гарнизона. Несколько раз в месяц они отбывали
принятую для них повинность — стоять на балконегород­
ской управы и возглашать об изменниках родине и о не­
обходимости бросить все силы на германский фронт.
Эта ораторствующая интеллигенция у нас в городе была
немногочисленна — всего несколько человек. В город­
ской думе на прежних местах сидели те же торговцы и спо­
рили с эсеркой Макушиной по вопросу — разрешать
ли продовольственному комитету отпустить церквам го­
рода Слободского белую муку для печенья просфор. Макушина своих товарищей по думе— слободских куццов —
удивляла крайними и решительными мнениями. Но когда
в Вятскую губернию задышал Октябрь, те же самые
купцы взглянули было на нее как на оплот города Сло­
бодского. С балконов она кричала о зверствах большеви­
ков и испарилась с их прибытием.
Германская войнанашим городом чувствовалась не только
тем, что здесь, как и везде, бродили по улицам инвалиды,
не только тем, что пролетариат начинал возмущаться
против войны и говорил, что она не нужна, и не только
начинавшимися продовольственным^ очередями. По го­
роду бродили десятки и сотни оборванных австрийских
и германских пленных. Вятский край сделали лагерем
для военнопленных. И наш город стал сам не свой в этом
потоке австрийских шапок, среди которых попадались
черные германские каски. Эта масса полуголодных лю­
дей, толпившихся в нашем городе, как бы молча призы­
105

вала взглянуть в лицо событиям, через фронты вгля­
деться в лицо того, кого объявляли врагом.
В Котельниче, когда в городской думе было заслушано
сообщение, что скоро прибудут немцы, городской голова
полным мужества и иронии голосом заявил, что заставит
их работать в ассенизационном обозе вывозить нечистоты.
Слободские обыватели стремились извлечь пользу из
группы интеллигентных австрийских пленных: среди них
оказались музыканты и художники. И вот один купец
поручает немецкому художнику расписать свой дом пат­
риотическими картинами. Другие граждане нанимают
нсмца-музыканта давать уроки музыки в семействе. Этого
музыканта-скрипача слободская интеллигенция слушала
на концертах, передавая друг другу слух, что он профес­
сор какой-то консерватории. Большинство из состоятель­
ных жителей стало также предпочитать лечиться не у
местных врачей, а у военнопленных врачей-немцев, кото­
рые осматривали больных на редкость добросовестно. В
то время, когда слободское общество старалось приручить
к себе немецких врачей, в лагере среди самих пленных
появилась эпидемия сыпного тифа. Так как пленных ни­
кто из жителей в лицо не знал, а австрийских кепок в го­
роде не убавлялось, — прибывали все новые и новые эшелощ>1 пленных,.— то только по пролетавшим по городу
слухам знали о массовой смертности среди пленных. Ав­
стрийцы вымирали быстро в условиях барачной жизни,
плохого снабжения, но смерти их не замечались горо­
дом. Незаметно на слободском кладбище появилась це­
лая аллея маленьких одинаковых крестиков с иностран­
ными надписями.
В разгар войны рабочие вятских заводов стали открыто
говорить, что война не нужна. Эту ненужность войны
подчеркивало присутствие полуголодных пленных, кото­
рые оказались такими же людьми, как и наши рабочие и
крестьяне. Бывало, что приехавший на базар крестьянин,
услышав разговоры обывателей о войне, о победах, холод­
ным и спокойным тоном отвечает, что от войны торговцы
только наживаются да поставщики сапог на армию.
Рабочие кожевенных и овчинных заводов, одевавших
армию, чувствовали двойную тяжесть труда и йенужность победы над немцами.
106

БО ЛЬШ ЕВИ КИ

Верховный совет, сменивший царского губернатора,
рассылал по городам приказы о поддержке фронта и воз­
звания о борьбе с большевиками. Но большевиков в вят­
ских городах было больше, чем предполагал верховный
совет.
В самой Вятке большевистскую пропаганду вели рабо­
чие железнодорожных мастерских й кожевенного завода.
В Вятке стоял страшный для обывателей сто шестой полк.
Страшный потому, что в нем обыватели видели новую,
организованную силу, силу, которую нельзя было под­
чинить уговорам врача Трейтера, председателя верхов­
ного совета. Сто шестой полк отказывался воевать и под­
держивать временное правительство и в то же самое время
отказывался сдать оружие.
Эти люди, силу которых обыватели смутно угадывали,
держали связь с маленьким домиком на одной из глухих
вятских улиц, на котором были две вывески; большая:
„ЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ ОБЩЕДОСТУПНАЯ ФОТОГРАФИЯ'*

и маленькая:
„ВЯТСКИЙ КОМИТЕТ РСДРП БОЛЬШЕВИКОВ11

Дом этот бьыг дважды разгромлен буржуазной моло­
дежью, игравшей в Вятке ту же роль, какую в Петро­
граде играли юнкера. Маленькая вывеска срывалась.
Но сорванная вывеска, сломанные столы, даже аресты
работников большевистского комитета никого не испу­
гали.
Бессилие верховного совета и организованность боль­
шевиков скоро сказались.
Все свидетели октябрьского переворота в Вятке вспо­
минают те дни, когда против города, на льду реки Вятки,
стояло озеро спирта. Этот спирт по распоряжению вер­
ховного совета был выпущен из складов в реку, но в реку
не ушел, а остался на ледяной поверхности. Толпа на­
рода несколько дней жила на берегу этого озера.
Верховный совет послал милицию разгонять толпу,
но милиция перепилась... Послал усмирять пьяных по­
жарную команду с бочками, кишками, насосами, но по107

жарная команда, оказавшись на берегу озера, стала
спешно накачивать спирт в бочки. Обыватели завидовали
такому количеству посуды. За пожарной командой, по
своей уже инициативе, приехал ассенизационный обоз —
он приехал организованно, как на митинг, и захватил с
собой свою посуду — бочки, черпаки, ведра.
В городе ждали анархии. Верховный совет надеялся,
что большевистские настроения погаснут в пьянке.
Но тут-то и сказалась большевистская организованность
сто шестого полка. Он не пил -— он был полон сознания
революционной дисциплины. Он подготовлял переворот.
Он сдерживал стихию мещанской массы, преграждая
путь к спиртовому озеру.
И вот суровая, спокойная толпа, серевшая высокими
солдатскими шапками, чернеющая шапками рабочих,
громадная, сдавленная в одно толпа сидит и слушает
слова приехавшего из центра большевистского агита­
тора, слушает речи большевиков, членов местного совета.
Приезжие говорят о том, что в центре создано рабочекрестьянское правительство во главе с Лениным, но бур­
жуазия плетет паутину по городам и селам, стараясь по­
мешать рабочей власти жить и действовать.
Тогда встает местный рабочий и начинает вспоминать.
Он вспоминает, как в 1905 году они прятали в землю ору­
жие, как на главной улице Вятки были демонстрация и
перестрелка. Рабочий говорит, а из толпы машут шапками
и что-то кричат. Это кричат о том, что Лесников и Дол­
гушин -— эксплоататоры, что они нажились и сейчас нажи­
ваются. Это кричит рабочий в барашковой шапке, с нер­
вным лицом. У него от волнения лязгают зубы, он про­
сит слова. Он говорит с такими жестами, будто тонет. Он
хватается за воздух. Он подробно описывает, как вла­
дельцы фабрик над нашей рабочей массой издеваются.
Он спрашивает, куда торговцы дели сахар, пришедший
в Вятку. Он кончает, как и все, возгласом против времен­
ного правительства.
И на собрании кричат: взять, взять власть! Представи­
тели партийного комитета излагают планы переворота.
Это одно из таких собраний. В Вятке и в уездных горо­
дах таких собраний было много. В городе Слободском
митинги созывались в народном доме. В обывательской
103

среде проносился слух, Что в народном доме идет какой-то
страшный митинг. Обыватели не могли указать, кто гово­
рит, кто выступает: это был митинг без лиц, действовали
не отдельные лица — врачи, адвокаты, — а сидела и мыс­
лила вся толпа.
И тогда стали говорить: «Вахрушевские говорят, что
надо ваводы отобрать. Там у них один с мехового за­
вода — он требует».
Эти новые необычайные отношения между личностью
и массой пугали обывателей. Они ждали — все эти тор­
говцы и чиновники, — что ив народного дома выльется
какая-то черная сильная вода и навсегда размоет город.
Но те, кто бывали на собраниях в народном доме, те
могли видеть, что здесь была не только толпа, но были и
лица. Поднимается со скамьи, широко откинув полу полу­
шубка, зажав напиросу в губах, человек с лицом серым
и смелым и с усмешкой, живой и короткой, начинает го­
ворить, потом кричать, потом опять говорить. Он знает
всех местных буржуев, все их привычки, он в курсе
всех их дел:
— Посмотрите на Демьянку, как живут рабочие. И по­
смотрите на Александрова!
Две работницы с краю у стены сидят тихо и только враз
улыбаются во время речи, точно с ними шутят.
Потом одна, распустив платок, встает и начинает го­
ворить. На лице ее блестит широкая* улыбка, а глаза
горят сурово угольками:
— Из рук вырвать у них добро! Походили в этих-то
платьях. Поносили. Вахрушев за платьем жене в Москву
ездил. Было всего. А почему наших братовев держат на
фронтах? Это почему? Почему, когда на фронт шли...
Представители партии коммунистов излагают про­
грамму. Она у них простая и понятная: все захватить,
все передать в руки крестьян и рабочих. Уничтожить
угнетение. Сделать всех грамотными. Войну кончить и
не начинать больше войны — разве только со своими бур­
жуями.
— Со своими буржуями — это да!
— Мы, брат, своих буржуев знаем!
— Я давно всю их политику знаю, прислушивался к
ним. На Демьянке все александровское. А где сам Алек­
109

сандров? На него работает громадный завод, а его самого
мы и не знаем. Он на дачах. Он в Петербурге. Или, возь­
мите вы, товарищи, Вахрушей, — они построили себе
огромные дома. Действительно возвели. Рядом деревня,
а здесь каменная улица. Здесь они строят город. А что
первое попадается вам", когда вы едете в Вахруши? Башня.
Башню, товарищи, все видели, и, наверное, не раз зада­
вали себе такой вопрос: а для чего нужна эта башня? Для
чего в ней стекла огромные? Это, отвечу я, есть лич­
ная собственность Вахрушева. Для чего ему понадо­
билась эта башня? Для того, товарищи, они строют башни
с громадными стеклами, чтобы в этих башнях цветки
цвели. Ему, товарищи, кожа нехороша, которой воняет у
нас на заводах. Он добивается цветка. Он добивается
украшения своей жизни.
«Теперь я другое скажу: для чего железная дорога идет
и делает громадную кривулину, какая совсем не нужна
пассажирам? Для чего, когда хотели строить железную
дорогу, то три известных у нас промышленника, три на­
ших великих фабриканта, добивались железнодорожный
вокзал поставить у чорта на куличках, в трех верстах
от города? Это есть механика трех наших известных фаб­
рикантов! Им было надо вокзал так поставить, чтобы им
удобнее.
«И я ска^у, что совершенно правильно говорили здесь,
и надо еще раз подтвердить и неслушающим, товарищи,
в уши пропихнуть эти слова, что никакая власть — ни Ке­
ренская, ни, как говорил здесь поперед меня выступаю­
щий гражданин, ни толстовская там власть не могут,
товарищи, нас из этой ямы вывесть! Как я, товарищи,
правильно скажу, что одна лишь рабоче-крестьянская
власть в состоянии этого дела сделать!»
Сказав это, человек в полушубке утирает лицо, белое
от капелек пота, усталое и в то же время какое-то легкое
от мысли, и садится, уже сконфуженный, в ту глубину
залы, из которой он только что, далекий от желания выйти
на кафедру, встал.
Его слова приведены мной, кажется, почти дословно,
до того мне врезалась в память эта речь.
Это один из митингов в народном дома в Слободском.
А в это время в Вятке рабочие и солдаты берут власть,
110

йахватывак>т правительственные учреждения. Верховный
совет организует саботаж служащих, закрывает водо­
провод и электричество.
«Граждане, вы были, свидетелями, как на новый год
стачечный комитет чиновников преподнес городу сюр­
приз: им был закрыт водопровод и электричество. Город
остался без воды и света.
Так борется кучка чиновников, буржуев с народной
властью, с рабочими и солдатами, направляя оружие со­
всем не против них, а против мирных граждан, которые,
главным образом, страдают от этой забастовки».
Такое воззвание вятского совета рабочих и солдат­
ских депутатов летало по городам и кое-где клеилось на
одном столбе рядом с письмами к Еятскому населению
председателя верховного совета Трейтера, призывавшего
к борьбе теми же словами, что употреблял Керенский в
Гатчине.
А в городе Слободском милиция, созданная для защиты
города от большевиков и дежурившая день и ночь в своем
штабе, утром в один прекрасный день разошлась по до­
мам без оружия. Милиционеры дома рассказывали, что
в город вошел отряд.
%
Это был большевистский отряд, посланный в помощь
местному совету. Он занял учреждения, произвел обыски
у буржуазии для изъятия оружия. День, когда по Анфилатовской улице летали всадники, к фонарным столбам
привязывались кони и в купеческие дома входила вереница
людей, спотыкаясь на лестницах, путаясь в дверях, шумя
прикладами винтовок, — этот день запомнила местная
буржуазия.
Сидевшие в покойных комнатах люди прислушивались
и им казалось — в комнаты шло стадо шмелей, втяги­
вался какой-то длинный шум.
У купца сразу пропадало впечатление, что он сидит в
своей квартире.
Это был «северный летучий отряд», ветром прошедший
от Кронштадта до Слободского.
Это были люди в папахах — с наганами, пристегнутыми
к .поясам.
Ночью события не останавливались. Дверь грохотала,
Ш

снова в купеческую квартйру тянулся длинный шум. А
когда в доме просыпались, оказывалось, что все комнаты
уже полны людьми со штыками. Комнаты сраэу стано­
вились тесными. И в этой тесноте хозяин поникал. От­
ряд, не прислушиваясь и не присматриваясь к глухим
стенам, которые видели поколения купцов, спускался
в лавку со свечами и искал оружие среди колбас и сыров.
Хозяин не верил, что этот щупающий свечой темноту
человек с нервными глазами может остаться у них в
Слободском навсегда. Слободской — это была группа спо­
койных домов, скопление знакомых улиц, и допустить,
что человек со свечой и с наганом останется жить здесь,
хозяин никак не мог.
Но отряды оставляли в городах надежных людей — мат­
росов и рабочих. Эти люди сидели в совете и помогали мест­
ным большевикам захватывать учреждения.
— Все наше! — С этими словами люди двигались по
улицам, входили в пустые уже квартиры центральной
части города. Совет выдавал рабочим И8 конфискован­
ного имущества буржуазии шубы, мебель. Часть населе­
ния целые дни на митингах, жила где читались обраще­
ния Ленина, где говорили о текущих вопросах организа­
ции власти, говорили о том, где достать помещения для
школ, где разместить детей рабочих. Помню комиссара,
который целый день сидел за столом, не сводя глаз с
мелькавших перёд ним лиц; приходили купцы просить
возвратить конфискованные у них вещи. Одним он крат­
ко сообщал, что все поступило в распоряжение народа, —
все нынче народное. Приходили рабочие и кустари; для
других он, обкусав химический карандаш, отчего его
губы делались синими, писал всевозможные разрешения
и ордера. Затем, после конца занятий, он бежал на ми­
тинг, ел на-ходу, вынимая из портфеля куски хлеба, и
часа по два стоял на митинге. Затем он усталой и как буд­
то равнодушной походкой шел в партийный комитет, но
как только входил в эдание, его равнодушие^ прекраща­
лось: с посиневшими от усталости веками он сидел столь
же твердо, как и утром, только много курил. И, слушая
лекцию по политграмоте, у себя в блокноте отмечал, что
нужно сделать на следующий день.
112

Я помню твердо эти дни, когда на город подуло хол0
ным ветром с Уральских гор.
И кони вошли в город, неся на себе безымянных мат­
росов, и речь пошла по улицам рабочая.
Кони вошли в город. Северный. Летучий. Отряд.
Матросских воротников. Высоких папах.
ГИБЕЛЬ СТАРОГО ГОРОДА

И наш город начал быстро линять. Исчезли куда-то
люди, собиравшиеся основать в городе кадетскую пар­
тию— «партию народной свободы». И сами дома линяли,
менялись. С фасадов их исчезали золотистые блестящие
вывески о торговле чаем, сахаром и табаком. Дома без
этих вывесок суровее стали и тверже... Бывшие хозяева
города или сидели в домзаке или скромно служили в
советских учреждениях.
: Помню дни, когда я и мои сверстники, ученики реаль­
ного училища, не обращенного еще в школу второй сту­
пени, сидели над мягкой душистой хвоей и вязали длин­
ные нити. Этот запах хвои остался во мне, как одно из
самых твердых воспоминаний тех лет. На улице водру­
жалась арка, под которой должны были пройти демон­
странты в октябрьский праздник — с оркестрами, с
Интернационалом.
Мы вязали хвою. Казалось, сам лес пришел к нам в
город в гости: зеленым и молодым завалены были все
комнаты большого учреждения, и хвоя пахла ночью с
наших пальцев.
Тогда мы впервые увидели товарища Ленина — на
портретах, которые были присланы из центра.
Вечером с трибуны сухонький, низенький и сутулова­
тый человек говорил нам речь о победах пролетариата.
Слова его летели куда-то в страшную вышину, подни­
мались над городом — к далеким уральским горам.
А сам он был хрупкий и тонко-выточенный и напоминал
своим видом флейту.
Непосредственно после митинга по городским улицам
под тот же Интернационал проходили вооруженные вин­
товками люди. Они отправлялись на колчаковский фронт.
У старых хозяев создавалось впечатление, что фронт
8

Вятские ааписки.

118

вытянул из города всех большевиков, что скоро можно
будет снова занять оставленные большие дома. Но в тот
же день в город входил другой отряд. По снежным улицам
бешено скользили на лыжах красноармейцы. Где-то ве­
шалась вывеска «Штаб формирования лыжных частей».
И опять звучали слова о Ленине, о победах, о буржуазии.
Ушел на фронт, чуть ли не весь комсомол. И вдруг
опять появился новый комсомол — свалились на город
масса новых людей с Урала. Они заполняли учреждения,
двигая из уезда на фронт хлеб.
А что было всего страшнее для старых жителей, так
это то, что они видели, как местные, известные городу
люди стали понемногу приближаться к большевикам.
То местный портной скажет на митинге большевистскую
речь. То выступит вдруг целая стая «мальчишек с завода».
Когда житель видел, как этот местный, сидевший в
профсоюзном комитете или в кооперации, человек начи­
нал постепенно выражаться большевистскими словами и
приобретал большевистскую ухватку, жителя карежило.
Он уже не чувствовал под собой земли.
И вдруг этот местный, известный городу человек про­
износил на митинге речь, в которой взывал взглянуть в
лицо уральскому фронту, требовал дать фронту подкреп­
ление хлебом, говорил твердые слова о необходимости
красного террора, о том, что буржуазия не дремлет, о
том, что буржуазия в вятских городах притаилась и гото­
вится встречать Колчака.
Одни из старых хозяев из всей речь понимали только то,
что вятским хлебом хотят накормить уральский фронт.
Другие только то, что идет Колчак.
Третьи понимали, что учреждается какая-то новая,
особенная временная власть, которая запретит сидеть
с огнем после восьми часов.
А местный большевик, уже завернувшись в конфи­
скованную у купца доху, ехал в уезд собирать хлеб, и
жители, видя его спину, закутанную в мех, шептали
друг другу, что комиссар такой-то побыл комиссаром не­
долго, а цапнул, сколько ему хотелось, и только его
и видели. Но сивая доха возвращалась и вместе в го­
род приходили слухи, что в громадном количестве изъят
у зажиточных хлеб, что хлеб этот идет на фронт.
114

На улицах расцветал плакат, изображавший кулака,
толстым своим пузом навалившегося на мешок с зерном.
Кулак пузом не пускал зерно, а устремленный на него
красноармеец штыком указывал ему дорогу прочь. В
то же самое,время от дома к дому ходил человек и мазал
на стенах через транспарант несмываемую надпись «До­
лой неграмотность!»
Казалось, неграмотность, как и вошь, как и тиф, как и
кулака, будут уничтожать летучими ударными отрядами.
События гражданской войны тесно сдвинулись вокруг
нашего города. Колчак захватил город Глазов. Север
уе8да —- Кайгородская волость — был занят отрядами
северной белогвардейской армии. И в эти дни Вятка и
ближайшие к ней города были как бы зацементированы
военной силой — коммунистами и комсомольцами. Мест­
ное, вятское терялось среди сильных, решительных лиц.
Эти люди словно готовились поднять Вятку на какую-то
громадную высоту.
На больших митингах на вятской площади речи гово­
рились такие:
«Товарищи! Уже три года, как существует советская
власть, и три года буржуазия не перестает надеяться
вырвать от нас обратно власть в свои руки. Но, товарищи,
мы знаем, что никакие ухищрения международного капи­
тала не могут заставить нас опустить руки. В частности,
укажем нашу Вятку. Не секрет, что в нашей Вятке есть
такая отсталая обывательская часть, которая готова пойти
на удочку к Колчаку. А что значит — пойти на удочку
к Колчаку это мы, товарищи, довольно знаем!
Мы должны сказать этой отсталой части...»
И оркестр Интернационалом перебивал эту речь.
И реяли флаги. И вдруг большой отряд, колыхая вин­
товками, сразу шел с площади на вокзал — е^ать на­
встречу Колчаку.
Я вспоминаю, как работали мы в слободском продо­
вольственном комитете, который был одним из самых бое­
вых учреждений уезда. Комиссаром был один ураль­
ский рабочий; по его плечам было видно, что он работал
с молотом. И на людей он смотрел таким взглядом, как
в* горячую. печ£\ — прищурившись, насторожившись и
не меняя лица.
*

116

бирать и подписывать бумаги ему было трудно, но он
брал какой-то способностью сразу и легко отвечать на
все, и даже если он ошибался, то я, глядя на его брови,
плечи и короткую улыбку, проникался уверенностью,
что это ошибки только от незнания, что он ошибается не­
надолго, и что сейчас важнее всего то, что составляет
его основу — умение, как молотом, бить по одному и
тому же месту.
В той же комнате сидел кронштадтский матрос в белой
блузе с синим крылатым воротником. Насыпая в козью
ножку табак, он рассказывал нам, что были открыты до­
кументы тайной переписки между воюющими государст­
вами, как обнаружился союз правительств против трудя­
щихся масс.
Этот матрос командовал заготовкой хлеба. Положение
было критическим: армия, детские учреждения, заводы
нуждались в хлебе. Наш уезд должен был спасать поло­
жение, и матрос метался по уезду, организуя деревенскую
бедноту.
В упродкоме работал местный человек — рабочий, по­
страдавший в 1905 году от казачьей нагайки. Он был
плохо грамотен, но знал всех инструкторов и продотрядников. Он их знал так же хорошо, как знают родст­
венников. Он работал то спокойно и не торопясь, то це­
лыми часами кричал w комнате в телефон. Оттого, что он
был местный и хорошо все местное знал, он был очень
полезен.
В продовольственном комитете я сидел, производя под­
счеты урожаев и собирая с волостей нужные сведения.
Вдруг эта мирная работа прервалась: мне принесли
мандат, который хранится у меня до сих пор и в котором
написано:
«Выдан слободским чрезвычайным уезДным продоволь­
ственным комиссариатом тов. Лебедеву в том, что он
командируется Чреэкомпродом... для проверки деятель­
ности волостных продорганов и инструкторов Чрезкомпрода...
«В случае обнаружения каких-либо злоупотреблений...
делать представление Чрезкомпроду о смещении винов­
ных с занимаемых ими должностей...
«Подавать телеграммы с надписью «военная»,
lie

С этой бумагой я выехал в уезд искать виновных в недо­
учете хлеба, виновников невыполнения фуражных за­
готовок.
Здесь, во время поездки, я познакомился с человеком,
с которым потом не встречался, но который мне понра­
вился и чем-то победил меня.
В одном из сельсоветов под наклеенным на стену пла­
катом сидел человек — худой, видимо, съеденный бо­
лезнью, который старался меньше говорить, чтобы не
кашлять. Он писал какую-то бумагу, вернее рисовал на
ней слова, должно быть оттого, что мало знал грамоту.
Воздух вокруг него был душный, и мухи водопадом би­
лись в окна. Против него сидел толстый, как будто только
что выпеченный из сдобного теста человек. У него вы­
пеклось два подбородка, а глаза закрыло большими тя­
желыми веками. Он сидел, улыбаясь полными и недобрыми
губами, а маленькими главками; прицеливался метко и
осторожно, точно руку клал.на то, что смотрел.
— Я вам говорю, — сказал толстый человек, — что вы
не вправе. Если бы вы были вправе, я бы молчал. Но те­
перь я говорю откровенно.
— А, чорт с вами! — сказал худой. — Хлеб есть? Хлеб
должны дать. Хлеб же есть!
— Я буду протестовать! — сказал полный с той же
недоброй и любезной улыбкой и вышел с таким видом,
точно сейчас должен был вернуться с ружьем.
— Местный кулачок! — мотнул головой худой. — Я
говорю — есть хлеб! Для него хлеб? Для революции.
Для свиней не жалеет, а для революции жалеет. Я здесь
все — и сельсовет и ячейка, один человек. Я дышать
должен — я не дышу. Поезжайте — есть хлеб у кула­
ков. Я — все. А что мне нужно? Ничего не нужно. Чтобы
хлеб был. И хлеб будет, товарищ! Нет, неправда, будет!
И хлеб был. ,
Человек бегал сам вокруг возов, поил чаем бедняка,
разорвал в суете полушубок й к концу дня так раскаш­
лялся, что я думал — умрет. Он понял это по моему
лицу и горделиво усмехнулся:
— Молод ты еще, товарищ, — сказал он. — На нашей
работе согнешься в три погибели, но встанешь, и опять
весь, как был.
117

Он смеялся синими глазами, и я понял, что таком у целе­
устремленному человеку умереть, даже при разрушенном
организме, не легко, потому что смерть не включена в
его планы.
— Смотри, — провожал он меня в дальнейший путь. —
Там дальше инструктор живет — чаи с медом распи­
вает. Ты добейся, чтобы его сняли, товарищ. Ты его при­
струни. Ты выбей из него пух. Да скажи ему, что если он
будет на гармошке играть, как играет, то просвистит всю
революцию!
Я действительно встретил инструктора, любившего гар­
мошку и мед. Но к моему приезду у него в квартире уже
сидели представители ездившей тогда по губернии деле­
гации ВЦИК, и я увидел, что мне здесь уже нечего делать.
Возвратившись в продовольственный комитет, я за­
стал там целую кашу из людей. Приехала «губерния».
Решались вопросы о хлебном пайке. Матрос кричал о
кулаках, которые задержали вывоз хлеба из Косинской
волости.
— Мы знаем, товарищи, что это провокация, что хлеб
есть, что товарищи наши на фронте ждут его. Револю­
ционный долг — хоть согнись, но выполни 1
И он вынимал свой старинный кисет, а люди слушали,
сидя строго, не опуская голов. Иные поддерживали го­
ловы рукой — уже седьмой час они заседали и не видели,
как город за окном лепился и гас в синем свете вечера,
как остывали заборы и камни.
— Положение чрезвычайно серьезное, — сказал при­
ехавший из Вятки. — В губернии есть хлеб, но кулачество
широкой массой порывается его удержать в своих лапах.
По этому положению мы должны ударить.
■
— Верно, ударить! Ударить! — сказал матрос.
— Мы обращаемся, товарищи, к деревенской бедноте.
К широчайшей массе крестьянства, которая слушает нас.
К беднейшему крестьянству...
Заговорили о беднейшем крестьянстве, о комитетах
бедноты,
— Беднейшее крестьянство? Верно, беднейшее крестьян­
ство... Оно, беднейшее крестьянство держит флаг! При­
ехали мы в Сезеневскую волость. Там сидят бороды. Ку­
лаки. Хлеба н ет.— Совсем нет хлеба?— «Совсем нет и
118

не будет». Тогда, по-революционному: — Кто в деревне
беднейший ? — И хлеб, он уж едет ив Сезеневской воло­
сти!..
И верно: хлеб ехал из Сезеневской волости на сорока
подводах в помощь городам и фронтам.
На заседании актива в Чрезкомпроде выступал ску­
ластый мужичок в огромной овчине, сидевший с труб­
кой у носа и светивший на всех легкими синими глазами.
Когда говорили о фронтах, об организации бедноты,
он поддакивал, не отнимая трубки ото рта. Когда стали
говорить о Сезеневской волости, он вынул трубку и стал
тоже говорить. Слова его тяжело шагали по комнате. .
— В Сезеневской волости наш враг сидит, — сказал
он, — Алексей Никоныч. Он есть природный наш враг.
Как он был наш враг в году девятьсот пятом, когда до­
статочно себя проявил, когда и мы достаточно его по­
няли, и теперь есть враг, но враг тихий. Он слова гром­
кого никогда не скажет. Он сидит, как змея в щели.
Он ходит среди нас легким одуванчиком: уже нет той,
роскошной шубы, которая была. Он ходит, как просто­
смертный, без почестев. Ему от нас почести не нужны.
— Ладно, понятно! — хлопнул ладонью приезжий. —
Нужно усиление партийного руководства. Нужно ап­
парат подтянуть, инструкторский аппарат. Товарищи,
аппарат ваш не есть просто аппарат, так себе, сказали и
исполнил, — он есть аппарат большевистский. Ведь хлеб!
Слово сказано — хлеб! Мы тут строим нашу политику!
Это слово надо понять... Мы не для себя его берем, чтобы
пировать. Кулак ваш знает, что этот хлеб пойдет на фронт,
он на завод пойдет. Он будет нашей крепостью, нашей
стеной, и кулак стремится оборвать, сколько ему можно.
Так нельзя — действует иначе. Вот мы посадили к вам
товарища. Может быть не спец, но он есть ваш полити­
ческий руководитель. Я знаю, подсмеиваются на наше
невежество, знаю и то, кто подсмеивается. А именно при
помощи этого матроса мы и победим. Иначе хлеб лежал
бы у кулаков в амбарах, а тут он от матросской руки
двинулся. У нас люди распределены, не беспокойтесь,
мы свое сделаем!
Курили. Был тут и рабочий овчинного завода. Он сидел,
утомленный и работой и собранием, как будто пережил
119

ва день два дня. Лицо его от усталости не менялось, а
только немного посерело.
Он курил и что-то с юмором рассказывал.
Приезжий говорил с группой рабочих-овчинников; те
сидели всжруг его кресла и давили его глазами, точно
ждали отчего какого-то взрыва.
— Верно, что нужно хлеб на фронт. А мы своих бывших
хозяев приструним. Не уйдут наши бывшие хозяева ни­
куда! .
— Наши бывшие хозяева птицами раньше летали, —
сказал другой, — а теперь сидят, как шмели. Шмели и
есть. Он раньше бока чесал — ходил по фабрике, те­
перь разлучили его с домом и взяли имущество. Не
иначе — пойдет по миру.
— Такие по миру не пойдут. Ты у него стены пощупай.
— Сте-ны?
— А как ж е! В стенах да в земле больше прячут. Шмель,
шмель и есть. Сидит в своем гнезде, бунчит только. Я эту
хитрость знаю.
— Видали мы эту хитрость и в прежние годы.
— Теперь — монашки! Ведь была чортова уйма мо­
нашек. Пока жили скопом, в одном монастыре, и не за­
мечали их. Теперь расползлись, как тараканы. В каж­
дой щели. Вот где непобедимая сила! Вот где мечты о
прошлом! Ведь ее, понимаешь, поят и кормят. Кто поит
и кормит?
— И чтобы покончить с этой гнилой силой, — сказал
приезжий, — подаваться надо в партию. Всем заводом.
Всем скопом в партию. В этом шмелином гнезде...
— Его рукой-то не возьмешь...
— Мы его закованной рукой возьмем. Понимаешь,
товарищ, — закованная рука! Наш матрос это знает, и
каждый рабочий должен понять, особливо вы, прокисшие
в овчине у своих хозяев. Ваш народ должен это понять.
Когда мы закованной рукой по углам его давили в Крон­
штадте и в Питере, понимаешь, где он из-за каждого угла
отвечал выстрелом. Даешь — и больше никаких! Даешь,
говорим. Даешь, и никаких!
И вдруг загудело собрание, вставая. В его глубине за­
пели Интернационал. Матрос стоял перед поющей толпой,
как перед фронтом, шевеля скулами, стоял как статуя,
120

с наганом на боку, с синим легким воротом, который от
шума песни и движений шевелился на нем. Матрос дер­
жал свой пост часового революции.
В партийном комитете занимались политграмотой в
последние часы дня, когда человек валится от усталости,
когда человек валится с коня на землю, и конь его идет от
уснувшего хозяина по ночным травам. В эти часы, когда
город Слободской-старый уже спал, над низенькой ули­
цей светили, как четыре желтых лица, окна партийного
комитета. Там, одолевая сон, сгоняя сон, как птицу, не­
престанно садившуюся на помертвевшее от усталости
лицо, люди изучали Ленина — одни по складам, другие
быстро и прцвычно. Они изучали теорию наступления на
старый мир, на привычки старого города.
— Организация, твердая организация, товарищи! Мы
не должны поддаваться расплывчатым мещанским наст­
роениям. Время требует суровых, твердых людей. Мы в
Слободском должны прилить крови, крови настоящей,
рабочей! У нас в центре города обывательские физио­
номии. Сумеем ли мы справиться с ними? Да, сумеем! Мы
должны овладеть методом подхода к массам.
Такие слова на всех собраниях говорил худой, с худым
лицом, на котором поблескивало пенсне, человек. Ой мыс­
лил строго, и во время речи следил за собой, не впадает
ли он сам в мягкосердечие, в обывательские настроения.
Он не имел личной жизни, проводил время на заседаниях,
выезжал в уезд. Его идеей была организация всех отста­
лых рабочих и людей кустарного труда вокруг твердого,
дисциплинированного партийного руководства.
Часто худого на трибуне сменяла женщина с большими
черными глазами, блестевшими очень свежим блеском.
Говорила она всегда очень строго, ходила в простом, не­
крашеном полушубке, и раз слободские обыватели уви­
дели ее с винтовкой. Она иронически улыбалась городу с
белыми маленькими церквушками, с большой площадью,
по которой бродили птицы. Оца говорила, что Слобод­
ской должен преодолеть свою спячку. «Скажите, пожалуй­
ста, разве у нас нет сил? У нас есть прекрасные рабочие.
А чего им недостает? Партийной дисциплинированности.

т

Ох, Лебедев, вы не знаете, что такое партийная дисциплина.
Это значит, что если вам ночью принесут известие о том,
что все коммунисты должны тотчас же собраться в отряде,
вы встаете и выходите из дому, может быть навсегда. Это
значит — вы сегодня же должны взяться за винтовку.
А завтра вас пошлют в трибунал разговаривать с людьми,
которые вчера имели свои склады, а сегодня расхитили
государственные. Буду разговаривать, буду! Потому
что партия!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СНОВА МУЗЕЙ

Воэвращаюсь к Вятке и музеям.
События революции развертывались своим порядком.
Вятский комсомол только начинал учебу. Люди, прихо­
дившие с фронта, еще не думали писать о себе. На не­
которых вятских улицах все еще по-старинному спали
дома и домики, толпились заборы.
Я не собирался изучать истории города, — для меня
существовал единственный факт, что город Вятка попрежнему, как и шестьсот лет тому назад, стоит на берегу реки
и что за этой рекой синими каймами идут леса.*Я не лю­
бил Вятки, смоченных дождями деревянных крыш и ле­
ниво бредущих прохожих. Для меня Вятка была полу­
станком революции, городом, через который проходили
победившие красные части.
Я знал.этих людей, которые представляли собой ста­
рую Вятку, которые в порыжелых форменных фуражках
брели к базару и от базара. *Но в одном уголке эта ста­
рина особенно сосредоточилась и была для меня замет­
ной,— это был вятский областной муэей, хранилище
одежд, кусков горных пород, черепков, разрытых в гео­
логических раскопках. Все это, как одеялом, было за­
кутано пылью, и видно было, что этой пыли лежать долго.
При музее состоял сторож — коротконогий, державший
всегда руки по швам, близорукий, с усами, как у кота,
старик. Где бы он ни стоял, у витрин или во дворе, наблю­
дая небесные явления, всякому на него взглянувшему
ясно было, что он добрую половину своей жизни глядел
на мир из казенной будки, охраняя военное имущество.
Этого сторожа считали самым старым научным работ­
ником в Вятке. Дело в том, что его, когда он состоял
сторожем при реальном училище, один преподаватель
выучил вести метеорологические наблюдения, для чего
на дворе была выстроена вышка с лестницей. Сторож,
125

Степан Фомич, три раза в день взбирался на выйку, где
записывал количество воды в дождемере, направление
.ветра и температуру. Главная физическая обсерватория
ежедневно получала от Степана, Фомича телеграмму и
присоединяла его сведения к своим сводкам.
Степан Фомич делал это дело аккуратно, так же как в
другое время дня читал молитвы) так же как регистри­
ровал посетителей в музее. Все у него получалось отчет­
ливо: сидит он, смотрит поверх очков и толстым тупым
карандашом помечает, ивой каракули.
■
’ Когда музей, наконец;, открыл посетителям свои за­
пыленные сокровища, я посадил Степана Фомича реги­
стрировать посетителей и дал ему чистый лист бумаги.
Степан Фомич тотчас вымерил и разграфил его.
Его осторожные -тупые пальцы весь день двигались с
карандашом по листу. Он цепко взглядывал на посетителя
и ставил цифру. На следующий день я получил список,
в котором было обозначено:
Служащих — 40
Учащихся — 76
Выдающих — 2.
— Что это за выдающие? — спросил я Степана Фомича.
— Батюшка зашел.
Я переспросил и узнал, что под выдающими (следовало,
очевидно, читать «выдающиеся») Степан Фомич разумел
батюшек, учителей и, если бы в музей зашел бывший го­
родской голова, он, наверное, тоже попал бы в графу
«выдающих». Я дал Степану Фомичу новую бумагу, где «вы­
дающих» не было, но на первом плане стояли рабочие и кре­
стьяне. Форма эта смутила Степана Фомича, и он долго ее
разглядывал.
— Так и пишите, Степан Фомич: рабочие и крестьяне,
а выдающих не надо.
— Я понимаю, — сказал он, — рабочие...
И в списках стал писать: «рабочие и другие». Очевидно,
признаки рабочего класса были для него не установлены.
ИЗЪЯТИЕ ЦЕРКОВНЫХ ЦЕННОСТЕЙ

Моя работа по музею была неожиданно прервана. Я
получил бумажку, что губмузей назначает меня предста­
№

вителем в комиссию по изъятию ценностей ив кафедраль­
ного собора.
К нам ив Поволжья доносились тревожные вести:
«Поволжье голодает».
На митингах передовые трудящиеся требовали сдать
церковное золото, сдать архиерейские митры, ривы с
икон, волото, облекавшее богов, — все это вынуть из
церквей и сдать государству, чтобы приобрести хлеб.
«Золото на хлеб для голодающих Поволжья»! '
... Митинг, где человек, приехавший с Поволжья, рас­
сказывает о голоде, о людях, лежащих на пороге изб.
Речь эта шевелила сердца одних; другие вставали и
уходили с митинга. Выступать они боялись.
И митинг решил «сдать все тяжелое, золотое, что лежит в
церквах. Снять с икон одежды».
Самым большим хранилищем ценностей был кафед­
ральный собор. Я должен был присутствовать при изъ­
ятии вещей, наблюдая за тем, чтобы вещи музейного зна­
чения не повреждались и откладывались отдельно, для
сопровождения в особом вагоне.
Я Прошел длинным коридором, ведшим с улицы в глав­
ную часть собора, и остановился перед громадными ли­
цами «святых». В соборе было просторно, как на улице,
пусто ri скучно. Позолота, густота росписи на стенах,
своды, отвечавшие громким эхом на тихий человеческий
голос, — все это было мертвым, и лица на стенах, вели­
чиной с сажень, смотрели, как камень. И казалось страш­
но безлюдно, несмотря на то, что на стенах написаны
были люди, люди и люди.
Я в первый раз увидел золото и серебро в таком коли­
честве, почувствовал его на своих руках. Передо мной
засверкали яркие камни в панагиях, митрах.
Все это доставали из сундуков. Это был капитал церкви,
копившей богатства сотни лет. Сверкали камни и металлы,
проходившие из рук в руки и через тысячи рук попавшие в
церковь. С давних времен и до самой революции на вятском
духовенстве лежала обязанность «просвещать» вотяков и
черемисов, т. е. искоренять в них все, что мешало им при­
знать русских хозяевами. И вот, в награду за это и шли
из Москвы драгоценные панагии и митры «епископу вят­
скому и слободскому».
127

Вот то, что украшало головы, груди вятских епископов—
наместников московской церкви в Вятке. Как светлый
большой глаэ, блестит на моей ладони панагия. Кажется,
что на ладонь налита вода и обведена она легким блеском
80лота. Я подбрасываю этот тяжелый, а с виду такой лег­
кий камень. На йем изображение — вырезано лицо; иэ
камня из воды смотрит на меня образ Христа.
А вот пышная огромная епископская митра. Она вся,
как чистым снегом, белеет жемчугом, и среди жемчуга,
яростные, глядят желтые камни и, как алые рты, лежат
четыре красных. На эмалевой бляхе снова голубоглазый
Христос.
Я вошел в собор сразу после прогулки по вятскому лесу.
Широкий воэдух и запах ели как-то не клеились в моем
сознании с этими камнями. Мне казалось — все, что есть
животного, сытого, злого, — в церкви все глядит И8 этих
камней.
Трое попов сдавали ценности, как дрова, с профессио­
нальным безразличием. Представитель верующих поднял
крест с надписью. Надпись гласила, что в кресте поме­
щена частица мощей. Дьякон посмотрел и попросил меня
прочесть еле заметную надпись. Я первый раз в жизни
почувствовал себя археологом.
— Мощи Анны Кашинской, — прочел я.
Дьякон суетливо расковырял серебряный крест, чтобы
вытянуть оттуда деревянный крестик, закапанный воском.
Этот крест он опустил в широкий карман, тотчас же эабыв
о нем. Он отказывался дать нам бечевку для перевязыва­
ния вещей, уверяя, что у них самих нечем перевязывать.
Мы должны были снять с огромных евангелий их серебрянную одежду, угрюмую и тяжелую. Этот металли­
ческий переплет прикреплен был к деревянным крышкам
винтами, и я долго искал отвертку.
— Позвольте, я помогу вам, — сказал надо мной чей-то
тихий голос.
Я поднял голову и увидел рясу. Это был главный про­
топоп, который по болезни уже не служил, но которого
привлекли события в алтаре. Знакомые серебряные бле­
стящие вещи притянули его старость, как солнечная стена
притягивает ящериц. Он медленно вошел и остановился
над вещами.
1*8

Протопоп принес мне косо срезанный в виде сердца
ножик и стоял, с любопытством смотря на то, как я
отвинчивал переплет от книги. Эта книга была та самая,
которую протопоп так долго в течение своей жизни читал
в церкви, а отвертка, которой я снимал гайку, была «ко­
пие, употребляющееся для прободения а^нца».
, Это определение я запомнил со школьн<)й скамьи. Эта
вещь лежала в числе самых священных предметов на осо­
бом столике — жертвеннике.
Все это было мне интересно, как будто я стоял на цысокой горе. Я смотрел в лицо тем самым вещам, которые
лежади недоступными на престоле, за царскими вратами,
в которые никто из простых людей прежде не смел войти.
Мы входили в алтарь не широким раскрытым входом,
перед которым в алтаре и стоял престол. Мы, комиссия,
проходили через узкую боковую дверь и к престолу приб­
лижались сбоку. И хотя алтарь превратился в мастерскую,
в которой отвинчивали и складывали вещи, самый вход
в него — огромный и светлый — оставался для нас за­
претным.
Мы строжайшим образом подчинялись инструкции губисполкома «не оскорблять религиозного чувства верую­
щих» и соблюдали правило, воспрещающее входить в ал­
тарь главными вратами.
Самая тяжелая вещь в алтаре — одежда на престоле:
футляр в восемь пудов серебра не мог быть вынесен
в узкие боковые двери. Нужно было вынести через глав­
ный вход. Но главный вход был для нас запретным, а свя­
щенники отказывались выносить, ссылаясь на свою сла­
бость. Рубить футляр на части было нельзя: мое музей­
ное начальство запрещало это. Вопрос разрешил присут­
ствовавший ювелир. Мы приподняли престол, он забрался
под футляр и, очистив стенку от приставшего к нему гни­
лого дерева, нашел винты: футляр развинчивался.
Попы стояли вокруг и, как на покойника, глядели -на
престол, открывший темную дыру под собой. А соборный
дьякон сваливал в корзину звеневшее, золотившееся,
порой сверкавшее какими-то церковными надписями, мерт­
вое и тяжелое имущество церкви. И представитель об­
щины верующих тревожными глазами смотрел, как дьякон
уминал это имущество.
О Вятские записки.

129

ПРОЩАНИЕ С СЛОБОДСКИЙ

Кончалось лето. Изредка прыгали по крышам дожди.
Ленивые последние цветы в ботаническом саду падали на
8емлю желтыми огнями.
Звезды по ночам горели над лесами. У дорог цвел ши­
повник. Сухой ветер стучал в крыши затерянных домов.
На моих плечах была котомка, и я Шел в Слободской —
проститься с Вятским краем, чтобы ехать в Ленинград.
Неслышно с дороги почувствовался город Слободской.
Вот лениво замелькал огонек — один, другой, и огни по­
тупились перед безнадежно прямой и безмолвной доро­
гой. Вот четыре домика у шоссе. Вот Вятская улица и
реальное училище.
В музее как будто все было попрежнему. Рог «неизвест­
ного животного» лежал под надписью «Мамонт в Слобод­
ском уезде водился в доисторические времена. Это живот­
ное...»
В художественном отделе, где меня приютили, над ди­
ваном стояла гипсовая Венера из реального училища. От
моих рук пахло принесенным с дороги запахом какой-то
особенно душистой травы. Заведующий говорил мне
(слова его доносились до меня сквозь легкий, как пау­
тинка, налетевший сон), что они перестраивают музей,
расширяя экспонаты по производственной жизни края,
что с мехового завода поступила коллекция беличьих
шкурок, что музею предстоит процветание, что слобод­
ской уезд вступает в новую полосу своего существования,
что на бывшем колокольном заводе, который славился,
как самый старый колоколо-литейный завод России, от­
крылась первая в СССР фабрика спортивных принадлеж­
ностей: трепеций, станков, футбольных мячей.
«Удивительно хорошо жить!», — думал я, засыпая под
гипсовой Венерой.
Проснувшись на следующий день, я разглядел в музее
массу новых вещей. В художественном отделе висели
странные предметы. Это была коллекция узких и тонких
дощечек, на которых с обилием краски изображены были
ночь, луна, гневные волны моря и плывущие корабли.
Каждая из таких картинок заключена была в рамку, ок­
леенную чешуей еловых шишек.
130

Писала эти Картинки татка нового заведующего, и
он повсюду развесил их. Я стеснялся высказывать
свое мнение о картинах, а он стеснялся спрашивать о
них.
Зато порадовала меня коллекция почв в огромных
ящиках.
Почвы Слободского уезда требуют внимательного изу­
чения. Глинистые и суглинистые почвы неблагоприятны
для земледелия. Искание подходящих для этих почв
удобрений и составляет местную серьезную'задачу. Срезы
почв были выставлены в музее.
Вообще музей правильно пошел по пути учета естест­
венно-исторических факторов уезда и изучения местных
производств. Музей начинал становиться серьезным, си­
стематизированным научным учреждением. В нем пропа­
дали следы моей беспорядочной работы. Предметы уже
не выглядели, как в. театре, над ними висел лес надписей
с русскими и латинскими названиями. Кто-то начинал
здесь работать по-настоящему.
Я почувствовал легкую грусть, когда увидел, что к
стене были прикреплены маленькие портретики оснбвателей музея, и на одном из них увидел свою физиономию.
«Положим, я немного сделал для музея. Ну да, я вы­
требовал из Холуницы,, под угрозой лишения кредитов,
клык мамонта. По моей инициативе..,»,
Тут моя мысль стала запинаться, и "я, глядя себе под
ноги на золотистую кашку, стал думать уже не фразами,
а рифмами. К сожалению, я не мог донести их до бумаги,
потому что прозаические мысли о мамонтовом клыке снова
перебили их.
Я оглядывал дальний вятский горизонт, весь окаймлен­
ный лесами. Я уже любил эту реку, которая сейчас передо
мной откроется. А за рекой мелькнет сад, белое. Это
дома. И начнут встречаться бойкие лошади. И начнут
кричать крестьяне перевозчикам.
«Ну да, я нашел бивень мамонта, — закончил я, — но
самое больщое сделал Н. И. Янкевский. Он к каждой
вещи кдеил этикетку, он каждой вещи находил шкаф. Он
вапирал вещи и складывал их. Да и был ли вообще музей,
который я основал?»
Тут в глаза мна кинулись широкие луга и вся утварь
♦

131

утра: поющие птицы и говорящие беревы. Й над всем, как
каменное, вставало солнце.
Вдруг из далекого воздуха, от заводов, от новой, де­
ловой, серьезной Вятки донеслись звуки гудков.
Я подумал: «Все то, что теперь ..-делается и строится,
все э^о прочно и реально, И как раз те вещи, в реальность
которых так крепко верили наши предки, облежавшиеся,
тяжелые, позолоченные и непозолоченные вещи, — эти
вещи — ничто. Вот выстроит вятский Кожтрест новые
ваводы — станет новая Вятка, станет новый город, а
прежние вещи в музеях будут восприниматься, как сон,
несмотря на свою тяжесть и размер».
Так революция в Вятке началась с тех дней, когда ле­
тучие отряды проносились по городам, когда заводы не
работали, а важнее всего был митинг. Купцы и старожилы
не верили словам, а верили в вещи, и вот эти прочные вещи
исчезают и начинает строиться новая культура быстрых
пионерских шагов, веселой песни простора и лесов. Исче­
зает И8 мира тяжесть вещей, и начинается новый мир —
легкий и горячий. Это та легкость, с которой люди строят
дом. Усталость виснет грузом на их плечах, но их прико­
вывает высота. Быстрыми шагами они взлетают по лесам
и принимают новые кирпичи. И вот сотня людей стоит
вверху, а другая внизу, и по рукам — снизу вверх бы­
стро шагает кирпич.
Стоящему в стороне вся эта картина кажется как бы
сотканной из паутины. «Дунет ветер, и все испарится»,
но назавтра уже огромный дом загораживает простран­
ство, и сверкают в ночи освещенные окна. Это дом. Там
живут.
Иван пришел ко мне вечером в естественно-научную
лабораторию. Он вошел в длинной и широкой шинели,
сияя новой шинелью и лицом. Наган он носил с такой
осанкой, как носят орден.
— Небесполезно будет мне, — сказал он, садясь, —
поехать в коммунистический университет в Ленинград.
Можешь дать мне твою драму, я отвезу ее критику
Айхенвальду, как ты предлагал. Кстати, почему Айхенвальду?
Я сказал, что не знаю других критиков. Айхенвальда
я знал только по обложке его книги и не знал, кто он —
132

идеалист или материалист. Книги в нашей библиотека
стояли рядом, без разбора.
— Все равно, давай отвезу, — сказал, сделав гримасу,
Иван.
Он встал и на прощанье сказал, что зайдет в Институт
красной профессуры и узнает, можно ли будет меня
устроить туда.
Через месяц я получил письмо, в котором он писал,
что жив, доволен жизнью, читает Маркса и интересуется
биологией.
«Критик же Айхенвальд, — писал он, — рукописи не
принял, так как страшно близорук и возьмет при усло­
вии, что ее перепишут на машинке».
Но машинку не удалось раздобыть, критик же Айхен­
вальд продолжал быть близоруким и скоро предпочел
уехать в эмиграцию, где занялся антисоветской пропаган­
дой.

ПРОЩАНИЕ С ВЯТКОЙ

Мне дали командировку в университет. Я должен был
начать учиться и поэтому не воспринимал уже окружаю­
щих меня вещей.
Я, очевидно надолго, если не навсегда, прощался с му­
зейной работой. Я стал чувствовать себя вдруг совершенно
'голым относительно всякого знания. Я смотрел на раз­
ложенные в муэее монеты и черепки, как на совершенно но­
вые вещи. Я в них ровно ничего не понимал, и, если бы
пожелал что-нибудь понять, то должен бы был сделать
какое-то громадное усилие над собой.
Я в высокой степени обладаю искусством забывать.
Я могу что-нибудь забыть надолго и накрепко и потом,
припоминая, не чувствую в памяти ни формы, ни цвета
предмета, о котором говорю. Но вдруг, неожиданно,
как двери раскрываются, и я .снова чувствую предмет,
снова могу говорить и думать о нем.
Так на десять лет я забыл музейную работу.
Накрепко и по-настоящему забыв, что я музейный ра­
ботник, я с удивительным спокойствием в душе отправлялся
да вокзал в вечер, блиставший звездами.

Вот и сам вокзал, немного нервный, с окнами, горя­
щими утомительным электричеством. Гудки поездов, со­
вершенно так же, как и теперь, перекликались и в те годы,
когда эшелоны погружались на станции Вятка II и,
оглядев устремленное на них звездами небо, отправлялись
на вокзал к кипятку и к котелку со щами.
Почему-то на губах у меня^ все время была усмешка.
Мне казалось, что вокруг вокзала не СЕет, а снег, и этот
снег летит мне навстречу. Маленький красный вагон
ждал меня. Я был в вятских валенках и рыжем полу­
шубке. Все это теплое и вятское должно было войти со
мною в Ленинград, который так далеко.
И вот уже сдвинулась Вятка. Большие желтые огни, как
лица, плыли между нею и перроном. Город опухал ог­
нями и удалялся со страшным грохотом. И вот исчез.
Парень, лежавший рядом со мной, пел странную че­
реповецкую песню, где каждая графа кончалась припе­
вом:
У-и-и вессе-лай раз-го-вор.
Отец сыцу не поверил.
Да — ссын зарезал ссам себя.
Вессе-лай раз-го-вор.
Вес-се-лай раз-го-вор.

Под эту песенку я и уснул.
Во сне мне все мерещилось небо со 8ве8дами. Кто-то
будто хотел звезды тронуть; чей-то другой голос останав­
ливал, и два голоса перекликались удивительно долго,
пока контролер не вошел спрашивать билеты и не тронул
меня фонарем.
И пока я, счастливый от сна, тащил из кармана рука­
вицу, из рукавицы вывязывал платок, а из платка — би­
лет, я вспомнил, что я уже не краевед.
>

ЛЕНИНГРАД

На меня надвинулись перроны. Строгие часы показы­
вали восемь. Вокруг пахло чемоданами. Все торо­
пились в одном направлении, к выходу, за которым ока­
жется Ленинград, и никто не думал обо мне.
Один, два, три извозчика. Большая равнина. Что-то
134

стоит, что-то двинулось, пошло с площади. Это трамвай.
Это
Пе
тро
град.
Я совсем не подумал о том, что мои две корвины можно
бы было дать на хранение, а самому сесть на трамвай. По­
этому, нагрузив себя двумя корзинами, знакомым, вят­
ским, достаточно отдававшимся на всем теле грузом, я
спросил, где Васильевский остров, и приготовился итти по
большой улице, не казавшейся мне улицей, а просто тес­
ным рядом домов.
Я шел терпеливо, как извозчичья лошадь, и только
иногда садился отдыхать на корзину. Статуи коней и
людей у Аничкова моста умилили меня тем, что я их
действительно нашел на месте именно так, как они были
сфотографированы в книгах. Так же на месте, но только
не в этот день, а несколькими днями позже, оказалась
Публичная библиотека.~В этот день я не заметил ее, так
как, сдавленный грузом й стараясь шагать как можно
ритмичнее, смотрел только прямо перед собой, видел
низы домов да проходившие пальто.
Я был ликвидирован как личность этим городом.
Нужно было начинать жизнь сначала, с азов какой-то
другой азбуки. И я стал бешено забывать Вятский край.
Единственно, что мне напоминало о , нем, это бараний
полушубок и валенки, которые я захватил с собой для
зимы, и мой голос. В первые же дни жизни в студенче­
ском общежитии я осознал, что у меня ровный вятский
говор, и стал этот говор очень ценить. Потом жившие в
одном коридоре со мной вологодские студентки сказали,
что у меня и походка ленивая, вятская.
Все, о чем было написано в книгах о Ленинграде, кра­
совалось на своих местах: и Зоологический, и Академия
художеств, и памятник Петру первому. Кроме этого,
оказалась масса памятников и достопримечательных зда­
ний, о которых я не знал.
Каждый вечер солнце спускалось за Невой, открывая
глазу огромную тихую даль реки. В этот торжественный
час я покупал у торговки, что у Дворцового моста, ста­
канчик подсолнухов за пять копеек и садился у подножья
135

памятника с двухгорбым верблюдом, стоявшего в саду.
Первое, о чем я начинал думать, это — что мне надо
учиться.

КЛАССОВАЯ НАУКА

Оказалось, что о науке я мало что знаю; собравшийся
вокруг меня из разных мест страны народ гораздо инте­
реснее говорит о науке, чем я.
Я запомнил сибиряка, никогда не снимавшего с плеч
овчину, носившего ее, как мантию. Он нервно бегал ма­
ленькими глазками целый день по книге и потом к концу
дня выкладывал свои мысли. Они у него доспевали за
день, как плоды, и он выкладывал их перед нами золоти­
стыми мандаринами.
— Мы все думаем — наука, — говорил он. — А что —
наука?
И по его словам оказывалось, что наука начинается
с того, что человеку захотелось есть, и начал он приду­
мывать всякие орудия и средства борьбы эа существова­
ние.
Его ровный, спокойный голос хорошо действовал на
меня. Я стал воспринимать вещи в четкой последователь­
ности: сначала голод, потом орудия производства, потом
возникает класс, захвативший эти орудия.,
Договорив до класса, сибиряк завертывался в овчину
и шел к себе в шкаф спать. У нас не было кроватей, и мы
первые дни пользовались аптечной мебелью (нас поселили
в помещении бывшей аптеки).
Вместе с этим сибиряком мы отправились на первую
лекцию в университет, но, ничего не поняв в коридорах
и расписаниях, зашли в первую попавшуюся аудиторию;
там перед четырьмя студентами сидел, опираясь носом
в столик, профессор, глаз которого нельзя было разгля­
деть за очками. Это был первый ленинградский профес­
сор, которого я видел.
w
^
Мы сидели, вслушиваясь в непонятную речь. Профес­
сор говорил о наслоении каких-то слоев и о способах
избежать наслоения. При этом все четыре студента, не
поднимая головы, внимательно записывали.
136

Сибиряк скоро вышел со мной в коридор покурить и,
засыпав в козью ножку махры, проговорил убежденным
тоном:
— Сразу нам не сладить с наукой. Но я скажу, что если
вдесь все студенчество такое, то от науки никакой пользы
не будет.
Он говорил о студентах в форменном платье, которые
шли, держа под руку высокую барышню.- Они именовали
друг друга коллегами.
Сибиряк поглядел им вдогонку и продолжал:
— Что касается этого студенчества, то с ним ни черта
не выйдет. Все ж кое-какие свои парни есть.
Он выкурил козью ножку и пошел читать в библиотеку.
Сибиряк читал с тем же рвением, с каким в слобод­
ской библиотеке пришедший из лесов парень читал эн­
циклопедический словарь.
Люди в моем рассказе, хотя и не присутствуют непре­
рывно от начала до конца на страницах, но одни заменяют
собою Других и передают друг другу свои роли. Одни еще
не научились читать и мыслить. И сибиряк, сидя над кни­
гами, делается строгим и последовательным марксистом,
а студенты, величающие друг друга коллегами, после
окончания университета попробуют устроиться при ка­
федре какого-нибудь профессора, для того чтобы подсчи­
тывать количество строчек у Пушкина и запятые у Тур­
генева. Со временем они исчезнут вместе с профессором,
их выметет дыхание сурового ветра, а сибиряк в той же
самой овчине будет аспирантом и будет работать над ис­
следованием об экономическом базисе пушкинской эпохи.
Здесь, в стенах университета, я окончательно расстался
с одними людьми и познакомился с другими. Нас, новый
набор, который назывался первым классовым приемом,
объединяло общежитие: утром очереди у кипятильника,
вечером — разговор об историческом материализме.
Сибиряк в общежитии все читал от строчки к строчке
исторический материализм. Сон начинался на его лице и
снова сбегал с его лба. Он как бы стоял на страже в степи
и боялся передать врагу место. Загоралась над ним лам­
почка, бледно светила, потому что боролась с^ вечером,
потом за окнами устанавливался синий вечер.
Сибиряк докуривал козью ножку, и начинал говорить
137

о классовой сущности науки, о том, что ни один из буржуаз­
ных ученых не был свободен от повиновения господствую­
щему классу. И я начинал чувствовать, что там, в Вятке,
я оставил два борющихся класса, что все, что я видел в
Вятке, проходило под знаком этой борьбы за землю, за
науку.
Насытив комнату запахом теплого дыма, сибиряк за­
лезал под овчину и там оставался на ночь со своими ду­
мами.
Я сидел во многих аудиториях — и перед учеными,
медленно, старческим голосом излагавшими в аудитории
древние науки, и перед молодыми, звонко утверждав­
шими истины исторического материализма.
Гуляя в Ленинграде по вечерам, я вдруг ощущал хо­
лодный ветер в спине и, оглядываясь, чувствовал, как не­
ожиданно быстро наступает вечер, как и дома, и камен­
ные львы, и медный всадник сползаются в один неясный,
неразлучный с вечером хаос.
Так прожив несколько лет, я вдруг захотел движения.
Гуляю, и вдруг в спине у меня растет сладкое чувство
быстроты, мне кажется, что я сажусь на коня — не того,
на котором сидит медный всадник, а коня настоящего,
для того чтобы ехать.
От соседства с сибиряком у меня возникло желание
увидеть то, что не могло быть измерено мерой старой нау­
ки, то, о чем упрямо говорил сибиряк: мир не вымыш­
ленный, а материальный, простой.
Вот был город Слободской. Жил он, как все города,
и было страшно мнрго нелепого в нем: лучший квартал
занимал женский монастырь, который существовал та­
ким призрачным делом, как совершение треб и писание
образов.
Сколько нелепости внесено в этот город архитекторами I
Сделано, кажется, все, чтобы отделить городских жителей
от того леса и той земли, которые окружают город: жи­
тель каждый день всматривается в завитки и кренделя
похожего на розовый пирог монастыря, привыкает к ним,
даже начинает находить в них красоту и считает монашек
действительными художницами.
Не к этому призрачному, искусственному миру я
138

должен вернуться, когда поеду опять в Вятский край.
Я не замечу уже облезлых домов, на которых кренделями
спят архитектурные украшеция, не замечу и того забора,
который перегораживает овраг. Протопопы и старые учи­
теля'отжили свой век — старый город ушел и не вернется.
Я поеду знакомиться с новым городом.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Настало утро, когда проснувшись в Ленинграде, я
вдруг вообразил себя в Вятском крае: щеки мои обли­
вала легкость вятского утра, и h в последнем, переходя­
щем в день сне, чувствовал, как вокруг меня говорят повятски.
Как быстро совершается все! Я, служащий ленинград­
ского музея, проводивший день на тяжелоблестящих пар­
кетах, у окон, из которых ослепительно был виден весь
Ленинград, вдруг решил, что я не в Ленинграде, а в Вятке.
Взглянув на колонну далеко стоящего дома, я воображал
сосну. В камнях и воздухе мне чувствовалась тяжелая
предметность деревьев, хвои, реки...
На последние двенадцать рублей я купил билет, и
вечером уже меня качало и встряхивало на верхней полке
вагона.
Я почти не ел и не пил до самой Вятки. В Вятке, прямо
с вокзала, не посмотрев даже на часы, зашагал сначала
между домами, а потом между сосен и елок к городу Сло­
бодскому.
Вчера еще я был в большом музее, а теперь, казалось,
он прятался между елками среди голосов птиц. У меня
в жизни постоянно бывают такие неожиданности, когда
с вапахом хвои на щеке входишь вдруг в большой дом,
и, наоборот, сраву после больших улиц спускаешься в
глухой овраг.
Мои шаги и пле^и, казалось, продолжали разбег по­
езда. Я шел, не останавливаясь, не передыхая, до тех
пор, пока не замаячили мне в лицо низенькие дома, и
город Слободской открылся весь на том же месте, на ка­
ком он был мною оставлен. Но я смотрел на него теперь
как-то издали, — между мной и им лежало что-то.
139

Я пролетел черев город: только две ночи спал в нем, да
и то эти ночи были посвящены тому, чтобы забыть большие
музеи.
В слободском музее работал незнакомый мне заведую­
щий, который создал стройную систему из птичьих чу-,
чел и образцов пород. Кроме того, он выставил документы
по истории революционного движения и советскому строи­
тельству в крае.
Музейчик напоминал школу, где должны были учиться
краеведению. При мне пришли ученики второй ступени
со списком вопросов, на которые заведующий должен
был отвечать. Вопросов этих было около двухсот и каса­
лись они всех сторон жи&ни края. Очевидно, учительница
решила пройти краеведение в один урок.
Заведующий собирал вокруг музея актив, т. е. людей,
которые могли бы помогать музею, и этот актив выглядел
совсем иначе, чем тот, с которым мы начинали строить
музей. Не было уже шаловливых подростков, а заходили
серьезные, последовательно мыслящие люди, спрашивали
о чучелах, 0 Руде. Заведующий всем подробно отвечал...
Местный отдел народного образования устроил для
музея новое, хорошее помещение. Помещение это выхо­
дило на базарную площадь. Посещение музея стало та­
ким же привычным делом, как прежде посещение церкви.
Прямо С; улицы и заходили, так что в праздники народ
через музей шел, как по базару.
Музей представлялся как бы агитпунктом с большой
пропускной способностью, и я радовался, глядя на за­
ходившую с базара толпу.
— Поедем с нами в экспедицию, — предложил мне за­
ведующий, Г. Н. Лапин.
Оказалось, что отдел народного образования дал деньги,
кажется, около ста рублей, на организацию экспедиции
для изучения местного населения, и Г. Н. Лапин выбрал
вотяцко-татарский район, как недалеко отстоящий от
города, куда можно было проехать без особых затрат.
* В этот мой приезд в Слободской, в 1926 году, вятский
педагогический институт еще только Начинал выпускать
учителей националов-удмруд и мари, и в слободском
районе была, кажется, только одна вятская учитель­
ница, а школ было, если не ошибаюсь, девять. В самой
НО

большой вотяцкой школе, КругловскоЙ, уте тридцать
пятый год учила русская учительница, Александра Пет­
ровна Кибардина.
Мы решили побывать в татарском селе Карине и во­
тяцком Круглове, чтобы изучить старый, отмирающий
быт и помочь отделу народного образования разобраться
в том сложном национальном составе деревень, в котором
должны были открыться новые клубы и школы.
Я прожил детство рядом с татарами. О каринских та­
тарах я слыхал часто и видал их самана площадях Сло­
бодского. Татарин приводил лошадь в город из Карина.
Он умел рассказать о лошади, умел передать ее в руки
покупателя. Страна, откуда прибывали татары, казалась
мне далекой.
/ Я смотрел на людей и коней, как на пришельцев из
сказочного края.
Потом я узнал, что до Карина от города пятнадцать
верст, что люди путешествовали из села до нас час с
небольшим. •
Вот я готовлюсь порвать с русским городом, воспитав­
шим меня, чтобы вступить в Татарию.
Экспедиция выехала в составе двух человек — Лапина
и меня — на нанятой у татарина подводе. В Круглове
должна была к нам присоединиться одна слушательница
вятского института, вотячка по национальности.
Снова эапахло на меня лесом. Снова вятское лето ле­
жало на кустах и на краю начинавшего золотиться неба.
С Г. Н. Лапиным мы говорили о науке. Нужно изучить
национальный быт, ибо вотяки продолжали еще держать
грудных детей в долбленных из дерева колодах, ибо у
татар все еще большие здания заняты были мечетями и
частными домами, — ведь это был еще период, когда пе­
реустройство края только начиналось.
Вот показалось татарское село Карино. Оно, как в ла­
донь, положено среди широких холмов, и на холмах этих
одинокими щетками стоят небольшие леса. Об этих ле­
сах возница рассказал, что они священные, что в них хо­
ронят мертвых и что религиозный обычай не позволяет
и щепки поднять в этих лесах,
потому они и стоят,
опутанные валежником.
Кругом все чисто, голо, и только синеют поля. Стало
141

быть, населению приходится куда-то далеко ездить за
дровами.
Село Карино большое. Оно распадается на несколько
частей; у каждой есть своя мечеть.
Мы въехали в тишину татарских улиц. Навстречу нам
попадались шедшие- с высокимй палками старики. Они
издали кланялись, поднимая руки к высоким шапкам.
Мы поселились в доме, густо населенном большой семьей.
Там же помещалась и детская площадка.
Худощавая старуха устроила нас на ночевку. Нам
принесли массу подушек и занавесок. Воздух ^десь был
слишком согретый, и пахло чем-то похожим на сушеную
малину.
В этой духоте мы уснули, а когда проснулись на сле­
дующий день, перед нами стоял паренек с такими живыми
глазами, казалось, будто они вышли из орбит и повисли
перед ними на ниточках.
Он разглядывал наше одеяло, фотографический аппарат.
Мы сели завтракать сушеной воблой. Мальчик, получив
от нас воблу, взял ее в руки бережно, как книгу. Он ел
так, что ни одна крошка не падала зря.
— Веришь ли ,ты в бога-то? — спросил его Лапин.
— Нет, в бога не верю, — сказал парень, — а вот
черти, пожалуй, есть.
Он рассказал, что поедет учиться в Елабугу, в татар­
скую школу, что их дом бедный, что напротив живет
буржуй — мулла.
И в самом деле, напротив был дом с широким цветником,
и по цветнику, между астр и георгин, ходил чисто одётый
старик, которому проходившие по улице кланялись.
Кончив завтракать, мы вышли на улицу, и Лапин сри-ч
совал несколько входов в татарские дома. Некоторые
из встречавшихся нам женщин закрывались, но большин­
ство шло смело с открытым лицом.
Мы попали в деревню в тот год, когда начинало крепнуть
партийное влияние, когда в Карине был уже свой женорганизатор. Только старые женщины продолжали еще но­
сить муллам подарки. После смерти женщины лучшее
ее украшение — повязка с серебряными монетами — отда­
валось мулле. Поэтому у жен мулл были самые тяжелые
повязки.
142

Лапин направил было на проходивших по улице двух
старух фотографический аппарат, но одна в ответ плю­
нула, и потом обе, закрывшись платками, что-то прого­
ворив, быстро пошли прочь.
Закон Магомета запрещает человеческие изображения,
запрещает, следовательно, и фотографический аппарат.
Каринские старики дали себя, однако, снять. Группа
стариков сидела в одном дворе. Там агроном проводил
собрание насчет многополья, и старики слушали внима­
тельно, как в мечети.
Оказалось, что каринские старики очень охотно ходят
на беседы к агроному. Собираются в ясный день во дворе
часа на два, на три и слушают агронома с большим ува­
жением.
В Карине носителями агрономических знаний прежде
были муллы, но пропаганды хозяйственных Знаний они,
конечно, не вели. Хозяйство мулл — яркий образчик ку­
лацкого хозяйства. Это хозяйство с работниками, с вы­
сокой техникой обработки земли. У муллы, жившего
против нас, кроме поля, — огород, пчельник и сад с
левкоями и астрами. Крестьянские поля здесь невелики
и дают Малые урожаи. И то часть урожая идет тому же
мулле.
Мулла, таким образом, воплощает в себе власть кулака,
попа, учителя религиозных наук, администратора, судьи
по всяким бытовым и семейным вопросам.
Существование в селе агронома уже было ударом для
власти муллы. Агроном неизбежно должен был, знакомя
с наукой о сельском хозяйстве, говорить о религии, о бы­
товых запретах, о кулацких хозяйствах, т. е. о всем том,
что здесь рельефно соединялось в фигурах нескольких
мулл, хорошо знакомых населению.

МУЛЛА

На следующий день, когда я остался в доме один,
без Лапина, ко мне пришел гость. Женщины в доме за­
шевелились и стали вызывать кого-то. Потом старухи
вошли ко мне в комнату и сказали, что идет мулла.
Вкатился толстый, как шарик, мужчина. Он долго не
143

мог начать говорить от >кары и усталости. Он сел передо
мной с ногами на стул и разглядывал меня. Говорил он
лениво, с расстановками. Глаза его оживились, когда он
увидел фотографический аппарат.’ Придвигаясь вместе со
стулом ко мне, он начал говорить, что у него есть аппарат
и все принадлежности, что он мог бы снимать местное
население, это было бы выгодно, но что у него фотогра­
фий не получается. Он попросил меня притти показать, как
надо работать с фотографическим аппаратом.
Итак, старухи, боясь проклятия мулл, бегут от фото­
графического аппарата, а сам мулла хочет устроить фо­
тографию.
Меня заинтересовал мулла и я сказал, что приду.
Мулла тотчас же шариком скатился со. стула и подал
мне большую, толстую ладонь. Через минуту я видел в
окно — он уже катился по улицам к себе в Нижнее Карино, и встречавшиеся старики снимали перед ним шапки.
Этот шариком катившийся мулла напоминал мне на­
ших вятских дельцов.
Едва вышел мулла, как в комнату стали набираться
старухи; они спрашивали, что говорил мулла.
~ Я сказал, что мулла хочет открыть платную фотографию.
Самая мрачная старуха плюнула и сказала, что нижнекаринский мулла — не настоящий мулла.
Вечером мы пошли с Лапиным к «ненастоящему» мулле.
В комнатах было очень просторно и опрятно, и они
ничем не напоминали жилище служителя культа, разве
только что на подоконнике лежала похожая на сдобный
пирог белая чалма..Мулла показал нам чуланчик, сделан­
ный им из фанеры специально для фотографических ра­
бот. В чуланчике этом все было сделано, как надо, вплоть
до фонарика для красного света. Но все было сделано по
книге-самоучителю фотографии и потому, как все, что
сделано только по книгам, не действовало.
Лапин сфотографировал жену муллы. Для того чтобы в
Карине не обратили внимания на это событие, заперли боль­
шие ворота. После этого вывели на двор женщину в зеленом
шелковом платье. На груди у ней была тяжелая, как хо­
мут, повязка, где висели николаевские, александровские
и екатерининские рубли. Из этих монет музей мог бы
составить себе нумизматическую коллекцию. Эти рубли
144

спарывались с пожертвованных семействами, где уми­
рали женщины, повязок.
Лапин снял этот облеченный в шелк столб, и на фотогра­
фии отдельные моменты вышли удивительно отчетливо,
точно их снимали каждую отдельно. После этого мулла
снова повел нас в дом.
Там за чаем, не отводя губ от блюдца, он спросил меня,
могут ли его принять в совпартшколу.
Я сказал, что ни в каком случае.
— Сан тогда можно снять, — сказал мулла.
В это время на далекой мечети загорланил муэдзин,
Н аш мулла поглядел в ркно и попросил нас немного по­
дождать. Он приступал к исполнению своих служебных
обязанностей. Он встал и вышел, надевая по пути чалму.
Минуты через три он появился на верхушке минарета
и оттуда его голос пронзительно запел молитву к востоку,
в направлении к Мекке, родине Магомета.
Я знал, что между Меккой и Кариной есть еще совет­
ские города, где растут миллионы строителей нового об­
щества, где русские и татары живут в тесном союзе, и
знал, что скоро они совместно выступят против мечетей.
Понимал, очевидно, это и сам мулла. Спустившись со
своего минарета, он стал расспрашивать меня о жизни
в Ленинграде и показал, между прочим, висевший у него
на стене диплом, выданный какой-то^сельскохозяйственной выставкой за представленную породу улучшенного
скота. Диплом этот был выдан в царское время и красо­
вался с двуглавым орлом.
Вместе с нами сидел у муллы рябой парень, каринский
почтарь. Мулла как бы не замечал его присутствия.
Когда мы заговорили о происхождении Карина, то поч­
тарь передал, как верное, что стоящие вокруг нас
холмы принесены сюда двумя великанами. При этом
мулла усмехнулся недоверчиво, вышел и возвратился с
книгой в руке. Это была та самая геология Рубакина, по
которой я в свое время учился и других учил геологии 1
ТАТАРСКИЙ ТЕАТР

В общественной жизни Карина крупным событием были
спектакли, которые начали устраиваться в крохотном
10

Вятские ваписки.

145

клубе. В то время (1926 г.) каринская молодежь не прео­
долела еще обычая, запрещающего парням и девушкам
собираться на улицах. Вечером вообще в Карине царила
тишина, лишь изредка нарушавшаяся группой парней
с гармошкой.
Девушки с парнями совсем не встречались и могли ви­
деться лишь в недавно устроенном театре. Театральное
представление поэтому приобретало значение большого
праздника.
В полутемном сарае, спиной к сцене, крепко сжимая
друг другу руки, сидели девушки с парнями. Другие,
наоборот, оцепенело глядели на сцену, читая на ней «ка­
кую-то новую правду.
Пьеса шла почти без грима и в тех же костюмах, в ка­
ких актеры ходилй дома.
Милиционера в пьесе изображал местный милицио­
нер! Учительницу — учительница, и вообще почти никто
из актеров не взял не обычных для себя ролей. Только
свирепого муллу изображал местный рабкор. Его сочи­
нения и была пьеса.
В середине пьесы пьяный (пьяные здесь — очень ред­
кое явление) залез на сцену. Так как он вел себя тихо,
то ему предложили стул, и он сидел на сцене^ не мешая
действию, и над сценой и над пьяным спустился, нако­
нец, занавес.
В перерыве из сотни татарских лиц, глядевших на. нас,
выдвинулось одно русское. Это был крестьянин ближнего
села, основавший у себя в деревне коммуну, А.Суходеев.
Он прославился тем, что как замечательный пимокат (ка­
тавший валеную обувь) скатал к сельскохозяйственной
выставке в Москве целый, не сшитый, валеный костюм:
френч, штаны и обувь. Этот костюм заслужил на вы­
ставке всеобщее внимание.
Но не в этом только заключалось искусство Суходеева.
Он сочинял стихи> главным образом на тему о комму­
не и новой жизни. Стихов он писал так много, что ими
были исписаны все стены в избе.
Суходеев говорил, что местному музею следовало бы
издать его стихи. Хотя в его стихах не все гладко, но сле­
дует принять во внимание, что он нигде не учился и к
тому же местный, свой поэт.
146

-г- И мне бы, старику, доставйлй удовольствие.
Мы договорились тогда с Лапиным непременно напе­
чатать его стихи, ко это почему-то не вышло, и в первый
раз стихи Суходеева в напечатанном виде я увидел много
позже в сборнике слободского отдела ьВАПП, который
прочел уже не в Слободском, а в Ленинской библиотеке в
Москве.
Суходеев выступил после спектакля со своими стихами,
а после стихов разговаривал с нами 6 том, что в этом
здании «наступает интернационал», т. е. в стремлении
к коммунизму смешались татары и русские. Сам он был
воплощением этой связи между Двумя народами.
Язык у него ^уже не крестьянский, это язык проходя­
щего человека, который везде бывал, везде выступал с
речами о коммунизме. И сам он как нельзя лучше прис­
пособлен к проходящей жизни. У него ничего нет своего,
нет ничего привычного, обжитого. И дом свой в деревне
он оставляет часто для того, чтобы итти работать: в од­
ном месте он пимокат, в другом — столяр, в третьем —
пахарь. И везде — поэт. Между делом, отрываясь от
рубанка или шерсти, расскажет (именно не продеклами­
рует, а расскажет) свои стихи. Его стихи декламировать
трудно, их надо рассказывать, в них рифма только слегка
удерживает речь, а иногда длинная прозаическая фраза
вырвется, и выходит — он уже не поэт, а оратор. А потом
начинается опять это трепетание созвучий и рифм, иногда
очень четких, а иногда как будто теряющихся.
Нас Суходеев приветствовал, как братьев, приехавших
изучать и собирать. К науке он относился, как к своим
стихам: она нужна.
После спектакля мы долго еще беседовали с Суходеевым и с местным рабкором. Был в Карине такой татарин,
который очень гордился тем, что он первый рабкор, что
им впервые изобличены каринские муллы, написана пер­
вая пьеса про мулл.
Эта пьеса была особенной его гордостью, — он писал
ее и играл в ней. Верхнекаринский мулла дал для спек­
такля свой халат, и в этом халате артист совсем походил
на муллу, только говорил страшнее, зверем. Сам мулла,
если бы вашел в театр, вряд ли бы узнал себя в этом иг­
равшем под разбойника человеке. Каринские муллы были
♦
147

ётепённыё, важные люди, с сознанием своей полной власти
над населением. И шесть больших мечетей стояли еще
в селе, не имеющем хорошего помещения для клуба,
стояли только для того, чтобы несколько стариков могли
зайти послушать арабский напев муллы.
Наша хозяйка собиралась в священный лес — собирать
валежник; по ее лицу я видел, что если бы не крайняя
нужда, она бы ни за что не поехала.
Лес пугал темнотой. Это был тихий, запущенный лес.
Сюда вообще остерегались входить без дела. Собирая
валежник, хоэяйка молчала. Молчал и ее сын, тот самый,
что не верил в бога, а верил в чертей.
Выехав из лесу, мы враз оглянулись на него. Посмотрев
на деревья, как на ладони стоявшие на пустом месте,
я понял силу запрета. Все здесь держалось силой запрета:
в лес ходить запрещено, стоять перед фотографическим
аппаратом воспрещено, вино пить воспрещено. И люди
живут как под.замком.

НОВОЕ В КАРИНЕ

Быт держал людей в лапах крепко, но возникало уже
то, что должно было уничтожать старый быт.
Я уже говорил, что мы остановились в помещении дет­
ской площадки. Это была большая комната, изукрашен­
ная цветными флажками. В мой второй приезд в Карино,
зимой, я остановился в той же комнате, и меня будили
детские голоса. Казалось, комната наполнялась множе­
ством тонко звеневших колокольчиков. Входили маль­
чики в отцовских высоких шапках, низко опущенных на
черные брови. Входили смуглые девочки, и весь этот*народ сначала робко жался у стенок.
Руководительница детского сада, молодая татарка, бра­
ла их за руки, утирала им носы, и через минуту 8венела
песня, которую пели протяжным голосом. Ребята ходили
кругом и руками представляли, что сеют хлеб и хлеб ра­
стет.
Детей в сад сначала приходило мало, но потом все больше
и больше, и как-то всем женщинам пришлось по душе,
что можно детей отвести в сад, и будут они играть там,
148

нарезать флажки и петь. Женщины к саду отнеслись
серьезно, как к началу школы.
Помещение детского сада, с флажками на т>тене и пор­
третами Ленина, казалось вдесь особенным еще и потому,
что мусульманский быт в окружающих домах не позво­
ляет украшения стен. Допускались только грубые ли­
тографированные картины с изображением глаза,*из кото­
рого истекают реки и рождается мир, с изображением
Мекки и священной Каабы — черного камня. Мусуль­
манский закон не, позволял других рисунков.
Здесь же висел во весь рост нарисованный ребятами
Ленин.
Рука, которую прежде приучали к одному — выводить
узоры арабских букв, которыми написан Коран, теперь
стала срисовывать портрет.
Ко мне пришел легкий и подвижной человек. Он ска­
зал, что он первый, и пока единственный, рабкор в Ка­
рине, что он пишет заметки в татарскую газету «Ингенчелер» о жизни Карина, и стихотворения о прошлом
татарского народа, о рассвете социализма, и пьесы на
родном языке для местного театра.
Он взял меня под руку и повел в свой дом.
Первый раз в Карине мне не подали самовара. Нам
было не до этого. Мы сидели и говорили о работе в этом
национальном районе.
— Чрезвычайно трудный село,-—оказал хозяин,' —
чрезвычайно трудный положения местного татарского на­
селения. Необходимо писать газет. Необходимо сесторонне
освещать жизнь отсталый слоя населения.
Он немного помолчал.
— Я стал вести борьба и политически объяснять вред
местный мулла, который живет Нижнекаринский улица,
писал газета «Ингенчелер»: мулла, который пьет водка,
а наш отсталый женщины служат ему. Газету «Ингенче­
лер» все здесь читали. Мулла делал провокацию. Он
поощрал темные слои населения выступить и обвинял
меня в равных делах. Тогда я сказал — хорошо! Пишем
пиесу «Жизнь муллы», где именно и описывается нижне­
каринский мулла. Совершенно такой мулла. Мы взяли
халат и чалму и играли совершенно такого муллу. Нет
никаких отличий. Мы открыто показали, и он сердится.
149

И, еще помолчав; говорит:
— Именно читаю политграмоту и все сочинения, где
подробно рисуется жизнь всего рабочего класса. В клубе
есть кружок, где беседуем еженедельно. Это новость для
татарского села. Но вот дома нет, где бы могла укрепиться
клубная жизнь. Ведем всестороннюю агитацию, это есть,
чтобы муллу сдавить по возможности. Мечети есть очень
просторный здания. Можно бы книга, пщола, все, что
нужно татарский молодежь.
— Это скоро будет, — сказал я, — раз начата партий­
ная работа: раз организована беднота, двинется и жизнь.
— Да здесь скоро будет все по-новому.
Это было сказано за блюдом чистой, красной малины,
душисто и легко пахнувшей. Ели я, Лапин, студентка ин­
ститута и подросток-татарин. Оказалось, что мы, люди
разных возрастов и трех национальностей, можем без
всякого напряжения говорить друг с другом об общих
интересовавших нас вопросах — о политике и школе.
Только синтаксис у нас был разный.
Мы сошлись недалеко от русского городка, на краю
татарского села, рядом с вотяцкой землей. Как делились,
как отгораживались друг ст друга прежде эти три про­
странства! И как теперь, после революции, судьба всех
трех народов — русского, татарского и вотяцкого —
оказалась одинаково сродной!
Почему эти три народа были так далеки друг от друга?
В татарской деревне первым кулаком и хозяином был мулла.
Он был властью, которому доверяло царское правитель­
ство. И мулла поддерживал в народе такие бытовые черты,
которые мешали соприкосновению с-другими народами,
которые замыкали маленькое татарское население в трех
деревнях и оставляли его в руке муллы.
Что касается вотяков, то русская власть предпочитала,
чтобы они жили в первобытном состоянии. Рабочие,
кустари вербовались из среды русских. Фабриканты не
считали вотяков способными к фабричной работе. Един­
ственно, о чем заботились, это о том, чтобы укрепить
православие у вотяков. Укрепляя православие, в котором
видели средство дисциплинировать народ, этим самым
укрепляли и древние вотяцкие суеверия. Вотяк одно160

временно молился и Никчэлаю-угоднику и лесным богам.
Вотяками владели обычаи далекого прошлого, которые
мешали им даже как следует узнать язык окружающего
населения.
Я запомнил очень интересный случай. Я был на суде,
где судились вотяки о разделе. Одна вотянка давала по­
казания на вотяцком языке, так как не понимала русского.
Ни один из вотяков не решился перевести ее речь на
русский язык.. Тогда татарка, знавшая вотяцкий язык,
переводила вотяцкую речь на татарский, а татарин,
знавший русский, делал перевод с татарского на русский.
Вотяки охотней знакомились с языком близлежащего
и тоже одинокого среди русских деревень Карина, чем
с языком, на котором говорили на сотни и тцсячи верст
вокруг.
КРУГЛОВО

Мы ехали к Круглову. Перед нами развертывалась на
горе большая деревня с несколькими улицами. Сколько
ни было домов — все были маленькие, убогие. Не воз­
вышалось над деревней больших, железом крытых крыш.
Попалась женщина и поклонилась. На груди у ней
звенели бусы, монеты, и самый нагрудник напоминал
павлиний хвост. Игла тонко и нежно вывела какие-то
квадратики, пестрые Глаза, зазубринки. Лицо у женщины
было спокойное, твердое. Вся твердость лица как будто
была собрана в скулах и немного косых нешироких гла­
зах.
Позванивая бусами, она пошла дальше, и перед нами
остались одни поля, на которых чертило свою косую
тень проносившееся над ними облако.
И опять попалась женщина и так же прошла в безмол­
вии.
У села — маленький лесок, где точно пять человек,
стоят, задумавшись, елки. Подъехав ближе, мы увидели,
что лесок образовал здесь чащу, и среди чащи — нечто
в роде ложа, в котором среди веток и хвои свалены стран­
ные вещи: разбитый горшок, одежда, которой так ин­
тересовался Лапин, — уже тряпье, прогнившее до дыр.
Извозчик объясняет: вотяки после смерти человека вещи
161

покойного уносят в лес не на могилу, а просто оставляют
в лесу. Если умирает женщина, то кладется кусок мыла,
гребень, горшок, та последняя одежда, которую она
носила. Позднее на кладбище, где хоронили вотяков, я
видел на крестах трубки, кисеты, куклы, игрушечный
лук. Вот могила старика, — на кресте висит та трубка,
с которой он, уже отвыкнув от работы, ходил целый'день.
Куколка на кресте на могиле девочки, а игрушечный
лук — на могиле мальчика.
В конце прошлого столетия в одном селе Глазовского
уезда (теперешней Вотобласти) была эпидемия сыпного
тифа. Один за другим умирали и ученики местной школы.
Когда в конце года учительница стала собирать от учени­
ков выдававшиеся им школой казенные учебники, ока­
залось, многих учебников нет. Умирая, они уносили с
собой в могилу книги. Родители клали в гроб ту книгу,
с которой проводили время дети перед .болезнью.
Вещей у вотяка немного. Свет едва влезает в маленькое
окно, чтобы осветить угол стола, "люльку, качающуюся
на длинном шесте. В углу стоит не то полено, не то огром­
ный деревянный стакан; из него поднимается голова ре­
бенка. На затылке у него грязный, засаленный чепецтряпка. И на чепце этом зуб волка да лисий хвост. Я
хочу одновременно избавить ребенка от этого грязного
украшения и приобрести для музея амулет. Но мне не
хотят отдать. Наконец, приносят другой, подобный пер­
вому чепец и перед тем, как отдать, долго моют, чтобы ни
одна капля пота ребенка не попала в чужие руки.
Нам выносят женскую одежду. Из короба вываливаемся
на стол пестрая груда пестрых, огненных, черных одежд:
то, что надевают на грудь, то, чем подпоясываются, то,
что носят после свадьбы первую неделю и потом не на­
девают никогда.
— А нельзя ли купить этот свадебный убор?
Нет, его купить никак нельзя. Впрочем, после долгихдолгих разговоров с мужем тень или улыбка мелькает
на лице хозяйки. Может быть, можно купить. Мы дадим
за него двенадцать рублей. — А что скажут люди, когда
узнают, что продали? — И вдруг нам его отдают. По дороге
учительница рассказывает нам, что вотяки тихонько от­
резали от конца одежды несколько лент, для того чтобы
152

сохранить в них дух одежды. Остальное отдали нам.
И мы увезли одежду в музей, надели эту одежду на
манекен, и она там стояла на виду у всех. Но это была уже
не та одежда, которую вотячка надевала на свадьбу,
душа одежды оставалась в вотяцкой деревне в отрезанном
куске.
Мы купили также ^коллекцию, нагрудников. Нагруд­
ник ■
— это четырехугольник, расшитый шерстью и шел­
ком. Его может надевать женщина лишь после замуже­
ства. У девушек вместо этого вышивается лишь угол
ворота.
Нагрудник, как и все вотяцкое вышиванье, отличается
тем, что в нем нет ничего изобразительного — ни цветов,
ни листьев, ни коней, все вышито геометрическими фор­
мами — кругами, полосками.
Поэтому многие ученые о вотяках писали, что изобра­
зительного искусства у них нет, что вотяки народ не до­
росший до сложных, красивых образов, какие встречаются
в искусстве других народов — на прялке й сундучке в се­
верной русской деревне, на одежде украинки, на оружии
кавказских племен.
Только я подумал о мнении этих ученых, как мы зашли
в школу, в квартиру учительницы Кибардиной, и мне
показалось, что я вошел в музей. Больше! Я вошел в
цветущий сад, ибо все стены цвели и сияли.
Цвели и сияли они от того, что были полны страницами
из ученических тетрадок. Но страницами странными.
Казалось, радостный мороз осел на них, как на стекле,
лучистыми легкими узорами. В узорах этих было пение,
был бег. Среди цветов бежали лошади. Расцвела, как
куст, изба. А в этом рисунке просто два стула разговари­
вают друг с другом. Поставлены два стула — больше
ничего, но так нарисованы умело и умно, что кажутся
удивительной игрой.
Самые простые вещи на этих листах приобрели не­
обыкновенный играющий вид., Отчасти это зависело от
цвета. Рисунок был сделан легким пером цветными крас­
ками. Одни рисунки были как бы выкованы, другие ка­
зались вырезанными по дереву, третьи — вышитыми.
Одни рисунки, казалось, мог сделать только древний
охотник на камне, — такой четкой, решительной линией
163

они были обведены, а другой рисунок— цветы — был
так сложно и тонко разузорен, что думалось — это
украинкё вышила шелками.
Если бы ученых-этнографов подвёсти к этим рисункам,
они бы сказали: вот множество народов, у каждого свое
искусство, как у каждого свой особый язык. Удивились
бы народам и отошли.
А все эти языки и искусства были языком вотяцких
ребят, детей тех вотяков, о которых писали, что у них
искусства нет.
— Кто это рисовал? — спросил я учительницу.
Александра Петровна Кибардина отвечает:
— Все мои же ребята и рисовали. У нас красок не
было, я развела чернила из краски, которой моты красят.
Было лето, и ребят нельзя было найти в школе. Где
же ла полях, в’избах узнаешь, кто что из них рисовал.
Я решил приехать зимой и забрал с собой несколько
великолепных рисунков.
Вот оставляют нас поля и село Карино, и мы снова в
городе и, кажется, проехали громадное пространство.
Из всех моих путешествий ни одно пространство не за­
поминалось таким большим, как Эти пятнадцать кило­
метров от Слободского до Карина и Круглова. Путеше­
ствие в Уссурийский край — одиннадцать суток на по­
езде— казалось мне легким по сравнению с этим первым
путешествием от Одного народа к другому.
Я не забывал вотяков в Ленинграде, я думал о них,
просыпаясь, каждое утро. Снова город, музеи, и где-то
близко, под сердцем, живут вотяки.
ЛЕНИНГРАД ОПЯТЬ

Я снова в Ленинграде. И брожу по музеям.
Днями сидишь в Русском музее — в этнографическом
отделе.
Еще недавно на моих руках был запах хвои, запах де­
рева. Теперь я сижу в огромном вале и перед собой
вижу то же любимое мною дерево: игрушки, налич­
ники с изб, резвый узор, летящий по деревянной доске,
загорающийся сотнями красок и теней.
Стоящяя за стеклом игрушка так и просится мне в
164

руку: это яркий голубой конь, спесивящийся длинной
гривой, задравший черненький хвост.
Здесь все это музей — но ведь я видел это два .месяца
тому назад — среди вотяков. Но эдесь в музее я видел,
великоруссов, украинцев, русский север — все это блестело,
разноцветно жило передо мной. Но вотяков я видел только
тогда, когда голодный возвращался домой. Хлеба не
было, я раскладывал на столе рисунки и жил.
Я выставил свое собрание вотяцких рисунков в одном
ученом обществе. Я мало читал раньше об искусстве и,
начав доклад, остановился. Я не знал, что говорить.
Потом вдруг поползли слова, как-то даже без мыслей
рождались они и вдруг выносились наверх.
И я сам точно впервые слушал, что говорю, точно го­
ворил другой человек, а я слушал его в радио.
— Когда подъезжаешь от русского города к вотяцкой
деревне, — говорил я, — видишь страшную немоту и
вместе с тем яркую речь. Речь эта — красные вышивки
на груди вотячек, молчащих, немых, не знающих порусски. Народ сотни лет не мог сказать своего слова.
Среди этих полей яркость его и немота были необычайны.
И вот по этим рисункам мы можем видеть, как ярко и не­
обычайно может говорить народ. Если он молчал, то
это не от отсутствия в нем способностей. Это молчание
характеризует не вотяков, как это пытались доказать не­
которые этнографы, сообщая, что «вотяки народ малораз­
говорчивый», а прежде всего характеризует тех, кто по­
корил вотяков и держал их в руках. Это «молчание»
умели создавать пристава и попы. Ученые лучше бы сде­
лали, если бы занялись изучением истории того, как
создавалось вотяцкое молчание.
Иротин меня сидел старец, внимательно приложивший
руку к уху. Он наблюдал рисунки и меня с профессорским
вниманием. Впрочем, он переставал быть, профессором:
старость губила его — она забелила его лицо, и губы его
были уже не живые.
Он встал после доклада и, глядя не на меня, а в меня,
сказал: >
— В Индии, в индусском искусстве, я встречал такую
же фигурку. Это подтверждает мою теорию о старинных
путях влияний Индии да финнов.
1 бб

И сел, вполне довольный.
Встал другой ученый. Он появление разнообразных
животных в вотяцком искусстве относил уже не к влиянию
Индии, а к влиянию учительницы.
— Как вы сказали — Кибардина? Вот она их и вы­
учила рисовать.
И он сел, тоже довольный.
А третий член собрания придвинулся ко мне с креслом
и сказал:
— Вот видите, с того кресла поглядывает на вас чело­
век с такими живыми глазами. Бойтесь его. Это извест­
ный этнограф % *. Он у вас попросит на пять дней рисунки.
Если вы дадите, — пропали. Никогда не вернет. Бойтесь
его.
А председатель резюмировал.
— Видно* — сказал он, — что вотяки народ талантли­
вый. Следует пожелать дальнейшей разработки этого
вопроса. Не можем не пожалеть, что точно не этикетиро­
ваны рисунки, не указано, кто рисовал и сколько ему
лет, девочка или мальчик. Приступим к следующему до­
кладу: заслушаем сообщение о головных уборах у женщин-вепсов.
Эти люди думали, что, изучая головные уборы и назва­
ния деревень, они выполняют какой-то и перед кем-то
долг. Если бы они действительно изучали! Но они не
изучали, они больше излагали и резюмировали, чем из­
лагали факты. Факты растворялись в потоках слов, как
сахар в горячей воде. И слова были старчески-витиеватые,
беспомощные. Этот поток слов называли научным исследо­
ванием. Действительно, тому, кто свой век провел в том,
что описывал формы головных уборов, трудно было писать
о новом в жизни.
Одна встреча, запомнилась мне сильнее других.
На собрание ученого общества два раза звонили из
театра, где гастролировал тогда московский театр, —
просили меня немного задержаться: артист %* играет,
но кончится спектакль, и он придет обязательно взглянуть
на рисунки.
Уже ночью после дек лада, выходя, я встретил вбегав­
шего в подъезд человека с полным добрым лицом.
Он опоздал, стоял, только что сняв с себя грим, в вести163

бюле, и сразу заговорил о рисунках. И когда вместе с ним
мы шли под вечерним ленинградским небом, он говорил
мне, как, бывает, говорят с самим собой в ясные ночи,
что он играет сейчас, думая, что вокруг растут дети, и
это дает смысл его игре. Этот человек, поверивший с чужих
слов, что и мне дети указали что-то важное, говорил о
своей семье и о театре.
Легкость, с которой он разговаривал, добродушие, на­
конец, его неутомляемость — сразу после большого спек­
такля притти в новое место, для того чтобы сидеть и спра­
шивать о чужом искусстве, — эта его легкость мне за­
помнилась.
Через два дня я пришел к нему в Европейскую гости­
ницу. Он сидел и ждал меня в вестибюле, чтобы мне не
пришлось искать номера. Он и в номере так же сидел,
как и на приступочке, готовясь итти на спектакль и раз­
глядывая добрыми и холодноватыми немного глазами
рисунки. Увидев на них вотяцкие надписи, он просил
меня произнести эти слова. И лицо его шевелилось, когда
я произносил: видимо, он их твердо запоминал. Через
речь ему передавалась внутренняя игра вотяка — движе­
ние его лица и тела. Он не удивлялся тому, что у вотяков
появились такие рисунки, а каждый рисунок принимал
как должное, необходимое.
И когда я думаю, кто больше оценил эти рисунки, я
вспоминаю этого артиста, который лицом своим старался
запомнить вотяцкие слова.

ПО УЛЙЦ4М

В перерывах между работой и заседаниями я брожу по
общежитию, выхожу в снежный город, и мне кажется —
живу одновременно в Ленинграде и в Вятке.
Когда на голове туго сидит шапка, к голове приливает
кровь, все вокруг отлагается в твоем восприятии немного
по-иному. Здания кажутся выше, стены круче и реши­
тельней.
Я ходил в тугой вятской шапке'. Город медленно эажигал огни~— расцветал огнями, тонкими и нежными,
пухлыми и острыми. Из открытых ворот тупо глядели

дворы. Ветерок пробивался холодный, бойкий. Толпа
людей с портфелями шла точно с победы. А она просто
возвращалась из учреждений обедать домой. Меховые
воротники искрились, играли снежным светом. Во рту
у меня была пустота. И еще ниже, там, где начинается
пищевод и все органы пищеварения, тоже была пустота.
А руки казались неприятными й легкими, как стекло.
Это значило, что я был голоден.
Я съел свой недельный паек и теперь — камень вместо
хлеба: дома, дворцы, площади.
Я шел по улице, губившей меня своими огнями. Уста­
лость забиралась в плечи, садилась выше — в голову.
Голову точно отрывало ветром. Она походила на ту кон­
струкцию, которую из человеческой головы делала на
полотне футуристка Розанова. Мне казалось, что я
чувствую те места, где текут мысли. Сами мысли остано­
вились, и я чувствую свод, называющийся моим черепом.
Я не останавливался, я сам останавливал себя.
Я остановил себя у кино, над которым горело огненное
имя сегодняшней кинокартины. Пропустил мимо себя
толпу черных пальто и воротников. Потом пустил себя
дальше, и дальше уж оказалась площадь со всадником,
тяжело уставившим к земле плечи. Мимо всадника шли
люди на вокзал. Вокзал стоял прямо — светлый, как
будто не в городе, а в пустыне. И да часах светлых мед-,
ленно двигалась, трогая цифры, стрелка.
Это ленинградское время — половина пятого.
Отсюда поезд подхватывает людей в новое время — к
Череповцу, Тихвину, Галичу, Бую, Никола-Полома, Поназырево, Свеча, Ацвеж, Котельч, Оричи, Лянгасово,
Бысиряги, Вятка.
Вятка была так близко, точно я ее е площади трогал
рукой. Но у меня недоставало силы тронуть ее как сле­
дует, и она выпадала с площади, и опять передо мной
строго и осудительно горел вокзал.
Тогда в припадке какой-то веселой силы я побежал под
бьющими небо светлыми снежинками, хватаясь за жест­
кий, неприятно быстрый хвост трамвая. Через секунду
я уже был на двигавшей меня высоте, и Ленинград от
меня спокойно удалялся.
Я стоял не на площадке, я стоял на том месте, где нет
168

места для пассажиров, где вообще нет никакого места
но где люди все-таки стоят, держась за стенку за неожи­
данные ее выступы, выслушивая ругань кондукторши.
Я ехал без. билета в торжественном тихом настроении.
Бывает, что когда сердце перебьется отчаянными рит­
мами, оно начинает само биться тихо и весело. И от того
снег, падающий в реку под мостом, и здание, из которого
в город горят огни, кажутся веселыми и мирными.
Я потом понял, что именно в этот момент, когда я стоял
против вокзала и бездушно глядел на светлые часы, в моем
теле бесповоротно возникло намерение не оставаться на­
всегда в этом городе. Я точно освободил себя от чего-то.
В общежитии я осмотрел свой желтый полушубок и
разложил его перед буржуйкой, чтобы на него лечь и чи­
тать «Логику».
ОБЩЕЖИТИЕ

Заря раздвинула дома. Между домами показалось яс­
ное легкое небо и заблиставшее на нем облачко. В ком­
нате трещала печь-буржуйка. Я врылся в книгу, но слова
с нее не шли на\дюй язык. В коленях моих была какая-то
тяжесть, и голова на плечах держалась не совсем ровно.
Между тем густой и очень сладкий голос уже за стеной
пел. Трогал самое мое сердце. Здесь за стеной жили трое
цодруг из далекого северного города. Пели они тягучими
голосами, точно растворяли куда-то двери. Точно обни­
мали кого-то. Такая была песня,,
Я переселился к ним на час, затворив свою буржуйку.
Самак полная из них сидела посреди комнаты во все
время пения — равнодушно как роза. На щеках у ней
был природный отцовский румянец и бровь была гладкая.
Она пела, не смотря ни на кого, не горлом, а грудью.
Другие две сидели за чайным столом, сидели точно в саду
под деревом с тихими улыбками, с «логикой» и «биологией»
в руках. На чайнике оттаивало яблоко, и слезы с него
капали на. скатерть.
Казалось, стоило мне протянуть руку к этой скатерти,
на которой плотйо и добродушно вышиты в рифму цветы,
птицы, как начнется во мне спокойная жизнь — без слез,
с тишиной, широкой тишиной. С вечной тишиной воло169

Годекой улицы. Но в тот момент, когда я уже начинал
касаться этого, точно твердая рука сводила меня, и я
чувствовал себя, как всадник посреди стеии, и на языке
горький вкус воли.
И я, дружа с вологодской тишиной, расцветшей в ком­
нате за моей стеной, думая часто о руках белых и тихих
и о рте сильном, как золото, и, вдумываясь в этот напев
широкораскинутых бровей, все-таки воображал себя всад­
ником и видел под собой горячую нестихающую землю.
И манило меня ехать-ехать и слушать всю эту широкую
землю.
‘И как другие бывают сыты любовью, я был сыт чув­
ством полета, облекавшего все мое тело. Мне снились
дороги, слова с дороги я вдруг вставал среди ночи и ви­
дел перед собой быструю и чистую дорогу. Хотя^это каза­
лось и были ленинградские крыши в белом свете здеш­
ней ночи.
v Точно какая-то птица поселилась во мне. И я стал изу­
чать язык. Я засел в публичную библиотеку, для того
чтобы читать, чувствовать на своем языке великолепную
речь. Я читал сказки, словарь Даля, пословицы и пого­
ворки, песни.
И я старался сам писать. Но от этого момента, когда я
начал учиться читать и слышать, до того момента, когда
начал чувствовать ценность в своем языке, прошли годы
странствий.
Моя жизнь развернулась по такой логике: сначала
работа—год непрерывной воли; потом узнал русский язык;
потом стал путешествовать. Дальнейшая моя судьба выхо­
дит из пределов, поставленных этой книгой, и я не говорю
о ней. И только сейчас, когда написал, почему-то вспоми­
нается душный, крепкий, раздольный запах елки, под
которой я сидел над вятской широкой рекой.
Брови чуть парированы на лице молодом, дикой све­
жей окраски полные тяжелые руки и мирный спокой­
ный рот. Она над книгой сидела, весело изредка двигая
ресницами. И взгляд у ней был синий и пристальный.
Я заходил только на полчаса выкурить напиросу. Гово­
рила она почти исключительно об историческом материа­
лизме, о том, что дух — выдумка буржуазных ученых,
что в мире живет только материя.
160

— Как вы думаете—на что я гожусь?—спрашивал я её.
А она, не отвечая мне, начинала петь. Потом долго кури­
ла и говорила мне и пылко и сухо.
— Вы должны двигаться.
И гремела посудой и ругалась, иголкой прочищая при­
мус.
Потом сверкнет примус короной синих огней и стоит на
нем чайник.
Она сядет ко мне совсем возле и говорит точно И8
книги.
— Надо учиться. И усмехнется.
— Я, знаете ли, ведь учусь, — говорил я тихо, по%ги
не разбирая своих слов сам.
*
И мысли мои отлетали куда-то к широким рекам. Я
докуривал папиррсу и вставал уходить. Она смотрела
на меня, и по ее кривой и твердой улыбке, по обветрен­
ному лицу и синим глазами я угадывал, что она чело­
век того же ветра, что и я.
И я тоже криво улыбался и уходил к фунту хлеба,
ждавшему меня на подоконнике. И когда я ложился
спать, то на меня все веяло и веяло широкой рекой, и
рука большая и легкая проводила по волосам. И к ноз­
дрям скоплялась кровь.
После этого ночью снилось пространство. Тугие лапы
сна держали меня^ но пространство синело за простран­
ством, пространство за пространством шло. Вот когда
начнется лес и будет итти между повозкой и лесом ночь
и больше ноздрями чувствуешь, чем видишь, ночное поле.
И пыль у тебя на брезенте и руки холодны, а впереди еще
поля и ночь.

СНОВА У ВОТЯКОВ

Я ехал в Круглово так с таким чувством, с каким ездят
на свидание с большим художником, с талантом.
И меня встретил снег, блестящая зима, черные крыши
Круглова, толпа перед кооперативом, — все обычное,
что я привык видеть в деревне, что не отличало Круглова
от других деревень русских.
Я остановился в избе, жарко натопленной, грязной.
11 Вятские записки

161

Мне отвели вторую комнату, где были стул, стол, где я
мог поставить фотоаппарат и разложить книги. Я среди
книг привез, между прочим, латинские стихи «Энеиду»,
считая, что в свободное время буду учить латинский язык.
Но мне ни на минуту здесь не пришлось почувствовать
себя наедине. Я переоделся, сел за книгу перед блистаю­
щей зимой, которая весело глядела в окно, и вдруг услы­
шал за собой тусклый кашель. Оказывается, все время
в комнате я был не один. *
Но нельзя в то же время сказать, что я был в обществе.
В комнате, кроме меня, было молчаливое существо, вы­
дававшее себя только кашлем; 8а легкой занавеской, в
углу, в груде одеял, лежала старуха.
И я месяц жил 6о странным и смутным чувством, что
около меня кто-то есть, но этот кто-то совсем не интере­
суется моей жизнью и как бы не присутствует в комнате.
Хозяин дома был плечистый рыжий вотяк, он был по­
стоянно в разъездах и редко заходшгко мне. Зато часто
сидела со мной вдова его умершего брата — Дуня, еще
молодая женщина.
Эта Дуня тогда, в 1926 году, была единственной жен­
щиной в Круглове, считавшей липшим вотяцкий костюм.
На ней не висело ни монет, ни раковин, она ходила в
легкой ситцевой кофточке.
Говорила она всегда на одну и ту же тему: что ей жить
в Круглове? Семья здесь тяжелая, братья все время де­
рутся. Ей надо уехать, выйти замуж; или же «Все ду­
маю я, я поеду учиться, буду учиться и только учиться».
Ее свободная, нестесненная походка, широкий жест
и почти девический голос не давали возможцости опре­
делить ее возраст. Она приходила, садилась к столу и
перелистывала книгу.
— Это какая книга, Сиволодушко? — (так она звала
меня). — Ровно и буквы на наши?
— Это «Энеида», латинская книга. Это на старом языке
написано, теперь этот народ уже умер.
Она молчаливо повертела книгу и вышла. Минут через
десять, расправляя бороду, вошел хозяин, только что
вернувшийся из города, где он был по каким-то делам.
— Говорят, у тебя Ениеда есть? — спросил он. меня,
как о знакомой вещи.
162

— Есть-то есть, — сказал я, — да я и сам как следует
читать не умею.
— Прочти Ениеду, Сиволодушко, — снова появилась
Дуня.
На улице у нее даже появилось какое-то парадное ожи­
дание. Вотяки вокруг меня сели, как на празднике.
И я стал читать непонятную и себе и вотякам древнюю
песнь римского народа. Вотяки не спрашивали о смысле
слов. Дуня сидела прямо, сложив руки на коленях, веж­
ливо, как сидят в гостях за столом. После конца чтения
она поклонилась.
— Благодарим, Сиволодушко, что читал Ениеду.
Мне неизвестно, как восприняли они «Ениеду», но
ведь и самая любимая песня, которую здесь поют вотяки,
лишена слов и звучит она, как для меня «Ениеда», —
для каждого в ней прекрасный мотив, но нет слов и зовут
ее вотяки «ой-ой» и до вечера не кончат.
Это рассказывала мне Дуня о посиделках: в черной
бане собравшись, сидят девушки и вышивают и пря­
дут— Теперь мы тебе покажем, как сидят наши вотяки.
У нас на празднике плохо, черно.
Действительно, в Круглове не было клуба и повели
меня в низенькую баню с запахом гари от стен, такую чер­
ную, что слабый свет прилепленной к стене свечи только
усиливал эту черноту.
Девушки и царни сидели тесно, как пчелиный рой, и
над этим роем вэлетала песня, крылато звонкая, испол­
ненная шумов, криков. «Ой-ой» 1 Песня эта напоминала
разговор без слов, одними звуками. Поющий точно об­
ращался к кому-то, что-то задумывал сказать. И, я по­
слушав, мог бы сказать вотякам словами Дуни: «благо­
дарю, вотяки, что вы пели свою «Ениеду»».
Эту вотяцкую Энеиду можно, однако, слышать редко.
Вотяки при русских стесняются петь ее. К вотякам че­
рез школу проникают те вотяцкие песни, которые по­
ются в Вотобласти, песни со словами, с сюжетом.
Интересно, что в этой маленькой группе вотяков мед­
леннее исчезают из быта и искусство вышивки и песня,
медленнее, чем в Вотобласти, сплошь населенной вотя­
ками.
163

ШКОЛА.

Школа помещается не в деревне, она стоит в километре
от нее, в селе Круглове. Селом называется церковь, три
поповских дома и школьный дом.
Утром, закутанные в материнские шали и в отцовских
больших шапках, ребята переходят воющую снегом рав­
нину. Горячие, красные от мороза лица. Дуют на руки.
Греются, сжавшись у печки. А на стенах то, что отличает
эту школу от других школ района, — яркие, цветными
искрами заполненные рисунки: цветы, коровы, птицы и
рыбы.
^
* Это дети, собираясь на зимние каникулы в двухнедель­
ный отпуск, украсили стены школы. «Когда мы придем
снова к школу, нам будет веселее сидеть здесь».
Когда дети устают от урока, они просят порисовать.
И учительница раздает им бутылочки с разноцветными
чернилами. И класс сразу заполняется легкой песней. По­
том отдыхает, свободно дышит. Рисуют. Вот один водит
над бумагой пером, еще не касаясь бумаги.
Линии уже готовы у-него в движении руки. Он много
раз повторяет это движение, как напев. И вот опускает
перо.
И начерченная им линия сохраняет всю живость его
движения.
Не знаешь, что это будет, но уже радуешься ветвя­
щейся, сильной линии.
— Что ты рисуешь?
— Пока еще не знаю...
И потом линия превращается в ветвь, концы ветви об­
растают цветными узорами, кругами.
— Пожалуй, это цветок будет, — говорит мальчик.
Другой, нарисовав цветы и рыб, думает нарисовать из
книги лошадь.
Для'этого он берет раскрытую книгу и держит ее перед
глазами.
Потом, после долгого внимания, он обводит пальцами
линию рисунка, проверяет, запоминает все его изгибы.
Потом, сложив кцигу, пальцем в воздухе повторяет этот
рисунок. А теперь — пером по бумаге, и получается конь,
красивее и интереснее, чем в книге.
164

И вдруг вся школа, по знаку учительницы, срывается
с парт в прихожую, из прихожей, падевая шапки№ шубы,
по лестнице — в снег- И кружится веселая толпа, бро­
сая друг друга в снег, заваливая друг друга снегом, с
веселым звонким криком.
1 И потом опять пойдут рисовать, учиться так же легко,
как сейчас лежали под снегом.
Я расспрашивал ребят, кто из них у кого учился, и
получилось, что все учились друг у друга, хотя были и осо­
бенно заметные художники.
— Вот Степан Головков хорошо рисовал, а теперь он
уже не учится. А теперь Антонина хорошо рисует.
Антонина сидела тут же и, равнодушно относясь к
этому заявлению, делала на бумаге нежную, легкую
ветвь, необычайно похожую на украинский орнамент.
Я заметил, что рисунки прежних лет были сделаны
твердыми, бегущими линиями, а теперь ученики рисо­
вали уже не линией, а едва касаясь пером бумаги, ос­
тавляя на бумаге мелкие точки и штрихи, которые, со­
четаясь вместе, давали уэор — легкий и яркий, как ра­
дуга.
Я стал узнавать о Степане Головкове и узнал, что ху­
денький, выглядевший моложе своих двенадцати лет маль­
чик, племянник хозяина, приходивший в нашу избу по­
сидеть и посмотреть на меня, и есть тот самый Степан Го­
ловков.
Мы завели знакомство, и Степан стал приходить ко мне.
Он являлся с пузырьками краски, садился за стол, гля­
дел на перо, потом соображал величину бумаги и пускал
по листу громадную ветвь, на которой вдруг вырастали
листья и цветы.
Головков не лепил на ветвь цветы и листья. Цветы и
листья как-то сразу появлялись среди узора. Сначала на­
рисована ветвящаяся линия: она красива, и рисунок ка­
жется оконченным, к нему нечего добавить, можно по­
весить на стенку. Но Головков поискал рукой в воздухе
линии и снова опустил перо на бумагу, и ветвление ус­
ложнилось: линия бежит, закручивается, сияет усиками
на концах. И вот в этом плетении начинает появляться
краска: отдельные участки узора закрашиваются. Но попреяшему видишь на листе один чистый ритм — и вдруг
Ш

взглянешь по-иному: да ведь это т е рисунок ягод, а не
узор. В-лице вдруг увидишь другое лицо, а подошедший
педагог за спиной скажет: «реально изобразил».
Так возникает образ.
«-Натурализм» рисунков был лицом, которое медленно
появлялось среди ритмов, простых и чистых линий.
Нарисовав рисунок, досказывали его подробностями
и тут уже не просто двигали рукой с пером (сначала над
бумагой потом на бумаге), подпевая, а уже мыслили над
рисунком, добавляя подробности. Эта мельчайшая нату­
ралистическая подробность среди богатого фантастиче­
ского плетения делала рисунки гениальными.
В рисунках Головкова все летело, все двигалось.
И бурный стоял конь всеми копытами в воздухе. И
ветка малины нежно обходила его.
Головков нарисовал сидящую против кота бабушку,
нарисовал агитатора, тоже окружив его ветвями.
Как-то придя в школу, я предложил ребятам напи­
сать по рассказу.
. Не помню, с чего это у нас началось. Кажется, я рас­
сказал о Москве и Ленинграде, сказал, что их рисунки
там будут и что туда же можно отвезти их письма. И
ребята стали сочинять.
Я привожу здесь эти письма: они похожи и на рисунки
вотяков.
Так же, как рисуя, ученик задумается и вдруг чертит
на бумаге прекрасную линию, и повторяется она, вет­
вится ; так же повторяется и в^етвитсй речь у иного пищущего. Он точно песню поет, когда пишет.
Вот сочинение Финицкого:
«Я хочу учиться Ленинграде. Пионером год учился.
Теперь комсомолом год учиться. Я рисую большую со­
баку. Мне это больно нравится — собак рисовать. Я ри­
совал большую кошку. Мне это больно нравится — кошек
рисовать. Я рисовал большую лошадиную голову. Мне
это больро нравится рисовать.
«Ленин говорил мне «учись», и я учился. Мне ум при­
шел. Я больно хочу сейчас учиться».
Я как сейчас вижу Финицкого. Он напишет строчку и
смотрит на нее. Потом шепчет дальше и опять смотрит на
строчку. И потом с удовлетворением несет мне свое письмо.
Ж

А вот Петр Кайсин, маленький, кругленький вотяк,
пишет о том, как он рисовал:
«Я любил лошадь рисовать. Рисовал я его карандашом...
Мне хотелось чернилом рисовать. Я потом спросил, и мне
учительница дал. Я потом порядочно рисовал. Меня по­
том любил учительница. Я, конечно, рисовал красиво и
хорошо. Тогда у меня унесли Ленинград.
«Мне послали подарок бумаги. Я эту бумагу писал. И у
меня опять Москву унесли. Там мне подарок — деньги.
Эти деньги я купил карандаш и бумаги, и перо, и
ручки, и чернило. Карандашом я писал, а пером рисовал.
«И меня учительница похвалила. Я смеялся. Мне было
весело. Я потом домой пошел и сказал отцу. Сказал «моло­
дец!» Мне весело показалось. Я потом кататься и упал.
Сам себе смеялся.
«Петр Михайлов Кайсин».
И еще сочинение того же Кайсина. В нем он к действи­
тельным фактам прибавил и выдумки. Захотелось ему,
видно, написать не просто письмо в Ленинград, а рас­
сказ.
«Рассказ про мальчика. Лето.
«Я однажды лошадь увел... Упал и руки сломал. Два
месяца хворал. Четыре раза ходил фершалу. Болеть стал.
И дрова рубить — ногу рубил. Потом вима стало. Мне хо­
чется капкан поставить. Я, конечно, капкан поставить
пошел. Мне навстречу попадал волк. Я очень испугался,
вернулся и отцу сказал. Отец мне сказал: «лучше пойди
ты учиться». Я, правда, пошел учиться.. Учился, ничего,
хорошо. И домой пошел: мне навстречу попадал медведь.
Я в лес побежал. Теперь мне надо дорога искать. Искал
какой-нибудь дорога. Нашел. Пошел мне какой-то чело­
век. Я у нее спрашивал: «Пойди эту дорогу». Я пошел,
конечно. Деревня пошел. Я спрашивался. Они мне ска­
зали. Я потом там жил.
«Петр Михайлов Кайсин. Мне десять лет».
В языке вотяков не различается пол, нет падежей. И
это отразилось на русских сочинениях вотяков.
Нам редко цриходится видеть, как^создаются произве­
дения искусства. И почти никогда не удается видеть, как
произведения искусства создает толпа в тридцать чело­
167

век, из которых каждый похож на других и из которых
каждый подлинный и большой художник и веселый и
здоровый человек.
Со спокойным устремленным лицом, на котором твердо
обозначены скулы, сидит девочка Кайсина. Она точно
шепчет что-то в бумагу. А ее пальцы ровно держат перо.
И вот блестящий цветок ложится на страницу школьной
тетради. Вот она оставляет рисунок и пристально смотрит
на него, с тем выражением, с каким врачи щупают пульс
в руке человека. Потом она опять склоняется над тет­
радью. Ее рука легче самого легкого держит над тетрадью
перо, и вот летучая капля легла уже на страницу ярким и
чувственным острым пятном.
Вот сидит другой с тем же вдумчивым серьезным выра­
жением и отчетливо и остро ставит на страницу точки.
И мне было удивительно и странно, когда я ходил во­
круг парт и видел, как расцветало искусство.
Острое и спокойное, движущееся и неподвижное —
одинаково и одновременно было в этих рисунках, узо­
рах, цветах. В том сила уэоров «первобытных» людей.
Самые несложные из них чувствуются, как сильный
плод, из которого может возрасти могучее и широкое
искусство.
Меня все больше и больше начинали захватывать во­
тяки.
Я видел в них сильный народ, подавлявшийся сотнями
лет и вдруг расправивший свои крылья. Этот народ не­
ожиданно дал учителей, поэтов, политических работни­
ков. Еще сильна была старая черная изба, еще держала
крепко она вотяка в условиях не коллективной, едино­
личной жи8ни, но уже спрашивали в школе ученики о
Москве, о партийных съездах. Ученик Финицкий писал
«что ему Ленин велел учиться». Степан Головков соби­
рался уехать учиться в художественную школу в сто­
лицу, уже начиналась борьба против вредных бытовых
устоев.
Одной из самых плохих сторон старой жизни была разъ­
единенность тех народов — русского, вотяцкого и татар­
ского. Разъединенность эта поддерживалась в старое
время церковью, властью, капиталом. Теперь в школе
устраивались вечера смычки народов.
168

Я был на одном таком вечере, вернее, дне смычки.
Со стороны Карина шли, протаптывая двухкилометро­
вую дорогу в снежном поле, татарчата, в больших от­
цовских шапках, татарочки, завернутые в широкие ша­
ли, вотяки-ребята стояли среди украшенной рисунками
комнаты, готовые встретить другой народ.
Вдруг с другой стороны показалась еще толпа. Это,
проделывая дорожку среди снежного поля, шла толпа
русских ребят, шаля и играя снежками. И вдруг все
сразу набились в школу, прихожая заполнилась полу­
шубками ребят, сваленными прямо на пол.
Пять учительниц здороваются друг с другом. Вотя­
ки — хозяева школы — сидят на своих партах, не
смущаясь.
Дети рассказывали о Ленине и Девятом Января.
Я сел в другой комнате, чтобы jb раскрытые двери
издали видеть всех сразу. Впервые в жизни я ви­
дел, как на таком небольшом пространстве сидело
три народа,— вотяки с их немного жесткими лицами
с сверкающими острыми глазами, с твердыми скулами
и с какой-то особенной красивостью во всех движе­
ниях, татары, черноглазые, теплоглазые, с живыми
и счастливыми взглядами, с очень тонким выражением
на лицах, и вихрастые русские ребята, цветник глаз,
мягкие, довольные лица, по которым все время ходит
усмешка.
Начались игры. Каждый народ должен был показать
другому свою игру. Сначала выступили татары с хоровод­
ной песней. «Аналай, менелай...»— где изображался по­
сев и уборка хлеба. Они живо пригибались к земле, и лица
их не теряли серьезности.
Потом русские затянули какую-то особенную, перека­
тывающуюся песню с вихреватым мотивом, с притопты­
ванием, с шумом и гоготом.
Вотяки смотрели серьезно, не меняя лиц.
Потом и вотяки затянули свою песню, в которой слы­
шался как бы напев волны, в которой человеческий голос
достигал странных предельных эвуков, переходивших
будто в голос воды. Песня эта схватывала мне сердце на­
столько, что я переставал временами дышать.
Показав себя, народности замолчали и молчали некото­
169

рое время, разглядывая друг у друга лица и рубашки. На­
конец, учительница предложила спеть Интернационал
на всех трех языках сразу. Запели. Вотяцкие голоса при­
мешивались к хору, придавали пению оттенок чего-то
крепкого, непоколебимого, глубокого. Их лица не меня­
лись, но точно ветер проходил по ним, и оттенок в их
голосе становился все более и более... Как его опреде­
лить, как определить эту звучность, эту силу?.. Все три
народа пели Интернационал, и музыка замечательная,
поражающая сердце, почти жуткая по своей силе и по
сочетанию этих голосов взволновала меня настолько,
что я отошел вглубь соседней комнаты, чтобы побыть нае­
дине.
Пошутив, пошумев, посмотрев вотяцкие рисунки, им
удивившись, два народа ушли из школы.
разошлись и вотяки. Я остался разговаривать с учи­
тельницами. Мы в этот раз говорили, главным образом,
о том, чем лучше прижигать больные глаза — синим ка­
рандашом или каплями.
, Дореволюционный быт вотяков развил у них болезни,
из которых, пожалуй, самая опасная — трахома. Сле­
зятся, а потом гноятся глаза.
Школа работает в этом направлении. Перед уроком
учительницы осматривают у детей глаза, и имеют всегда
запас капель.
Но, пройдя школу, подросток снова заражается в до­
машнем быту. Нужно решительное изменение бытовых
условий. Учительницы ведут беседы с детьми и их ро­
дителями.
Культура в вотяцкую деревню проникает через школу.
Не только через школу в обычном смысле, когда подра­
зумевают, что школа готовит поколение грамотных и по­
литически активных людей, но и в том смысле, что со­
седство деревни со школой вводит новые, культурные при­
вычки в деревни?*Так, в одной деревне от школьников крестьяне пере­
няли привычку к чтению вотяцкой газеты, издаваемой
в Вотобласти.
170

Песни и стихи, сочиненные поэтами Вотобласти, к сло­
бодским вотякам попали через школьников, которые уз­
нали их по книгам за школьной скамьей. Потом эти песни
стала петь вся деревня.
Я был в кино, которое показывали в школе. Допуска­
лись дети и взрослые. В школе было так тесно, что не было
ни входа, ни выхода.
Картина на смоченной простыне и при плохом осве­
щении вышла очень плохо. Мелькали какие-то блед­
ные пятна, и можно было отнестись к фильме, как к за­
гадке: угадай, что на ней изображено.
Но толпа сидела восторженно. Слышны были крики:
«Вот, вот лошадь I», потом опять молчаливо смотрят на
мелькающие призраки, и снова гул.

ночь
Ночью ведут меня на посиделки, через глухие темнее
дворы заснувшей деревни, к бане, и приходится на­
гнуться, чтобы войти в маленькую дверь.
Опять я вижу парней молчащих на лавках у стен и
посредине, пылая как костер — в ярких одеждах, пылая
нагрудниками, поясами стягивающими широкие тела, си­
дит эта толпа будущих матёрей. Сначала мне эти лица
почти неотличимы друг от друга: полнощекие, скуластые,
ноги обмотанные онучами кажутся слишком толсты (во­
тяцкий вкус!), движения слишком медленны. А их песня
как будто не похожа на их самих.
Когда зажмуришь глаза, кажется, песня не отсюда, а
я далекого берега, от морей, где живет племя одних ма­
терей.
«Вот готские девы поют, стоя на берегу синего моря»,—
так сказано в «Слове о полку Игореве», и эта строчка, еще
когда я в детстве нашел ее, поразила меня.
Этими неведомыми готскими девами сидели вотянки.
Вот один из парней, низкорослый и в серой одежде, встал
и приблизился к этому костру, к этой в огонь одетой
девушке,— она молчит и почти не упирается. В своей
171

яркой одежде она кажется должна спалить руки схва­
тивших ее парней, и те держат ее на лавке, касаются ее
груди —кладут руки на все крепкие формы ее тела, и об­
щая серьезность не исчезает, лица девушек йочти
не меняются, а та, которую держат, только легко оттал­
кивает парня.
Вся эта игра совершается как будто между прочим, и
парни сидят, спокойно высматривая новую девушку, а
та первая возвращается в свой девичий костер о помятой
грудью и с чуть заметной гордостью на лице.
Продолжается этот смотр девушек: одна за другой вы­
ходят из костра пылающих одежд, от лесного шума песни
и лежат несколько минут как куклы на коленях парней.
А они молчаливые сидят у черных стен вокруг костра и
поднимают к нему руки.
Я иду домой в толпе вотяков; они и по пути поют.
Ночь зовет меня в постель, но меня и среди сна будит
Дуня. Я не одевшись выхожу в первую комнату.
Меня встречают стенные люди — я вижу парней в широ­
ких женских одеждах, их^лица закрыты белым, как у ку­
кол. Молчание. И вдруг куклы начинают вертеться без
звуков, разводят руками.
Сегодня новый год: это вотяцкий маскарад.
Моими друзьями кроме Степана Головкова была Дуня
и брат ее Вася. Дуня заходила к моему столу посидеть
и наблюдала меня с тонким выражением участия.
Она оберегала мою работу от приходивших смотреть
меня людей. Раз проснувшись я увидал, что у порога
комнаты изваяны две девушки, с яркими румянцами на
щеках, толстыми бусами на груди.
Девушки, как статуям и полагается, стоят и молчат.
И я спокойно вылез из-под одеяла без штанов и стал оде­
ваться. Девушки наблюдали меня с высоким спокойст­
вием.
Д^ня иногда выводила из комнаты таких приходящих
людей, хотя я просил ее не делать этого.
Раз в соседней комнате долго сидели, не снимая зипунов
три уже немолодые вотячки с какими-то немного рас­
терянными лицами. Дуня потом объяснила мне, что это
172

пришли с соседней улицы слушать Энеиду. Дуня сосед­
нюю улицу уже не считала соседями себе. Эта улица,
по ея словам, имела даже свой особый выговор. Людей с
этой улицы она не допускала слушать Энеиду, считая, что
это привилегия близких ей людей.
Приходили смотреть не только меня.
Брат Дуни Вася — человек низкорослый, тихий как
мышь, часто выпивавший и терявшийся перед стар­
шим братом, по обыкновению своему сидит в углу ли­
цом к окну.
Отворяется дверь и входят две вылитые из румянца
и ярких одежд густобровые женщины: они стоят в углу
и долго смотрят на Васю.
Жизнь в избе идет своим чередом: на стол ставят крас­
ную чашку со щами. Вася сидит так же, лицом к углу.
С женщинами разговаривает между делом Дуня.
Потом я узнаю, что Васю приходила глядеть вдова из
соседней деревни. Вася тоже вдовец — но в брак он всту­
пать не хочет.
День я проводил в школе, — каждый день вотяки рисо*
вали для меня, у меня скоплялась коллекция в сотни
рисунков, с листов ученических тетрадей глядел на ме­
ня Китай, Украина, Восток и Запад. Я забывал, что я
в вятской деревне, и каждый день я из школы возвра­
щался как с большого праздника. Дома ждал меня за­
яц — любимое кушанье вотяков, рассказы Дуни, визит
Степана Головкова. Вся моя жизнь здесь была окрылена
этим соприкосновением с искусством.

ВОТЯКИ

Я беседовал с учителем-вотяком.
Он сказал мне следующее:
— Вотяки — это народ талантливый. Прежде их со­
всем эа людей не считали. Из .всех вотяков всего один,
кажется, и был со средним образованием. А с высшим об­
разованием вотяков совсем не было ни одного. У комизырян было человек пять, говорят. У марийцев было не­
173

сколько человек, но те со средним образованием. В мор*
довском народе грамотные были. А вотяки, как самый
последний народ, — ничего у них не было.
Сейчас у нас есть свои политические работники, у нас
уже появилось несколько поэтов. Играем пьесы на своем,
вотяцком языке. А главное, что вот приезжают к нам из
вятского института студенты, и народ видит — это свои,
заговорили на родном вотяцком языке. Партийные, орга­
низованные люди заговорили на нашем языке, поют поли­
тические песни, ставят спектакли. Женщина из пед­
института приезжает, но редко-редко в деревне наденет
свою национальную одежду. Так хранит — как старину.
Она приезжает одетая на городской манер, И это сидьно
действует.
Эта интеллигенция была подготовлена вятским инсти­
тутом и педагогическим техникумом Вотобласти. В Вятке
группа учащихся-вотяков представляла сплоченную груп­
пу. Они не только учились в русском городе. Они и учась
оставались активом своих далеких вотяцких сел. Часть
их писала в удмуртскую газету, часть переводила рево­
люционные пьесы для удмуртского театра. Учащиеся
составляли национальный хор, который несколько раз
выезжал на места. Вотяки могли слышать революцион­
ные песни на своем языке.
Уезжая, я обещал Степану Головкову устроить его в
Ленинграде в школу. Перед моим отъездом в избе вымели
полы, чтобы я уезжал с чистого места.
И я покинул чисто выметенный дом. Покинул вотяцкую
деревню Чала (так называют вотяки Круглово).
Я уезжал в Ленинград с большим собранием рисунков.
Но важнее рисунков было то понимание вотяков, которое
я приобрел, присутствуя на уроках в школе.
Степан Головков научил меня новому пониманию лю­
дей и художников. Я видел окраинный народ, сотни
лет живущий в темных избах и не проявивший себя
в искусстве.
Я видел избы, где вотяки болели трахомой.
Я видел следы тысячелетних их обычаев.
И вот вскрылось предо мной в вотяцких рисунках, в
Степане Головкове то, что столетиями заключено было
внутри и наружу не выходило.
174

Это скрытое проявилось в революционные годы. Мы
увидели у вотяков большое искусство, и после этого
стйдно говорить этнографам, что вотяки «народ, у кото­
рого художественные способности мало развиты, мелодия
простаки дика, украшения быта несложны».
Степан Головков не решился ехать в Ленинград без
товарищей, а товарищей он себе на нашел.
Впервые иэ Круглова, из школы, приехала в столицу
представителем вотяцких ребят на съезд детей-корреспондентов журнала «Дружные ребята» девочка.
Посылая требование на делегата в кругловскую школу,
мы в редакциипочему-то были уверены, что пошлют Сте­
пана Головкова, рисунки которого мы несколько раз пе­
чатали в журнале. Но приехала девочка, завернутая в
большую материнскую шаль. Она освободилась в редак­
ции от этой шали и тогда вынула подарки: рисунки ре­
бят и письмо ко мне Степана Головкова.
Головков писал с горечью, думал, что именно его вы­
зовут на съезд и даже рубаха у него была сшита и про­
сил меня написать, как будет вести себя на съезде Кай­
енна — сумеет ли она хоть сказать что.
Дальнейшая моя связь со слободскими вотяками вы­
разилась в переписке, которую я поддерживал с ними
в течение нескольких лет. В переписке этой отмечались
новые факты деревни; получил письмо и узнал, что много
ребят учится уже в ШКМ, значит и для кругловских во­
тяков решен вопрос о дальнейшем образовании.
Потом пришло известие, что Круглово— колхоз. Дальше
совершенно случайно — и не из письма — я узнал, что
вотяцкие женщины уже не носят старинной цветной оде­
жды, все одеты по-городскому. Народ пережил свою
одежду. Ведь с одеждой были связаны такие формы
быта, которые затрудняли жизнь женщины с очень
молодых лет. Это расставание со старинной одеждой было
очень быстрым.
Все эти шаги вперед, может быть, для средней русской
деревни ,обычны— и ШКМ и волхоз, но нужно 8&ать
прошлое вотяков, чтобы понять, что для вотяцкого на­
рода этот шаг огромен.
176

На этом месте й хочу закончить описание событий.
Книга эта — факт, действующие в ней лица живут и дей­
ствуют сейчас. Степан Головков «ходит» сельисполнителем сельсовета.
Некоторые из окончивших школу ребят учатся в школе
колхозной молодежи.
Круглово стало колхозом.
Г. Н. Лапин попрежнему работает в слободском муeee. Н: И. Янкевский — инженер. »
И работа, которую мы сейчас порознь делаем, кажется
значительнее той, которую мы начали, решив основать
музей.
Но когда вспоминаются мне и те годы, когда все было
новым, все проходило черев огонь, когда монашки выез­
жали из монастыря и вместо монашек въезжала детская
толпа, чтобы образовать в монастырских стенах «Детский
городок имени III Интернационала». Когда в тот же мона­
стырь красноармейцы из трудовой армии ввозили на
дровнях клык мамонта... Когда...
Впрочем, и каждый из читателей моего возраста мо­
жет приписать к этой странице еще десятки страниц своих
воспоминаний об этих годах и этих людях.
Я закончу эту книгу рассказом о старушке, делающей
глиняные куклы, и заметкой о вотяцких рисунках.

Приложение 1

СТАРУШКА, ДЕЛАЮЩАЯ КУКЛЫ

О старушке, делающей глиняные куклы, записываю со
слов моей сестры М. В. Лебедевой, посетившей старуху
в 1927 году.
Сестра приехала в Вятку .зимой, прошла на лыжах от
города и селу Дымкову. Село это расположено- очень
низко на берегу реки и с высокого противоположного
берега кажется будто вдавленным в землю. В разливы
река его затопляет. Село с его переулками, лодками, везде
лежащими на улицах, напоминает больше рыбачий по­
селок. В этом Дымкове и живет старуха, отец которой
был в свсе время самым знаменитым мастером глиняных
игрушек.
«Игрушки делать — дело трудное», — объясняла ста­
руха. — Я у отца все помогала делать. Уже замужем была
и дети были, а все сама не могла. А потом сразу началам
начала».
Другие дети игрушек не выучились делать, а дети са­
мой мастерицы — уже взрослые женщины, хоть и ува­
жают эту работу, но считают, что они ее выполнять не,
могут.
Хозяин квартиры сам занимается отливкой гипсовых
кукол по готовым формам (этим ремеслом занимаются
теперь в Вятке очень многие), и хозяина этого по его ра­
ботам все в Дымкове знают — сени у него уставлены гип­
сами. Старуху в Дымкове почти никто не энает, и попа­
дать к ней трудно — через какие-то заборы. Когда переле­
зешь черев плетень, выскакивают три собачки и начи­
нают ужасно лаять. Потом выбегает их хозяйка с ухва­
тами и бранит собак, долго не обращая внимания на гостя..
Кухня у ней маленькая. Игрушки она сушит на печке
на больших противнях. Тут же из этой печи она вынимала
*/в12

Вятские записки.

17?

при сестре всякое печенье. «Видно, что постряпать очень
любит».
А расписывает игрушки старуха прямо у оконца на ла­
вочке,— стола для этого у ней нет.
Любимая и обычная игрушка старухи — баба с мла­
денцем на руках.
Сестра заказала мастерице партию самых нарядных
баб. Бабы эти стоят сейчас в Москве. Несмотря на то,
что они по форме повторяют друг друга, они, как говорит
сестра, «каждая со своим характером».
— В бабах этих, — сказала она, — много литератур­
ного, но в тоже время они как бы и существующие.
Это правда. Наша вятская игрушка рождалась со ста­
ринных игрушечных образцов, с журнальной картинки,
где изображались щеголи и Дамы в модных платьях, и
старушка, делая куклы, повторяла старую форму одежды.
Но в тоже время: «Они вместе хороши. Когда поставишь
друг с другом. Одна другую объясняет своим присутст­
вием». Я сам замечал, какое разнообразие оттенков жен­
ского характера появляется в этих раскрашенных вят­
ских бабах, когда они стоят друг около друга.
У старухи есть способность превращать старинный
«литературный портрет», давний образец в живую бабу
каким-то мелким штрихом, который старуха сама опре­
делить словами не может.
О том, как он£ работает, старушка говорить, вообще, не
любит.
«Сначала не умела, и замужем была, и дети были^и все
не умела, только отцу помогала, а потом начала и начала»,
то есть стала к выученной форме, к литературному, ты­
сячи раз повторявшемуся портрету прибавлять от себя
что-то.
Или: вдруг, работая для сестры, она в первый раз сде­
лала мальчика на санках. — «Вдруг что-то посмотрела,
увидела и сделала», — говорит она.
— Может, ,вы и кота могли бы сделать, — спросила
ее сестра (старушка, кстати, окружена постоянно собач­
ками и котами, — казалось бы, они — тема ей близкая).
— Кота — как его сделаешь! —>отвечала старушка. —
кота — его невозможно сделать.
В вятской игрушке часто изображаются животные. Но
178

эти образы животных и у старухи и у прежних вятских
мастеров — все эти коровы, двухголовые звери с позоло­
ченными рогами, медведи с пуговицами на животе, — все
это скорее сказочные образы. Только корова, несмотря
на ее золотые рога и слишком яркие пятна на боках, этр
действительно корова^ добрая и плотная с огромным вы­
менем, около которого пригрелся маленький теленок.
Но самое главное для старухи — это бабы.
Поставишь десяток глиняных баб рядом и вырастет
перед тобой вся улица, вятская улица, где к воротам вы­
ходят франтоватые няньки с ребятами на руках. Мимо
идет щеголь вот такой, как стойгу меня на столе, подбо­
ченившись, подняв бровь.
Вот вся эта улица у меня на столе: семь баб пересмехаются.
Улыбка идет от одной к другой, а щеголь стоит, рас­
ставив ноги, руки в карманах.
Сраэу видно, что щеголь — это щеголь, а баба — хоть
она и нянька, хоть руки нагружены младенцем, а то и
двумя, — прежде всего баба: стоит, сплетничает, как бы
говорит: «что вы со мной ни поделаете — а я все-таки баба*
Я выйду на улицу, оглушу вас яркостью одежды, разго­
вором».
И вот зимой, когда все занесено в Вятке, идешь под
чорным простым навесом базарного ряда. Тут тебе молоко
в бураках. Вся укутанная в шаль, — мороз! — и руки не
вынимает из-под полушубка, баба-продавщица повер­
нет к тебе багровое от холода лицо да начнет тебе рас­
сказывать, что у ней молбко хорошее, от ее-то коровы
молоко! — да отведай,— и другие продавщицы, ежась
от мороэа, похлопывают руками в огромных рукавицах*
тут и крестьянин пройдет, одна борода видна — все спря­
тано полушубком да еще на полушубок сверху надето.
И вот т у т зам ет и ш ь : н а сам о м х о л о д у и в етр у р ядом с
буракам и с м олоком р асставл ен о п ять вя тск и х к у к о л , стоя т
п ять баб и р аск р аш ен ы : одн а с
д р у гая

зол оты м и

ли ло еы м и

п ол осам и ю бка*

пятн ам и.

И человек, пройдя длинный и темный вятский базар*
остановится и станет отворачивать полу азяма, да вы­
сморкается, да положит кнут и снимет рукавицу, да
полезет, подняв полу полушубка, в дальний карман, да
♦

179

вынет из кармана, да будет развертывать да считать,
отбирать среди пятиалтынных гривенник, да потом таким
же банером станет вновь одеваться и понесет вятскую
куклу, — отнимет от сплетничающего общества глиня­
ных баб одну.
И пойдет по своим делам сначала в лавку, потом ло­
шадь кормить и разве к ночи доберется до дому, где, раз­
вернув, сняв все с себя, размотав кушаки, сняв валенки,
оставшись в одном легком, бережно вынимает глиняную
куклу ив платка.
Бабы и дети соберутся: точно новую бабу привез в
дом — и смотрят на голубую полоску, на золотой узор,
на синее пятно на ее плече.
И начнут говорить, что это щеголиха: значит большая
мастерица дымковская старуха, что умела сделать.
Старушка не помнит всех типов игрушки, которые ею
сделаны. Когда , сестра начала называть ей раньше ею
сделанные вещи, старуха достала из комодика и разло­
жила на коленях рисунки, сделанные с ее кукол худож­
ником Алексеем Деныниным, издавшим интересный аль­
бом глиняных вятских кукол с ручной своей раскраской.
Сейчас мастерица работает, главным образом, на эк­
спорт. Сама Вятка мало интересуется старинными кук­
лами. Жители города делают тряпичные куклы, которые
и сдают в кооперацию. Сестра была на складе, где приказ­
чик принимал кукол. Сдававшими игрушку были мещанки
в платочках, и кукла от них была тоже серая в платоч­
ках. Появлялись в лавке и бывшие вятские дамы, — они
приносили расфранченных кукол.
Что касается глиняной куклы, то хотя она и стоит те­
перь на подзеркальниках и на комодах в квартирах вят­
ской интеллигенции, но в большинстве случаев — это
не потому, что здесь любят и понимают рлиняную куклу,
это просто результат моды, созданной на вятскую куклу,
моды, пришедшей на Вятку уже из столицы.
Известный этнограф, изучавший вятскую деревню, пи­
сал, что в Вятке делают глиняные игрушки что игрушки
эти бессмысленны, и жаль — пропадает талант народа, на
таких глупых вещах. Впрочем, — добавлял ученый, —
в последнее время, благодаря стараниям земских работ­
ников, вятские кустари начали делать необыкновенно
180

изящные вещи: пепельницы, статуэтки царей и Напо­
леонов. Так не понимал красоту вятской игрушки из­
вестный ученый.
В народе об игрушке помнят.
Когда моя сестра принесла глиняных зверей к своей
знакомой вятской художнице, у ней застала она ста­
рушку из деревни, которая сразу стала плясать, увидев
игрушки. Схватив игрушки и подбоченившись, она на­
чала вспоминать, как она еще девочкой в деревне носи­
лась с игрушками. Игрушки эти — звери — в ее моло­
дости стоили по три копейки. Их покупали в праздник.
— В них больно хорошо играли которые,— сказала
старуха, разумея, что свистеть в глиняного зверя было
дело не легкое.
Потом, поиграв, ставили эти игрушки на подоконник,
до следующего года.
Мастерица игрушек читать не умеет. Знает только
несколько печатных букв. Сестра записала ей на бумажку,
какие куклы ей нужны, и старуха точно запомнила, в
каком месте бумажки о какой кукле написано. — А про­
чтут, — сказала она, — уж дочери, когда придут.
Вятская глиняная игрушка имеется в больших сто­
личных музеях, так же в музеях Вятского края и до сих
пор сохраняется в домах в крае. Идешь по узкому обло­
манному тротуару мимо домиков с палисадниками. В
окнах горшки с цветами. И тут глянет на тебя подбоче­
нившаяся глиняная баба с пятнами алого цвета на ще­
ках. Синие и золотые полосы текут у ней по широ­
кому платью. А у грудей держит она не то сына, не то
хозяйского ребенка. И глядит на тебя гордо и привет­
ливо. И рядом два золотые рога держит, баран — не ба­
ран —*конь и не конь. Очевидно, первый, сделавший его
мастер верил, что есть такой зверь на свете.

Приложение 11

О РИСУНКАХ ВОТЯЦКИХ ДЕТЕЙ

История искусства в кругловской школе, наконец,
обозначилась передо мной так.
До 1920 года, когда в школе были обыкновенные краски
— акварель, — кругловские ребята рисовали и раскра­
шивали, как во всех школах.
, В 1921 г. акварель вывелась, и учительница А. П. Кибардина принесла в школу анилин, тот самый, каким в
деревне красят моты для пряжи.
Анилин разводили в воде, делая чернила разных цве­
тов — рисовали пером, и в 1921 году было сделано уче­
никами много зверей, рыб, птиц.
Звери, рыбы, птицы на этих рисунках неизменно окру­
жены тяжелыми ветвями. Но и ветвь в рисунке появи­
лась не сразу. Ей предшествовало обрамление в виде
геометрического орнамента, почти совпадавшего с узо­
рами местных вышивок.
Сначала делалась рамка с орнаментом с тяжелыми прямо­
угольниками, легкими углами, и внутри рамки воз­
никал конь или возлегала рыба.
В этой центральной фигуре животного собирался ост­
рый смысл, вся соль геометрической орнаментации: конь
из треугольников, он тоже орнамент, но он жив, — он
поднял копыто.
В геометрическую фигуру животного вдруг вписыва­
лась одна тонкая натуралистическая деталь.
В этом периоде вотяки делали рисунки, напоминающие
искусство негров.
Расцветка была самая простая: черное, белое, лиловое.
И тут же появлялись рисунки с яркой расцветкой —
но с орнаментом, попрежнему почти лишенным образа.
Первое «поколение» кругловских ребят ушло из школы,
182

оставив после себя рисунки, оставив переданный учени­
кам младших групп художественный опыт. Затем выдви­
нулся Степан Головков.
Степан Головков подчинял центральную фигуру жи­
вотного уже не прямоугольному орнаменту, он начинал ри­
сунок с ветви.
Он брал перо и в одну минуту делал первую музыкаль­
ную -схему: членящуюся линию.
Эта линия у него не называлась еще никак, но она
была уже нечто законченное и прекрасное, казалось, что
она не потребует никаких добавлений, но она продол­
жала члениться и расти и вдруг в сложном музыкальном
беге линии в глазах зрителя просыпались сразу,
именно сразу: цветы, листья, плоды,— линия делалась
ветвью дерева, и теперь каждый смотрящий мог назвать ее,
мог говорить о ней, мог сложить о ней песню.
За Степаном Головковым вдруг в искусстве стало чувс­
твоваться влияние девочки Кайсиной.
Степан Головков усложнил ритм, освободил его от
прямых линий национального орнамента и в то же время
научился брать образ отдельно — рисовать «натурали­
стическую» фигуру человека, коня, кота.
Кайсина усложнила самый орнамент: в ее рисунке по­
явились легкие формы украинского, русского северного
узора. Она й другие девочки первые отказались от
сплошной линии, они разорвали линию. Тонкие язычки,
пятна, завитки светят мне с их рисунков. Четкий образ
вдесь теряется.
И следующий период: работа над цветом мелкими брыз­
гами, полное освобождение от линии. Рисунки этого по­
следнего времени напоминали то тончайшую мозаику,
то вышивку бисером, то ничего не напоминают: чувст­
вуешь только громадную культуру человеческой руки,
доведшей искусство пера до виртуозности.
Каждое из «поколений» кругловской школы было как бы
поколением истории, тот процесс художественного роста,
на которой народы от истории получали века, здесь ме­
рился короткими вотяцкими зимами.
Тот прием, который в искусстве народа — восходил
вместе с народом в двадцати поколениях и с двадцать пер­
вым поколением умирал, здесь поднимался в две, три
183

зимы в искусстве двадцать вотяцких ребят, сидевших
в тесной комнате школы. Тот огонь, который тлел в
народах, как в сыром дереве и лишь местами преодо­
левал груэнорть быта обряда, религии — давая ху­
дожника, — здесь этот огонь пылал костром, охватив
три десятка учеников кругловской школы.

СОДЕРЖАНИЕ
П р еди сл о ви е..............................................................................................

6

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

О печниках, которые делали к и к и м о р у ......................................
Слободская б и б л и о т е к а ........................................................................
Я зы к э с п е р а н т о .......................................................................................
Музейный и н с т р у к т о р ........................
Сельскохозяйственные к у р с ы ...........................................................
Н ачало м у з е я ..........................................................................................
Х удожественная студия .....................
Художественный м у з е й ........................................................................
К а к начался краеведческий м у зе й ..................................................
Исторические и неисторические в е щ и .........................................
И з истории С л о б о д с к о г о ......................... . . . ..................................
Город, как я его пом ню .......................................................
У т р о .............................................................................................................
Л а в к и .....................
П родолжение истории о музее . .....................................................
Б и вень м а м о н т а ..............................
В ятский н а р о д ..........................................................................................
Т о р г о в л я ....................................................................................................
В е щ и ..................................................................................................
В о т я к и .....................................
И стория вообще и вятская и с т о р и я ........................
П р о л е т а р и а т .............................................................................................
В В я т к р ......................................................................................................
Л а б о р а т о р и я .............................................................................................
К у к а р к а .................................................
Снова В я т к а .............................................................................................
В поисках предметов и ск усства........................................................
Мы открываем м у з е й .....................

Э
11
15
17
20
22
22
26
30
35
36
40
40
44
46
46
50
55
56
58
59
62
69
74
78
83
85
88
185

К а к не надо писать краеведческий с б о р н и к ............................
Д ни в м у э е е .................................................
У читься I ........................................................................................................
Револю ция в вятском к р а е ..................................................................
Б о л ь ш е в и к и .................................................................................................
Гибель старого г о р о д а ...........................................................................

91
95
101
104
107
113

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Снова м у э е й .................................................................................................
125
И зъятие церковны х ц е н н о с т е й ...............................................
Прощ ание с С л о б о д с к и м ............................................................
П рощ ание с В я т к о й .................................................................................
133
Л ен и н гр ад .......................................................................................................
134
К лассовая н а у к а .......................................................................................
136
В о зв р а щ е н и е .................................................................................................
139
М у л л а .............................................................................................................
143
Т атарский т е а т р .....................................................‘................................
145
Новое в К арине ..................................................................
К р у г л о в о ........................................................................................................
151
Л енинград о п я т ь .......................................................................................
154
По у л и ц а м .......................................................................................... ... .
157
Общежитие . . . ............................................................................................
159
Снова у вотяков ........................................................................................
161
Ш к о л а ........................................................................
Н о ч ь .................................................................................................................
171
В о т я к и ......................................................................................

Приложение I
С таруш ка, делаю щ ая к у к л ы ............................................

Приложение I I
О рисунках вотяцких д е т е й ..................................................................

183