ЭКОНОМИКО-ФИЛОСОФСКАЯ МЫСЛЬ СОВРЕМЕННОГО МИРА
Профессор В.Д. БАЗИЛЕВИЧ, профессор В.В. ИЛЬИН


КИЕВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени ТАРАСА ШЕВЧЕНКО


КИЕВСКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени ТАРАСА ШЕВЧЕНКО
В. БАЗИЛЕВИЧ, В. ИЛЬИН
ЭКОНОМИКО-
ФИЛОСОФСКАЯ
мысль
СОВРЕМЕННОГО
МИРА
/ /
Київ
"ЗНАННЯ"
2015


УДК 11/33 ББК 87:65 Б17
Авторы: В.Д. Базилевич, член-корреспондент НАН Украины, доктор экономических наук, профессор, заслуженный деятель науки и техники Украины, лауреат Государственной премии Украины в области науки и техники, заведующий кафедрой экономической теории, макро- и микроэкономики, декан экономического факультета Киевского национального университета имени Тараса Шевченко; В.В. Ильин, доктор философских наук, профессор кафедры экономической теории, макро- и микроэкономики Киевского национального университета имени Тараса Шевченко, лауреат Государственной премии Украины в области образования
Рекомендовано ученым советом экономического факультета Киевского национального университета имени Тараса Шевченко (протокол № 2 от 14 октября 2014 г.)
Рецензенты: АС. Гальчинский, доктор экономических наук, профессор; В.Г. Кремень, доктор философских наук, профессор, академик НАН Украины
Базилевич В.Д.
Б17 Экономико-философская мысль современного мира / В. Базилевич, В. Ильин. — К. : Знання, 2015. — 821 с.
ISBN 978-617-07-0213-5
В монографии исследуются основные направления развития экономикофилософской мысли современного мира. Рассмотрены стратегии экономикофилософского мышления в методологическом, теоретическом и познавательном контекстах. Осуществлен анализ проявлений современного экономико-философского знания в соотношении с основными вызовами глобального мира, системой ценностей, политикой, тенденциями инновационного процесса развития, информационной экономикой, экономическими пространством и временем.
Монография рассчитана на экономистов, философов, политологов, всех, кого интересуют перспективы развития экономической мысли и экономики современного мира.
УДК 11/33 ББК 87:65
© В.Д. Базилевич, В.В. Ильин, 2015 © Издательство “Знання”,
ISBN 978-617-07-0213-5 оформление, 2015


СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие 11
Примечания 19
Часть I. МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ РЕФЛЕКСИЯ:
ПОИСК АЛЬТЕРНАТИВ 21
Раздел 1. Методология: пролегомены к экономической философии 22
1.1. Методологическая культура мышления: основные черты 23
1.2. Экономическая методология: возможность необходимого 33
1.3. Инварианты новой методологии: поиск и альтернативы 41
1.4. Методологические основания современного мейнстрима
и гетеродоксии 52
Примечания 59
Раздел 2. Неопозитивизм в экономической теории 64
2.1. Основные концепции философии неопозитивизма 65
2.2. Специфика неопозитивизма Л. Витгенштейна 71
2.3. Неопозитивизм как методология неклассической
рациональности 76
2.4. Проблема “позитивного” и “нормативного”
в экономической науке 84
2.5. Проблемы и перспективы неопозитивистской
методологии в философии и экономике 92
Примечания 96
5


Содержание
Раздел 3. Постпозитивизм и научно-экономическое познание 100
3.1. “Парадигма” как теория новой “философии науки” 101
3.2. Теория К. Поппера и аналитическая философия 109
3.3. Программа “научного исследования” И. Лакатоса 115
3.4. Эпистемологический (методологический)
анархизм П. Фейерабенда 118
3.5. Концепция “исследовательских традиций” Л. Лаудана
и “теория эволюции” С. Тулмина 128
3.6. Философско-методологическая программам. Фридмена 132
Примечания 140
Раздел 4. Философия прагматизма и экономическая наука 144
4.1. Особенности “логического прагматизма” Ч.С. Пирса 145
4.2. Радикальный эмпиризм У. Джеймса 149
4.3. Учение прагматизма об истине 152
4.4. “Инструментализм” Дж. Дьюи 157
4.5. “Прагматический аналитизм” У. Куайна 163
4.6. Интенции прагматизма в современной
американской философии 168
4.7. Методология прагматизма в экономике 182
Примечания 189
Раздел 5. Современный интеллектуализм в экономической теории:
философия и методология 193
5.1. Основные черты современного интеллектуализма 194
5.2. Концептуальное содержание философских смыслов
нашего времени 199
5.3. Экономическое познание в интерпретации
“риторики экономики” 205
5.4. Постсовременное мышление в экономико-теоретических
дискурсах 212
5.5. Проблема релятивности в экономической теории 218
5.6. Экономическая теория в свете новых методологических
решений 223
Примечания 229
Часть И. ЭКОНОМИКА И ФИЛОСОФИЯ: единство
и особенности 233
Раздел 6. Экономико-философское знание 234
6.1. 	Становление “экономической философии” 235
6


Содержание
6.2. Экономическая философия в системе теоретического знания 239
6.3. Генезис экономико-философской мысли 243
6.4. Сущностные элементы философии экономики 256
6.5. Рефлексии современного экономико-философского
знания 262
6.6. Философско-экономическое мышление 269
Примечания 273
Раздел 7. Экономическая антропология 277
7.1. Проблема человека в политической антропологии
и экономическом либерализме 277
7.2. Экономическая антропология: истоки 284
7.3. “Экономический человек” в модификациях
экономической теории философии экономики 295
7.4. Новая модель “экономического человека”
в перспективах развития общества 305
7.5. От “человека в экономике” к “экономике в человеке” 312
Примечания 321
Раздел 8. Экономическая аксиология 325
8.1. Ценность в контексте целей экономики 325
8.2. Многомерность ценностного бытия 329
8.3. Экономическая теория ценностей: польза, прибыль, смысл 340
8.4. Дуализм “фактов” и “ценностей” 345
8.5. Теория “цены” и “ценности” в классической политической
экономии 351
Примечания 362
Раздел 9. Этика и экономика 366
9.1. Проблема соотношения морали и “экономической выгоды”
в новоевропейской философии 367
9.2. Этика утилитаризма и проблема соотношения
частных и общественных интересов 375
9.3. Мотивы рационального поведения в контексте соотношения
этики и экономики 382
9.4. Нравственные начала экономики 388
9.5. Свобода и экономическая эффективность в этическом
измерении 395
Примечания 405
7


Содержание
Раздел 10. Экономика и политика 409
10.1. Либерализм: экономический и политический аспекты 410
10.2. Политико-экономические исследования:
направления и пути развития 416
10.3. Фактор власти в экономике 426
10.4. Рынок и политика 431
10.5. Власть и политика в глобальной экономике 436
Примечания 446
Раздел 11. Психологический вектор экономической науки:
эмоции, разум, менталитет 451
11.1. Экономическая теория и психология 452
11.2. Психологический фактор в экономике: генезис 455
11.3. Экономическая наука о “поведенческих” финансах 461
11.4. Психология рынка 467
11.5. Становление психологии собственника 477
11.6. Менталитет и экономическая деятельность 487
Примечания 492
Раздел 12. Экономическая теория: проблемы и перспективы 498
12.1. Направления и модели экономических исследований 499
12.2. Экономическая теория как “открытая” система 504
12.3. Неортодоксальные теории 507
12.4. Экономика как “живой” организм 512
12.5. Экономическая теория в контексте реализма 516
12.6. Онтология экономической науки 526
12.7. Будущее экономической науки 534
Примечания 538
Часть III. ВЫЗОВЫ СОВРЕМЕННОСТИ: АНАЛИТИКА 544
Раздел 13. Концепт “инновации”: история,
современность, смысл 545
13.1. Субъективизация социального пространства
и времени как новая реальность 546
13.2. Генезис формирования проблемы “инновации” 549
13.3. “Инновация”, “нововведение”, “новшество”:
тождество и различие 564
13.4. Современные тенденции развития теории инновации 572
8


Содержание
13.5. 	Креативы инновационного мышления
в постижении динамики мира 582
Примечания 587
Раздел 14. Экономика знаний 589
14.1. “Знание” как экономическая категория 590
14.2. Информация и знание — факторы становления “экономики
знаний” 598
14.3. Проблема “товара” в “экономике знаний” 601
14.4. “Экономика знаний” в реальности
экономической деятельности 607
14.5. Специфика и особые черты “экономики знаний” 613
14.6. Рынок знаний 624
Примечания 629
Раздел 15. Философия денег 631
15.1. Деньги: тайное и явное 632
15.2. Энергия денег в реализации сущностных сил человека 638
15.3. Метафизика денег 645
15.4. Смысл денег 653
15.5. Деньги как объект познания 661
Примечания 674
Раздел 16. Экономическое время 677
16.1. Время как рефлексия истории 677
16.2. Темпоральные измерения систем и коммуникаций общества ...687
16.3. “Экономика” времени 694
16.4. Особенность “экономического времени” 701
16.5. “Экономическое время” в измерении мышления эпохи 713
Примечания 719
Раздел 17. Экономическое пространство 723
17.1. Концепт “пространства” в истории философской мысли 723
17.2. Социоэпистемология пространства:
индивидуальность и свобода 730
17.3. Экономическое пространство: поиск определений 739
17.4. Сущность, функции и свойства экономического
пространства 743
17.5. Экономика в пространстве экономической реальности 748
Примечания 755
9


Содержание
Раздел 18. Экономика информационного мира 758
18.1. Информационный Универсум: этапы становления 758
18.2. “Сеть” как условие информационной экономики 767
18.3. Информационно-сетевые инструменты и технологии
развития финансовых институтов 774
18.4. Активы человека в информационной экономике 778
18.5. Информационная экономика и электронный рынок 782
Примечания 795
Заключение 799
Литература 801
10


ПРЕДИСЛОВИЕ
Развитие современной экономической науки происходит в условиях институционализации познания, интеграции индивидуальных видов исследовательской деятельности, разных типов получаемого знания в процессе теоретического освоения мира, что предполагает освоение новой культуры мышления. Вовлечение его в дискурс экономической мысли, а тем более в познание процессов, которые подготавливают будущие перемены, избавляет от риска остаться в системе устаревших ориентиров и смыслов, что может привести к потере перспектив продуктивного развития общества и человека.
Мышление является способом познания и определения эпохи. Внешне эпохи, как правило, резко противопоставляли себя друг другу (античность — варварству, христианское средневековье — язычеству, Новое время — догматизму схоластики, переход украинского общества к рыночной экономике — советскому прошлому). Однако проблема непрерывности истории всегда была актуальной, поскольку внутренняя связь исторических эпох, хотя и не явно, но была постоянной: “внешнеисторически” эпохи как бы сталкивались друг с другом, но “внутреннелогически” они перерастали одна в другую. Для того, чтобы увидеть внутреннюю связь исторических эпох, нужно “выделить их способы мышления и подвергнуть анализу”1.*
Таким образом, вопрос о том, отчего “времена” различны, связан с проблемой способа мышления. Пытаясь доказать, что “событие” в истории культуры “делает эпоху”, О. Шпенглер выделяет “анонимные и личные” эпохи, связанные с деятельностью великих личностей. Хотя он и не дал определения “границ” исторических эпох, тем не менее показал, что “внутри” истории и культуры есть нечто, что “управляет” возникновением, “закатом” этих внешних явлений, включая события, личности, орудия производства и пр. Так, идеи парламентаризма во Франции оформил не Наполеон, утверждал мыслитель, а “они его, и, уже взойдя на трон, он должен был и впредь осуществлять их в борьбе с единственной державой, желавшей того же — с Англией. Его Империя — творение французской крови, но английского стиля. В Лондоне усилиями Локка, Шефтсбери и Кларка, прежде всего Бентама, была разработана теория “европейской цивилизации” — западного эллинизма — и перенесена в Париж Бейлем, Вольтером и Руссо. Во имя этой Англии парламентаризма, деловой морали и журналистики люди сражались при Вальми, Маренго, Иене,
* Примечания см. в конце раздела.
11


Предисловие
Смоленске и Лейпциге, и во всех названных битвах английский дух достигал победу — над французской культурой Запада”2. То же самое произошло и в Германии, когда идеи английского гегемонизма в руках О. Бисмарка превратили конгломерат разрозненных немецких земель и княжеств в единое государство. Подобное происходило и в других странах Европы и мира. “Это была одна история, одна историческая эпоха с одним-единственным безличным “правителем” — способом мышления эпохи “великих потрясений”3, зародившимся еще в лоне Реформации и окончательно оформившимся в ходе Просвещения, а также во время “революций XIX — начала XX в.”.
Таким образом, эпоха находилась “внутри” каждой, а тем более великой личности, и их действия, конечно, создавали иллюзию “уроков истории”, “повторяясь” во времени. Согласно этой иллюзии возникало мнение, что незнание истории ведет к повторению ее ошибок. Но как и в те времена, так и сегодня трудно убедить кого-либо, что решающая сила истории — не армия, не экономика, не партия, а способ мышления эпохи. Именно оно находится “внутри” человека. Историческая эпоха — это время доминирования определенного способа мышления в обществе, которое им “управляет”. Когда способ мышления начинает изменяться в результате появления в его структуре нового понятийного содержания, новых идей, тогда и происходят открытия в науке, нововведения в культуре, в остальных сферах жизни общества, создаются “новый опыт”, новая эпоха, новые отношения и, в итоге, новый человек. Характеризуя особенности “конца истории”, Ф. Фукуяма пишет: “Современное образование, универсальное образование, без которого ни одно общество не может подготовиться к жизни в современном экономическом мире, освобождает людей от приверженности традиции и авторитету. Люди начинают осознавать, что их горизонт — всего лишь один из горизонтов, не твердая земля, а мираж, который исчезает, если подойти поближе, открывая за собой очередной горизонт”4. Иными словами, современное образование в конечном счете ведет к релятивизму, обуславливающему не только освобождение, но также формирование и утверждение нового способа мышления.
В этом контексте необходимо учитывать, что современный человек — не просто продукт постиндустриальных мегаполисов, а проект в условиях глобализации и информатизации. И “не просто проект, а проект, предполагающий успешность его реализации”5. Речь идет о том, что в условиях современной “массовой культуры” на первый план выходит выбор проекта, автором которого является сам человек. Конкретная технология и реализация такого проекта включает выбор жизненной стратегии, формирование, утверждение и продвижение определенного имиджа и репутации.
В историческом и социальном контексте изменения в способе мышления эпохи, влияющие на ее структуру, науку, этику, культуру, играют роль парадигмы, рождающей новые повороты мысли, решения, повороты, дающие необычные результаты. Парадигма, как известно, в течение определенного времени утверждает научные (и культурные) достижения, которые задают модель постановки и решения проблем научному (творческому) сообществу. Здесь можно говорить о глобальной научной революции, в результате которой изме¬
12


Предисловие
няются установившиеся принципы науки и жизни, стиль мышления, и создаются новые основания, новый характер методов познания и новый стиль мышления, что предполагает “радикальную трансформацию онтологии и гносеологии оснований науки, завершающуюся сменой картины мира, изменением типа рациональности, социокультурного контекста. Определяющим в данных изменениях выступает в первую очередь строй мышления в единстве его ценностных и логико-гносеологических функций, как “репрезентант” целостности в единой цепи “внешних” и “внутренних” детерминантов научного процесса”6. Такая позиция открывает перспективы широкого социально-экономического и культурно-исторического контекста цивилизационного процесса.
Формы организации способа мышления выражают наиболее устойчивые, общезначимые и рациональные типы мироотношения того или иного социо- экономического, историко-культурного периода. Они потенциально предопределены культурно-духовной, научно-познавательной традицией всемирной истории и актуализируются тем или иным способом мышления (“интеллектуальным прорывом”) в условиях конкретной социально-экономической практики. Способ мышления на этапе своей “конечной трансформации включает как универсальные компоненты, связанные с категориальными презумпциями эпохи, так и общенаучные, внутри дисциплинарные и метатеоретические компоненты, обуславливаемые характером постигаемого объекта”7. В своем синтетическом единстве эти компоненты образуют реальную конкретно-специфическую форму познания и преобразования мира, фиксирующую определенный стиль научно-теоретического мышления. Его глубинную основу составляет всеобще необходимая, исторически определенная конфигурация содержательных смысловых, категориальных форм, формирующая идейный заряд поиска.
Способ мышления эпохи формируется исторически, шаг за шагом. Одно понятие в результате многочисленных “подходов”, “попыток” “пристраивается” к другому как предшествующему, пока в сознании большинства индивидов не сформируется связь между двумя понятиями в определенной последовательности. Эта логическая связь, структура, сложившаяся в сознании людей, особенно тех, кто занимается научным и практическим поиском, затем сказывается на восприятии мира и отношении к нему. Так формируется этос экономического, который впоследствии становится определяющим в отношении к социальной действительности и человеку. Поскольку логические связи воздействуют на практическое отношение человека к миру, а сами формируются как результат предшествующего познания и развития способа мышления, то становится очевидной определяющая роль способа мышления, образующего идеальное, смысловое содержание эпохи. Следовательно, об исторической эпохе и о ее социоэкономическом, культурном содержании точнее всего судить можно и нужно по способу мышления, институциализирующему науку, экономику, политические и нравственные ценности и пр. Способ мышления эпохи — это не “средний” уровень развития мышления в данную эпоху, а определенный тип мышления, от которого зависит отношение к миру и его познанию. Мышление крестьянина в эпоху натурального хозяйства является не мышлением
13


Предисловие
неразвитого варвара, а просто другим типом мышления человека, привязанного к земле, в отличие от горожанина, у которого иное понимание получения средств к жизни. Способы мышления эпох различаются наличием и отсутствием тех или иных логических понятий в их структуре. В классическую эпоху понятие “случайности” выводится из “необходимости”, которая является определяющей для всех процессов. Сегодня, когда формируется иной тип мышления, определяющей, с точки зрения синергетики, является случайность (флуктуация), от действия которой зависят направление и интенсивность явлений, обретающих характер закономерных8.
Относительно сложных логических понятий, например в области этики, науки, политики, философии, то они, символизируя новый способ мышления, рождаются в отдельных, наиболее подготовленных сознаниях (личностях), прежде чем стать основой новой практики, новой эпохи, часто спустя несколько столетий. Так, средневековые ереси (альбигойцы, янсенисты, катары, пе- ласгианцы и др.) в XVI веке стали основой реформационных движений в католицизме (лютеранство, кальвинизм), сформировав “дух капитализма”, “дух предпринимательства” как фундамент нового способа мышления. Именно способ мышления выполняет функцию разрушения условий и факторов прошлого, отделяет исторические эпохи друг от друга, а не революции, в свою очередь подготавливаемые тем или иным способом мышления. Известная фраза “Во Франции, прежде чем отрубили голову королю, отрубили голову Богу” и означает этот процесс, хотя те или иные события не “чувствуют” внутреннюю зависимость от изменения способа мышления эпохи. Если для Й.Г. Фихте человек мыслил в разные исторические времена по-разному, а потому и жил, действовал по-разному, находился на разных ступенях исторического развития, то Г. Гегель поставил вопрос о совпадении исторического и логического: исторический процесс меняется вместе с логикой в голове человека. Однако ответ на вопрос, почему человек именно с Нового времени стал осмысливать само понятие нового порядка, состоит в понимании, что история управляется “не столько логикой истории, сколько исторической логикой, сменой способов мышления”9.
Вопрос об “исторической логике”, в общей форме поставленный Г. Гегелем, конкретизировал Э. Трельч, который писал: “Историческое мышление, исходя из каждого современного положения, может использовать материал воспоминания и предания, с тем, чтобы наглядно воспроизвести исторический процесс в направлении к самому себе и упорядочить материал эмпирического исторического исследования в духе этой (гегелевской — В.Б. и В.И.) диалектики, превратив его в некоторое единое целое”10. Следовательно, логика истории есть просто ход истории в его необходимых моментах. Поэтому развитие именно способа мышления индивида, определяющее через разные формы практической деятельности исторический процесс, является исторической логикой, то есть логикой в собственном смысле. В этом контексте экономическая мысль является условием и результатом логики социальной истории.
Вся система принципов, образующих в единстве логику очередного способа мышления эпохи, — априорна. История не повторяется не из-за господства
14


Предисловие
случайностей на ее эмпирической поверхности, а потому что вся она создается на основе изменения логических принципов, лежащих в ее основе способов мышления сменяющих друг друга эпох. В этом смысле мышление, несмотря на “обвинение” в его априорности, создает “формацию”, культуру, эпоху и пр., то есть опыт. Так, опыт советской “плановой” экономики был априорно подготовлен рациональным способом мышления, которое в лице А. Сен-Симона, Ш. Фурье, П.-Ж. Прудона, К. Маркса и других выражало надежды большинства общества того времени на создание “справедливого” социального строя.
После освоения установившегося способа мышления начинают зарождаться, хотя на первый взгляд и в “хаотической форме”, элементы нового мира в виде “семян”, “атомов”, “элементов” нового способа мышления, пока их не обработает интеллектуальная элита в определенной форме и нужном направлении. Как это сделали апостолы новой веры в эпоху эллинизма с греческой философией, получившей “действительность в христианском мире” (Г. Гегель); апологеты диалектического способа мышления, превратившие его в единственно “верный и правильный”, ограничив тем самым возможность “открытости” как главного условия обмена интеллектуальной энергией и информацией. В этом плане “нет оснований считать, что порядок более фундаментален, чем беспорядок”11. Поэтому в каждую историческую эпоху мы имеем соответствующий способ мышления в двух формах: “стихийной”, когда он дан в виде “хаоса элементов”, и в форме обработанных представителями интеллектуальной сферы систем, которые не могут подвергаться сомнениям и критике.
Однако приоритет в конечном счете принадлежит первой форме. Ее можно резюмировать как стремление к легитимации “новой науки” с ее вероятностными методами и признанием важной роли случайного и непредвиденного. К числу наиболее важных, принципиально новых идей современной нелинейной картины мира следует отнести идею необратимости истории систем, которая самоорганизовывается при переходе от “порядка” к “хаосу” или дезорганизовывается от “порядка” к “хаосу”. Эта идея содержит в себе колоссальный ми- ровоззренчески-ценностный потенциал, поскольку отходит от статичных представлений о реальности. Она становится определяющей для становления концепции глобальной эволюции мира, куда “вписываются” не только природные, но также “социальные и экономические системы”12. Необходимость нового способа экономического мышления в данной ситуации состоит в том, что он становится условием понимания спонтанных флуктуаций, нарушающих симметрию мира и тем самым определяющих одну из возможных перспектив ее самоорганизации. Спонтанность “внутренних” флуктуаций принуждает систему к “выбору” своей последующей истории из полифонии спектра возможных трансформаций.
Таким образом, современный способ мышления, формируемый в том числе под воздействием синергетического подхода, дает возможность рассматривать историю и современные трансформации экономических и социокультурных систем не подчиненными ограниченной, жестко детерминированной линейной схеме, а, наоборот, открытыми вероятностям, альтернативам и разнонаправленным возможностям. Синергетика, по мнению С.Б. Крымского, “подорвала
15


Предисловие
консервативную установку классической науки, соответственно которой законы природы позволяют только смерть, возрастание энтропии”13.
Приведенные размышления имеют непосредственное отношение к определению методологии осмысления современной глобальной экономики с ее системообразующей информационной составляющей. Формирование сверхсложной, системно организованной иерархической сети экономических отношений предвидит качественное повышение ее уровня энергообеспеченности и информативности по сравнению с состоянием мировой экономики предыдущих десятилетий — времени, которое предшествовало раскрытию продуктивных потенций информационной революции. Соответственно, неудача на этом пути будет означать не просто шаг назад, а глобальную системную катастрофу для всего человечества. Динамическая система может разрушиться, войти в состояние коллапса, но ни в коем случае не возвратиться к своему предыдущему состоянию. А поскольку в формировании глобально-информационной экономики принимают участие индивиды, личности, с их стремлениями и менталитетом, способностями и ценностными ориентациями, наконец, мышлением, от их сознания и воли в значительной степени зависит будущее глобального проекта и само существование человечества.
Формирование способа мышления как креативного условия постижения и формирования новой социоэкономической, культурной реальности зависит от меры “включения” в него социальных инноваций, в свою очередь выступающих основой процесса модернизации общества. Под “социальной инновацией” чаще всего рассматривается результат творческой деятельности, применение которого дает ожидаемое решение проблем. Обычно предполагается, что социальная инновация — это сознательное организуемое нововведение, вносящее задуманное изменение. Как правило, для реализации нового нужен “Проект”, в буквальном смысле — некий комплексный план, который был заранее задуман и требует практического воплощения “теперь” и “сейчас”. Другими словами, “проект” должен соответствовать вызовам современности. Хотя современное общество “обречено” на проектный способ существования, тем не менее современность — не проект, но арена столкновения различных проектов, программ, стратегий ответа на общий исходный вызов — распад социальной космологии “традиционного общества”. Процесс “перестройки” традиционных обществ в современные был долгим, содержал меняющиеся инновации, которые в конце концов “сделали основой существования капиталистического общества инновацию саму по себе, превратившуюся в способ воспроизводства этого общества, подобно тому, как традиция обеспечивала подобный процесс в традиционном обществе”14.
С точки зрения К. Поланъи, крупнейшего исследователя истории капитализма, “индивидуальная цивилизация” перемешала части бытия человека. Машины вторглись в “интимное равновесие”, которое было достигнуто между человеком, природой и работой. И капитализм формировался не только под влиянием технологических инноваций, но и под влиянием духовных революций, свершаемых способом мышления эпохи, а также социальных инноваций в разных сферах общества и общества в целом. После того, как рынки и со¬
16


Предисловие
циальные изменения превратили традиционные общества в современные капиталистические, дальнейший процесс оказался связан с переподчинением общества экономике, а не экономики обществу. Одновременно рынок перестроил взаимосвязь социальных и экономических отношений, породив “экономического человека”, ставшего нормой для либеральных теорий и неолиберальной политической практики, предметом исследования философии экономики и критики различного вида гуманистических концептов.
Рассмотрение капитализма как общества нового типа показало, что рынок создал как конкурентную свободу предпринимательства, стремление к чрезмерной выгоде, получению прибыли, так и свободу совести, слова и прочие подлинные свободы. Возникшие недостатки технологической цивилизации должны быть преодолены. “Наши отношения к людям и природе должны быть пересмотрены... Задача огромной сложности — интегрировать общество по- новому. Это проблема новой цивилизации”15, — писал К. Поланъи. Решение данной цели потребовало новые инновации и новый способ мышления.
Сегодня этот способ мышления формируется “обществом знания”, отличающегося от прежнего применения знания тем, что наука теперь не поставляет всем доступный продукт, и становится частью рыночного производства. “Общество знания” характеризует рост значения фундаментальной науки как непосредственной производительной силы, возрастание роли знания в качестве основания индивидуальных и коллективных действий, появление и утверждение экономико-теоретического знания, повышения статуса экспертов и экспертных групп. Наука здесь “подвергается управлению, порождая политику науки в интересах всего общества, отраслей, компаний, частных лиц”16, — считает канадский ученый Н. Штерн. Под экономико-теоретическим знанием понимается философия экономики и экономико-философская мысль.
Гигантские массивы знаний, порождаемые информационным обществом, приводят к непрерывному росту когнитивной сферы, превращающей общество в “общество знаний”, а экономику в “экономику знаний”. Однако возрастание значимости когнитивного фактора в решении проблем общества является необходимым, но недостаточным условием идентификации его с “обществом знания”. Главным фактором представляется замена индустриального производства технологически-интелектуальным производством, в котором главная роль принадлежит науке”.
В этом плане в экономических теориях, социально-философских и философско-экономических исследованиях пока недостаточно внимания уделяется изучению конституирующей роли знания в экономической науке в предшествующий период, что было определенным инновационным подходом. Так,
А. 	Смит применил к исследованию экономики ньютоновскую парадигму и соединил свою “моральную философию с объективными законами экономической деятельности”17. В работах выдающихся экономистов Дж.М. Кейнса и Ф. фон Хайека экономика является не столько продуктом деятельности государства или рынка, сколько дериватом знания. ДляДж.М. Кейнса государство в состоянии на основе своей способности к аккумуляции более полного знания руководить экономическим процессом, избегая кризисов и катастроф. Неоли¬
17


Предисловие
берал Ф. фон Хайек относился к рынку как эпистемологической проблеме, сравнивая рынок и науку, и в эпистемологическом плане применял к рынку концепцию “рассеянного знания”. Рынок кажется ему похожим на науку, поскольку они являются институтами непредсказуемых и неожиданных инноваций. Как и ученый, участник рыночных отношений не знает о своей будущей инновации. Следовательно, среди институтов инновации можно выделить науку, образование и рынок.
“Рассеянное знание”, которое Ф. фон Хайек считал своим открытием, представляет собой распределяемое среди индивидов и качественно различное знание (абстрактное, конкретное, кратковременное, своевременное, локальное, общее явное, неявное и пр.). Мыслитель признавал, что рассеянное знание создает “органическую солидарность рынка”, делает рынок самоорганизован- ным. Рассуждая о знании, Ф. фон Хайек методологически разделяет уровни знания — эмпирическое, модельное, предпосылочное, теоретическое обобщение, картины мира, теоретическое знание.
В этом экономико-теоретическом и философско-экономическом анализе Ф. фон Хайек заложил основы экономики знания, с которого начинает формироваться инновационный по характеру способ мышления в экономике. Примером его может быть размышление ученого о “рассеянном знании”, усмотревшего в нем характерное для рынка разделение, подобное разделению труда. Это знание доступно человеку через цены, формируя игру совместных действий, создающих динамическое равновесие как своего рода самоорганизацию. Механизм цен для Ф. фон Хайека — это механизм распространения знания и передачи информации. “По сути, в системе, где наше знание значимых фактов распылено, цены могут координировать разрозненные действия различных лиц так же, как субъективные ценности помогают индивиду координировать части его плана”18.
Постоянная зависимость экономики от знания не приводила еще к понятию “экономика знания”, возникшему сегодня. В этом смысле можно утверждать, что экономика знания — это главное содержание “общества знания”, и ядром ее является наука. Постижение данной ситуации реализуется через новый способ мышления, соответствующий вызовам эпохи. А мышление — это уже сфера философии, конкретизованной в философии экономики. “Методологические вопросы, которые поднимает экономическая наука, — отмечает Д. Хаусман, — разнообразны и сложны, и большая их часть не имеет ответов... Сотрудничество между философами и экономистами сможет если не дать ответ на эти вопросы, то хотя бы немного прояснить их. До некоторой степени мой оптимизм был вознагражден: я вижу гигантский прогресс”19.
Противоречия и особенности этого прогресса анализирует в своих работах академик В.М. Геец. С его точки зрения, взаимосвязь философского, экономического, социологического и в некоторой степени правового подходов формирует активную деятельность общества, государства и бизнеса, определяющих состояние, достижения и перспективы развития силы и творческой энергии народов, утверждающей их историческую перспективу, преодолевающую пре¬
18


Предисловие
пятствия20. Значительный вклад в решение этой задачи осуществили ведущие представители отечественной философии Л.В. Губерский, В.Г. Кремень,
В.П. Андрущенко, А.Е. Конверский, С.Б. Крымский, З.Э. Скрынник и др. В работах получила методологическое обоснование проблема тождества и различия экономической и философской мысли.
Подчеркивая возрастание влияния человеческого сознания, разума, следовательно мышления на процесс цивилизационных трансформаций, А.С. Галь- чинский называет его процессом становления ноосферы. В этом контексте постиндустриальная цивилизация — это эволюционное развитие на основе уже сформированной (критической базы) ноосферы. В эту же систему координат органически вписывается и понятие “нооэкономики”. Ноосфера, нооциви- лизация, ноостическая определенность общества, нооэкономика — родственные понятия, акцентирующие внимание на прогрессирующем очеловечивании общественно-исторического, в частности экономического, процесса21. Это обуславливает необходимость нового подхода к пониманию современных стратегий экономики, требующих ее углубленного философского анализа.
Изучению этой проблемы посвящены исследования известных в Украине и за ее пределами ученых-экономистов — А.М. Алимова, А.И. Амоши, О.Г. Би- лоруса, В.Г. Бодрова, Б.В. Буркинского, В.П. Вишневского, В.М. Вороны, Т.В. Гайдай, А.С. Гальчинского, В.М. Гееца, Н.И. Гражевской, А.А. Гриценка, В.М. Данилишина, П.С. Ещенка, О.И. Жилинской, А.И. Игнатюк, Э.М. Ливановой, В.К. Мамутова, А.А. Маслова, В.Л. Осецкого, Ю.М. Пахомова, С.И. Пирожкова, Ю.Ю. Туницы, А.С. Филипенка, М.А. Хвесика, А.А. Чухно и др. Они трансформировали отечественную экономическую теорию в стратегии современного научного поиска, в методологию и практику экономико-философской мысли.
Философские и методологические проблемы, которые ставит перед нами экономическая наука, чрезвычайно сложные, а прогресс идет вопреки всяким эсхатологическим прогнозам, поэтому философские доказательства, соперничающие с общественными силами и структурой доказательств, существующих в различных науках, не только необходимы, они — главное условие формирования нового способа мышления, так необходимого современной экономической теории, если она хочет отвечать на вызовы современности. Эту задачу и решают авторы в представленной книге.
Примечания
1 Оруджев З.М. Способ мышления эпохи: философия прошлого / З.М. Оруджев. — М. : Едиториал УРСС, 2009. — С. 16.
2 Шпенглер О. Закат Европы / О. Шпенглер. — T. 1. — М. : Мысль, 1993. — С. 309— 310.
3 Оруджев З.М. Способ мышления эпохи и принцип априоризма / З.М. Оруджев // Вопросы философии. — 2006. — № 5. — С. 22.
19


Предисловие
4 Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек / Ф. Фукуяма. — М. : ACT : Ермак, 2005. — С. 459.
5 Тулъчинский Г.Л. Новая антропология: личность в перспективе постчеловечности / Г.Л. Тулъчинский // Вопросы философии. — 2009. — № 4. — С. 53.
6 Храмова В.Л. Культурологические образы науки в постпозитивизме / В. Л. Храмова // Софія. Культурологічний журнал. — 2011. — №11. — С. 19.
7 Там же. — С. 29.
*Оруджев З.М. Способ мышления эпохи и принцип априоризма / З.М. Оруджев // Вопросы философии. — 2006. — № 5. — С. 24.
9 Там же. — С. 31.
10 Трельч Э. Историзм и его проблемы. Логическая проблема философии истории / Э. Трельч. — М. : Юрист, 1994. — С. 216.
11 Уайтхед А.Н. Избранные работы по философии / А.Н. Уайтхед. — М. : Прогресс, 1990.— С. 378.
12 Павленко Ю.В. Синергетика як концептуальна основа дослідження суспільства в контексті глобалізаційного процесу / Ю.В. Павленко // Софія. Культурологічний журнал. — 2011. — № 11. — С. 67.
13 Крымский С.Б. Человеческий интеллект и духовность на рубеже тысячелетий / Ю.Н. Пахомов, С.Б. Крымский, Ю.В. Павленко // Пути и перепутья современной цивилизации. — К. : Благотворит, фонд содействия развитию гуманит. и экон. наук “Международный деловой центр”, 1998. — С. 396.
14 Федотова В.Г. Социальные инновации как основа процесса модернизации общества / В.Г. Федотова // Вопросы философии. — 2010. — № 10. — С. 4—5.
15 Поланъи К. О вере в экономический детерминизм / К. Поланьи // “Великая трансформация” Карла Поланьи. Прошлое, настоящее, будущее. — М. : ГУ ВШЭ, 2006. —
С. 	29.
16 Stehz N. Governance of Knowledge / N. Stehz. — New Brunswick, New Jersey, 2004.
17 Колпаков BA. Социально-эпистемологические проблемы современного экономического знания / В.А. Колпаков. — М. : Канон-1-, 2008. — 207 с.
18 Хайек Ф. Индивидуализм и экономический порядок / Ф. Хайек. — М. : Начала- пресс, 2000. — С. 30—55.
19 ХаусманД. Предисловие / Д. Хаусман // Философия экономики. Антология [Текст]. — М. : Изд. Института Гайдара. — 2012. — С. 51.
20 Геець В.М. Суспільство, держава, економіка: феноменологія взаємодії та розвитку / Валерій Михайлович Геєць ; НАН України, Ін-т екон. та прогнозув. НАН України. — К., 2009. — С. 13.
21 Гальчинський А. Політична нооекономіки: начала оновлення парадигми економічних знань / Анатолій Гальчинський. — К. : Либідь, 2013. — С. 11 —14.
20


Часть I
МЕТОДОЛОГИЧЕСКАЯ РЕФЛЕКСИЯ: ПОИСК АЛЬТЕРНАТИВ
Раздел 1
МЕТОДОЛОГИЯ: ПРОЛЕГОМЕНЫ К ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ
Раздел 2
НЕОПОЗИТИВИЗМ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ Раздел 3
ПОСТПОЗИТИВИЗМ И НАУЧНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПОЗНАНИЕ
Раздел 4
ФИЛОСОФИЯ ПРАГМАТИЗМА И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА
Раздел 5
СОВРЕМЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТУАЛИЗМ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ:
ФИЛОСОФИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ
21


Раздел 1
МЕТОДОЛОГИЯ: ПРОЛЕГОМЕНЫ К ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ
1.1. Методологическая культура мышления: основные черты.
1.2. Экономическая методология: возможность необходимого.
1.3. Инварианты новой методологии: поиск и альтернативы.
1.4. Методологические основания современного мейнстрима и гетеродоксии.
Примечания.
Формирование экономической методологии как специфической дисциплины в рамках экономической науки — длительный и противоречивый процесс. Современный методологический поиск характеризуется увеличением потока публикаций по теоретическим и философским вопросам экономического познания. За формально-конститутивными признаками возникновения этой дисциплины стоит формирование, наряду с традиционным конкретно-научным, нового философско-методологического содержания экономического знания, качественное изменение характера и функций методологической рефлексии в экономической науке. Развитие методологических рефлексий во многом изменило уровень осознания и понимания наиболее глубоких оснований экономического познания в его истории и современном состоянии, а также понимания философско-экономических дискурсов. Разнообразие направлений и школ экономической мысли с разными теоретическими установками требовало переосмысления прежних представлений об их философском и методологическом содержании. Данное обстоятельство обусловило рассмотрение основных философских направлений, определивших с начала эпохи неоклассики методологическое содержание экономической мысли, вплоть до нашего времени. Но что представляет собой методология?
22


Методология: пролегомены к экономической философии
1.1. 	Методологическая культура мышления: основные черты
Развитие теоретического познания и его институционализация, интеграция разнообразных видов исследовательской деятельности, разных типов знания в едином процессе теоретического освоения мира предполагает существование разделяемой научным сообществом методологической культуры мышления. Речь идет о типичных для конкретной исторической эпохи эпистемологических ориентирах, проявляющихся в виде идеала рациональности; о методологических навыках и “инструментах” исследования; об определенных формах осознания себя исследователем в качестве субъекта познания. В этом отношении большое значение имеет обстоятельство, что “современный этап развития научной рациональности сопровождается признанием факта сосуществования концептуальных систем, которые опосредуют различное понимание, интерпретацию одних и тех же явлений, процессов и при этом не исключают, но взаимодополняют друг друга”1. Вследствие этого современный ученый должен научиться формировать достоверное знание в условиях сосуществования в теоретическом познании и взаимообогащения разных теоретико-методологических систем отсчета, не скатываясь при этом к эклектизму, утилитаризму, сохраняя “возможность взаимодействия с другими исследователями, осуществлять познавательную деятельность на высоком теоретическом и методологическом уровне”2.
Относительно сосуществования разных теоретико-методологических систем отсчета необходимо вспомнить концепцию И. Лакатоса, согласно которой в одной научной дисциплине могут сосуществовать несколько конкурирующих между собой научно-исследовательских программ. Другими словами, одни и те же факты, или факты, относящиеся к одной и той же предметной области, могут получать “разные теоретические объяснения, в равной мере претендующие на истинность и признаваемые в качестве научных”3. Согласно И. Лакатосу, прогресс в науке предстает как “размножение соперничающих исследовательских программ”4.
В современном познании происходит формирование методологической культуры мышления, основанной на согласовании разных стилей мышления, разных типов методологической рефлексии субъекта познания. Постепенно приходит понимание того обстоятельства, что сам по себе логико-методологический аппарат, конкретные способы получения и обоснования знания, принципы и приемы исследовательской деятельности, термины и теоретические конструкты — все эти составляющие познавательного процесса сами по себе не являются “хорошими” или “плохими”, приемлемыми или нет, но становятся таковыми относительно определенных исследовательских задач, будучи более или менее адекватными для достижения конкретных целей исследования. Так, исследовательские задачи, решаемые представителями конкретной науки, отличаются от задач, решением которых заняты, например, философы
23


Раздел 1
науки, специалисты в области философии экономики, этики или теории познания. При этом “решение соответствующих исследовательских задач требует не просто использования в каждом случае свойственных для него методов, процедур исследования, концептуальных ресурсов”5.
Качественное различие исследовательских задач предполагает необходимость применения в ходе их решения качественно различных стилей мышления, основанных на разных типах методологической рефлексии субъекта познания. И это имеет принципиальное значение, поскольку игнорирование данного обстоятельства препятствует взаимодействию исследователей в рамках целостного и в то же время внутренне дифференцированного, многоуровневого процесса теоретического освоения человеком мира, препятствует пониманию происходящих в современном познании процессов, ослепляет “кажущейся катастрофичностью” наблюдаемых изменений. С точки зрения П.Г. Щедро- вицкого, к числу важнейших трансформаций сегодня следует отнести прежде всего “кризис онтологического монизма и дуализма в любых его конкретных версиях и попытки сохранить принципы методологического монизма в условиях работы с плюральными (множественными и гибридными) онтологиями. К их числу могут быть отнесены все социокультурные, культурно-антропологические (культурно-психологические), технико-природные (деятельностноприродные), человеко-машинные и другие представления”6.
В связи с этим В.С. Швырев отмечает: “Современное “неклассическое” сознание вынуждено признать существование... многообразия различных независимых, не сводимых к какому-то общему знаменателю единого “рацио”, претендующих на свою собственную рациональность парадигм”. На фоне этого обстоятельства, рассматривая “судьбы рациональности” в современном философском сознании, “приходится констатировать наличие сильного критического настроя по отношению к ее конструктивным возможностям, зачастую принимающего форму недвусмысленного негативизма”7.
Развитие методологической культуры мышления предполагает обогащение навыков методологической рефлексии. Напомним, что в наиболее распространенном смысле рефлексия (от лат. reflexio — отражение, обращение назад) — это принцип человеческого мышления, направляющий его на осмысление собственных форм, предпосылок и результатов. Предметом мыслительной (познавательной) деятельности в данном случае выступает сам познавательный процесс и знание как его результат. Рефлексия предполагает “критический анализ, прежде всего, предпосылок и методов познания, на основании чего дается определенное толкование всего содержания познавательного процесса и его результата”8.
Понятие рефлексии употребляется и в более широком смысле, выходящем за рамки сугубо познавательных явлений. Она понимается еще как деятельность самопознания, раскрывающая внутреннее строение и своеобразие духовного мира человека. Именно в этом смысле данное понятие было впервые введено в интеллектуальный обиход древнегреческим философом Сократом. Вы-
24


Методология: пролегомены к экономической философии
ражаясь современным языком, Сократ представил человека как рефлексирующую систему. К настоящему времени представление о том, что человек, равно как и все сферы его сознательной целенаправленной деятельности, являются “системами с рефлексией”, стало основополагающим и общепринятым.
Как результат анализа самой рефлексии были выделены три ее основных формы: элементарная рефлексия, направленная на анализ повседневных поступков и сопряженных с ними знаний, уточняющая их значение и границы; философская рефлексия как осмысление предельных оснований бытия и мышления, человеческой культуры в целом как состояния и способа существования социума; научно-теоретическая рефлексия как критический анализ предпосылок, форм, методов и результатов деятельности человека в любой сфере, основанный на принципах системности детерминизма, логической последовательности и доказательности, наиболее широко культивируемых в науке. Активность человека, направленная на осмысление специфики осуществляемых им познавательных процессов, по аналогии с названием одного из ее предметных элементов (гносис — знание как результат деятельности), получила название гносеологической рефлексии. “Гносеологическая рефлексия (наиболее близкая по содержанию исходному понятию рефлексии) — это осмысление человеком предпосылок, форм и результата познавательной деятельности, это познание, направленное на изучение самого познавательного процесса. Такого рода ориентация на самоконтроль в познании исторически была обусловлена необходимостью отделить знание от веры, “знание” от “мнения” (“знание” — как рационально обоснованное представление, “мнение” — как представление, базирующееся на ограниченном опыте, эмоциональных и корыстных предпочтениях, потерявших связь с действительностью традиций)”9, — отмечает В.К. Лукашевич.
Аналогично смысл термина “методология” в научном исследовании должен связываться не только с представлением о выборе методов исследования, но и о действиях, направленных на уточнение его целей и задач, корректировку проблемы и критериев оценки ее решения, выявление механизмов взаимодействия различных форм знания при движении к искомому решению, на определение общих тенденций развития знания в данной области исследований. Наряду с этим необходимо учитывать, что в последнее время методологию трактуют в предельно широком смысле: как форму осмысления предпосылок, средств и методов рационализации и оптимизации познавательной, преобразовательной и коммуникативной деятельности. При этом методология научного исследования понимается как форма теоретического осмысления только одного из видов человеческой деятельности или, что то же самое, как одна из методологий, в теоретическом плане наиболее развитая и системная.
V.
Лукашевич В.К. Философия и методология науки / В.К. Лукашевич. — Минск : Соврем, шк., 2006. — С. 61—62.
25


Раздел 1
Подобно тому, как выделяют два типа познания (вненаучное и научное), можно выделить квазитеоретическую и научно-теоретическую гносеологическую рефлексию. Квазитеоретическая рефлексия — это осмысление специфики познавательных действий, осуществляемых преимущественно в сфере вне- научного познания, посредством представлений, выработанных в различных формах общественного сознания, прежде всего в обыденном сознании, религии, искусстве, определенных течениях философии. Наиболее типичным, простым и распространенным приемом квазитеоретической рефлексии является “сопоставление содержания познавательных действий с определенным эталоном — здравым смыслом, традицией, стереотипом, выработанным в жизненно важной сфере деятельности”10. Значительную роль в вариантах квазитеоретической рефлексии играли различные табу — запреты на определенные варианты осмысления познавательных процессов с одновременным насаждением в качестве доминирующего одного из них, являющегося наиболее приемлемым и предпочтительным с точки зрения официальной идеологии. Примеры такого рода дают “теория припоминания” (анамнезис) Платона, “теория двойственной истины”, пресловутый “принцип партийности” в науке. Квазитеоретическая рефлексия периодически создает “угрозу потери специфики своего предмета (гносеологического отношения и реализующей его познавательной деятельности человека), растворения их в содержании иных типов отношения к реальности и видов человеческой деятельности”11.
Научно-теоретическая гносеологическая рефлексия как самостоятельная рефлексивная форма — это осмысление человеком предпосылок, форм, путей и возможности познания, основанное на принципах системности, детерминизма, логической последовательности и доказательности, а также на данных конкретных наук, изучающих познавательные процессы. Эти основания обеспечивают сохранение специфики предмета рефлексии — научного познания, обладающего особым эпистемологическим статусом по отношению к другим типам познавательной деятельности. В противном случае говорят о “неадекватной, ложной рефлексии, несоответствии рефлексии ее объекту, как явлениях, возможность которых обусловлена процессуальной спецификой самой рефлексии, представляющей собой единство отражения и преобразования”12, — утверждает ВЛ. Лекторский.
В общем контексте научного познания формы рефлексивного осмысления познавательных действий представляют собой в функциональном плане качественно самостоятельный элемент. Их, по определению, нельзя свести к формам нормативного и тем более предметного знания. Но если обратиться к реальной исследовательской работе, то нетрудно заметить, что некоторые средства регуляции познавательных действий (например, методы, принципы, идеалы и нормы научного исследования) одновременно выполняют и рефлексивную функцию — несут информацию об основаниях (предпосылках) предписываемого ими образа действий. Возникает необходимость ответить на вопрос о наличии и специфике форм и средств рефлексивного осмысления познавательных действий в их отличии от форм и средств регуляции познава¬
26


Методология: пролегомены к экономической философии
тельных действий (подобно тому, как это было сделано по отношению к формам и средствам предметного и нормативного знания).
Средства рефлексивного осмысления познавательных действий — это мысленные образования, отражающие их предпосылки, формы и условия продуктивности. Они служат “осмыслению структуры и связей исходного и приращенного знания, возможностей используемых познавательных средств, качества полученного результата (его обоснованности и достоверности). Средства регуляции познавательных действий — это мысленные образования, определяющие их содержание и последовательность. Создание (разработка) такого рода средств (способов, методов, приемов, алгоритмов, принципов, программ и др.), их применение и совершенствование составляют содержание процессов регуляции познавательных действий”13.
В обоих случаях осмысливается необходимость осуществить определенную совокупность действий для получения ожидаемого результата, осознаются содержание и последовательность этих действий. Качественное отличие процессов рефлексии состоит в том, что в них (помимо упомянутого) осмысливаются также предпосылки совершаемых действий, отыскиваются онтологические, когнитивные, социокультурные, нравственно-этические и иные основания, обусловливающие осуществление познавательных действий именно в данном варианте.
В русле гносеологии, как предельно широкой формы рефлексии над познавательными процессами, на первых же этапах ее развития зародились представления, имеющие более узкую направленность и сферу применения, а именно — формы рефлексии над научным познанием. Наиболее ранним стимулом к этому были импонирующая философам большая строгость, системность и последовательность мышления представителей зарождающейся науки по сравнению с моралистами и учителями мудрости. Второй, более поздний стимул для развития рефлексии над познавательными действиями, организованными в форме науки, — становление экспериментально-математического естествознания, то есть развитие самой науки.
В эпоху Нового времени опытная наука, которой не знали Античность и Средневековье, требовала более полных и четких представлений об исследовательской деятельности. Этим объясняется выход на первое место в гносеологии проблемы метода, вокруг которой концентрировались не только другие проблемы гносеологии, но и онтологические вопросы. Научная методология, или методология научного познания, является сложно структурированной системой рефлексивного знания. В узком смысле это учение о методах научного познания. Но поскольку метод связан с другими компонентами познавательной деятельности, необходимо более развернутое определение. Методология научного познания — это рефлексивная система, отражающая структурную динамику научного знания и рационально обоснованные оптимальные пути его приращения. В рамках внутринаучной рефлексии методология научного познания долгое время существовала исключительно в форме конкретно-научной методологии, то есть как рефлексивная система, отражающая рацио¬
27


Раздел 1
нально обоснованные оптимальные варианты организации познавательных действий в той или иной конкретной дисциплине или области исследований, пользуясь почти исключительно их средствами. Поэтому ее результаты имели локальный характер. Известно, что предписываемые конкретно-научной методологией варианты организации познавательных действий заметно различаются даже в одной группе научных дисциплин. Более ощутимы отличия методологической парадигмы естественных и гуманитарных наук. Привлечение категориально-понятийного аппарата теории познания (активизировавшееся на рубеже XIX—XX вв.) имело два важнейших следствия: “положило начало формированию общенаучной методологии; трансформировало гносеологические проблемы и вопросы (о возможности существования достоверных источников и путях достижения истинного знания, его основных формах, границах познания, критериях истинности знаний и др.) в методологические, содержание которых структурируется на основании установки на поиск рационально обоснованного оптимального варианта познавательных действий”14.
В историческом масштабе осуществления названного процесса наиболее важные изменения связаны с качественным преобразованием стилей теоретического мышления, которое сопровождается (а, возможно, правильнее было бы сказать “инициируется”) открытием нового типа методологической рефлексии и ведет к трансформации основополагающих принципов. Исторически проявляется три таких типа, первый из которых (“операционный”) формируется на заре теоретического познания, второй (“предметно-теоретический”) является открытием Нового времени, а третий (“метатеоретический”) служит достоянием современного этапа развития теоретического познания. Открытие нового типа методологической рефлексии предполагает освоение соответствующих ему методологических навыков. При этом подобные навыки не только не исключают навыки, сформированные на предшествующем этапе развития методологической культуры мышления, но предполагают их, выстраиваются на их основе. Так, открытие в эпоху Нового времени предметнотеоретического типа методологической рефлексии ни в коей мере не исключает необходимости сохранения навыков методологической рефлексии по поводу структуры аргументации, следования формально-логическим правилам построения мысли, что является содержанием операционного типа методологической рефлексии. Последний перестает доминировать, но при этом не исключается из теоретического познания. В этом смысле методологическую культуру мышления уместно трактовать в виде своего рода “напластования культурных слоев”, формирование которых “осуществляется в различные исторические эпохи и которые в то же время, будучи единожды сформированы, сохраняются в структуре теоретического познания в качестве его неотъемлемых составляющих”15.
Принимая во внимание данную ситуацию, необходимо отметить, что отличие доминирующего (в определенную эпоху) типа методологической рефлексии от того, который уже не является доминирующим, хотя и сохраняется в структуре теоретического познания, заключается в том, что подобная “доми¬
28


Методология: пролегомены к экономической философии
нанта” представляет собой не просто совокупность методологических навыков, но прежде всего горизонт осознания себя субъектом познания на соответствующем этапе развития теоретической мысли. И речь здесь идет не об отдельно взятом исследователе, а о человеке как таковом, о горизонте развития теоретического познания эпохи в целом и, следовательно, об идеале рациональности, который проявляется на основе данного типа методологической рефлексии. Это, кроме прочего, означает, что доминирующий тип методологической рефлексии не просто проявляется на основе предшествующей методологической “доминанты”, но также проявляет собой познавательную ситуацию, в рамках которой соответствующие ей (предшествующей “доминанте”) методологические навыки “реализуются субъектом познания по-новому, не так, как они функционировали на предшествующих этапах развития теоретического познания”16, — В.А. Медведев.
Под методологией экономической науки, как правило, подразумевается методология экономико-теоретического познания. В то же время значительную, возможно преобладающую часть своих усилий экономисты прилагают к исследованиям и разработкам, которые едва ли можно отнести к разряду теоретических. До недавнего времени этот обширный корпус знания крайне редко попадал в поле зрения методологов. В последние годы ситуация стала меняться. Стык экономической теории и практики все больше осознается как проблемное звено в системе экономического знания. Соответственно экономисты- методологи начинают более внимательно присматриваться к формам знания, заполняющим “эпистемологическое пространство” между “чистой” теорией и собственно практикой экономических решений и действий, логику которых эта теория призвана выявлять, а в какой-то мере, вероятно, и направлять.
V.
Ананьин О. Экономика: наука и/или искусство? / О. Ананьин // Вопросы экономики. — 2007. — № 11. — С. 4.
Необходимо отметить, что соотношение логики научного познания с теорией познания и методологией по их предмету может быть достаточно четко разграничено, если воспользоваться самыми общими представлениями о компонентном составе познавательной деятельности, системообразующих отношениях этих компонентов и типах рефлексивного отношения субъекта к первому и второму в рамках научной познавательной деятельности. Первое представление включает: системы объектов; системы познавательных действий; системы знаний. Второе — типы системообразующих отношений (гносеологическое — между системами знаний и системами объектов, методологическое — между системами знаний и системами действий, третья пара отношений — между системами познавательных действий и системами объектов — непосредственно не фиксируется, поскольку не бывает беспроблемного и беспред- посылочного научного познания, изначально не оперирующего определенной совокупностью знаний о познанном и непознанном и их связи, т. е. без того,
29


Раздел 1
что охватывается первыми двумя типами отношений). В рамках третьего представления выделяют три типа рефлексивного отношения субъекта деятельности к компонентам: к системам объектов — онтологическое; к системам познавательных действий — праксеологическое; к системам знаний — логическое, а также два типа рефлексивного отношения к отношениям (связям) между компонентами: гносеологическая рефлексия представляет собой анализ связей знаний и систем объектов; методологическая рефлексия представляет собой анализ связей систем знаний и систем познавательных действий. С учетом изложенных представлений о компонентах познавательной деятельности, характере их отношений и типах рефлексивного отношения познающего субъекта к первому и второму “предмет теории познания оказывается соотнесенным, прежде всего, с исследованием сущности, всеобщих предпосылок и возможностей познания в духовном постижении реальности, предмет методологии науки — с исследованием рационально обоснованных механизмов приращения знания, предмет логики научного познания — с осмыслением системы знания как результата научного познания”17.
Формирование современным исследовательским сообществом культуры теоретического мышления, основанной на метатеоретическом типе методологической рефлексии, предполагает, во-первых, проявление субъекта познания, способного, концептуализируя свои основания, работать с различными теоретико-методологическими системами координат. Во-вторых, формирование коллективного субъекта познания, “внутри” которого разные исследователи и исследовательские сообщества в зависимости от решаемых ими когнитивных задач реализуют в своей деятельности различные типы методологической рефлексии. В данном случае признание возможности построения сверхпредметных, метатеоретических образований, определяющих направленность множества конкретных исследований, отнюдь не означает переключения всего теоретического познания на работу с подобными теоретико-методологическими образованиями. Метатеоретическая работа не имеет никакого смысла в отрыве от предметно ориентированных исследований. А это означает, что теоретическое познание усложняется за счет появления в его структуре нового уровня исследовательской деятельности, но в то же время не теряет собственной идентичности, сохраняет основные механизмы и принципы интеграции познавательной деятельности в единое институционально скоординированное целое.
Теоретико-методологическое пространство теоретического познания представляет собой многосоставную систему координат, которая на текущем этапе развития познавательного процесса, во-первых, идентифицируется в качестве таковой, во-вторых, начинает воспроизводиться исходя из осознания исследователями данного обстоятельства. Связанные с подобной много- составностью эпистемологические трудности, противоречия, парадоксы утрачивают статус познавательных аномалий, становясь “условием задачи”, неотъемлемым свойством, параметром познавательного процесса. И это име¬
30


Методология: пролегомены к экономической философии
ет большое значение, поскольку “рассмотрение многоуровневой структуры теоретического познания в качестве единого институционально скоординированного целого содержит в себе допущение о существовании механизмов воздействия друг на друга различных познавательных дискурсов, а точнее, определенных форм их взаимообогащения, в то время как подобное взаимо- обогащение явление отнюдь не механическое. Его эффективность напрямую зависит от разделяемой исследовательским сообществом методологической культуры мышления, наблюдаемое сегодня преобразование которой по своему значению и масштабам сопоставимо с “интеллектуальными революциями” античности и Нового времени”18.
Рефлексивное осмысление специфики познавательных действий в науке осуществляется широким набором философских и научных дисциплин, а также форм междисциплинарного анализа. В них накоплен огромный массив знаний, усвоение и актуализация которых в полном объеме для отдельного исследователя и даже коллектива исследователей является делом нереальным. Как правило, ими используется лишь определенная часть этих знаний, селекционируемая (выделяемая) из общего массива посредством механизмов методологического сознания.
В этом контексте отметим наличие методологического сознания, являющегося совокупностью принятых определенным научным сообществом представлений о путях продуктивной исследовательской деятельности и критериях научности знания, которыми руководствуются ученые в их профессиональной деятельности. По сравнению с теорией познания, методологией и логикой науки, содержание которых структурировано по “принципу должного”, методологическое сознание имеет достаточно отчетливо выраженную гетерогенную организацию.
Основным принципом накопления и структурирования его (методологического сознания) содержания является когнитивная (познавательная) эффективность, то есть способность обеспечивать приращение необходимого знания. Поэтому наиболее значимую часть методологического сознания составляют рецептурные компоненты — различные регламентации и предписания, устоявшиеся принципы, методы и конкретизирующие их правила и приемы, доказавшие свою когнитивную эффективность, т. е. те схемы “познавательной деятельности, которые успешно обеспечивали приращение знания в русле осуществленных ранее исследований”19.
Наряду с этим в методологическое сознание входят (часто в неявном виде) фрагменты философско-гносеологическиху методологических и логико-научных концепций, элементы эврилогии, а также представления, отражающие собственный опыт исследователя и данные наук, исследующих познавательные процессы. Методологическое сознание как понятие — одно из фундаментальных в системе методологического знания — появилось относительно недавно и еще далеко не прочно вошло в научно-философский обиход. Тем не менее его “семантический смысл является вполне определенным, а эвристиче-
31


Раздел 1
ский потенциал достаточным для того, чтобы это понятие послужило основой для объяснения как внутринаучных “нестандартных” явлений, так и ситуаций во взаимодействиях науки с другими сферами: “неоправданный” консерватизм по отношению к определенным теориям и методам и “мода” на их использование, дисциплинарный изоляционизм (“терроризм” отдельных форм и методов работы) и интенсивное культивирование общенаучных приобретений, в частности, представлений о научной рациональности, рафинированная нетерпимость и либерализм по отношению к квазинаучным феноменам”20.
Заметим, что гносеологическая, методологическая рефлексии, методологическое сознание, методология научного познания, эврилогия формируют различные стили мышления. В условиях сосуществования в современной философии, экономической теории и науке качественно различных стилей мышления одним из ключевых факторов “сохранения научной рациональности как ценности современной культуры, факторов самосохранения науки и развития теоретического познания становится способность исследователей к взаимоуважению, пониманию значимости труда “близких” и “дальних” представителей исследовательского сообщества вне зависимости от возможности понять содержание их деятельности, согласовать чужие представления со своими собственными, измерить незнакомые формы мышления по знакомым стандартам рациональной приемлемости”21.
Современная наука оказывается в ситуации, когда возможность ее самосохранения, воспроизводства, развития зависит от способности исследовательского сообщества формировать достоверное научное знание в условиях взаимодействия в пространстве теоретического познания множества концептуальных систем отсчета, формирования новых требований к методологической культуре мышления. Ведь важны “не только конкретные результаты исследований, а и образуемые ими системы представлений и принципов”22.
...Практикующий ученый как субъект научного познания может и не подозревать о том, что его научное сознание является предметом пристального внимания профессионалов-методологов, анализирующих, а зачастую и конструирующих методологический инструментарий науки. Но так или иначе этим инструментарием ученые пользуются в своей позитивной работе.
V
Пружинин Б.И. Ratio serviens? / Б.И. Пружинин // Вопросы философии. — 2004. — № 12. — С. 302.
В этом отношении принципиально важно следующее: если рассматривать трансляцию познавательных ресурсов с одного уровня познания на другой как процесс передачи данных в ходе научной коммуникации, то объяснить эффективность названного процесса невозможно. Исследователи, работающие в разных теоретических дискурсах, как правило, испытывают весьма ощутимые трудности в случае необходимости прямого взаимодействия. К примеру, ученый, работающий в экономической науке, чаще всего не интересуется фило-
32


Методология: пролегомены к экономической философии
Софией и методологией, что в то же время не мешает ему решать узкоспециализированные задачи в своей области знания. Однако это не означает, будто результаты философско-методологических исследований не оказывают влияние на его научную деятельность. Дело в том, что сама экономическая наука (как и другие) также может быть квалифицирована как рефлексивная система, ориентированная на осмысление тех или иных аспектов познавательной деятельности в теоретической форме.
1.2. 	Экономическая методология: возможность необходимого
Попытка осознания логики развития научных теорий предполагает построение их исторического ряда и постижение их концептуального строя. Соответственно этим методологическим принципам необходимо представить в отчетливом виде историко-проблемный ряд методологических концепций. Характеризуя исторический ряд методологических концепций, ВЛ. Канке предлагает три варианта, называя концепции именами их главных творцов. Вариант историко-проблемных концепций философии экономических теорий по М. Блаугу выглядит так: Милль — Керне —Дж.М. Кейнс — Роббинс — Ми- зес — Хатчисон — Махлуп — Найт — Самуэльсон — Фридмен. В этот ряд, очевидно, следовало бы включить имя самого Марка Блауга23.
По Д. Хаусману, история методологии экономики выглядит следующим образом: Милль — Вебер — Роббинс — Найт — Веблен — Хатчисон — Махлуп — Фридмен — Хаусман — Блауг — Макклоски2А.
Согласно “логике философии экономической науки”, методология экономической теории выглядит в кратчайшем изложении следующим образом: Милль — Маркс — Маршалл — Мизес — Хатчисон — Фридмен — Блауг. В соответствии с идеей мейнстрима, исходя из логики М. Блауга, методологический мейнстрим выглядит так: Милль — Кейнс — Фридмен — Блауг. Д. Хаусман называет четыре главных имени в такой последовательности: Милль — Фридмен — Блауг — Макклоски. С точки зрения философии экономики мейнстрим представляется следующим образом: Милль — Маршалл — Фридмен — Блауг25.
В трех приведенных вариантах совпадают три имени (Дж.С. Милль, М. Фридмен, М. Блауг). Включение в методологический мейнстрим воззрений А. Маршалла обусловлено тем, что именно этот мыслитель задал направление развития философии экономической теории начала XX в. Абсолютное большинство экономистов неоклассического направления усвоило именно его манеру философствования. Каждый из них соглашается с ним в большей степени, чем с другими авторами. Лишь во второй половине XX в. философская пальма неравенства перешла к М. Фридмену, который, по словам Д. Хаусмана, предложил “наиболее популярный способ” примирения экономической теории и философии науки26. В свою очередь, М. Блауг утверждает, что “совре¬
33


Раздел 1
менные экономисты на самом деле разделяют методологию фальсификацио- низма”27.
Связь между экономическим и методологическим мейнстримами, хотя и не является логически очевидной, но тем не менее она заметна в достаточной степени. Методологический мейнстрим относится по своему содержанию к позитивизму, который обычно представляют как триаду: ранний позитивизм (Конт, Милль) — неопозитивизм (Карнап, Рейхенбах) — постпозитивизм (Поппер, Лакатос). Ранний позитивизм представлен в экономической методологии Дж.С. Миллем. Очевидно, что к позитивизму должен быть отнесен и А. Маршалл. Он явно придал позитивизму Дж.С. Милля новые черты, истоки которых скрыты в европейско-континентальном рационализме, прежде всего в рационализме И. Канта. Но философское новаторство А. Маршалла оставляло его от неопозитивизма на определенном расстоянии. Именно по этой причине А. Маршалл остается в пределах позднего позитивизма. Следует отметить, что и Дж.С. Милль, и А. Маршалл не были абсолютными позитивистами, каковые по определению должны быть строгими индуктивистами и эмпири- цистами. В воззрениях обоих присутствует изрядная доза и дедуктивизма, и априоризма. Но главенствующая тенденция их мировоззрения — позитивистская. А. Маршалл довел позитивизм до той его черты, переступив которую он неминуемо должен был превратиться в неопозитивизм, углубляющийся в суть науки в значительно большей степени, чем его философские предшественники.
Находясь под впечатлением успехов неопозитивизма в области логики, математики и физики, экономические методологи стремились приобщиться к нему. Но при этом, утверждает В А. Канке, они встретились с “непреодолимыми трудностями, поскольку неопозитивизм делает упор на логическом анализе языка и экспериментальной утонченности. Это не позволило решительно преобразовать методологию экономической теории. В рассматриваемый исторический период достигнутый в экономике уровень знаний, в частности относительно логики экономического языка и обработки экспериментальных данных, что предполагает использование развитых экономической статистикой и эконометрикой методов, был явно недостаточным для обеспечения триумфа неопозитивизма. В силу неравномерного развития отдельных наук экономисты в отличие от, например, физиков не были готовы к последовательному развитию неопозитивистских идей. Что касается профессиональных философов, то они не могли оказать им сколько-нибудь существенную помощь, ибо, по сути, не владели в должной степени экономическим материалом”28.
Попытки развить неопозитивистскую программу в основные постулаты экономической теории окончились неудачей. В связи с чем экономисты-методологи попытались приобщить экономическую теорию к бурно развивавшейся в контексте постпозитивизма философии науки. Эту миссию достаточно успешно выполнил М. Фридмен, усилия которого были поддержаны М. Блаугом. Их успех обусловлен тем, что несмотря на трудности они сумели представить жизнеспособные версии экономического фальсификационизма. Оказалось, что в
34


Методология: пролегомены к экономической философии
некоторых своих чертах фальсификационизм менее притязателен, чем неопозитивистский верификационизм. В рамках последнего пытаются заполучить теорию из экспериментальных данных. Сделать это невозможно. Фальсифи- кационист не объясняет, откуда появилась теория, которой он оперирует. Он ставит перед собой относительно скромную задачу — либо подтвердить, либо опровергнуть теорию. Поставив перед собой посильные им задачи, “фаль- сификационисты” добились успеха там, где потерпели неудачу “верифика- ционисты”29.
Итак, есть основания связывать “методологический мейнстрим” экономической теории прежде всего с именами Дж.С. Милля, А. Маршалла, М. Фридмена и М. Блау га. Определившись с экономическим философским мейнстримом, полезно рассмотреть, как к нему относятся методологи, не включенные в него. При характеристике их воззрений, очевидно, следует отмечать, почему последние не включены в мейнстрим и совместимы ли они с ним в принципе. Указанного в списке Д. Хаусмана, К. Маркса нежелательно зачислять в мейнстрим из-за его приверженности к эссенциализму (сущность всех экономических отношений — абстрактный труд), гегелевской диалектике и арифметике, в то время как в экономической науке требуются различные формы современной математики. Дж.М. Кейнс-старший (из списка М. Блау га) — весьма значительная фигура в позитивистском мейнстриме, но не настолько, чтобы ставить его на один и тот же уровень с А Маршаллом, который основательнее его.
Известные мыслители М. Вебер (из спискам. Хаусмана) и Л. фон Мизес (из списка М. Блауга) являются представителями доктрины понимания, насыщенной герменевтическими моментами, к которым представители позитивистского мейнстрима всегда относились с большим подозрением. Впрочем, это обстоятельство в будущем не предотвратит слияния австрийский школы (ее лидером является Л. фон Мизес) с экономическим мейнстримом. Главное в представлениях Л. фон Мизеса — учение о ценностях, которое, впрочем, в концептуальном отношении оставляет желать лучшего. Во времена А. Витгенштейна неопозитивисты не признавали институт ценностей, но в наши дни, в частности в рамках постпозитивизма, к ним относятся без былых предубеждений. Как только “представители методологического мейнстрима преодолеют дуалистинность позитивной и нормативной науки, так сразу же воззрения австрийской школы будут восприниматься ими вполне спокойно”30.
Отметим, что даже среди лучших экономических методологов вряд ли возможно найти фигуры, столь же масштабные, как Дж.С. Милль, А. Маршалл, М. Фридмен и М. Блауг. Что касается Ф. Найта, Т. Веблена и Ф. Махлупау то они, признавая институт ценностей, не смогли показать, каким образом он постигается концептуально. Эти авторы испытывали также трудность и в пояснении того, каким образом теория проверяется и, наконец, опровергается фактами. В методологический мейнстрим может быть зачислен лишь тот, кто не только уделяет этому вопросу первостепенное внимание, но и способен придать ему особую, ранее ему неприсущую значимость. Возможно, попытка П. Саму- эльсона поставить экономическую теорию на рельсы операционализма могла
35


Раздел 1
бы привести к интересным результатам, но он слишком поспешно отказался от операционализма в пользу дескриптивизма31.
Итак, методологический мейнстрим представлен в первую очередь масштабными фигурами Дж.С. Милля, А. Маршалла, М. Фридмена и М. Блау га. Все попытки как-то “расшатать” этот мейнстрим до сих пор не имели особого успеха. Тем не менее многим методологам мейнстрим представляется застывшей структурой, достойной разрушения. В связи с этим чаще других упоминаются имена Б. Колдуэлла и Д. Макклоски.
Автор книги “Риторика экономических теорий” Д. Макклоски полагает, что авторы экономических книг виртуозно владеют искусством убеждения читателей в своей правоте. Они используют риторические приемы: ссылки на авторитеты, яркие примеры и простые модели. Но следует заметить, что риторика — это не наука, а искусство. Ей не свойственны непротиворечиво обоснованные методологические принципы. Создать теорию — значит представить новый литературный рассказ. В философском отношении позиция Д. Макклоски близка к воззрениям известного американского философа Р. Рорти. По поводу используемых экономистами риторических приемов, то ими американские авторы стараются привлечь к своим книгам внимание как можно большего числа читателей. В связи с этим многие из них, особенно авторы учебников, широко используют стиль изложения, который принято называть научно-популярным. При этом авторы никогда не объясняют своим читателям, чем именно отличается научно-популярный стиль изложения от строго научного. За различением двух стилей изложения, бесспорно, скрывается сложный клубок не столько методологических, сколько дидактических и методических проблем. Опытный автор непременно дополняет один стиль изложения другим. Научно- популярный стиль изложения нужен ему для того, чтобы заинтересовать читателя и представить ту или иную теорию в дидактически оправданной форме. Скорее всего, Д. Макклоски не обратил должного внимания на то, каким образом совершаются переходы между двумя рассматриваемыми стилями изложения. Вопреки мнению Д. Макклоски, не риторика, а именно строго научный стиль изложения позволяет выразить суть экономического дела в адекватной его содержанию форме. Риторика, скорее всего, вполне уместна “во всех видах устного и письменного творчества ученых, но лишь в том случае, если она выступает в качестве представителя концептуального языка”32.
Заметим, что и Б. Колдуэлл, и Д. Макклоски являются сторонниками философского плюрализма, в качестве каковых они не терпят монологики. Но между их позициями существует принципиальное различие. Не случайно Б. Колдуэлл относится к истолкованию экономики как риторики довольно критически. В его понимании методологический плюрализм имеет содержательный характер. Что же касается “риторического методологического плюрализма, то он не доходит до концептуального содержания экономических явлений, и в этом состоит его основной недостаток”33. По мнению А Розенберга, “экономика настолько важна, что ее нельзя отдавать на откуп риторикам”34. Нет никаких сомнений, что риторический методологический плюрализм ведет в конечном счете к постмодернизму, а ему не избежать левитеральности.
36


Методология: пролегомены к экономической философии
Экономической науке следовало бы сойти с пьедестала, на котором она, как хотелось бы грезить, находится. Ведущийся в современной экономической науке разговор отличается, но имеет сходство с диалогом, одним из участников которого является экономическая журналистика. И точно так же он отличается, но схож с диалогом в литературе, отличается, но схож с диалогом в поэзии, отличается, но схож с диалогом в математике, отличается, но схож с диалогом в философии. В них отсутствует какая бы то ни было иерархия, и ни один монистический философский король не вмешается в разговор и не испортит его тон. Я рекомендовала бы экономистам риторически сложную культуру, в которой, как говорит Ричард Рорти, “ни один священнослужитель, ни один физик, ни один поэт, ни одна партия не рассматриваются как более “рациональные", или более “научные", или более “глубокие" по сравнению с другими. Ни одна отдельная часть культуры не была бы избрана в качестве образцового (или, наоборот, очевидно неприемлемого) условия, к которому должны были бы стремиться все остальные. Современная установка, присущая по крайней мере тем, кто еще не испытал сомнений, характерных для фрустриро- ванного ученого и других, игнорирует разнообразие течений в экономической науке и сходство ведущихся в них “разговоров". Невежество это питается презрением.
V
Макклоски Д. Риторика этой экономической науки / Д. Мак- клоски // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. — С. 415.
Один их ведущих современных методологов-экономистов Д. Хауссман, объявляет себя сторонником модернизированного варианта методологии Дж.С. Милля. Вопреки последнему он считает, что основание теории образуют не истинные предложения, а правдоподобные принципы. Теория должна давать объяснение причин происходящих явлений. Число причин достаточно велико, они несводимы к нескольким из них. Следует уделять должное внимание результатам экспериментов и полевой работы, обобщаемых в обзорах35. Вопреки М. Фридмену и М. Блаугу главное внимание надо уделять не оценке и опровержимости теорий, а значению спорных концепций, например таких, как концепция общего равновесия, гипотеза рациональных ожиданий, трактовка рациональности при принятии решений в условиях неопределенности36. Д. Хаусман полагает, что он следует по пути эклектики. “В центр внимания здесь ставится та методология, которой экономисты в действительности следуют, а из инструментов анализа, созданных философией науки, используют те, которые могут пригодиться для этой цели”37.
Важно то, что Д. Хаусман настроен предельно критически к попыткам привнести в методологию экономики философский инструментарий извне экономической теории, от имени, например, К. Поппера, И. Лакатоса, Т. Куна, Л. Фейерабенда. Концепции этих авторов, считает он, едва ли возможно применить в экономической теории. Методологам следовало бы “лучше разбираться в том, как экономисты занимаются своим делом и почему они делают имен¬
37


Раздел 1
но то, что делают”38. По Д. Хаусману, неясно, то ли методология экономики является особой и относительно самостоятельной дисциплиной, то ли она должна примыкать либо к экономической, либо к философской теории39. Речь идет о споре вокруг значимости философии науки, который в той или иной форме ведется применительно к любой дисциплине.
Философия экономики стала самостоятельной наукой тогда, когда круг философских вопросов расширился настолько, что для его объяснения понадобились особые работы и соответствующие специалисты. Случилось это благодаря таким авторам, как Дж. Керне, Дж.М. üfeü/іс-старший и А Маршалл. До этого времени философские вопросы экономической теории либо обсуждались в самой этой теории, либо им посвящались относительно короткие очерки-эссе. Любой процесс развития некоторой системы сопровождается отпочкованием ее части только тогда, когда она достигает соответствующего (предельного) объема. Многие ученые осведомлены лишь относительно весьма узкого круга философских проблем излюбленной ими науки. Как раз такого рода ученым кажется, что философия их дисциплины не является относительно самостоятельной наукой. “Конституирование философии определенной науки неизбежно приводит к известному отчуждению ее представителей от членов базового научного сообщества. Так, между экономистами, с одной стороны, и эко- номистами-методологами, с другой стороны, всегда присутствует некоторое недопонимание. В условиях, когда необходимостью оказывается специализация, это недопонимание вряд ли преодолимо в каком-то окончательном варианте”40, — утверждает ВЛ. Капке.
Отделившись от экономистов, методологи оказываются в сложном положении. Необходимые истоки знания следует извлекать как из экономической теории, так и из философии науки. Каждый из этих двух истоков экономической методологии может либо абсолютизироваться, либо недооцениваться. Что касается Д. Хаусмана, то он в качестве методолога, потенциал философии науки недооценивает, а потенциал экономической теории преувеличивает. В борьбе со схоластикой — а она, как известно, не обходит стороной ни одну из наук, в том числе, разумеется, и философию экономической теории, — американские и английские авторы часто рассуждают по следующей схеме: надо установить, как экономисты объясняют экономические явления. Но подлинная задача методолога состоит отнюдь не в том, чтобы всего лишь понять экономистов. Им следует сделать то, на что экономисты не способны уже в силу своей специализации, которая не позволяет им быть полностью компетентными в области философии экономики. Дефицит времени негативно сказывается на компетентности как экономистов, так и экономических методологов. Задача методологов — всемерно развить философию экономической теории и в связи с этим давать оценку не всей деятельности экономистов, а лишь ее философских аспектов. В.С. Автономов назвал свою вводную статью к книге Блау га так: “За что экономисты не любят методологов”41.
Двумя наиболее характерными направлениями современной методологии экономики являются постпозитивизм попперовско-лакатосовского толка и вышеупомянутый нечеткий позитивизм. К терминологии последнего тяготе¬
38


Методология: пролегомены к экономической философии
ют те методологи, которые в своих воззрениях хотят быть как можно ближе к экономистам. Обычно они не особенно утруждают себя поиском достаточно точной философской терминологии. Те же исследователи, например М. Блау г, Т. Хатчисон, Л. Боулэнд, которые стремятся определить свою философскую позицию максимально четко, как правило, доходят до фальсификационизма К. Поппера. Часто он ослабляется за счет перехода на лакатосовские позиции (Р. Бэкхаус, Н. де Марки, У. Хэндз). Дальнейшие ослабления требования фальсификации происходят в русле конвенционалистских идей, тезиса Дюгема- Куайна (Р. Кросс), методологического плюрализма (Б. Колдуэлл), искусства риторики (Д. Макклоски)42.
На сегодняшний день в философии экономической теории нет ничего лучшего, чем постпозитивизм, ориентирующийся на исследования К. Поппера и И. Лакатоса. И именно с учетом этого обстоятельства мы вынуждены поставить на пьедестал методологического мейнстрима М. Блау га. В отличие от своих многочисленных критиков он сумел достаточно органично учесть линию прогресса современного научного знания. Ориентируясь на К. Поппера и И. Лакатоса, он уже за счет одного этого действия приобрел преимущество перед многими методологами, в том числе перед Д. Хаусманом с его идеалом позитивизма Дж.С. Милля.
Рассматривая более чем полуторавековой путь развития философии экономической науки с позиции представления о научно-теоретическом строе, сразу же выясняем, что этим важнейшим методологическим принципом никто из известных методологов, по сути, не владеет в сколько-нибудь ясной форме. Повсюду в методологии экономики наблюдаются фрагментарность и сепарабельность, которые не преодолеваются за счет интегральных идей. Но последние заслуживают самого пристального внимания. Отметим в связи с этим ряд положений, представляющихся нам крайне актуальными.
Во-первых, существует, как уже отмечалось, известный параллелизм между линиями прогресса, с одной стороны, философского позитивизма, с другой стороны, экономического позитивизма. Во-вторых, развитие экономической методологии за последние десять лет отмечено ее параллелизмом не только с позитивизмом, но и с философией в целом. Экономическая методология все более решительно обогащается герменевтическими, постструктуралистически- ми и постмодернистскими идеями. Все, что есть в философии, в той или иной форме переходит в экономическую методологию. И вот здесь методологи от экономики оказываются в исключительно затруднительном положении. Волны весьма спорных в научном отношении идей могут захлестнуть бастионы постпозитивизма. Иначе говоря, “экономические методологи стоят перед необходимостью выработки не узкопозитивистского, а намного более широкого и основательного воззрения на существо философии науки, и прежде всего философии экономической теории. В этой ситуации актуальной задачей становится выявление научного строя экономико-методологических теорий. Только он может обеспечить соответствующую фильтрацию философских идей”43.
39


Раздел 1
Мы имеем дело с двумя принципиально различными системами воззрений, направляющих усилия ученых, пытающихся понять окружающий нас мир: (1) телеологической перспективой и (2) нетелеологической перспективой. Мы утверждаем, что именно ее бескомпромиссно нетелеологический характер определяет различие между пониманием рыночного процесса, основывающимся на субъективистских предположениях, и разнообразными стандартными концепциями рынка, за которыми скрывается (пусть даже на подсознательном уровне) телеологический подтекст. И кроме того, мы утверждаем, что эта “остаточная телеология” представляет собой нечто вроде скрытого общего звена, соединяющего стандартное экономическое учение о присущей рынкам самоорганизации и очевидную телеологию плановой социалистической ментальности.
Бьюкенен Дж. Рынок как созидательный процесс / Дж. Бьюкенен, В. Ванберг // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. — С. 363—364.
Некоторые стороны настоящего и будущего научного строя методологических теорий могут быть охарактеризованы уже сегодня. Во-первых, достаточно очевидно, что научный строй современной методологии экономической теории должен быть представлен в следующем виде: постпозитивизм Поппера — Лакатоса — неопозитивизм — позитивизм (ранний, миллевский, и поздний, маршаллианский). Во-вторых, этому строю присущ весьма характерный недостаток: пока он не справляется с осмыслением института ценностей. Различного рода философские направления будут его атаковать именно от имени аксиологии. В-третьих, отсутствуют какие-либо решающие препятствия для такой трансформации позитивного научно-теоретического строя, который позволил бы ему перейти на язык ценностей. Потенциал этого строя вполне позволяет учесть особенности последних. В-четвертых, можно надеяться на лидирующие позиции постпозитивизма, особенно в его аналитическом варианте, в статусе различных философских направлений. Ориентация постпозитивизма и аналитической философии на науку позволит им после соответствующего критического анализа герменевтических, постструктуралистских и постмодернистских идей впитать их достоинства. Герменевтическая идея диалога, постструктуралистская теория языковой игры, концепция плюрализма постмодернизма — все это отнюдь не чуждо развитой философии науки. В-пятых, постпозитивизму и современной аналитической философии предстоит существенно развить свою концептуальную составляющую, которая оставляет желать лучшего. Таким образом, как нам представляется, именно трансформация постпозитивистской методологии экономики позволит придать ей полновесный в научном отношении характер44.
Методология для мира экономики должна быть не концептуально слабой, расчлененной на фрагменты, никак не взаимодействующие друг с другом, а должна учитывать уроки развития как философии, так и экономики. Воля и
40


Методология: пролегомены к экономической философии
разум методологов призваны соединить в системное целое концепции, представляющиеся, на первый взгляд, чуждыми друг другу. Методология экономики должна успешно отразить все атаки на нее, проводимые от имени якобы новейших идей, которые на деле оказываются зараженными вирусом левите- ральности (концептуальной поверхностности). Бесспорно, философия экономической теории, преодолев симптом дуализма, должна поднять значение концептуального аксиологизма и прагматизма. Таким образом, главная задача современной философии экономики состоит в выявлении собственного научного строя.
1.3. 	Инварианты новой методологии: поиск и альтернативы
Для развития культуры методологического мышления важное значение имеет тщательный анализ научного творчества отдельных авторов, представляющих перспективное направление экономико-теоретических исследований. В этом контексте большой интерес имеют идеи А. Грейфа, получившие в последние десятилетия в западном экономическом и философско-экономическом сообществе громкий резонанс.
Методологию, на которую опирается А. Грейф, он позиционирует как “сравнительный и исторический институциональный анализ”45. Истоки данного подхода содержатся в исследовательской программе, получившей название аналитический нарратив. Этот термин означает, что конечным результатом анализа того или иного исторического факта выступает повествование, где событийный ряд выстраивается, исходя из выбранной теоретической концепции. Как правило, таким основанием служат теория рационального выбора и теория игр, а объектом исследования — институциональные структуры, которые либо были специально созданы, либо спонтанно сложились для решения тех или иных проблем.
Заметим, что в данном случае “факт” понимается в широком смысле и может включать развитие явления в долгосрочном периоде. Исторический нарратив — повествование о прошлом как хронологически-последовательное описание и интерпретация событий без стремления выявить породившие их причины. Исследователи, использующие данный метод, считают теорию рационального выбора наилучшим подходом, поскольку она позволяет формулировать опровержимые предположения и тем самым не просто рассказывать истории, а продуцировать историческое знание, поддающееся обобщению и фальсификации. Теоретизирование в рамках аналитического нарратива может опираться и на другие поведенческие предпосылки с использованием эволюционных игр и поведенческой “теории игр”.
Технология исследования в рамках аналитического нарратива заключается в следующем. Выбирается конкретная историческая ситуация. Затем на основе анализа исторических документов и литературы идентифицируются
41


Раздел 1
ключевые игроки, их цели, предпочтения, правила, которые структурируют поведение игроков, выбранные ими стратегии и, наконец, исходы взаимодействия. После этого для интерпретации данной проблемной ситуации по индукции конструируется контекстно-специфическая теоретико-игровая модель, задача которой — выразить суть проблемы и показать, каким образом выявленные исходы или события могли развиваться как равновесные решения в игре. Модели строятся исходя из принципа зависимости от траектории предшествующего развития, когда последовательность событий важна с точки зрения выявления механизма причинности46.
На следующем этапе поведение “игроков” анализируется в рамках построенной модели методом дедукции, то есть на основе модели делаются предсказания относительно ненаблюдаемых, а следовательно, не учтенных в ней компонентов института. Эти предсказания сравниваются с историческими данными. Совпадение теоретических предсказаний с характеристиками реальности означает, что построенная модель верна, несовпадение ведет к корректировке модели и новому сравнению с историческим контекстом. Верифицируя теоретические идеи с помощью исторических реалий, исследователь переходит от известных данных к модели и обратно до тех пор, пока модель не будет отражать реальность. После этого модель может быть использована для широких выводов и обобщений. Если совпадения не удается достичь, то теория отвергается47.
Не все исторические события поддаются анализу с помощью аналитического нарратива. Критериями для отбора кейсов служит возможность выявить каузальные взаимосвязи (важнейший критерий), построить модель и распространить сделанные обобщения на другие кейсы. Достоинство данного метода в том, что он позволяет выявить “механизмы причинности, даже если они на первый взгляд неочевидны, дает возможность построить модели с достаточно небольшим количеством экзогенных факторов и проследить, как изменение величины этих факторов может влиять на институциональное равновесие”48.
Можно сказать, что логика и инструментарий аналитического нарратива практически полностью совпадают с логикой и инструментарием сравнительного институционального анализа. Отличие заключается в объекте исследования: в аналитическом нарративе акцент делается преимущественно на существовавших в прошлом политических и социальных институтах, а в сравнительном институциональном анализе — на современных экономических. Научное сообщество относит работы А Грейфа к обоим направлениям.
Вместе с тем, сам А Грейф предпочитает называть используемую им методологию как “сравнительный и исторический институциональный анализ”. Внимательное рассмотрение показывает, что исследовательская стратегия сравнительного и исторического институционального анализа в сущности не отличается от стратегии аналитического нарратива и сравнительного институционального анализа. Она состоит из следующих этапов. На первом проводится индуктивный эмпирический анализ, в ходе которого на основе исторических документов исследуются институты, предназначенные для решения одних и тех же
42


Методология: пролегомены к экономической философии
проблем, их историческое прошлое, возникновение, механизмы устойчивости и изменчивости, то есть выявляются стратегии игроков. На втором этапе эти институты сравниваются в пространстве и во времени. На третьем этапе для интерпретации данной ситуации строится эксплицитная контекстно-специфическая теоретико-игровая модель и на ее основе делаются предсказания о ненаблюдаемых компонентах института и поведении игроков. Наконец, предсказания тестируются на основе тех же исторических документов49.
Новизна подхода А. Грейфа заключается в оригинальной трактовке ряда основополагающих понятий, в частности понятий “трансакция” и “институт”. Трансакция, как и у О. Уильямсона, выступает базовой единицей институционального анализа. Однако, в отличие от О. Уильямсона, под трансакцией понимается действие, связанное с передачей некоей сущности {entity): товара, эмоции, мнения, информации и т. п. — от одной социальной единицы к другой. Напомним, что, согласно О. Уильямсону, “трансакция имеет место тогда, когда товар или услуга переходит от заключительной точки одного технологического процесса к исходной точке другого, смежного с первым. Заканчивается одна стадия деятельности и начинается другая”50.
Трудно сказать, провалилась ли неоклассическая исследовательская программа или же, наоборот, была успешна. С одной стороны, ее эконометрические предсказания были ничем не лучше своих предшественников, а опыт 1990-х годов заставляет нас усомниться в том, что политика (особенно денежная политика) оказывает лишь ограниченное воздействие на экономику страны. Усовершенствованные версии кейнсианской экономической теории по- прежнему остаются влиятельными. С другой стороны, те особенности моделирования рациональных ожиданий, о которых говорили неоклассические экономисты, сегодня считаются общепринятыми. Неоклассическая теория существует теперь в форме так называемой теории реального экономического цикла. Эта теория гласит, что экономические циклы во многом являются ответом на “реальные” факторы, в противовес факторам денежным или политическим. Вариации на тему моделей экономического цикла сегодня имеют большое влияние. Как видно из моего краткого описания, макроэкономика остается весьма неустоявшейся областью экономической теории.
Хаусман Д. Предисловие / Д. Хаусман // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. — С. 43.
Уточняя “теорию институтов”, А. Грейф обратил внимание на то, что некоторые “правила игры” могут быть обусловлены существующими технологиями, следовательно, институты нужно понимать как нетехнологические ограничения. Институты рассматриваются как равновесия в типовой повторяющейся координационной игре, то есть как стратегии, доказавшие свою способность обеспечивать успех экономических агентов, которые им следуют. Это нетехнологические ограничения, структурирующие повторяющиеся взаимодействия между людьми. Признается, что институты не монолитны, а пред¬
43


Раздел 1
ставляют собой систему созданных людьми взаимосвязанных элементов, которые обеспечивают когнитивные, координационные, нормативные и информационные микроосновы поведения индивидов. Сначала в состав институтов А. Грейф включал два элемента: культурные представления и (в отличие от Д. Норта) организации51. В более поздних трактовках в структуре институтов выделяются четыре созданных людьми элемента: представления, организации, правила и нормы52. Правила и организации — это наблюдаемые компоненты института, а нормы и представления — нет. Правила А Грейф трактует стандартно в духе Д. Норта как правила игры. Организации имеют двойственную природу и в зависимости от контекста выступают либо как элемент института, либо как институт. “Нормы — это нормативные правила поведения, ин- тернализованные индивидом в процессе социализации”53.
Представления делятся на две группы: интернализованные и поведенческие. Интернализованные представления отражают знания об окружающем мире в форме когнитивных (ментальных) моделей, с помощью которых человек понимает и объясняет реальность. Такие представления могут непосредственно мотивировать поведение на индивидуальном уровне. Например, в эпоху меркантилизма существовало представление, что международная торговля — это игра с нулевой суммой. Результатом была соответствующая торговая политика. Поведенческие представления рациональны и отражают “ожидания индивидов относительно действий других субъектов в различных непредвиденных обстоятельствах”, например, ожидание наказания за нарушение правил дорожного движения54.
Кроме интернализованных и поведенческих представлений А. Грейф выделяет также “культурные представления” — “совместно разделяемые идеи и мысли, которые регулируют взаимодействия между индивидами, а также между ними, их богами и другими группами людей”55. Культурные представления становятся общеизвестными в процессе социализации, когда происходят унификация, поддержание и коммуникация культуры.
Если правила, нормы и представления оказывают влияние на поведение, то они институционализируются, то есть входят в состав института, в противном случае они не являются элементами института. Поскольку концепция А Грей- фа разработана с использованием теоретико-игрового инструментария, то в ней рассматриваются только самоподдерживающиеся институционализированные правила и представления. “Самоподдержание” означает, что демонстрируемое поведение воспроизводит, а не отвергает существующие представления и не разрушает нормы, которые мотивировали данное поведение. Каждый индивид, веря, что другие будут следовать установившимся правилам, считает для себя наилучшей стратегией поступать подобным образом56.
Следовательно, “институт — это система правил, представлений, норм и организаций, которые совместно порождают регулярность (социального) поведения”57. Например, поведение на дорогах определяется, во-первых, правилами дорожного движения, во-вторых, организациями, обеспечивающими создание и выполнение этих правил, и, в-третьих, представлениями пользова¬
44


Методология: пролегомены к экономической философии
те лей дорог о том, как будут себя вести другие участники дорожного движения и соответствующие организации.
По мнению А. Грейфа, представления в составе институтов играют более важную роль, чем правила: “Мотивация следовать правилам обеспечивается представлениями и нормами и является пусковым механизмом (linchpin) институтов”58. Поэтому в центре анализа находится именно мотивация и, как следствие, представления и нормы. Элементы, составляющие институт, экзо- генны по отношению к отдельному индивиду в том смысле, что один индивид в одностороннем порядке не может их изменить. Таким образом, институт выступает как “совокупность когнитивных, координационных, информационных и нормативных социальных элементов, которые, совместно санкционируя, направляя и мотивируя (социальное) поведение, порождают его регулярность”59.
Среди различных исторических сюжетов, рассматриваемых А. Грейфом, наиболее востребованным оказался анализ организации торговых операций в Средиземноморье магрибинскими и генуэзскими купцами в эпоху средневековья. Магрибинцы — группа купцов-евреев, эммигрировавших в середине X века н. э. из Ирака в Северную Африку и поселившихся преимущественно в Тунисе. В историко-экономической литературе это один из немногих примеров серьезного сравнительного анализа двух исторических эпизодов с применением теоретического инструментария.
В XI—XII вв. магрибинцы и генуэзцы были активны главным образом в западном бассейне Средиземного моря и торговали преимущественно текстильными изделиями, предметами роскоши, пряностями. Средиземноморская торговля на дальние расстояния к этому времени стала налаживаться с широким привлечением агентов, которые сопровождали морские перевозки товаров, находили покупателей, вели переговоры, заключали контракты на покупку и обеспечивали безопасность расчетов. В результате возникла классическая проблема агентских отношений — проблема “принципал — агент”. Заключить полный контракт было невозможно, а асимметрия информации и отсутствие прямого мониторинга существенно повышали риск оппортунистического поведения со стороны агентов. Для решения этих проблем магрибинские и генуэзские купцы нашли соответствующие организационные механизмы. Но эти механизмы оказались абсолютно разными, и их структура, согласно концепции А. Грейфа, предопределялась типом культуры. Магрибинцы имели коллективистскую культуру, поскольку восприняли ценности иудаизма и мусульманского общества, в частности принцип взаимной ответственности членов общины и самой общины за каждого из ее членов. Для генуэзских купцов — христиан — была характерна индивидуалистическая культура.
На основе анализа документов А. Грейф установил, что сообщество магри- бинцев было замкнуто и выстроено горизонтально, образуя неформальную сеть. Большинство агентских отношений опирались на неформальные, юридически не оформленные контракты. Из пяти известных им форм бизнес-ассоциаций — морской кредит, комменда, партнерство, “формализованная
45


Раздел 1
дружба” и факторинг — магрибинцы использовали последние три. Деловые ассоциации создавались в основном либо как “формализованная дружба” (формальный контракт не заключался, и купцы оказывали друг другу агентские услуги, не используя при этом денежных расчетов), либо в форме партнерств (стороны заключали формальное соглашение, инвестировали в коммерцию капитал и труд и делили прибыль пропорционально вложенному капиталу). Согласно источникам, в случае нарушения договоренностей купцы не прибегали к судебным процедурам, а использовали частный порядок улаживания конфликтов, а именно систему коллективного наказания. Виновный предавался остракизму со стороны всех членов коалиции, как знакомых с ним лично, так и не знакомых60.
У генуэзцев индивидуалистические культурные представления привели к обществу с вертикальной социальной структурой и относительно низкой плотностью коммуникаций. Агентские отношения были выстроены иерархически: существовал “класс” купцов и “класс” агентов. При этом агентом мог стать и не генуэзец. Агенты в то время не владели большими состояниями и не имели высокого социального статуса. В противовес магрибинцам, генуэзцы предпочитали контракты типа комменды: одни вносили капитал, другие — труд, непосредственно осуществляя заморские операции. Уже в середине века генуэзцы отказались от практики заключения контракта в форме рукопожатия и разработали обширную правовую систему для регистрации и защиты контрактов, причем обычное контрактное право, регулировавшее отношения между генуэзскими купцами, было кодифицировано. Юридическая система обеспечивала официальную регистрацию контракта, в котором были точно оговорены минимальная прибыль, а также меры наказания агента в случае его недобросовестности. Механизм защиты контракта базировался на двусторонней системе наказания посредством судебной процедуры. Каждый реагировал только в том случае, когда нарушались его личные интересы61.
На основе предварительного анализа источников А. Грейф выдвинул гипотезу о том, что институциональным решением проблемы агентских отношений у генуэзцев стали двусторонние контрактные отношения и двусторонняя репутация, а у магрибинцев — институт многосторонней репутации. В центре этого института находилась коалиция — организация обладавших особой социальной идентичностью торговцев, которые имели общую информацию о поведении агентов в прошлом. Коалиция функционировала на основе многосторонней репутации с использованием коллективного наказания. Механизм коллективного наказания был таким: если кто-нибудь из агентов обманывал своего принципала хотя бы один раз, он больше не получал от купцов из коалиции ни одного поручения — никто из членов группы не нанимал агента с запятнанной репутацией. Таким образом, репутация имела экономическую ценность, которая утрачивалась при нарушении контракта62.
Для верификации данной гипотезы была построена контекстно-специфическая теоретико-игровая модель, которая позволяет сделать предсказания относительно деловой практики при использовании того или иного экономиче¬
46


Методология: пролегомены к экономической философии
ского института, а следовательно, идентифицировать и объяснить природу специфических нерыночных экономических институтов, которые использовались в конкретном историческом эпизоде. Сравнение результатов моделирования с историческими документами позволило реконструировать экономическое поведение “игроков”, а на его основе культурные представления: коллективистские у магрибинцев и индивидуалистические у генуэзцев.
Магрибинцы не учреждали семейных фирм, сыновья вели бизнес самостоятельно, а капитал отца после его смерти делился между ними. Таким образом, наследовался не семейный бизнес, а членство в коалиции и репутация предков. Индивидуалисты-итальянцы активно создавали семейные фирмы (в форме юридического партнерства), хотя ранее отношения членов семьи в бизнесе строились как у магрибинцев. Следовательно, индивидуалистический тип культуры и “вертикальный характер” социальной структуры проявлялись и в формах деловых ассоциаций, посредством которых реализовались агентские отношения63.
Отсюда вывод о более высокой эффективности индивидуалистической системы в долгосрочной перспективе. Первый довод: к началу XII в. магрибинцы были вытеснены итальянцами из Средиземноморья и стали вести торговлю в Индийском океане, пока в конце XII в. не исчезли с исторической сцены. В качестве второго довода А Грейф приводит очевидное, с его точки зрения, сходство общественной организации магрибинцев с современными развивающимися странами, демонстрирующими коллективистские начала, а генуэзской — с развитым индивидуалистическим Западом64.
На работы А. Грейфа о культурных представлениях магрибинских и генуэзских купцов опираются исследователи проблем социального капитала, общей теории институтов, а также институциональных изменений и экономического роста. Коалиция магрибинских торговцев рассматривается как важнейший пример социальной сети, способствующей формированию социального капитала, который в отсутствие формальных институтов необходим для осуществления рыночного обмена в развивающейся экономике65. Крупнейший специалист по новой институциональной экономической теории Д. Норт утверждает, что причины преуспевания генуэзцев и краха магрибинцев содержатся в их культурных характеристиках66.
В отзывах на работы А. Грейфа ведущие экономисты дают им высочайшую оценку. Так, Дж.Акерлоф считает, что эту плодотворную деятельность в сфере экономики и истории должны получить все ученые-обществоведы, поскольку в ней “использован верный подход к изучению экономического развития, выявлены оригинальные и весьма перспективные направления анализа причин, лежащих в его основе”. К. Эрроу выражает уверенность, что указанный подход приведет “к революции в изучении прошлого и даже к изменению существующих режимов”. По мнению Д. Норта, “работы А. Грейфа — важная веха на пути понимания институтов и того влияния, которое они оказывают на результаты функционирования экономики”67.
47


Раздел 1
Объяснительный индивидуализм (часто его называют методологическим индивидуализмом) можно толковать многими способами. Иногда его интерпретируют как точку зрения, согласно которой объяснения социальных явлений, ссылающиеся на социальные категории, в лучшем случае являются условными, если не откровенно спорными. Форма объяснительного индивидуализма, которой придерживаются экономисты, является менее жесткой. У экономистов не вызывают отторжения объяснения с упоминанием таких фактов, как цены, доходы, законы или контракты, хотя все эти понятия, разумеется, являются социальными категориями. Объяснительный индивидуализм, который обычно подразумевают экономисты, гласит, что фундаментальные объяснительные принципы или законы (кроме законов естественных наук) должны иметь отношение к предпочтениям, мнениям и выбору отдельных людей. Например, объяснение последствий фискальной политики государства, в котором упоминается определенное значение мультипликатора, является приемлемым только благодаря уверенности экономистов в том, что значение мультипликатора — хотя бы в принципе — может быть объяснено в терминах индивидуальных предпочтений, мнений и выбора при определенных начальных условиях. Объяснительный индивидуализм, которого придерживается большинство экономистов, допускает, что социальные категории и факты имеют каузальные следствия, но настаивает на том, что эти следствия опосредованы мнениями, предпочтениями и выбором индивидов. Мы не уверены в том, что данная версия объяснительного индивидуализма является в конечном счете оправданной.
V
Хаусман Д. Философские основания магистрального направления нормативной экономики / Д. Хаусман, М.С. Макферсон // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012.— С. 281.
Как подчеркивает А. Грейф, его работа может восприниматься по-разному. Одни прочтут книгу как изложение теории экономических и политических институтов с использованием исторических кейсов для иллюстрации отдельных теоретических положений. Для других она будет сравнительным исследованием институциональных основ рынков и государства в эпоху европейского и мусульманского средневековья, которое способствует пониманию данных исторических ситуаций в их динамике. Третьи сделают акцент на взаимосвязи между развитием институтов и культурной и социальной эволюцией, увидят призыв к включению культурных и социальных факторов в институциональный анализ. Некоторые найдут подтверждение необходимости и возможности использовать теоретико-игровой подход в эмпирическом анализе институтов, а для кого-то это будет исследование в рамках социальной истории. Сам ученый считает свою работу попыткой лучше понять конкретные исторические эпизоды и на основе этого анализа раскрыть сущность институтов в целом68.
“Магрибинские купцы” стали своего рода именем нарицательным, символом коллективистских представлений и коллективистской культуры, в перспективе ограничивающей способность экономики к развитию. Данный исто¬
48


Методология: пролегомены к экономической философии
рический эпизод и формальная модель коллективного наказания используются как основа для установления причинно-следственных связей, широких обобщений и предсказаний. Многие согласны с тем, что культурные представления и — шире — культура предопределяют появление тех или иных институтов, а следовательно, и институциональную структуру общества, ее зависимость от предшествующего пути развития. Другими словами, культура общества фактически предопределяет его судьбу, в том числе и экономическую. Тезис о двух типах культур и соответственно двух типах обществ — коллективистских, к которым относится большинство развивающихся стран, и индивидуалистических — рефреном звучит в разных работах69.
Так, известный специалист по российской истории С. Хедлунд для обоснования зависимости развития России от предшествующей траектории опирается на кейс А. Грейфа о различиях между магрибинскими и генуэзскими купцами и на его выводы о влиянии коллективистской и индивидуалистической культур на уровень развития современных богатых и бедных стран Севера и Юга. С. Хедлунд полагает, что в Московской Руси в XV—XVI вв. сформировался коллективистский тип культуры. Он характеризовался социальной замкнутостью, фактическим отсутствием различий между государством и обществом, а также объективных формальных механизмов защиты институтов, вместо которых действовали неформальные институты с горизонтально выстроенными нормами. Социальные санкции базировались на поддержании “чести”70. Ученый развивает гипотезу о том, что наследие институциональных моделей московского периода в значительной степени, если не полностью, объясняет последующий ход российской истории: патримониальное государство, чередование реформ и контрреформ и устойчиво низкие по сравнению с возможностями результаты функционирования экономики71.
Методология А. Грейфа оказалась созвучной современному исследовательскому подходу французской исторической школы “Анналов”, представители которой в настоящее время сосредоточены на микроисторическом анализе. Следует отметить, что к концепции двух культур и культурной обусловленности экономических институтов А. Грейф пришел не сразу. Вместе с тем в его работах упоминаются не связанные с культурными представлениями факты, которые в той или иной степени могли служить причинами возникновения и функционирования конкретных институтов, регулировавших агентские отношения. Приведем лишь некоторые из них. Например, А. Грейф пишет, что построению иерархических агентских отношений среди магрибинских торговцев в XI в. препятствовал уровень развития коммуникационных и транспортных технологий. Ряд высказываний не вполне согласуется с тезисом о том, что причиной упадка и последующего сворачивания торговых операций магри- бинцами была коллективистская культура. Возможно, культурные представления повлияли на распад магрибинской коалиции, но, как выясняется, немалую роль здесь сыграли и внешние обстоятельства. Ученый пишет, что ма- грибинцы осуществляли свои средиземноморские операции в XI в. до тех пор, пока растущее военное и коммерческое превосходство на море итальянских
49


Раздел 1
городов-государств не вынудило магрибинцев, как и других исламских торговцев, прекратить свои торговые операции72. После этого магрибинцы вели торговлю в Индийском океане, но в конце XII в. по политическим причинам были вынуждены прекратить и ее, поскольку мусульманские правители Египта наложили запрет, предоставив привилегии и право монопольной торговли мощной ассоциации мусульманских торговцев73.
Что касается организации агентских отношений в Генуе, то она была адекватна демографическому и социальному контексту того периода. С конца XII в. стремительно росли, с одной стороны, число генуэзцев, вовлеченных в коммерцию, а с другой — численность населения за счет интенсивной иммиграции. Политические и социальные обстоятельства вели к нестабильности социальных сетей и препятствовали созданию коалиции, основанной на многосторонней репутации. В числе причин, способствовавших росту итальянской торговли, А. Грейф называет тот факт, что города часто функционировали как купеческие гильдии74.
Очевидно, тщательный и всесторонний анализ указанных и других, не названных здесь обстоятельств, а главное, сопоставление их значимости с ролью коллективистской/индивидуалистической культуры позволили бы верифицировать “другие возможные объяснения” поведения купцов и организации заморской торговли. Однако такие факты подробно не анализируются, они остаются в тени основной линии рассуждений. В результате складывается впечатление, что непосредственной причиной процветания итальянской торговли была индивидуалистическая культура, а упадка и последующего распада ма- грибинской коалиции — коллективистские установки и, как следствие, более низкая эффективность в организации неперсонифицированного обмена. Именно такой вывод делает, например, Д. Норт, когда пишет, что магрибинцы не смогли создать необходимые институциональные устройства и поэтому проиграли генуэзцам в растущей торговой конкуренции в Средиземноморье75.
Таким образом, европейцы предстают последовательными индивидуалистами. Вместе с тем А Грейф показал, что в средневековых европейских купеческих гильдиях активно использовались многосторонняя репутация и механизм коллективного наказания, то есть типично коллективистские инструменты обеспечения исполнения контрактов. Конечно, по институциональному устройству купеческие гильдии отличались от магрибинской коалиции: в них создавались специальные органы, которые устанавливали правила, распространяли информацию, направляли поведение членов гильдии, накладывали санкции и следили за их исполнением76.
Итак, следует сделать вывод, что в процессе сравнительного исторического и институционального анализа организации агентских отношений последовательно не соблюдено ни одно из сформулированных условий, которые необходимы для обоснованности выводов о скрытых от наблюдения и сконструированных на основе поведения представлениях — коллективистских у магрибинцев и индивидуалистических у генуэзцев. Обобщающая концепция двух типов культур — коллективистской, которая тормозит рост, и индивидуалистической, ко¬
50


Методология: пролегомены к экономической философии
торая ему способствует, — требует серьезного дополнительного историко-факто- логического и аналитического обоснования. О.И. Ананьин отмечает, что “теоретики СИА не уточняют... способа, каким они собираются преодолеть разрыв между ситуативно-специфическим анализом конкретных ситуаций и “общим пониманием экономических систем”77. Действительно, между анализом частного сюжета об организации агентских отношений магрибинскими и генуэзскими купцами и выводами о культурной обусловленности институтов и экономического развития отсутствует логический переход, нет никаких промежуточных ступеней, “соединительных звеньев” (А. Маршалл).
Существует ряд различных проблем оценки, связанных с несоизмери- у мыми ценностными целями. Одними из важных разграничений являются разграничение между обеспечением благосостояния и агентскими целями, а также разграничение между достижением и свободой. Четыре категории личностной оценки и межличностного сравнения, вытекающие из этих двух разграничений (а именно, достижение благосостояния, свобода в реализации благосостояния, агентское достижение, свобода в реализации агентских целей), связаны друг с другом, но не идентичны. Подход с точки зрения возможностей можно применять для каждого из этих различных видов оценки, хотя сфера его применимости к каждому из этих видов неодинакова. Он особенно уместен для оценки благосостояния — как в аспекте достижения, так и в аспекте свободы, а также для решения связанной с ним проблемы оценки стандартов уровня жизни.
Сен А. Возможности и благосостояние / А. Сен // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. — С. 347—348.
V J
В настоящее время коллективизм и индивидуализм относятся к числу основных параметров кросс-культурного сравнения различных обществ, а концепция культурной обусловленности социально-экономического прогресса имеет много сторонников. Безусловно, “культура имеет значение”. Но далеко не все экономисты согласны с тем, что это основная движущая сила экономического развития. Например, известный специалист по теории экономического роста Д. Асемоглу не считает культуру главным фактором, объясняющим большую разницу в экономическом росте, которая существует между странами за последние несколько столетий78. Если за успешный экономический рост Южной Кореи, Сингапура, современного Китая “ответственны” азиатские культурные ценности, то довольно сложно объяснить, почему эти ценности не привели к экономическому росту раньше, почему мы не видим подъема экономики в культурно и этнически гомогенной Северной Корее и почему Китай не развивался в период правления Мао Цзэдуна. Д. Асемоглу также подчеркивает отсутствие доказательств того, что культура и ценности европейцев в процессе колонизации играли особую роль в экономическом росте. Нет эконометрических доказательств и того, что религия имеет значение для динамики
51


Раздел 1
экономического роста. По мнению выдающегося французского историка Ж. Ле Гоффа, “тенденция превращения истории коллективного мышления в фактор, объясняющий в конечном счете всю историю — опасная и вредная”79.
В целом работы А. Грейфа написаны в духе “модернистской методологии”, но они не лишены и постмодернистской риторики. При формулировании выводов и при оценке результатов часто используются ослабляющие оговорки: “может быть”, “по всей вероятности”, “как представляется” и т. п. Эффектные концепции, выбор фактов, работающих на результат, и беглое упоминание тех, которые могли бы вызвать когнитивный диссонанс, использование математического аппарата должны убедить и часто убеждают читателя в адекватном отображении реальности, справедливости сделанных выводов80.
Вместе с тем, несмотря на высказанную критику, представляется, что для реконструкции институтов прошлого и анализа их эволюции методология аналитического нарратива и сравнительного институционального анализа, безусловно, заслуживает пристального внимания и дальнейшей разработки.
1.4. 	Методологические основания современного мейнстрима и гетеродоксии
Исследование методологических основ современной экономической теории позволяет определить, какие приемы экономического анализа поощряются экономико-теоретическим “истеблишментом” в настоящее время, а какие — скорее отвергаются. Это дает возможность пролить свет на причины кризиса в современной экономической теории, кризиса, о котором знаменитый методолог и историк экономической мысли М. Блау г сказал такое: “Современная экономическая наука больна. Она все больше становится интеллектуальной игрушкой, в которую играют ради нее самой, а не ради практических следствий, необходимых для понимания экономического мира. Экономисты превратили свой предмет в разновидность социальной математики, в которой аналитическая строгость — это все, а практическая обоснованность — ничего81.
Вместе с тем есть веские основания рассматривать период, начавшийся с конца XIX в. и продолжающийся до сих пор, как определенную, целостную стадию развития экономической теории. Представляется, что начало ей было положено в ходе маржиналистской революции. Именно эта революция породила то понимание предмета и метода экономической науки, а также природы экономического мира и экономического человека, которое является господствующим вот уже более двух столетий82.
Современный мейнстрим предполагает те особенности, которые преобладают в экономической теории с 70-х годов XIX в. Поэтому нельзя согласиться с теми, кто считает, что “мейнстрима” в обычном значении сейчас нет, что сегодня якобы господствует состояние так называемого “постмодерна”, и “признание постмодерна логически отрицает “мейнстрим” — существование главного
52


Методология: пролегомены к экономической философии
направления, а признание “мейнстрима” отрицает постмодерн — отсутствие чего-то общего, главного. Поскольку большинство ныне здравствующих экономистов признают наличие трудно классифицируемого многообразия теорий, то вольно или невольно они признают отсутствие мейнстрима... Состояние постмодерна формально допускает ситуацию в науке, при которой “возможно все”83.
Однако, несмотря на действительно существующую фрагментарность современной экономической теории, на ее чрезмерную сосредоточенность на частных вопросах, научный анализ заключен в единые методологические рамки, связанные с оптимизирующим поведением отдельных агентов. Поэтому справедливо утверждение о том, что “понятие экономической рациональности все же остается главной отличительной чертой экономического человека, которая используется в большинстве гипотез, создающихся в рамках основного течения современной экономической теории”. В связи с чем ведущими принципами современного мейнстрима являются: оптимизация как основной способ описания экономического поведения и равновесный анализ как основной метод исследования экономической динамики. Если современный экономист мечтает, чтобы его работы упоминались или, еще лучше, анализировались в учебниках по экономической теории, то ему приходится строить модели на основе этих принципов. В современной экономической науке только исследователи, исповедующие принципы мейнстрима, могут рассчитывать на успех.
При этом нельзя отрицать, что сегодня в экономической теории “возможно все”. Современные экономисты вольны придумывать какие угодно гипотезы и модели. Если они хотят публиковаться в ведущих экономических журналах, получать крупные гранты от престижных научных фондов, работать в “раскрученных” университетах, то приходится создавать концепции, предполагающие оптимизацию и равновесие84.
Все развитие экономической науки в XX в. прошло под знаком роста популярности оптимизационных моделей. Особенно показательна в этом плане эволюция макроэкономики после публикации “Общей теории...” Дж.М. Кейнса. Основные макроэкономические функции, введенные им в этой книге, — функции потребления, инвестиций и предпочтения ликвидности — не были основаны на принципе оптимизации, а базировались, главным образом, на привычках и эмоциях. “Теория Дж.М. Кейнса выходила за рамки неоклассического основного течения экономической науки”85, иными словами, не соответствовала мейнстриму. Влияние привычек и эмоций сказывается в отсутствии попыток количественно измерить и просчитать последствия принимаемых решений. Иными словами, люди, чье поведение обусловлено указанными факторами, обычно не просчитывают, к чему приводят их решения. Нельзя получить точных результатов, если функциональная зависимость не содержит четких количественных соотношений между переменными. Как правило, если такая зависимость выведена из привычек или эмоций, то она не будет включать количественные соотношения, поскольку их почти невозможно выявить и “про¬
53


Раздел 1
считать”. Их можно представить только в общем виде, как это делает тот же Дж.М. Кейнс.
В результате последующее развитие макроэкономики, в том числе и кейнсианской теории, характеризовалось внедрением в нее макроэкономических функций, основанных на оптимизации. Заметим, что принцип равновесия в значительной степени следует из принципа оптимизации, поскольку “поведение индивида также может трактоваться либо как состояние равновесия (оптимизация), либо как движение к равновесию (к оптимизации)”. Принцип же оптимизации, в свою очередь, невозможен без принципа методологического индивидуализма, состоящего в том, что “целое выводится из его частей”86. Достаточно вспомнить в связи с этим модель трансакционного спроса на деньги У. БаумоляиДж. Тобина, теорию портфельного выбора того же Тобина, концепцию жизненного цикла Ф. Модильяни, гипотезу перманентного дохода М. Фридмена и т. д. В общем, разработки в макроэкономической теории после Второй мировой войны основывались на “выведении макроэкономических поведенческих функциональных связей из индивидуальных максимизацион- ных решений”87. В итоге та интерпретация, которой подверглась работа ДжМ. Кейнса, сделала его модель, по существу, очень сходной с неоклассической теорией цены (микроэкономикой) и неоклассической количественной теорией88.
Эти же тенденции укрепились благодаря появлению (уже в 1970-е годы) новой классической макроэкономики, неокейнсианства, нового институционализма, в рамках которых акцент на оптимизации стал еще отчетливее. Поэтому утверждение о том, что к концу XX в. фактически исчез и сам мейнстрим, совершенно лишено оснований.
В основе как позитивной экономики, так и экономики благосостояния лежит спорная приверженность к индивидуализму и определенному взгляду на человеческую природу. Следует различать три разновидности индивидуализма (онтологический, объяснительный и этический индивидуализм) и два взгляда на человеческую природу (основанную на рациональности и на личном интересе).
В наиболее простой формулировке онтологический индивидуализм подразумевает, что реальными являются только ментальные состояния и физические объекты, в том числе человеческие существа. Культуры, социальные институты и т. п. нереальны. Их следует понимать как воплощения особенностей физической среды или физических и ментальных состояний людей. Онтологический индивидуализм неубедителен, ему трудно дать разумное определение. Мы упоминаем его только для выявления его отличия от объяснительного и этического индивидуализма.
Хаусман Д. Философские основания магистрального направления нормативной экономики / Д. Хаусман, М.С. Макферсон // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. - С. 280.
54


Методология: пролегомены к экономической философии
Сказанное объясняет, почему не имели успеха те экономические концепции, которые характеризовались реалистичностью предпосылок и подтверждались эмпирически, но при этом не базировались на понятиях экономической рациональности и равновесия. Один из типичных примеров — судьба теории потребления Дж. Дъюзенберри. Как отмечает Дж. Ходжсон, “эта модель совокупного поведения потребителя успешно прошла несколько эконометрических проверок”. Тем не менее она не получила признания не потому, что не прошла статистической проверки, а потому, что она не основывалась на мейнстримовской идее рационального, максимизирующего полезность потребителя89.
Вместе с тем ряд экономистов не согласились с “сужением” предмета экономической науки, что привело их к неортодоксальным позициям, или гетеро- доксии. К современным гетеродоксальным школам и течениям экономической мысли следует отнести все концепции, в которых отвергаются принципы методологического индивидуализма, оптимизации и равновесия. Другими словами, современные гетеродоксы считают, что целое, как правило, больше суммы его частей, что поведение людей не сводится к поиску оптимальных вариантов решений и что равновесие в экономике либо отсутствует, либо является неустойчивым.
Можно согласиться с тем, что критика мейнстрима началась с Т. Веблена, который известен своим описанием “гедонистической концепции человека”. В ней человек уподобляется “быстродействующей машине для исчисления ощущений наслаждения и страдания”, бесконечно рассчитывающей “ощущения удовольствия и боли”, колеблющейся как “гомогенный сгусток желаний счастья под импульсом стимулов, которые заставляют его перемещаться, но сохраняют его целостность”90. Веблен, как известно, является основоположником традиционного институционализма, по-видимому, первой гетеродоксаль- ной школы на современном этапе развития экономической теории. К другим гетеродоксальным школам можно отнести эволюционную теорию, экономику соглашений, посткейнсианство и др. Представители этих школ предпочитают исследовать неоптимизирующее поведение людей в нестабильных или даже неравновесных экономических системах. Такой подход обусловлен специфическим восприятием природы человека и экономического мира, которая трактуется как несовершенная. Данное несовершенство обусловлено тем, что люди обладают ограниченными познавательными способностями, и даже если информация достается им без затрат, существуют особые психологические издержки принятия решения91.
Однако это “даже если” не работает: поиск информации также требует издержек (позже это было признано и самими представителями мейнстрима, но они решили данную проблему естественным для них “оптимизирующим” образом). Ведь зачастую информация либо труднодоступна, либо, наоборот, ее слишком много, а нередко она чрезмерно сложна. Во всех подобных случаях возникают информационные издержки. Сочетание этих аспектов приводит к тому, что люди не в состоянии использовать всю имеющуюся информацию для
55


Раздел 1
принятия оптимальных решений. Полностью рациональное поведение, предполагающее оптимизацию, оказывается невозможным. Поэтому на первый план выходят такие принципы поведения, как ориентация на удовлетворительный результат и следование привычкам и стереотипам поведения. Естественно, применяя такие поведенческие принципы, люди приходят к результатам, совершенно отличным от тех, к которым приходят “оптимизаторы”92.
Кроме того, весьма важна (в первую очередь для такой гетеродоксальной школы, как посткейнсианство) неопределенность будущего. Будущее не только неопределенно, но и непознаваемо, поскольку значительная часть информации, касающейся этого будущего, еще не создана93. Отсюда следует, что в ходе принятия решений, в которых важную роль играют предположения по поводу будущего, люди в принципе не могут получить необходимую информацию. При этом они не в состоянии вычислить ни оценки вероятностей каждого из возможных исходов событий в будущем, ни количество таких исходов. По этому поводу Дж.М. Кейнс писал следующее: “...под “неопределенным” знанием я не имею в виду просто разграничение между тем, что известно наверняка, и тем, что лишь вероятно. В этом смысле игра в рулетку или выигрыш в лотерею не является примером неопределенности; ожидаемая продолжительность жизни также является лишь в незначительной степени неопределенной. ...Я употребляю этот термин в том смысле, в каком неопределенными являются перспектива войны в Европе, или цена на медь и ставка процента через двадцать лет. Не существует научной основы для вычисления какой-либо вероятности этих событий. Мы этого просто не знаем”94.
Вот почему нельзя согласиться с утверждением, что “ожидания математически измеримы с помощью вероятностного анализа”. Подобный тезис “воспроизводит типичные и “актуальные” методологические упрощения и упущения, отражающие восприятие современного этапа развития методологии экономической науки среди определенной части профессиональных экономистов”95. При подлинной неопределенности вероятностный анализ не имеет смысла!
Соответственно в таких условиях экономические агенты никоим образом не могут вести себя как “оптимизаторы”. “Лишенные исчерпывающей информации субъекты не имеют возможности точно рассчитать результаты своих действий и должны как-то уживаться с неопределенностью”96. На первый план выходят эмоции. Важнейшим поведенческим принципом для выбора в условиях фундаментальной неопределенности будущего оказывается “жизнерадостность”, то есть “спонтанный оптимизм”, “природное желание действовать”97. Другой принцип — ориентация на “среднее” мнение, смысл которой — в том, что массовое поведение оказывается заменителем знаний98.
Естественно, человек, который, к примеру, принимает решение по поводу инвестиций в основной капитал на основании “спонтанного оптимизма” или поведения прочих хозяйствующих субъектов, не придет к результатам, полученным теми, кто сопоставлял предельную производительность капитала со
56


Методология: пролегомены к экономической философии
ставкой процента, перебрав при этом всю массу возможных вариантов вложения средств.
Таким образом, разные школы и течения современной гетеродоксии трактуют природу мира и человека реалистично: хозяйствующие субъекты, сталкиваясь со сложным миром, характеризующимся необратимостью прошлого и неопределенностью будущего, допускают ошибки и принимают неверные решения, и, естественно, вследствие этого сам мир проще не становится. Очевидно, что как раз гетеродоксальные концепции могут быть наилучшим образом приспособлены для исследования различных типов неравновесий и кризисов, происходящих в настоящее время как в развитых, так и в развивающихся странах, а также в странах с переходной экономикой. Одновременно следует заметить, что не следует разделять онтологию — “теоретический образ экономической реальности” и гносеологию — “способы познания”. Материал как “мейнстримовских”, так и “гетеродоксальных” моделей показывает, что онтология предопределяет гносеологию: то или иное восприятие (“образ”) природы человека и мира приводит к соответствующим предпосылкам, лежащим в основе теоретических моделей, которые используются в познании".
Кроме того, превращение науки в идеологию лишает смысла любые попытки получения более убедительных научных объяснений социальных и экономических результатов, которые мы, возможно, хотели бы изменить. Стоит ли убеждать научное сообщество в том, что мы обнаружили истинные причины бедности или безработицы, если у нас имеется возможность прикрыться “щитом" своей идеологической позиции? Тем самым мы отказываемся от роли ученых и слагаем с себя научные обязанности. Это в свою очередь ведет к определенному ограничению нашей способности изменять и улучшать мир вокруг нас. Любой альтернативный господствующему в экономической науке теоретическому направлению новый подход обязан прежде всего предъявить доказательства того, что он основывается в большей степени на тщательном анализе того, что есть на самом деле, а не на суждениях относительно того, что должно быть.
Ходжсон Д. В чем сущность институциональной экономики? /
Д. Ходжсон // Философия экономики. Антология. — М. : Изд.
Ин-та Гайдара, 2012. — С. 388.
Подобные неравновесия и кризисы неизбежны в мире с подлинной, или, как ее еще называют, “фундаментальной”, неопределенностью. Эта неопределенность, в свою очередь, представляет собой неотъемлемую характеристику “сложной экономической системы”, то есть системы, в которой степень специализации и разделения труда высока, а в производстве используются активы длительного пользования. В такой экономике невозможно воспроизводство одних и тех же равновесных состояний. Поэтому и связи между экономическими переменными не могут носить устойчивого количественного характера. Вполне можно согласиться с тезисом о том, что “количественному анализу может
57


Раздел 1
быть подвергнуто все, что можно измерить, а принципиальная возможность измерения связана с воспроизводимостью измеряемых объектов”. Но в экономике с используемыми в производстве активами длительного пользования и “далеко зашедшим” разделением труда такие “объекты”, как взаимосвязи между макроэкономическими переменными, набор применяемых технологий или состояние институциональной среды, принципиально невоспроизводимы100.
Здесь становятся понятны причины кризиса, наблюдающегося в современной экономической теории. Модели, предполагающие рациональных оптимизаторов и мир с отсутствующей неопределенностью, не могут объяснить подавляющее большинство проблем, встречающихся в современной хозяйственной жизни. Иными словами, современная экономическая теория не способна дать глубокое и всестороннее объяснение “болевых точек” современного хозяйства, поскольку основывается на предпосылках, препятствующих это сделать.
Относительно будущего мейнстрима, то его модификация ведется последние два десятилетия. Скорее всего, это связано с глубоким кризисом теории общего равновесия и других элементов современного мейнстрима, сторонники которого все чаще признают, что привычки, правила и социальные нормы играют важнейшую роль как в поведении отдельных хозяйствующих субъектов, так и в функционировании экономики в целом. Подобные институты все чаще трактуются как необходимые предпосылки для рационального поведения агентов. Иными словами, некоторые экономисты постепенно осознают, что привычки и правила “предшествуют” рациональности. Как отмечалось в одной из работ, “экономическая система представляет собой популяцию правил, структуру правил и процесс правил”101. Подобные утверждения равносильны отрицанию принципов методологического индивидуализма и оптимизирующего поведения. Рациональное поведение, ориентированное на максимизацию целевой функции, трактуется как следствие соблюдения определенных социальных норм. Иными словами, рациональность начинает восприниматься как институт, что в свое время подчеркивали многие традиционные институционалисты. Такая трактовка постепенно начинает укореняться и в современном мейнстриме, хотя до ее полного утверждение еще далеко. Поэтому можно утверждать, что в начале XXI в. та стадия развития экономической науки, которая началась с маржиналистской революции, не закончится. В этом контексте можно утверждать, что не закончится и методологическая рефлексия относительно мейнстрима, как и других феноменов экономической науки.
***
Методология применяется экономистами около двух с половиной тысячелетий — от великого мудреца античного мира Аристотеля до современных ученых, стремящихся осуществить системный анализ экономических процессов. К его разработке приложили руку теоретики различных направлений эко¬
58


Методология: пролегомены к экономической философии
номической мысли, в том числе такие выдающиеся мыслители, как Адам Смит, Давид Рикардо, Карл Маркс, Альфред Маршалл, Йозеф Шумпетер, Джон М. Кейнс, и многие другие. Без них структура современной экономической науки не приобрела бы надлежащей концептуальности.
Только методологическая рефлексия способна решить грандиозные задачи преодоления кризиса современной экономической теории. У экономической науки нет будущего без систематического и осознанного, а не только интуитивного, спорадического использования философской методологии, поскольку лишь она позволяет раскрыть сложный системный характер как структуры, так и взаимосвязей (сущностных и функциональных) экономических процессов и явлений.
Примечания
1 Медведев В А. О тенденциях развития методологической культуры мышления /
В.А. Медведев // Вопросы философии. — 2010. — № 2. — С. 161.
2 Пружинин Б.И. Познавательное отношение в классической и неклассической эпистемологии / Б.И. Пружинин // Субъект, познание, деятельность. — М. : Канон+, 2002.
3 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: Методологический анализ / О.А. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 27.
4 Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ / И. Лакатос. — М. : Медиум, 1995. — С. 11, 157.
5 Медведев В А. О тенденциях развития методологической культуры мышления / В.А. Медведев // Вопросы философии. — 2010. — № 2. — С. 162.
6 Щедровицкий П.Г. Изменения мышления на рубеже XXI столетия: социокультурные вызовы / П.Г. Щедровицкий // Вопросы философии. — 2007. — № 1. — С. 36.
7 Швырев В.С, Судьбы рациональности в современной философии / В.С. Швырев // Субъект, познания, деятельность. — С. 186.
8 Лукашевич В.К. Философия и методология науки : учеб, пособие / В.К. Лукашевич. — Минск : Соврем, шк., 2006. — С. 50.
9 Там же. — С. 52.
10 Там же. — С. 52—53.
11 Там же. — С. 53.
12 Лекторский В А. Субъект, объект, познание / В.А. Лекторский. — М. : Наука, 1980. — С. 266—272.
13 Лукашевич В.К. Философия и методология науки : учеб, пособие / В.К. Лукашевич. — Минск : Соврем, шк., 2006. — С. 53—54.
14 Там же. — С. 56—57.
15 Медведев В А. О тенденциях развития методологической культуры мышления / В.А. Медведев // Вопросы философии. — 2010. — № 2. — С. 162.
16 Там же. — С. 163.
17 Лукашевич В.К, Философия и методология науки : учеб, пособие / В.К. Лукашевич. — Минск : Соврем, шк., 2006. — С. 60.
18 Медведев В А, О тенденциях развития методологической культуры мышления / В.А. Медведев // Вопросы философии. — 2010. — № 2. — С. 163.
59


Раздел 1
19 Лукашевич В.К. Философия и методология науки : учеб, пособие / В.К. Лукашевич. — Минск : Соврем, шк., 2006. — С. 64.
20 Там же.
21 Медведев В А. О тенденциях развития методологической культуры мышления / В.А. Медведев // Вопросы философии. — 2010. — № 2. — С. 163—164.
22 Пружинин Б.И. Ratio serviens? / Б.И. Пружинин // Вопросы философии. — 2004. — №12. — С. 41—50.
23 Блау г М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — М. : НП “Журнал “Вопросы экономики”, 2004. — С. 107—189.
24 Хаусман Д. Экономическая методология в двух словах / Д. Хаусман // Мировая экон. имеждунар. отношения. — 1994. — № 2. — С. 105—110; 1994. — № 3. — С. 105— 110.
25 Качке В А, Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 261.
26 Хаусман Д. Экономическая методология в двух словах / Д. Хаусман // Мировая экон. и междунар. отношения. — 1994. — № 3. — С. 105.
27 Блау г М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — М. : НП “Журнал “Вопросы экономики”, 2004. — С. 19.
28 Канке В А, Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 263.
29 Там же. — С. 264.
30 Там же. — С. 264—265.
31 Там же.—С. 265—266.
32 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 266.
33 Caldwell В. Beyond Positivism: Economic Methodology in the Twentieth Century /
B. Caldwell. — N. Y., 1982.
34 Rosenberg A. Economics is too important to Be Left to the Rhetoricians / A. Rosenberg // Economics and Philosophy. — 1988. — № 4. — P. 129—149.
35 Hausman D. Philosophy of Economics / D. Hausman [El. resource]. — URL: http:// philosophy. wise. edu/hausman/papers/eus-617. html.
36 Хаусман Д. Экономическая методология в двух словах / Д. Хаусман // Мировая экон. и междунар. отношения. — 1994. — № 3. — С. 110.
37 Там же. — С. 109.
38 Там же.
39 Hausman D. Philosophy of Economics / D. Hausman [El. resource]. — URL: http:// philosophy.wisc.edu/hausman/papers/eus-617.html. — P. 6.
40 Канке BA. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 268.
41 Автономов В.С. За что экономисты не любят методологов / В.С. Автономов // Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют. —
C. 11.
42 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 270.
43 Там же. — С. 271.
44 Там же. — С. 272.
45 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания / О.И. Ананьин. — М. : Наука, 2005. — С. 188.
60


Методология: пролегомены к экономической философии
46 Дроздова Н.В. В поисках новой методологии: сравнительный и исторический институциональный анализ Авнера Грейфа / Н.В. Дроздова // Вопросы экономики. — 2011. — № 11. — С. 102—103.
47 Bates R.H. The International Coffee Organization: An International Institution / R.H. Bates // Analytic Narratives. — P. 194—230.
48 Дроздова Н.В. В поисках новой методологии: сравнительный и исторический институциональный анализ Авнера Грейфа / Н.В. Дроздова // Вопросы экономики. — 2011.—№11. —С. 103.
49 Greif A. Cultural Beliefs and the Organization of Society: A Historical and Theoretical Reflection on collectivist and Individualist Societies / A. Greif // Journal of Political Economy. — 1994. — Vol. 102. — No 5. — P. 912—950; Greif A, Self-Enforcing Political Systems and Economic Growth; Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy. — Ch. 11.
50 Уильямсон О. Экономические институты капитализма: фирмы, рынки, “отношенческая” контракция / О. Уильямсон. — СПб. : Лениздат, 1996. — С. 27.
51 Greif A. Cultural Beliefs and the Organization of Society / A. Greif. — P. 943.
52 Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy / A. Greif. — P. 14, 30, 39.
53 Ibid. — P. 34.
54 Дроздова Н.В. В поисках новой методологии: сравнительный и исторический институциональный анализ Авнера Грейфа / Н.В. Дроздова // Вопросы экономики. — 2011. —№11.—С. 105.
55 Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy / A. Greif. — P. 269.
56 Ibid. — P. 151.
57 Ibid.— P.30.
58 Ibid. — P. 45.
59 Ibid. — P. 151.
60 Дроздова Н.В. В поисках новой методологии: сравнительный и исторический институциональный анализ Авнера Грейфа / Н.В. Дроздова // Вопросы экономики. — 2011. — № 11. — С. 107.
61 Там же. — С. 108.
62 Там же.
63 Там же. — С. 109.
64 Greif A. Cultural Beliefs and the Organization of Society / A. Greif. — P. 914, 943; Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy / A. Greif. — P. 88, 301.
65 Durlauf S.N. Social Capital / S.N. Durlauf, M. Fafchamps// Handbook of Economic Growth / P. Aghion, S.N. Durlauf (eds.) — Amsterdam ; L. : Elsevier, 2005. — P. 1639— 1699; Miguel F. Does Social Capital Promote Industrialization? Evidence from a Rapid Industrializer / F. Miguel, P. Gertler, D. Levine // Review of Economics and Statistics. — 2005. — Vol. 87. — No 4. — P. 754—762.
66 Knight J., North D. Explaining Change: The Interplay between Cognition and Institutions / J. Knight, D. North // Legal Theory. — 1997. — Vol. 3. — No 3. — P. 225; North D. Understanding the Process of Economic Change / D. North. — Princeton : Princeton Economic Press, 2005. — P. 18, 69, 75, 118, 135—136; North D.C. Violence and Social Orders; A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History /
D.C. North, J.J. Wallis, B.R. Weingast. — N. Y. : Cambridge University Press, 2009.
67 Дроздова Н.В. В поисках новой методологии: сравнительный и исторический институциональный анализ Авнера Грейфа / Н.В. Дроздова // Вопросы экономики. — 2011. —№11. —С. 111.
61


Раздел 1
68 Greif A. Institutions and the Path to the Modern Economy / A. Greif. — P. XVI.
69 Дроздова H.B. В поисках новой методологии: сравнительный и исторический институциональный анализ Авнера Грейфа / Н.В. Дроздова // Вопросы экономики. — 2011. — № 11. — С. 112.
70 Hedlund S. Russian Path Dependence / S. Hedlund. — N. Y. : Routledge, 2005. — P. 313.
71 Ibid. — P. XI—XII, 18—20.
72 Greif A. Reputation and Coalitions in Medieval Trade / A. Greif. — P. 877, 881. Через четыре года речь идет только о магрибинцах (Contract Enforceability and Economic Institutions in Early Trade), как и в книге 2006 г. (Institutions and the Path to the Modern Economy. — P. 78).
73 Greif A. Reputation and Coalitions in Medieval Trade / A. Greif. — P.877; Institutions and the Path to the Modern Economy. — P. 78—79.
74 Greif A. Institutions and Commitment in International Trade: Lessons from the Commercail Revolution / A. Greif // American Economic Review. — 1992. — Vol. 82. — No 2. — P. 130; Theorie des jeux et analyse historique des institutions. — P. 102.
75 North D. Understanding the Process of Economic Change / D. North. — P. 118.
76 Дроздова H.B. В поисках новой методологии: сравнительный и исторический институциональный анализ Авнера Грейфа / Н.В. Дроздова // Вопросы экономики. — 2011. — №11. — С. 117.
77 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания / О.И. Ананьин. — М. : Наука, 2005. — С. 63.
78 Acemoglu D. Introduction to Modern Economic Growth / D. Acemoglu. — Princeton, HJ ; Oxford, UK : Princeton University Press, 2009. — P. 117, 123; Ле Гофф Ж. Существовала ли французская историческая школа “Annales”? / Ж. Ле Гофф // Французский ежегодник. — 1968. — М. : Наука, 1970. — С. 357.
79 Дроздова Н.В. В поисках новой методологии: сравнительный и исторический институциональный анализ Авнера Грейфа / Н.В. Дроздова // Вопросы экономики. — 2011. —№11. —С. 119.
80 Блау г М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — М. : НП “Журнал “Вопросы экономики”, 2004. — С. 17.
81 Розмаинский И. О методологических основаниях мейнстрима и гетеродоксии в экономической теории конца XIX — начала XXI века / И. Розмаинский // Вопросы экономики. — 2008. — № 7. — С. 89.
82 Шапиро Н. Дж.М. Кейнс как завершающий экономист “мейнстрима” и предвестник теоретико-методологического плюрализма / Н. Шапиро // Вопросы экономики. — 2008. — № 1. — С. 130 (120—130).
83 Автономов В.С. Единство и многообразие современной экономической теории // История экономических учений / под ред. В. Автономова, О. Ананьина, Н. Макашевой. — М. : ИНФРА-М, 2000. — С. 753 (756—763).
84 Розмаинский И. О методологических основаниях мейнстрима и гетеродоксии в экономической теории конца XIX — начала XXI века / И. Розмаинский // Вопросы экономики. — 2008. — № 7. — С. 93.
Автономов В.С. Единство и многообразие современной экономической теории // История экономических учений / под ред. В. Автономова, О. Ананьина, Н. Макашевой. — М. : ИНФРА-М, 2000. — С. 759.
86 	Там же. — С. 759—760.
62


Методология: пролегомены к экономической философии
87 Боулэнд Л. Современные взгляды на экономический позитивизм / Д. Гриноэй, М. Блипи, И. Стюарт // Панорама экономической мысли конца XX столетия. — T. 1.
— СПб. : Экон. школа, 2002. — С. 120.
88 Розмаинский И. О методологических основаниях мейнстрима и гетеродоксии в экономической теории конца XIX — начала XXI века / И. Розмаинский // Вопросы экономики. — 2008. — №7. — С. 95.
89 Ходжсон Дж. Скрытые механизмы убеждения: институты и индивиды в экономической теории / Дж. Ходжсон // Экон. вестник Ростовского гос. ун-та. — 2003. — T. 1.
— № 4.
90 Веблен Т. Почему экономика не является эволюционной наукой? / Т. Веблен // Экон. вестник Ростов, гос. ун-та. — 2006. — Т. 4. — № 2. — С. 107.
91 Розмаинский И. О методологических основаниях мейнстрима и гетеродоксии в экономической теории конца XIX — начала XXI века / И. Розмаинский // Вопросы экономики. — 2008. — № 7. — С. 96.
92 Там же.
93 Davidson Р. Reality and Economic Theory / P. Davidson // Journal of Post Keynesian Economics. — 1996. — Vol. 18. — No 4. — P. 479—508.
94 КейнсДж.М. Общая теория занятости. Истоки. Вып. 3. / Дж.М. Кейнс. — М. : ГУВШЭ, 1998. — С. 284.
95 Шапиро Н. Дж.М. Кейнс как завершающий экономист “мейнстрима” и предвестник теоретико-методологического плюрализма / Н. Шапиро // Вопросы экономики.
— 2008. — № 1. — С. 121, 123.
96 Автономов В.С. Единство и многообразие современной экономической теории // История экономических учений / под ред. В. Автономова, О. Ананьина, Н. Макашевой. — М. : ИНФРА-М, 2000. — С. 169.
97 Кейнс Дж.М. Общая теория занятости / Дж.М. Кейнс. — Гл. 12.
98 Розмаинский И. О методологических основаниях мейнстрима и гетеродоксии в экономической теории конца XIX — начала XXI века / И. Розмаинский // Вопросы экономики. — 2008. — № 7. — С. 97.
99 Там же. — С. 98.
100 Там же.
101DopferK. Micro-Meso-Macro / К. Dopfer, J. Foster, J. Potts // Journal of Evolutionary Economics. — 2004. — Vol. 14. — No 3. — P. 263.
63


Раздел 2
НЕОПОЗИТИВИЗМ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ
2.1. Основные концепции философии неопозитивизма.
2.2. Специфика неопозитивизма JI. Витгенштейна.
2.3. Неопозитивизм как методология неклассической рациональности.
2.4. Проблема “позитивного” и “нормативного” в экономической науке.
2.5. Проблемы и перспективы неопозитивистской методологии в философии и экономике.
Примечания.
Методология неоклассической теории ассоциируется с установкой позитивной экономической науки, ориентирующейся на такую “теорию”, которая дает правильные и значимые предсказания относительно явлений, не находящихся в поле наблюдения. При этом единственным критерием, позволяющим судить об обоснованности гипотезы, может быть “сравнение ее предсказаний с реальностью”1, — писал М. Фридман. Такая установка вырастает из традиции позитивизма, эволюционирующего в неопозитивизм. Его проблематика обусловливалась прежде всего развитием естественной науки. В неопозитивизме эмпирическое знание сохранило прежний эпистемологический статус исходного элемента научного знания, содержание которого несет исключительно продуктивную информацию и в процессе генезиса не подвержено деформирующему воздействию существующих теоретических систем. Неопозитивизм определил основные направления научного анализа, в том числе и в экономической теории. В чем состоят концептуальные принципы неопозитивизма?
64


Неопозитивизм в экономической теории
2.1. 	Основные концепции философии неопозитивизма
Окончательное утверждение рыночной экономики на рубеже XIX и XX веков обусловило потребность в новой философии. Ведь понимание возникших необычных вопросов в науке без развития новой философии оказалось невозможным. Именно в этих условиях востребованным оказался неопозитивизму или логический позитивизм. Инициаторами его конструирования были два выдающихся мыслителя — англичанин Б. Рассел и немец Г. Фреге. Их усилия, особенно Б. Рассела, нашли поддержку у двух известных философов — Дж. Мура и Л. Витгенштейна. Б. Рассел, Дж. Мур и Л. Витгенштейн образовали кембриджскую группу неопозитивистов.
Центральная идея неопозитивистов состояла в том, что всякая наука опирается на высказывания, а они являются предметом изучения логики. Научный анализ, в том числе и философский, максимально достоверен лишь в том случае, если он логически строг. Логика, точнее логический анализ языка, — ключ к непротиворечивой философии. Вопрос в том, какая именно логика нужна для обеспечения успешного развития наук. Логика обыденного языка недостаточно продумана и приводит к многочисленным несуразицам. Удивляться этому не приходится, ведь даже в математике, часто принимаемой за оплот строгости в науке, парадоксы насчитываются десятками. Необходима такая логика, которая смогла бы справиться и с парадоксами математики, и с различного рода философскими утверждениями неясного содержания. В этой связи Г. Фреге и Б. Рассел “решающим образом способствовали развитию математической логики с ее визитной карточкой — логикой предикатов первого порядка”2.
В науке достаточно часто новая программа нуждается в репрезентации, в чем-то вроде манифеста. Эту задачу применительно к логическому позитивизму успешнее других исследователей разрешил Л. Витгенштейн в своем “Логико-философском трактате” (1921). В отличие от Б. Рассела, он интересовался больше языком, чем логикой. Размышляя над статусом языка, Л. Витгенштейн выработал ответ на вопрос, который стал для него основным: как язык соприкасается с миром предметов и внутренним миром человека? Он рассуждал следующим образом. “Мир — действительность во всем ее охвате”, “мы создаем для себя картины фактов”; “картина — модель действительности”3. Картина есть изображение, и в качестве такового она должна иметь нечто общее с изображаемым4. В чем же заключается это общее, ведь ясно, что логические и языковые знаки не похожи на отображаемое ими? Данное обстоятельство, по Л. Витгенштейну, не закрывает путь к обнаружению логики мира. Дело в том, что, и в этом заключается его новация, факты соотносятся между собой так же, как элементы логической картины5. Структура логики аналогична структуре мира. Логика находит непосредственное проявление в языке.
Логика занимает центральное место, она представляет глубинную структуру как фактов и их соотношений, так и языка. Для Л. Витгенштейна факты
65


Раздел 2
— это то, с чем имеет дело естествознание, но никак не обществознание (философия). Он уверен, что о всех ценностях, в том числе этических, эстетических и религиозных, нельзя сказать “ничего ясного, фактуального, а следовательно, о них лучше помолчать”6.
Самому Л. Витгенштейну его философия науки первоначально казалась предельно ясной и очевидной, но в действительности она содержит массу недоговоренностей. Он ничего не сказал по поводу понятий, исключил из анализа сферу ментального, полностью проигнорировал статус гуманитарных наук. С учетом сказанного, отдав должное “раннему” Л. Витгенштейну, резонно обратиться к тем исследователям, которые сумели представить неопозитивистскую философию науки наиболее исчерпывающим образом7.
На фоне таких известных философов-неопозитивистов, как М. Шлик,
O, Нейрат, X, Рейхенбах, К, Гедель, А. Айер, выделялся своими достижениями
P, Карнап, Именно его воззрения стали основой размышлений философов- неопозитивистов. Всестороннее обеспечение достоверности научного знания, утверждали они, начинается с логики. Так считали очень многие неопозитивисты, именно поэтому их называли логическими позитивистами, В начальный период своего творчества Р, Карнап потратил много усилий, пытаясь создать особую логику, которая позволила бы построить всю философию науки, В конечном счете он был вынужден отказаться от своего замысла. Как выяснилось, “всемерное развитие логики и есть то, что необходимо другим наукам”8. Для Р. Карнапа “наука начинается с непосредственных наблюдений отдельных фактов”9. На первый взгляд, смысл приведенного предложения очевиден, но это не так. Оно содержит угрозу “соскальзывания” в психологизм и в связанный с ним релятивизм. Действительно, наблюдения осуществляются людьми, следовательно, задействуется их психика. Неопозитивисты увидели выход из положения в том, что вместо и наблюдений, и фактов стали говорить о предложениях, которые называли по-разному — элементарными, протокольными, базисными. Их смысл М, Шлик видел в том, что они не только стоят в начале процесса познания, но и позволяют проверить (верифицировать) предсказания теории10. Выводы М, Шлика вызвали к жизни новые вопросы. Если познание начинается с базисных предложений, то каким образом, исходя из них, приходят к теоретическим фактам? Действительно ли верификация переводит предложения-гипотезы в разряд истинных предложений?
Напомним, что принцип верификации служил для неопозитивистов главным критерием научности выражений, несущих предметное знание, а также критерием демаркации этих выражений, с одной стороны, и умозрительных спекулятивных, не имеющих научной ценности выражений — с другой. Всю совокупность претендующих на предметную содержательность предложений они разбивали на три группы: бессмысленные, научно-неосмысленные, научно-осмысленные, Бессмысленные и научно-неосмысленные — это те, которые не поддаются верификации, то есть сравнению с фактами, установленными посредством конкретных осмысленных действий субъекта. Таковым, согласно
66


Неопозитивизм в экономической теории
неопозитивистской систематизации высказываний, является подавляющее большинство философских положений. Соответственно “их эвристическая роль в научном поиске отрицалась, что находилось в соответствие с общей ориентацией позитивизма”11.
Несмотря на то, что в конечном счете все в той или иной степени можно подвергнуть сомнению, некоторые вещи настолько несомненны, что в практических целях элементом сомнительности можно пренебречь. Философ должен задавать себе вопрос о том, какого рода знание по всей видимости менее сомнительно, чем другие, и почему. В начале своего анализа он может вполне резонно предположить, что наиболее несомненными видами знания являются те, относительно которых менее всего ведется дискуссий. Однако вскоре он обнаружит, что знание или то, что предполагается таковым, не отстаивается в неистовой борьбе. Никто не оспаривает таблицу умножения, но никто и не будет утверждать, что она составляет Священную Истину. Если кто-то будет отрицать истинность таблицы умножения, то его не посадят в тюрьму и не сожгут на костре. Если этого арифметического еретика попросят отречься от его неверия в таблицу умножения, то он сознательно сделает это, потому что его отречение не причинит таблице умножения никакого вреда. Таковы характеристики убеждений, которые неразумно подвергать сомнению.
Рассел Б. Искусство философствования / Б. Рассел // Всемирная философия. XX век. — Минск : Харвест, 2004. — С. 584^
К установлению теоретических законов приближает логическая индукция. Неопозитивисты никогда не отрицали наличие теоретических законов. В противном случае им пришлось бы отказаться от логики, что, разумеется, было для них неприемлемо. Но им было важно не только констатировать наличие теоретических законов, но и показать, каким образом они достигаются. Они считали очевидным, что философия науки должна каким-то образом объяснить механизм научного открытия теоретических законов. Чем в большей степени будет разъяснен этот механизм, тем более ясный вид приобретет наука. Мало утверждать, что научные законы придумываются, надо еще показать, каким образом это происходит. Р. Карнап предпринял “весьма неординарную попытку объяснения логики научного открытия”12. Он считал, что от свидетельства е к гипотезе h обеспечивает переход так называемая индуктивная, или вероятностная, логика, впервые развитая выдающимся мыслителем — экономистом Дж.М. Кейнсом13. Речь идет о том, что из одного высказывания с определенной вероятностью следует другое. Есть множество случаев, о которых умалчивает дедуктивная логика, когда логическая импликация, следующая правилу “если е, то /г”, осуществляется с вероятностью 0 <р < 1. Чем качественнее свидетельства е и чем их больше, тем ближе р к единице. Р. Карнап пришел к выводу, что “нет прямого, достоверного пути от наблюдений к теоретическим фактам, но есть стезя, приближающая к ним”14. Он полагал, что вероятности логической импликации (р) можно придать численное значение.
67


Раздел 2
Карнаповская логика открытия не бессмысленна. К открытию теоретического закона нас приближает не только умело поставленный эксперимент, но и тщательно продуманная логико-вероятностная импликация. Несколько отвлекаясь от анализа неопозитивистской методологии науки, отметим четыре пути научного открытия: 1) открытие как результат вероятностно-индуктивного рассуждения; 2) открытие как результат абдукции (Ч.С. Пирс); 3) открытие как догадка, которую невозможно обосновать в какой-либо логической форме (К. Поппер, Л. Витгенштейн); 4) открытие как результат языковой игры (есть основание считать, что такая позиция близка к воззрениям Л. Витгенштейна, Ю. Хабермаса, М. Фуко)15.
Истинность теоретических законов удостоверяется их подтверждением. Положение о том, что истинная теория должна, по определению, подтверждаться фактами, кажется очень простым, но и оно содержит ряд тонкостей. Первоначально многие неопозитивисты (М. Шлик, Ф. Вайсман), увлекаемые идеалом абсолютно истинной теории, придерживались концепции абсолютной верификации. В свете вероятностной логики от идеала достижимости абсолютно истинной теории пришлось отойти. Как объяснялось выше, предложение наблюдения и формулировка теоретического закона объединены не однозначной, а вероятностной связью. Отсюда следует, что подтверждение лишь вероятностным образом фиксирует истинность теоретического закона. “Никогда нельзя достигнуть полной верификации закона”16. К. Гемпель, внимательнее других неопозитивистов проанализировавший феномен подтверждения теории, отмечал, что если отчет о наблюдении подтверждает гипотезу h, то он также подтверждает каждое следствие из Л, равно как и любую гипотезу, эквивалентную /г17. Постулату верификации придавалось значение самого основополагающего принципа. Нешуточное замешательство возникло после уяснения постулативного характера принципа верификации: сам принцип верификации непроверяем. Длительное ожидание неопозитивистов было “инспирировано их нежеланием признать, что положения теории следует дополнять методологическими предпочтениями, каковым и является принцип верификации. С предложениями наблюдения теоретические законы связывают правила соответствия”18. Имеется в виду, что теоретические законы содержат неинтерпретированные термины, а правила соответствия и должны обеспечить интерпретацию последних.
Оптимизации невозможно зафиксировать как таковые, но они подтверждаются результативными действиями по усовершенствованию экономики. И наконец, пожалуй, самый актуальный случай из области экономической науки. Значения функции полезности невозможно зафиксировать непосредственно, но иногда они считаются подтвержденными, ибо без них нельзя осмыслить стоимостные показатели. В связи с обсуждением правил соответствия уместно коснуться вопроса о так называемой чистой и прикладной экономической теории. Г. Шмоллер отрицал первую, а К. Менгер настаивал на ее уместности. Все экономисты, которые не в ладах с наблюдаемыми фактами, непременно объявляют себя сторонниками чистой теории. В соответствии с логикой Р. Кар-
68


Неопозитивизм в экономической теории
папа правила соответствия представляют собой органичную часть любой теории, в контексте которой уместны предложения наблюдения. О “чистой теории” речь может пойти только в том случае, если органическая ткань теории будет разорвана, в результате чего теоретические законы приобретут противоречащую их подлинному статусу самостоятельность. Таким образом, чистая теория — это методологический нонсенс. Критикуя придание чистой экономической теории самостоятельного статуса, Г. Шмоллер был прав. Но он, совершая неочевидную ошибку, пренебрегал вместе с чистой экономической теорией далеко не тривиальным концептуальным статусом экономической науки19.
Для логико-математических дисциплин характерны аналитические, а для физики — синтетические предложения. В неопозитивизме всегда соперничали два подхода: в качестве образцовой науки принималась либо логика, к которой редуцировалась математика, либо физика, к которой сводились все естественно-научные дисциплины. Р. Карнап зафиксировал различие этих двух подходов в утверждении, что наука оперирует двумя принципиально противоположными по своему статусу типами предложений — аналитическими и синтетическими. Истинность аналитического предложения определяется исключительно значением входящих в него терминов, она не нуждается в подтверждении. Истинность синтетических предложений подтверждается. Для логико-математических наук характерны исключительно аналитические предложения. Они входят также в состав всех других наук, впрочем не выражая их специфику20.
Если обратиться к примерам из экономической науки, то предложение: “Увеличение уровня безработицы ведет к росту цен” признается истинным лишь в случае его подтверждения; следовательно, оно является синтетическим. Совсем не обязательно снижение уровня безработицы сопровождается ростом цен. Предложение “Снижение уровня безработицы ведет к росту числа занятых в народном хозяйстве” является аналитическим, ибо по определению ясно, что снижения безработицы нельзя достичь без увеличения занятых в экономике людей. Порой аналитические предложения признаются тавтологиями. Но следует учитывать, что в отличие от тавтологий аналитические суждения могут приводить к росту актуального знания. Если бы дело обстояло по- другому, то математики и логики перестали бы доказывать столь излюбленные ими теоремы. Деление предложений науки на аналитические и синтетические актуально постольку, поскольку оно фиксирует разнотипность наук. В философии науки очень часто хотят обойтись универсальными рецептами там, где они в принципе не способны учесть многообразие наук. Разумеется, кар- наповская классификация предложений явно недостаточна для выражения своеобразия всего спектра наук. Хорошо уже то, что пусть недостаточно, но тем не менее учитываются особенности определенных наук21.
Существует более продуктивная классификация научных предложений, чем карнаповская, а именно: есть все основания выделять синтаксические, семантические и прагматические предложения. Аналитические предложения — это синтаксические предложения. Синтетические предложения —
69


Раздел 2
это семантические предложения (семантика нуждается в феномене подтверждения).
Проблема Р. Карнапа состояла в том, что он не учитывал специфику гуманитарных наук и в результате не выделял прагматические предложения. Именно к этому типу предложений относятся все предложения с экономической спецификой, о которой уже много было сказано в предыдущих текстах.
Исходя из того, что в науке есть “точки произвольности”22, Р. Карнап провозглашает принцип толерантности. “В логике неуместна мораль. Каждый может строить свою собственную логику, т. е. свою форму языка, так, как он пожелает”23. Провозгласив вначале максимальный либерализм в приверженности к той или иной теории, Р. Карнап затем стал его ограничивать. Со ссылкой на А Пуанкаре он утверждал, что “должна избираться наиболее простая теория”24. Принцип толерантности переводится Р. Карнапом в плоскость принципа конвенционализма, который увязывается с принципом простоты.
Спор о конвенционализме принял в науке XX в. особо острые формы в связи с тем, что общую теорию относительности (теорию тяготения) можно строить, используя аппарат как евклидовой, так и неевклидовой геометрии. Ясность в спорную ситуацию внес еще один, наряду с Р. Карнапом, выдающийся неопозитивист, X. Рейхенбах. Им было выяснено, что в случае использования евклидовой геометрии в составе общей теории относительности появляются универсальные силы, которые невозможно зафиксировать экспериментально, то есть их наличие не подтверждается. Погоня за простотой (евклидова геометрия, дескать, проще неевклидовой) приводит к негативным последствиям, а именно к утрате теорией своей концептуальной зрелости. В любой науке, в том числе и экономической, принцип концептуальной зрелости не терпит чуждого ему доминирования, в частности принципа простоты, тем более что его статус не прояснен должным образом.
Содержательный анализ, проведенный X. Рейхенбахом, не привел к отказу от конвенционализма. Он лишь показал неуместность его грубых форм. X. Рей- хенбаху удалось найти такие в высшей степени нетривиальные научные сюжеты, в которых нет возможности выбора между теоретическими предположениями. “Освобождение от произвольности описания природы достигается не наивно — абсолютным ее отрицанием, но только признанием и определением точек произвольности”25. Если в приведенной цитате заменить слова “описание природы” на выражение “понимание экономической жизни”, то, на наш взгляд, получится актуальное для научного творчества эвристическое предписание.
Наукам нужна философия науки, а не метафизика. Неопозитивисты отрицали метафизику как учение о таких причинах, которые достижимы, но не научными методами. Они никогда не ставили знак равенства между метафизикой и философией науки. Известная недоговоренность, тем не менее, оставалась. Резкий на выводы Л. Витгенштейн отмечал: “Результат философии не “философские предложения”, а достигнутая ясность предложений”26. Если вопреки ему считать философию совокупностью предложений, то они окажутся
70


Неопозитивизм в экономической теории
и не аналитическими, и не синтетическими. Л. Витгенштейн назвал бы их бессмысленными. Р. Карнап с таким выводом вряд ли согласился бы. Судя по его произведениям, умудренный опытом, он пришел к выводу, что всякая наука обладает некоторыми основаниями и они как раз и образуют философию данной науки. Согласно этим представлениям философские предложения не только уместны, но и необходимы постольку, поскольку в них ставятся и разрешаются проблемы. А это означает, что они конечно же не являются бессмысленными. Философские предложения имеют не аналитический и не синтетический, а проблемный и метанаучньш характер. Если мы ставим вопрос: “Имеют ли место в экономической науке теоретические конвенции?”, то налицо философское и к тому же проблемное предложение. Ответ на вопрос будет философским.
Итак, неопозитивизм сумел развить интересный вариант философии науки, который сохраняет актуальность до настоящего времени.
Двигаясь в русле кантовской проблемы границ научного познания, философы-аналитики видели главной проблемой демаркацию — нахождение критериев, различающих утверждения (высказывания) науки и метафизики. Согласно Витгенштейну, такое разделение достигается использованием понятий “значение” или “смысл”: каждое осмысленное (имеющее значение) предложение должно быть функцией истинности “атомарных” предложений, то есть должно логически сводится к высказываниям, следующим из наблюдений. Утверждение или высказывание, не сводимое к “атомарно”-истинным, “не имеет значения”, “бессмысленно”, то есть является псевдопредложением. Поскольку метафизика содержит множество таких псевдопредложений, она бессмысленна.
Гарин И.И. Витгенштейн // Гарин. И.И. Что такое философия?; Запад и Восток; Что такое истина? / И.И. Гарин. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. — С. 392—393.
2.2. 	Специфика неопозитивизма Л. Витгенштейна
Основные тезисы Л. Витгенштейна, изложенные в его работах, и в первую очередь в “Логико-философском трактате”, можно концептуализировать в следующих положениях: “Мир есть все, что происходит. Мир — целокупность фактов, а не предметов [1, 1.1]. Происходящее, факт, — существование событий. Событие — связь объектов (предметов, вещей) [2, 2.01]. Объект прост [2.02]. Объекты образуют субстанцию мира. Потому они не могут быть составными [2.021]. Устойчивое, сохраняющееся и объект суть одно и то же. Объект — устойчивое, сохраняющееся; конфигурация — меняющееся, нестабильное [2.027, 2.0271]. Мы создаем для себя картины фактов [2.1]. Картина — модель
71


Раздел 2
действительности [2.12]. То, что в картине должно быть общим с действительностью, дабы она могла по-своему — верно или неверно — изобразить ее, есть присущая ей форма изображения [2.17]. Мысль — логическая картина факта [3]. Имя обозначает объект. Объект — его значение (“А” есть тот же знак, что и “Л”) [3.203]. Мысль — осмысленное предложение [4]. На первый взгляд предложение — как оно, например, напечатано на бумаге — не кажется картиной действительности, о которой в нем идет речь. Но и нотное письмо на первый взгляд не кажется изображением музыки, а наше фонетическое (буквенное) письмо — изображением нашей речи. И все-таки эти знаковые языки оказываются даже в обычном смысле слова изображениями того, что они представляют [4.011]. Граммофонная пластинка, музыкальная тема, нотная запись, звуковые волны — все они находятся между собой в таком же внутреннем отношении отображения, какое существует между языком и миром [4.014]. О чем нельзя говорить, о том следует молчать [7]”27.
Таким образом, в “Трактате” утверждается определенная онтология. Теории реальности соответствует теория языка. Язык есть “проективное изображение” реальности. Мы “изготавливаем” факты из изображений. То, что изображение обязано иметь общего с реальностью, это — точным или ложным образом — форма символического изображения. Следовательно, мысль проективно отражает реальность. Например, предложение “Сократ — афинянин” описывает факт гражданства Сократа. Молекулярное предложение иСократ — афинянин и учитель Платона” отсылает к сложному факту, устанавливающему не только гражданство Сократа, но и взаимосвязь с Платоном. Простой факт делает истинным или ложным простое предложение, а “молекулярный факт” есть комбинация простых фактов, делающих истинным или ложным “молекулярное предложение”.
Между предложениями нет иерархии, можно говорить лишь о наборе их. Полное собрание предложений — целостное знание. Как далеко простирается знание? Как располагается реальность, фигуративно проектируемая посредством языка? Для обоснования теории языка Л. Витгенштейну пришлось изобрести свою онтологию. Исследователи в оценке ее расходятся с Б. Расселом и неопозитивистами, трактовавшими фигуративно изображенную реальность как реальность эмпирическую. “Пространство, время, цвет, — пишет Л. Витгенштейн в “Трактате”, — суть формы предметов”. Ясно, что все пространственно-временное, колоритное, так или иначе физически ощущаемо. “Целокупность истинных предложений — наука в ее полноте (или целокупность наук) [4.11]. Философия не является одной из наук. (Слово “философия” должно обозначать нечто, стоящее под или над, но не рядом с науками) [4.111]. Цель философии — логическое прояснение мыслей. Философия не учение, а деятельность [4.112]”28. “Смысл предложений — его соответствие и несоответствие возможностям существования или несуществования событий [4.2]”29.
Критику метафизики Л. Витгенштейн начинает с утверждения, что люди не в состоянии непосредственно извлечь из повседневного языка его логику.
72


Неопозитивизм в экономической теории
“Язык переодевает мысли. Причем настолько, что внешняя форма одежды не позволяет судить о форме облаченной в нее мысли; дело в том, что внешняя форма одежды создавалась с совершенно иными целями, отнюдь не для того, чтобы судить о ней по форме тела. Молчаливо принимаемые соглашения, служащие пониманию повседневного языка, чрезмерно сложны. Большинство предложений и вопросов, трактуемых как философские, не ложны, а бессмысленны... Большинство предложений и вопросов философа коренится в нашем непонимании логики языка... И неудивительно, что самые глубокие проблемы — это, по сути, не проблемы. Вся философия — это критика языка”30.
Постижение философского произведения состоит в его истолковании. Философская активность проясняет комбинации символов между собой. Так, на долю философии выпадает деятельность по прояснению характера утверждений эмпирических наук, логических тавтологий и псевдосуждений метафизики. Философ, конечно же, отдает себе отчет в том, что по ту сторону науки есть мир. “Мы чувствуем, что, если бы даже были получены ответы на все возможные научные вопросы, наши жизненные проблемы совсем не были бы затронуты этим... Решение жизненной проблемы мы замечаем по исчезновению этой проблемы. (Не потому ли те, кому после долгих сомнений стал ясен смысл жизни, все же не в состоянии сказать, в чем состоит этот смысл.) В самом деле, существует невысказываемое. Оно показывает себя, это — мистическое”31. Мистическое — не то, как мир есть, а что он есть. “Смысл мира должен находиться вне мира. В мире все есть, как оно есть, и все происходит, как оно происходит; в нем нет ценности — а если бы она и была, то не имела бы ценности... То, что делает его не случайным, не может находиться в мире, ибо иначе оно бы вновь стало случайным. Оно должно находиться вне мира... Высшее не выразить предложениями... Так же, как со смертью, мир не изменяется, а прекращается. Смерть не событие жизни. Стало быть наша жизнь не имеет конца, так же как наше поле зрения не имеет границ”32. Таким образом, смысл мира следует искать вне его. Конечно, тогда не останется и вопросов, но это и есть ответ. Проблема жизни решается в момент ее исчезновения.
Антиметафизическая установка находит продолжение в “Философских исследованиях”, которые начинаются суровой критикой традиционных интерпретативных схем, рассматривающих язык как собрание имен, деноминатов и десигнатов объектов, названий вещей и лиц, объединенных логико-семантическим аппаратом со связками “есть”, “или”, “если, то” и т. д. Ясно, что задача понимания здесь сводится к даче объяснений посредством явных дефиниций. Такие “остенсивные” (ostentation — перефразировка) дефиниции постулируют серию актов и ментальных процессов, образующих переход от языка к реальности. Теории рафигурации (языкового изображения), логического атомизма и ментализма, оказывается, тесно связаны33.
На самом деле языковая игра в деноминацию вовсе не изначальна. Даже когда я указываю на вещь или человека, называя по имени: “это Мария”, “это красное”, — мой собеседник лишен определенности относительно качественных свойств указываемых объектов. Сообщая, что каждое слово этого языка
73


Раздел 2
что-то обозначает, мы не сообщаем ничего по существу, — пишет Л. Витгенштейн. — Полагают, что обучение языку состоит в наименовании предметов: людей, форм, цветов, болезненных состояний, настроений, чисел и т. д. Назвать их — словно прикрепить ярлык к вещи. Можно сказать, что так мы готовимся к употреблению слов. Так к чему же мы готовимся? “Мы называем вещи и затем можем о них говорить, беседуя, можем ссылаться на них... В то время как способы действия с нашими предложениями многообразны. Подумай только об одних восклицаниях с их совершенно различными функциями. Воды! Прочь! Ой! На помощь! Прекрасно! Нет!”34. Можно ли их назвать наименованиями предметов?
Языковых игр бесконечно много, как бесконечны способы использования слов, знаков, пропозиций. Множественность не есть что-то фиксированное, данное раз и навсегда. Одни игры рождаются, другие, старея, исчезают. Само слово “игра” указывает на факт, что язык, говорение, будучи типом активности, составляют часть жизни.
Язык как активность есть часть жизни. Так редукционистская модель логического атомизма приходит в негодность. Понятие “языковой игры” введено не в целях “грядущей регламентации языка”, а как указание на его альтернативные функции, которые посредством сходства и различия описывают и показывают употребление слов в контексте жизни, институтов и человеческого поведения.
Однако уместно ли возразить на скепсис идеалиста или уверения реалиста так: утверждение “физические объекты существуют” — бессмыслица? Ведь для них-то это не бессмыслица. Но можно было бы ответить: это утверждение или противоположное ему — неудачная попытка выразить то, что таким способом невыразимо. И то, что это осечка, можно показать; но этим дело еще не улаживается. Нужно принять во внимание: то, что сразу же напрашивается в качестве выражения или же разрешения некоей трудности, пока еще может быть и совершенно искаженным выражением. Так и человек, справедливо порицающий картину, поначалу нередко нацеливает свою критику не на то, что заслуживает порицания. Выявление же подлинно уязвимого места требует исследования.
V
Витгенштейн Л. О достоверности / Л. Витгенштейн // Всемирная философия. XX век. — Минск : Харвест, 2004. — С. 302.
Вместе с логическим атомизмом разбит и ментализм, неиссякаемый источник недоразумений, порожденных магией остенсивной модели. Когда, по аналогии с миром физических объектов, мы не можем указать на “одно телесное действие, которое бы называлось указанием на форму (в отличие, скажем, от цвета), то мы говорим, что этим словам соответствует некая духовная деятельность. Там, где “наш язык предполагает наличие тела, там склонны говорить о существовании духа”. Не принимает Л. Витгенштейн и эссенциализм, усма¬
74


Неопозитивизм в экономической теории
тривающий “вечные субстанции”. Идея “кристальной чистоты логики” также отвергнута35.
Понятие обозначает “семейное сходство”. Такие понятия, как “предложение”, “слово”, “доказательство”, “дедукция”, “истина”, не есть сверхпонятия, устанавливающие сверхпорядок. Если их и употребляют, то так же, как и слова “стол”, “лампада”, “дверь”. По существу, продолжает Витгенштейн, язык не есть формальное единство, как мы воображали, — это семейство конструктов, более или менее похожих друг на друга. “Как же тогда быть с логикой? Ведь ее строгость оказывается обманчивой. А не исчезает ли вместе с тем и сама логика? Ибо как логика может поступиться своей строгостью? Ждать от нее послаблений в том, что касается строгости, понятно, не приходится. Предрассудок кристальной чистоты логики может быть устранен лишь в том случае, если развернуть все наше исследование в ином направлении... Проблемы решаются не через приобретение нового опыта, а путем упорядочения уже давно известного. Философия есть борьба против зачаровывания нашего интеллекта средствами нашего языка... Нас берет в плен картина. И мы не можем выйти за ее пределы, ибо она заключена в нашем языке и тот как бы нещадно повторяет ее нам. Когда философы употребляют слово — “знание”, “бытие”, “объект”, “я”, “предложение”, “имя” — и пытаются схватить сущность вещи, то всегда следует спрашивать: откуда оно родом?”36.
Язык — это игра, а значение слова есть его употребление. Существуют также правила пользования. Следовать правилу — все равно что подчиняться команде: со временем образуется привычка подчиняться. Следовать правилу, вступать в общение, отдать приказ, сыграть партию в шахматы — все это суть привычки (обычаи, институты). Правила, образующиеся в результате дрессировки, социальны по своему характеру. В том смысле, в каком существуют процессы (также и процессы психические), характерные для понимания, понимание не есть психический процесс. Образ, державший мысль в заключении, был связан с фактом, что ментальный мир населен призраками, т. е. философскими проблемами. “Но это не эмпирические проблемы, а проблемы, решение которых приходит через проникновение в способ действия нашего языка, вопреки мощной тенденции непонимания. Проблемы разрешаются не в процессе порождения нового опыта, а скорее тогда, когда усваивается и упорядочивается давно известное. Философия — борьба против колдовских чар нашего интеллекта посредством языка”37.
Мыслитель утверждает, что “философские проблемы возникают, когда язык на каникулах. Решение — в анализе. Философов, использующих слова “знание”, “бытие”, “объект”, “я”, “предложение”, “имя” в попытке уловить сущность вещи, следует постоянно спрашивать: было ли данное слово когда- либо эффективно использовано в языке, считающемся родиной этого слова?” Мы возвращаем слова от метафизического к их повседневному употреблению, поскольку язык составляет часть нашей естественной истории, так же как ходить, есть, пить, играть. Язык действует на фоне человеческих нужд в определенной человеческой среде. “Для большого класса случаев — хотя и не для
75


Раздел 2
всех, — где употребляется слово “значение”, можно дать следующее его определение: значение слова — это его употребление в языке. А значение имени иногда объясняет, указывая на его носителя... Философ лечит вопрос как болезнь”38.
Постоянно повторяя: “Не ищите смысл, ищите употребление, — Л. Витгенштейн добавлял: — То, что я даю, это морфология выражения в использовании. Я доказываю, что у всякого выражения есть функции, о которых вы и не подозревали. В философии мы вынуждены обращаться с понятием определенным способом. Я предлагаю предположить и даже изобрести другие способы его использования. Я выдвигаю возможности, о которых вы никогда и не думали. Думаете, что есть одна, максимум две возможности. Я предлагаю вам подумать о других. Более того, я доказываю, что абсурдно ждать, что понятие приспосабливается к таким тесным возможностям. Я освобождаю вас, таким образом, от ментальных судорог, чтобы вы смогли осмотреть пространство использования слов и выражений и описать различные другие типы употребления”. Итак, философия (почти как психотерапия) врачует языковые болезни. “Какова твоя цель в философии? — Показать мухе выход из мухоловки”39.
Основное внимание Л. Витгенштейна направлено на расширение лингвистического сектора. Ведь чем шире языковое употребление, тем больший спектр реальности попадает в сферу понимания. В целом же философская позиция Л. Витгенштейна способствовала выработке методологического подхода для объяснения структуры и свойств целостного объекта.
Главные задачи анализа виделись в уточнении определений и значений выражений (более широкой и более фундаментальной по содержанию задаче, чем уточнение определений). Последняя задача конкретизировалась как установление научной значимости (осмысленности), предложенной через соотношение их содержания с принципиальной возможностью проверяемости (верификации), а также со способами установления их истинности или ложности в процессе верификации, которая понималась как описание действий субъекта познания, ведущих к фактам, удостоверяющим осмысленность (и далее истинность или ложность) конкретного высказывания. В целом же это приводило к созданию нового категорического инструментария и, соответственно, новых теорий.
2.3. 	Неопозитивизм как методология неклассической рациональности
Разработка нового понятийного аппарата неопозитивизма истоками уходит в греческую античность. Платон, а вслед за шля Аристотель утверждали, что категории являются дискретными и абсолютными: мир разделен на непе- ресекающиеся классы предметов, а категории имеют четкие границы. Альтернативной данному мнению стала позиция Л. Витгенштейна, утверждавшего,
76


Неопозитивизм в экономической теории
что категории являются диффузными и относительными. Из нее следовало наличие “сети связей” понятий, имеющей центр и периферию. Причем последняя играет важную роль в развитии категорий, способствуя наполнению их содержания новыми смыслами. Взаимное проникновение периферийных сфер нескольких категорий также является существенным фактором трансформации понятийного поля.
Понимание категориальной системы как сети все шире проникает в научное знание и в целом в культуросферу. Касаясь сущности труда писателя, мыслитель отмечал, что он забрасывает “сетку речи... в море молчания с надеждой вытащить... золотую рыбку”. К понятию “сеть” также обращается А. Эддингтон в притче о природе познания: “Рыбак, имея в распоряжении одну лишь сеть с ячейками определенного размера, вытаскивает из моря рыбу, размер которой не меньше размера ячеек сети. Не догадываясь о природе этого ограничения, рыбак полагает, что минимальный размер рыбы является законом моря (Мировым законом). Между тем смена сети приведет к другим экспериментальным данным, и, таким образом, рыбак имеет дело с законом сети (Концептуальным законом)”40.
Метафорический образ “сети” получил неожиданное признание в естествознании. Согласно экспериментальным данным, полученным в теории фазового равновесия, переход от старой фазы к новой сопровождается появлением неустойчивой сетки из взаимопроникающих фаз. “Количество равновесных зародышей новой фазы увеличивается, и наступает момент, когда они сливаются в одну непрерывную среду, пронизывающую последнюю, но еще также непрерывную среду старой фазы. Возникает неустойчивая сетка”41.
Взаимопроникающая “сетка фаз” видна лишь в период перехода от одной фазы к другой. Аналогично, новая “категориальная сеть” приобретает наиболее зримые черты в период зарождения нового направления, когда позиции традиционных исследовательских подходов еще достаточно крепки. Более того, становление новых категорий и новое смысловое наполнение традиционных категорий нередко происходит на основе противопоставления их понятийному ряду, сложившемуся в рамках традиционных подходов. Так намечаются новые границы категорий, постепенно обретающие черты нормы, нового научного канона.
Когда, по общему признанию, подход начинает господствовать, категориальная сеть, безусловно, продолжает существовать, но она, становясь общеупотребительной, превращается в малозаметную и принимается как данность. Однако со временем в рамках господствующего подхода зарождается новая категориальная система. Это позволяет утверждать, что сеть категорий постоянно находится в динамике. Как отмечал П. Фейерабенд, без “постоянного насилия над языком невозмолимы ни открытия, ни прогресс”42. Необходимо также отметить, что в категориальной сети существуют лакуны (от лат. lacuna — углубление, впадина), трактуемые как пробел, пропуск. Применительно к обсуждаемой проблеме, лакуну следует понимать как отсутствие категории в категориальной системе, в то время как в сознании уже существует или форми¬
77


Раздел 2
руется соответствующий ментальный образ. По меткому замечанию Г. Дили- генского, “лакуна — это когнитивный вакуум”. Лакуны, как феномены теоретико-методологического знания, и их маркеры представляют самостоятельный исследовательский интерес.
Необходимо отметить исключительно важную роль понятийного аппарата в становлении новой теории. “Понятия, — отмечает М. Фуко, — создаются постепенно, благодаря новым методам, благодаря прогрессу наук... именно на этом держатся... новые знания и новые приемы работы с неизвестными объектами”43.
^ Открывать новое — прежде всего изобретать язык, находить более ^ обильные и глубокие понятия, не страшиться многозначности. Модернистская наука, модернистская математика и физика — это почти уже миф, не страшащийся несовместимостей, противоречий, амбивалентностей, неопределенностей и т. п. Язык — не окостеневшая форма, но сама жизнь, дающая-дарящая новую жизнь. Даже скрижали не столько увековечивают, сколько оживляют: язык продолжает жить, переживает говорящего, ибо всегда содержит больше подразумеваемого. Созданный текст не удерживает в себе язык, всегда оставляя место открытости, самодеятельности языка. Не существует самозамкнутых текстов. Чем глубже философ, тем больше планов содержат его тексты, тем живее “мертвая" мысль.
Гарин И.И. Философия и язык // Гарин. И.И. Что такое философия?; Запад и Восток; Что такое истина? / И.И. Гарин. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. — С. 378.
V J
Избранное для анализа понятие должно отвечать двум требованиям: относиться к числу базовых категорий в исследованиях; длительное время использоваться в указанной сфере исследований (для анализа необходим протяженный статистический ряд). Как изменяется во времени представление о составе “устойчивой совокупности свойств” феномена, выбранного для анализа? Для этого необходим массив определений выбранной категории (явления).
Изучение собранного и обработанного массива определений показывает, что по мере углубления исследований выявляется все более сложный элементный состав категории и обнаруживается включенность элементов состава в целый ряд структурных образований. Рост элементного состава рассматриваемой категории (проблемы) позволяет отчетливо увидеть периоды резких подъемов и замедлений в поиске новых ее составляющих. Как указывают наукометрические исследования, подобный переход экспоненциального роста в линейный происходит, когда “потенциальные возможности прогресса в той или иной узкой области начинают исчерпываться”. Однако если вслед за этим “подобно фениксу из пепла старой логистической кривой возникает новая кривая” (закономерность, названная “эскалацией”; от фр. escalader — взбираться), то это показывает, что найдены новые подходы44.
78


Неопозитивизм в экономической теории
Анализ показывает, что включение новых элементов в исследованной проблеме идет по следующей схеме: авторы выясняют элементы, принадлежащие одной группе, затем один из авторов осуществляет “прорыв” в область элементов другой группы. После этого идут параллельно два процесса: медленного открытия еще неизвестных элементов “старой” группы и быстрого — “элементов” новой группы. Это справедливо как относительно экономической, личностной, так и организационно-технологической группы факторов. Поэтому включение общекультурного развития, нравственных ценностей и так далее в элементы качества труда — это прорыв в области новой группы факторов социокультурных, свидетельство зарождения новой экспоненциальной кривой. На это указывает и график, который обладает достаточно высокими прогностическими возможностями. Д. Прайс писал: “Стало уже не до шуток, когда оказалось, что график честно предсказывает будущее, и что для того, чтобы выйти на следующую ступень эскалации, нужны новые методы”45.
Сказанное позволяет поставить закономерный вопрос: каков содержательный смысл названных тенденций? Сторонники категориального подхода утверждают, что изменение содержания понятий свидетельствует об изменении группы задач, которые встают перед научным сообществом. Если мы говорим об экономической науке, предполагающей исследование проблем экономики, то характер изменения объема исследуемого понятия отражает факт осознания исследователями более сложной, чем предполагалось ранее, структуры мотивационной системы человека — понимания роли в ней социокультурных феноменов как механизмов перевода воздействий внешнего мира во внутреннюю систему представлений человека. Эта тенденция является общей для всего цикла гуманитарных наук.
Результаты проведенного анализа массива работ по гуманитарным наукам показывают, что происходит переориентация исследовательских программ с методологии формационного подхода (“старой монолитной и монопольной основы социальных наук”)46, системного подхода (“отрицание возможности построения некоторой “единой” нормативной методологии науки”)47 на социокультурные исследования — “перенос центра тяжести к проблемам ценностного характера”48.
Исследуемые в экономической науке понятия, сформированные в рамках формационного подхода, изменяются в процессе развития по объему содержания в направлении когнитивно-ценностного подхода. Концепция, главным предметом исследования которой является экономическая жизнь, поставила целью системно изучить все факторы, определяющие условия реализации работника как личности. Однако статус данной исследовательской сферы остается крайне неопределенным. Само понятие “экономическая жизнь”, или “трудовая жизнь”, до сих пор не получило удовлетворительного содержательного определения.
Из известных способов определения понятий (через родовые и видовые отличия; через указание экспериментально воспроизводимой операции, результатом которой является определяемое понятие; путем перечисления тех объ¬
79


Раздел 2
ектов или свойств, которые относятся к сфере данного понятия и некоторых других) последний (так называемое остенсивное определение) получил наибольшее распространение в практике определения категории “трудовая жизнь”. “В самом общем плане качество трудовой жизни объединяет совокупность всеобщих материальных и нематериальных ценностей, которых стремятся добиться рабочие в жизни, таких как зарплата или заслуженное жалование... условия труда, продвижение. Что в совокупности тождественно удовлетворению от работы и мотивации”49.
Эта линия в исследовании экономической “трудовой жизни” до настоящего времени остается ведущей. Она точно “отражает особенности первого этапа развития новых понятий, когда выявленные в результате объединения разнородных терминов новые свойства описываемого объекта еще не обладают собственными характеристиками, поэтому объекту приписывается спектр возможных признаков, которыми обладало соединенное с ними свойство в прежних контекстах”50.
Немецкий политик Э. Эпплер замечает, что хотя мы используем данное понятие, однако точно не знаем, в чем оно заключается, а еще в меньшей степени — как его осуществить. Английский социолог М. Абраме пишет: “Хотя в течение прошедших лет сотни книг и тысячи речей были посвящены данной проблеме, было сделано очень мало попыток придать этому выражению точное значение, так что существует опасение, что оно не более чем избитая фраза”51. Б. Дубсон трактует данное понятие как довольно неопределенное, имеющее весьма расплывчатые очертания52.
Разочарование касается и критериев качества трудовой жизни. С. Сишор замечает по этому поводу: “Критерии могут быть разработаны на основе идеологических систем или теорий развития человека, физического и психического здоровья, общественного развития и т. д. Список потенциальных критериев столь значителен, что может считаться бесконечным. Человек, принимающий решение или проводящий анализ, должен выбирать из этого списка критериев... На выбор критериев, таким образом, действует восприятие анализирующим той “системы”, которой он касается”53.
Итак, неясность предмета и методов исследования — так можно определить ситуацию, сложившуюся в рамках исследований концепции “трудовой жизни”. Понимание трудовой жизни как понятия-метафоры позволяет ответить на данный вопрос. Методолог науки П. Фейерабенд указывает, что о зарождении новой области науки с собственными концепциями, проблематикой и инструментами исследования говорит активное использование метафорических понятий. В. Кондратьев обращает внимание на роль понятий-метафор в творчестве Ф. Тейлора. Он пишет: “В качестве концептуальных средств расчленения тесно переплетенных реальных трудовых процессов и проникновения в их суть Ф. Тейлор использовал различные смысловые метафоры. В круг типичных для Тейлора моделей восприятия и осмысления реалий трудовой организации входили ...модели “организация — система живых и мертвых машин”,
80


Неопозитивизм в экономической теории
“организация — община”, “организация — учебный класс”, “организация — спортивная команда”54.
Исследователь, которому удалось выявить и изучить новые пласты реальности, выступая в качестве автора, сталкивается с проблемой адекватного выражения в тексте выявленных закономерностей. Убедившись в том, что в языке отсутствуют понятия, которые могут “обеспечить точное, дифференцированное обозначение неясного ранее знания”, он вынужден их конструировать. Этот процесс, как правило, выливается в образование понятий-метафор. “На определенных этапах развития познания (формулировка качественно новой проблемы, возникновение “промежуточной” области исследования...), — пишет С. Гусев, — именно метафора порождает возможность выразить в языке, а значит, сделать осознанной новую информацию о мире”55.
Таким образом, метафорические понятия позволяют исследователям по- новому структурировать и объяснять мир, они становятся одним из инструментов поиска нетрадиционных ответов на давно сформулированные вопросы и способом постановки новых проблем перед научным сообществом. Таков смысл семантической концепции метафоры.
Традиционная лингвистическая концепция метафоры, берущая начало от Л. Витгенштейна, трактует ее лишь как образное или поэтическое языковое выражение, выходящее за рамки обычного. Семантическая концепция рассматривает ее как конструкцию, связывающую две разнородные идеи. Она утверждает, что соединение признака с таким объектом, которому не принято его приписывать, нередко оказывается плодотворным, снимая многие явные и неявные ограничения, накладываемые существующей системой знаний. Столкновение идей порождает новый смысл, который не может быть сведен ни к какой-либо одной из этих идей в отдельности, ни к простому их объединению.
Экономическая, или “трудовая жизнь”, как понятие-метафора, является маркером лакуны, сформировавшейся в сфере исследования трудовых отношений, и проясняет ее сущностные особенности. Зародившись на линии соприкосновения двух понятийных систем — школы “человеческих отношений” и системного подхода, метафора “экономическая трудовая жизнь” пытается выразить новое содержание, которое не может быть раскрыто с помощью понятийных средств, сложившихся в рамках каждого из подходов.
Когда два понятия объединяются в метафору, происходит сдвиг значений слов по направлению друг к другу. Степень сдвига обратно пропорциональна модулю интенсивности значения слова по какому-либо фактору. Каждое понятие, образующее метафору, порождает свое множество ассоциативных связей. Их столкновение в метафоре рождает новые смыслы. Очевидно, что разнохарактерность понятий, объединившихся в метафоре “трудовая жизнь”, также должна порождать новые смыслы. Например, понятие “труд” прошло эволюцию от трактовки его как “своего рода отклонения от нормального образа жизни”57 до представления о труде как о ресурсе. Ресурсный взгляд на труд утвердился с развитием машинной индустрии, конвейерного производства. “В
81


Раздел 2
обществе, где экономическая деятельность стала главным занятием человека, — отмечает Э. Фромм, — процесс сведения всего к количествам и абстракциям перерос сферу производства и распространился на отношение человека к вещам, людям и к самому себе”58. Данное представление возникло в культуре “как естественное следствие нашего восприятия труда, нашего пристрастия к счету и нашей одержимости целесообразностью”59.
^ Можно сказать “Он верит в это, но это не так”, но нельзя — “Он знает ^ это, но это не так”. Вызвано ли это различием душевных состояний веры и знания? Нет. “Душевным состоянием” можно, например, назвать то, что выражается в речевой тональности, жестах и т. д. Так, возможно было бы говорить о душевном состоянии убежденности, а оно может быть одним и тем же и для знания, и для ложной веры. Думать, что словам “верить” и “знать” должны соответствовать разные состояния, — все равно, что полагать, будто слову “я” и имени Людвиг должны соответствовать разные люди, поскольку различны эти понятия.
Витгенштейн Л. О достоверности / Л. Витгенштейн // Всемирная философия. XX век. — Минск : Харвест, 2004. — С. 303.
Понятие “жизнь” в средневековом понимании не отражало цели существования, а воспринималось лишь как “этап на пути к смерти”. “Мы рождаемся для того, чтобы умереть, и умираем для того, чтобы быть судимыми”60. Такое восприятие действительности, когда “достижение цели кажется возможным лишь в мире потустороннем, ...делало ход земного бытия и формы его безразличными”61.
Новый подход, который сложился в процессе эволюции данного понятия, по мысли П. Сорокина, заключается в том, что “только то, что мы видим, слышим, осязаем, ощущаем и воспринимаем через наши органы чувств, реально имеет смысл”62. Он “не поощряет какого-либо интереса к сверхчувственным аспектам действительности ...но оказывает явное предпочтение изучению чувственного мира со всеми его физическими, химическими и биологическими качествами и связями”63.
Вместе с тем новый взгляд на “жизнь” не оказался оторванным от ценностной проблематики. Хотя восприятие в контексте близости начала и конца мира сменилось “ощущением близости бытового окружения”, само это бытовое окружение стало трактоваться как “окутанное туманами самого интенсивного эмоционального переживания”64. Повседневная жизнь предстала как физическая реальность, пропущенная через механизм восприятия человека. Л. Григорьев в связи с этим подчеркивал: “Повседневность — это весь социокультурный мир, как он воспринимается воздействует на нас”65.
Сведение в категории “трудовая жизнь” понятий, принадлежащих к различным областям человеческого опыта, структурирует одну область в представлениях другой, высвечивает одни стороны труда и скрывает другие. Тра¬
82


Неопозитивизм в экономической теории
диционный взгляд на труд как на ресурс, независимый от работника, от того, как он воспринимает труд и трудовую среду, уходит в прошлое. Объединение понятия “жизнь” с понятием “труд” в метафоре “трудовая жизнь” затушевывает ресурсный аспект труда и выделяет ценностный аспект труда и окружающей производственной среды66.
Итак, закрепление за трудовой жизнью статуса понятия-метафоры ориентирует на поиск его содержания за пределами смысловых комплексов, которые содержат образующие его понятия. Анализ показал, что понятие “труд” в контексте понятия “экономическая жизнь” формирует новые смысловые оттенки, новое понимание труда, в частности труда как ценности, образуя понятие “трудовая жизнь”.
С проблематикой “трудовой жизни” в экономические исследования была привнесена новая методологическая установка, причем незаметно для самих исследователей, развивающих данное направление. Выявление указанных недостатков и бессилие в их устранении — неизбежное бремя, которое вынуждены нести те, кто рассматривает новую познавательную ситуацию в старом методологическом аспекте. Классическая наука задала определенные принципы изучения действительности в свете “классической рациональности”. В экономике ее проявлением стала концепция “экономического человека”, представляющая человека как константу, обладающую неизменным набором рационально понятых потребностей, задач, стремлений. Введение сознательных и жизненных явлений в научную картину мира в XX в. требовало разработки новых принципов научного исследования (неклассический идеал рациональности). Применительно к социальным проблемам классический идеал рациональности сводится к господству объяснительных схем, основанных на модели рационального целевого социального поведения. В ней личности всегда присуще наличие ясной цели, рациональный выбор средств для ее достижения и ожидание некоторого вознаграждения (“успеха”) как результата достижения цели. Отождествление личности с подобными моделями “принятия решений” приводит к тому, что авторы либо не видят другие типы социального поведения, либо признают их в той мере, в какой они соответствуют рационально-целевой схеме67.
Можно выделить другие типы поведения, такие как: ориентированное на ценности (следование определенным ценностям вопреки возможным последствиям); нормативное (следование норме, стандарту социального поведения, закрепленному в культурной традиции и неподвластному рациональной критике); иерархическое (продиктованное отношениями власти); эмоциональное (эмоциональная реакция субъекта от простого эмоционального “выплеска” до бунта). Все они, как правило, выходят за рамки модели рационально-целевого поведения. Эти модели не ориентированы на внешнюю цель, осуществляются без расчета на вознаграждение (хотя могут быть вознаграждены). Иными словами, все перечисленные типы поведения не укладываются в рамки классической рациональности и относятся к субстанциональной рациональности. Таким образом, можно говорить о плюрализме рациональностей.
83


Раздел 2
В рамках рациональности и целерационалъности интерпретация способа деятельности достигается на основе руководства принципа осознанности, внутренней непротиворечивости (транзитивности), рационального выбора, утилитарности. В рамках субстанциональной рациональности выбор альтернативы основывается на иных механизмах: установках, неосознанно, но адекватно отражающих потребности личности; социальных нормах, следование которым зачастую также осуществляется неосознанно, “автоматически”, по привычке; нравственном выборе, в основе которого лежит система убеждений и представлений человека (поступок “по убеждению”, без расчета на вознаграждение).
Таким образом, развитие теории лингвистического анализа, получившей начало в неопозитивизме Л. Витгенштейна, нашло продолжение и развитие в экономической теории. В частности, в разработке модельных представлений, включающих не только рациональное целевое поведение, но и субстанциональную рациональность (или неклассическую рациональность). Анализ метафоры “экономическая (трудовая) жизнь” показывает, что система современного знания об экономической жизни требует формирования категориального аппарата, позволяющего работать с ценностным знанием в рамках неклассической рациональности. В частности, предлагается когнитивно-ценностный подход, в своем понятийном содержании адекватный новой реальности. Это обусловлено тем, что принципы классической рациональности несовместимы с исследованием ценностно-потребностной сферы, что свидетельствует о необходимости перехода к принципам неклассической рациональности, базирующейся на методологических принципах неклассической философии, в первую очередь неопозитивизма.
2.4. 	Проблема “позитивного” и “нормативного” в экономической науке
В контексте методологии неопозитивизма можно рассматривать проблематику нормативных исследований в экономике, в частности в контексте “логического позитивизма”. Нормативный и позитивный элементы науки составляют систему знания, в рамках которой суждения и описания реальности с точки зрения категорий сущего (позитивные элементы) логически дополняются и сами дополняют теоретические описания реальности в категориях должного (нормативные элементы). Абстрактная научная система состоит из множества нормативных суждений и оценок и множества позитивных описаний и утверждений.
Формальные элементы нормативных исследований в экономике обусловлены общей субъект-объектной структурой любой практической и познавательной деятельности, включая и такие ее видоизменения, как субъект-субъект- ные отношения. В пространстве указанных структур можно выделить “идеальные типы” отношений мысли к действительности. Первое отношение сле¬
84


Неопозитивизм в экономической теории
дует назвать дескриптивным, создающим вполне правдоподобные образы действительности. Оно выражается в значениях истинности (“истинно-ложно”) описаний объектов, причем последние составляют отправную точку построения описаний, их проверки и последующего уточнения. Второе отношение проявляется как ценностное восприятие действительности субъектом, данное ему в оценках, которые могут быть самыми разнообразными: это нормы, стандарты, проекты, ориентиры, образцы, конвенции, правила. В данном случае объект должен соответствовать требованиям субъекта, дабы получить его положительную оценку и одобрение. Следовательно, несоответствие субъективным требованиям влечет за собой отрицательную оценку. Дескриптивное и ценностное отношения представляют собой идеализации реального научного мышления, которое лишь в особых случаях полностью лишено ценностного (нормативного) содержания и направлено на решение дескриптивных (позитивных) задач68.
Понятие нормативного, или ценностного, в самом общем виде связано со сферой социальных, экономических, философских исследований человека и мира с позиций системы человеческих потребностей. Эта система очерчивает область первичного содержания нормативного подхода в общественных науках. Единство объективной и субъективной реальности в нормативной экономике сводится к субъективной ее стороне, которая затем отображается в понятиях полезного, бесполезного или вредного. Позитивная экономика, наоборот, устраняет, игнорирует субъективные аспекты того или иного факта и усиливает акцент на его объективной составляющей, дабы постигать сущее “как есть”.
В нормативном анализе особую функцию выполняет понятие ценности. Оно показывает степень значимости для индивида объективно полезных свойств вещей. В этом же отношении ценность распространяется на степень значимости определенных сторон индивидуальной жизни, сохраняя которые человек избегает вредного и бесполезного. Например, всем известно, что честность в делах влияет на уровень доверия партнеров к бизнесу69.
Проблематика вторичного уровня нормативности охватывает сферу должного. Если игнорировать исходный смысл и первичное содержание нормативности (соотношение с системой потребностей) и связывать подход с должным как категорией формальной этики и понятием логики, то в нормативную экономику в первую очередь войдут оптимизационные модели экономических систем, деонтология (учение о бытии как должном) и логика оценок. Нормативная теория постигает реальность в понятиях наилучшего, хорошего и плохого, должного и недолжного, подлинного и неподлинного, справедливого и несправедливого, красивого и безобразного. Разделяет позитивные и нормативные науки граница между “бытием в себе” и “бытием для нас” (такое разделение есть и в философии). Законы нормативной дисциплины свидетельствуют о том, что должно быть, хотя может и не быть, а при известных условиях даже не может быть.
В работах философского характера общие социальные законы, определяющие параметры экономических систем, состоят из трех компонентов: проек¬
85


Раздел 2
ций моделей социального действия; схем текущего социального взаимодействия; социальных проектов желаемого общества10. Но для нормативной экономической теории существенное значение приобретает понимание права, как оно складывается в XX в. С одной стороны, право по-прежнему рассматривается как совокупность юридических норм, которые лежат в основе социальной справедливости, закрепляя сложившиеся общественные отношения, с другой — все больше понимается как способ “конституирования” социальной жизни. Правовые системы позволяют реализовать разнообразные идеалы общества и человека, включая индивидуальное счастье, социальное равенство и социальную дисциплину, свободу личности, справедливость, приемлемый уровень жизни, законопослушность и т. д. Способность права быть конституирующей системой становится особенно заметной во второй половине XX в. по мере создания и реализации в рамках современной “смешанной экономики” проектов социального государства или социально ориентированной государственной политики. Таким образом, современное право существует в пространстве двух измерений: одно можно назвать нормативно описательным, другое — нормативно конституирующим. Если первое измерение обусловлено теми социально-экономическими, политическими структурами и процессами, которые сложились или складываются, то второе — новыми практиками, поведенческими стратегиями и возможностями.
По мысли Р. Карнапа и Г. Рейхенбаха, доаналитическая история философии носила эмоционально-провиденциальный характер, присущий мифологии или искусству. Собственно аналитическая философия должна начинаться с логического анализа языка науки и категориальных проблем времени и пространства, необходимости и случайности, детерминизма и свободы и т. п. Цель логического анализа — отыскание “объективных методов, в которых нет ничего от темперамента философа, кроме стремления понять” (Б. Рассел). На начальных этапах своего развития аналитики верили в существование простых способов удостоверения истины или опровержения заблуждений, позволяющих разделять истину и заблуждение, науку и ненауку. При этом подразумевалось, что основой, на которую опирается анализ, являются эмпирические данные науки и что в процессе анализа все предложения должны быть так или иначе переведены на язык этих эмпирических данных.
Гарин И.И. Аналитическая философия // Гарин. И.И. Что такое философия?; Запад и Восток; Что такое истина? / И.И. Гарин.
. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. — С. 405.
Реализация посредством таких практик соответствующих стратегий и возможностей позволяет вводить “новые институты в сфере экономики, политики и социальных отношений”71. Например, такими институтами могут быть “нормы и правила социальной ответственности бизнеса”72, а также государственной и муниципальной власти региональных территориальных систем и местных сообществ (в современной экономике существует практика государствен-
86


Неопозитивизм в экономической теории
ного и муниципального предпринимательства). С другой стороны, поведенческие стратегии теневого предпринимательства и криминального “крышева- ния” порождают правила оппортунистического поведения хозяйствующих субъектов, девиации в деятельности представителей правоохранительной системы страны и уклонения чиновников от нормального исполнения законов вследствие круговой поруки и взяточничества.
Нормативным можно считать всякий элемент науки, если он обозначает и соотносится по своему содержанию с идеальным (абстрактным) объектом. Напротив, позитивным соответственно будет всякий элемент научного знания, если с его помощью обозначается, описывается реальный (конкретный) объект, которым могут быть вещь, событие, человек, институт и т. п. В экономической теории, кроме основного (онтологического), следует применять гносеологический и аксиологический критерии для последующей конкретизации признаков множества нормативных и позитивных элементов, но уже по другим основаниям. В научном знании позитивное с гносеологической точки зрения разделяется на теоретическое и эмпирическое знание, то есть на знание законов и знание фактов. Гносеологический критерий в отношении нормативных элементов дает деление нормативного на знание необходимого (аподиктической очевидности) и знание должного. Наконец, применение “аксиологического (ценностного) критерия к позитивной науке помогает выделить в ней знания свойств объектов предметного мира как полезных, нейтральных или вредных для человека и общества. Нормативная наука с аксиологический точки зрения включает знание плохого, хорошего и наилучшего”73.
И нормативное, и позитивное знание в экономической науке основаны на том, что всякие изменения в общественной и частной жизни, как и требования к политике, целью которой является некоторое улучшение ситуации, рациональны и основаны на объективно-реальных связях вещей. Ниже мы рассмотрим несколько экономических проблем, находящихся в сфере нормативного знания.
Важнейшим следствием анализа логической структуры и функций нормативной теории является возможность разработки и применения особой нормативной дисциплины — экономической таксономии. Экономическая таксономия призвана распределять объекты и строить из них иерархические системы по степени и уровню ценностной атрибуции, то есть по полноте и достоверности наличия конститутивных свойств “хорошего” (ценного) в объектах. Предметной областью экономической таксономии являются аксиологические единицы измерения и категории группировки разнообразных объектов социально-экономических и хозяйственных систем в дискретное непустое множество, которое и составляет таксон.
Идея трактовки экономической теории как таксономической науки не нова и встречается в методологии австрийской школы. Недостатки дедуктивного метода австрийской школы критиковались, например, Вебленом, который взамен устаревшей к тому времени антиномии индукции и дедукции предложил институционально-эволюционный подход к исследованию экономиче-
87


Раздел 2
ской реальности. Но очевидно, что смещение исследований в маржиналист- ской парадигме от производства и производственного потребления к индивиду как субъекту хозяйственной деятельности, к его потребностям и благосостоянию полностью меняет взаимосвязи категорий в экономической теории. Можно считать, что лидерами австрийской школы был совершен своеобразный “коперниканский переворот”: они разработали новую методологию систематизации научных категорий, которую можно определить как нормативный подход в экономической теории74.
Австрийская школа представила первый научный проект нормативной теории: концепция экономического блага и, соответственно, ценности базируется на отношении предметов, продуктов труда, самого труда и т. д. к потребностям и благосостоянию человека. Собственно, качественная сторона отношения полезных свойств вещей к благосостоянию человека выражается в понятии ценности, а количественная трактовка указанного отношения дает метод предельного (маржинального) анализа хозяйственных явлений. Таким образом, во-первых, в основе нормативной экономической теории лежит отношение потенциальных, реальных или воображаемых благ к потребностям и благосостоянию человека. Во-вторых, экономика является таксономической наукой. В-третьих, основными категориями нормативной экономической теории, которые делят объем ее проблематики на взаимосвязанные части, являются категории богатства (благосостояния индивида и общества), собственности и деятельности (труда). Теоретики австрийской школы ориентировались на исследование отношения человека и окружающих его предметов, которое (отношение) и формирует у них характер блага.
Принципиальная неотделимость нормативных и позитивных элементов экономической теории возникает одновременно с неоклассическим направлением. Предпосылки подобного единства лежат в аксиомах микроэкономики — устойчивый набор предпочтений индивидуального потребления, равновесные схемы обмена и рациональный выбор. Оценка состояния как “должно быть”, по сравнению с состоянием “как есть”, выполняет функцию нормирования состояний в иерархии общественного и индивидуального благополучия от “плохого” до “наилучшего”. Эта иерархия поддерживается политическим консенсусом и поэтому зависит в первую очередь от модели сообщества правящих элит, методологии социально-политического управления, а также от режима функционирования государства — от либерального через социальное к сетевому. Отсюда следует, что существование реального государства может отчасти совмещать режимы, переходить из одного в другой либо оставаться в одном и том же. “Специфика политического управления в современных индустриальных странах с представительной демократией такова, что оценка состояний системы затрагивает широкий спектр политических, социально-психологических, экономических традиций и установок”75.
Нормативная экономическая теория определяет наилучшую (оптимальную) форму производства, распределения и сохранения богатства общества и человека. Этот аспект безотносительно к богатству разрабатывается в эконо¬
88


Неопозитивизм в экономической теории
мической литературе как теория бенчмаркинга. Закон оптимальной формы богатства предполагает сравнение на основе кросс-культурных и компаративных исследований существующих экономических моделей с учетом траектории развития стран, их истории и особенностей менталитета населения. Например, изменение валового внутреннего продукта (ВВП) сигнализирует об увеличении или уменьшении национального богатства. Но в случае роста реального ВВП возникает проблема точного прогноза: как изменятся позиция страны в мировом хозяйстве, структура ее производства, модель экономического субъекта, распределение общественного богатства и индивидуального счастья, как сложатся социальные дистанции, статусы и роли людей? Агрегированные показатели описывают движение богатства “в среднем”. Требуются разные, в основном институциональные, антропологические, социокультурные, социально-психологические показатели, с помощью которых можно было бы изучать жизненный мир хозяйствующих субъектов, и одним из таких важнейших показателей является перспектива, в которой отображаются их возможности. Наряду с опытом перспектива — один из важнейших объективно-субъективных компонентов реальности, некое эмерджентное ее качество, возникающее как эффект “коэволюции” индивида и окружающей среды. Поэтому реальность всегда дана человеку в “определенной перспективе”. Понятие “перспективы обозначает иерархию, порядок, структурирование реальных возможностей индивидов счастливо жить, хозяйствовать и развиваться. Другими измерителями из этой же категории вполне могут быть показатели делового и жизненного успеха, социальное самочувствие, доверие”76.
Тому, кто желает стать философом, было бы неплохо получить солидные знания в области математики. Изучая математику, он узнает, какого рода истины можно открыть в процессе чистого размышления, безо всяких наблюдений. Он также познакомится с точным мышлением и с теми ошибками, которых не могут избежать даже весьма опытные мыслители. Именно поэтому полезно также изучить историю математики. Например, до Эйнштейна любой человек думал, что мгновенное распространение силы тяжести доказано математически. Однако, согласно теории Эйнштейна, она распространяется со скоростью света. Очевидно, что математики нашли ошибку в аргументации, которая удовлетворяла многие их поколения, и сейчас, если только они не нацисты, они все согласятся, что Эйнштейн оказался прав относительно скорости распространения гравитации. Однако это слишком сложный вопрос, и было бы ошибкой по этому поводу впадать в скептицизм относительно математики. Правильнее было бы сделать следующий вывод: в тех случаях, когда обсуждаемые проблемы более сложны и более связаны с нашей жизнью и чувствами, чем проблемы математики, значительно увеличивается вероятность ошибок в наших рассуждениях. В большей мере это относится к социальным и религиозным проблемам.
Рассел Б. Искусство философствования / Б. Рассел // Всемирная философия. XX век. — Минск : Харвест, 2004. — С. 585—586.
89


Раздел 2
Австрийская школа, с которой начинается маржиналистская революция, опиралась на тенденции позитивизма, модного философского течения в то время. Новые основы западной экономической теории маржинализма были продолжены А. Маршаллом, В. Парето и другими экономистами, объединившими ее основные идеи с идеями классической политической экономии. Как известно, маржиналистская революция состояла в использовании в экономическом анализе предельных величин, что позволило исследовать точки максимума или минимума в различных функциях и тем самым описать процесс и результаты оптимизации. В итоге стали смещаться основные акценты экономической науки, что привело к изменению облика “мейнстрима”. Экономическая теория превратилась в науку о рациональном поведении человека сначала в сфере хозяйства, а затем и за пределами этой сферы. Интересно, что параллельно с этим превращением изменилось и само название экономической науки: из “политической экономии” {political economy) она превратилась в “экономике” (economics). Слово “экономике” было придумано, скорее всего, У.С. Джевонсом, а первой известной книгой, название которой содержало это слово, была знаменитая работа А Маршалла “The Principles of Economics”, изданная в 1890 г. Термин “политическая экономия” употребляется сегодня в совершенно ином смысле, чем в XIX в., означает исследование при помощи экономических методов (то есть в первую очередь при помощи принципа оптимизации) политических явлений и взаимодействиях между хозяйственной и политической сферами77.
Такой переворот в понимании предмета экономической науки, спровоцированный маржиналистской революцией, был окончательно зафиксирован в знаменитой сентенции Л. Роббинса: “Экономическая наука — это наука, изучающая человеческое поведение с точки зрения соотношения между целями и ограниченными средствами, которые могут иметь различное употребление78. Это определение чаще всего приводится в современных учебниках по экономической теории. Однако в нем ничего не сказано о материальной сфере хозяйства, да и о хозяйстве вообще.
Поэтому не случайно в середине XX в. возникло такое явление, как экономический имперализму явившийся в каком-то смысле логическим продолжением маржиналистской революции. Под экономическим имперализмом, как известно, понимают проникновение экономической науки в исследование вне- хозяйственных сфер общественной жизни. Результатом развития экономического имперализма стало появление экономических теорий преступления и наказания, заключения браков, рождения детей, самоубийств, посещения церквей, политической деятельности, изучения языков и т. д. Все эти теории объединяет трактовка человека как субъекта, осуществляющего рациональный выбор: когда и с кем заключать брак, сколько рожать детей, предпочесть ли “карьеру” преступника и прочее. Экономическая рациональность, предполагающая оптимизацию, а не деятельность, связанная с материальной сферой хозяйства, — вот что оказалось в центре внимания экономистов после маржиналистской революции.
90


Неопозитивизм в экономической теории
Такой отказ от “материалистической” в пользу только что приведенной “формальной” трактовки предмета экономической науки не только расширил его, ну и сузил, “потому что из поля зрения экономистов выпали многие виды хозяйственной деятельности, подчиненные не рациональному выбору, а традиции, нормам и обычаям, то есть значительная часть хозяйственной жизни... Большинство современных экономистов, в том числе все принадлежащие к основному течению, придерживаются формального определения предмета экономической науки, но существует и оппозиция — сторонники содержательного определения, к которым помимо представителей других парадигм экономической теории относятся и специалисты в области других наук, подвергшихся в наши дни вторжению экономических (в смысле формального определения) методов анализа”79.
Таким образом, можно утверждать, что современный мейнстрим экономической науки — это все те концепции, в которых экономическое поведение людей трактуется с точки зрения оптимизации. К мейнстриму относятся все ветви неоклассической теории (в том числе и самая модная из них — школа новых классиков), а также неокейнсианство и новый институционализм. Представители всех этих ветвей и школ экономической мысли трактуют поведение людей как оптимизирующее, а во всех моделях мейнстрима экономические функции, начиная от функций полезности или прибыли индивидуальных агентов и заканчивая функциями потребления или спроса на деньги на макроуровне, выводятся из оптимизирующего выбора отдельных субъектов.
Итак, сущность взаимосвязи нормативных и позитивных проблем экономики сводится к противоположности двух видов знания и двух его функций в науке. Это противоположность реалистической экономики, чей интерес сосредоточен на фактах, известных из хозяйственного опыта, и чистой экономической науки, чьей функцией является выявление взаимосвязи понятий и идей. Необходимость в разработке нормативных элементов экономической теории обусловлена методологическими и управленческими обстоятельствами эволюции российской транзитивной экономики. Разнообразие и сложность сегментов современной экономики воздействуют на методологические требования к развитию таких разделов научного знания, содержание которых, очевидно, формируется в определенной зависимости от нормативной экономической теории. Нормативно-экономическая триада “богатство — деятельность — собственность” охватывает систему общественных отношений по производству и присвоению человеком материальных условий цивилизованного состояния и свободного развития.
91


Раздел 2
2.5. 	Проблемы и перспективы неопозитивистской методологии в философии и экономике
В XX веке развитие получает философия науки, представленная в основном двумя ветвями — неопозитивистской и постпозитивистской. В их контексте одна за другой рассматривались все науки. Этой участи не суждено было избежать и экономической теории. Впрочем, альянс философии экономической теории с постпозитивизмом оказался намного более устойчивым и успешным, чем с неопозитивизмом. Проект “перестройки философии экономической теории на базе неопозитивизма, по сути, не удался”80, — считает В А. Канке.
Триумфальное шествие неопозитивизма относится к 1900—1930 гг. Но оно охватывает собой, преимущественно, логику, математику и физику, а не общественные науки. С феноменом ценностей, столь обязательным для общество- знания, неопозитивисты не справлялись. Чему в указанные выше годы могли научиться методологи от экономики у выдающихся неопозитивистов, например Л. Витгенштейна, Р. Карнапа, М. Шлика? Весьма немногому. Слова обозначают факты, истины логики и математики аналитичны, они сродни тавтологиям, положения физики подтверждаются экспериментально. Не очень-то понятно, каким образом за неимением лучшего можно “пристроить” неопозитивизм к экономической науке. Может быть, так, как это сделал в 1938 г. Т. Хатчисон в книге “Значение и основные постулаты экономической теории”81. Он разделил все экономические утверждения на тавтологичные (аналитические ) и эмпирические, причем акцент сделал на первых, весьма скептически относясь к возможности установить истину экономических суждений эмпирически. Все основные постулаты (принципы) экономической теории были признаны тавтологиями. Благие намерения Т. Хатчисона, заключавшиеся в том, чтобы показать отличие экономической науки от естествознания и выявить в полной мере значимость для нее эмпирического метода, так и остались нереализованными.
Определенных неопозитивистских прозрений можно было ожидать от Дж.М. Кейнса, автора вероятностной логики, взятой на вооружение выдающимися неопозитивистами, в частности Р. Карнапом. Но он явно не был склонен к изложению неопозитивистской интерпретации философии экономической теории в последовательной и систематической форме. Как это часто бывает с выдающимися учеными, Дж.М. Кейнс ограничивался немногими, впрочем весьма существенными, методологическими обобщениями. В наиболее отчетливом виде они были изложены в письме к Р. Харроду в 1938 г.82 Эти обобщения, безусловно, заслуживают определенного комментария. Его можно выразить в следующих тезисах: экономическая теория — это “ветвь логики, образ мышления”; прогресс экономической теории состоит в улучшении “выбора моделей”; статистические данные необходимы для проверки релевантности и обоснованности моделей; модель отделяет относительно неизменные факторы
92


Неопозитивизм в экономической теории
от преходящих; модель позволяет анализировать конкретные экономические ситуации; поскольку экономическая теория руководствуется интроспекцией и ценностными суждениями, то она является моральной наукой83.
Характеризуя экономическую теорию в качестве ветви логики, Дж.М. Кейнс желал подчеркнуть ее строгость как формы мышления, руководствующейся аксиомами и максимами. Самое существенное в экономической теории — это, дескать, именно ее основополагающие принципы и, разумеется, те выводы, которые делаются на их основе.
ДжМ. Кейнс обращает внимание на прогресс экономической теории. Такой ход мысли ближе к постпозитивизму, чем к неопозитивизму. Его пристрастие к термину “модель” вряд ли заслуживает одобрения. Ученые весьма часто неправильно отождествляют концепты “теория” и “модель”. Важно, однако, понимать, что модель соотносится с теорией, а последняя — с самой действительностью. Если в распоряжении ученого имеется экономическая теория, то нет никакого смысла в построении экономической же модели этой теории. Экономическая наука прогрессирует от одной теории к другой. Потребность в концепте “модель” возникает тогда, когда приходится учитывать междисциплинарные связи экономической науки. Так, вполне правомерно строить математическую модель экономической теории. За счет специальной операции, а именно моделирования, реализуется междисциплинарная связь экономической теории с математикой. Иногда полагают, что модель может соотноситься непосредственно с реальностью, минуя ее теорию. При этом не учитывается, что доступ к реальности непременно опосредуется теорией. В следующих ниже комментариях учитывается различие, существующее между теорией и ее моделью.
Словом “достоверный” мы выражаем полную убежденность, отсутствие всяких сомнений и тем самым стремимся убедить других. Это субъективная достоверность. А когда можно говорить об объективной достоверности? — Когда ошибка невозможна. Но что это за невозможность? Не должна ли ошибка быть логически исключена? Если я уверен, что сижу в своей комнате, а это не так, то обо мне не скажешь, что я ошибся. Но в чем существенная разница между ошибкой и этим случаем? Надежно то свидетельство, которое мы принимаем за безусловно надежное, следуя которому мы с полной уверенностью и без сомнения действуем. То, что мы называем “ошибкой”, играет совершенно определенную роль в наших языковых играх, как и то, что мы считаем надежным свидетельством.
Витгенштейн Л. О достоверности / Л. Витгенштейн // Всемирная философия. XX век. — Минск : Харвест, 2004. — С. 306.
Статистические данные, считал Дж.М. Кейнс, позволяют проверить теорию. Мысль эта довольно тривиальна. Нетривиально его суждение о том, что экономический прогноз позволяют осуществить не зафиксированные в статистике факты, а их теория. Мыслитель полагал, что модель позволяет отделить
93


Раздел 2
ОДНИ факторы от других и, следовательно, выяснить их значимость. Это суждение представляется весьма интересным. Если в распоряжении экономиста имеются математические уравнения, то, разумеется, их переменные знаменуют собой относительную самостоятельность экономических факторов. Действительно, именно теория открывает доступ к прогнозам и ко всему тому, что принято называть конкретным экономическим анализом84.
Весьма решительно Дж.М. Кейнс подчеркивал своеобразие экономической теории, определяя ее статус как моральный. Он прав: экономическая теория действительно имеет дело, как он выражался, с ценностными суждениями. Следовательно, ее правомерно отнести к классу аксиологических теорий. При этом, однако, следует иметь в виду, что моральные вопросы обсуждаются в философских проблематизациях. Философия экономической теории и сама теория — это все-таки разные вещи. Экономика является прагматической, или аксиологической, дисциплиной. Моральной же наукой является философия экономики, но только в том случае, если она доводится до этических положений. Идея Дж.М. Кейнса о том, что концептуальный строй экономической теории другой, чем у теорий о природе, безусловно, актуальна. Но эта идея должна обосновываться всесторонне. В противном случае она не воспринимается достаточно серьезно.
Тезис об интроспекции как феномене, обеспечивающем человека знанием изнутри его сознания и психики, также заслуживает внимания. Он многократно обсуждался представителями буквально всех гуманитарных наук. Смысл этого тезиса состоит в том, что в отличие от положения дел в естествознании в гуманитарных науках, в частности в экономической теории, решающее значение в выработке новых концепций имеет самонаблюдение. На первый взгляд, тезис об интроспекции представляется чуть ли не самоочевидным. Но это впечатление обманчивое. Многочисленные попытки представить некую теорию интроспекции всегда приводили к незначительным успехам: дело, как правило, заканчивалось либо невнятными отсылками в глубь психологии, либо достаточно скромными философскими прозрениями. Среди последних на первых ролях числятся уже известные читателю герменевтика сознания (В.Дилъ- тей и др.) и феноменология (Э. Гуссерль и др.). В наши просвещенные дни ученые либо полностью отказались от герменевтики сознания, либо перешли на позиции герменевтики бытия {X. Гадамер и др.), но в последней нет даже малейшего намека на интроспекцию. В сложившейся ситуации тому, кто не готов отказаться от тезиса об интроспекции, остается порекомендовать феноменологию. Но и этот совет вряд ли сулит большие успехи уже постольку, поскольку феноменология не справляется с принципом роста научного знания. Что же касается желания рассуждать об интроспекции без какой-либо теории, то его несостоятельность в свете принципа теоретической относительности любого знания вполне очевидна85.
Итак, анализ воззрений Дж.М. Кейнса показывает, что он был весьма далек от неопозитивистского идеала философии экономической теории. Для всякого более или менее ортодоксального неопозитивиста на первом месте стоит вопрос
94


Неопозитивизм в экономической теории
об 	истине предложений соответствующей теории. Но Кейнс коснулся вопроса об экономической истине лишь вскользь, отметив особую значимость в нем статистических данных.
Таким образом, мы не видим возможности избежать довольно резкого вывода, что в области философии экономической теории никому так и не удалось сколько-нибудь успешно интерпретировать ее содержание в неопозитивистском ключе. Означает ли это, что упомянутая интерпретация в принципе невозможна? Думается, что не означает. Скорее всего, неопозитивистская концепция философии экономической теории может быть реализована, например, следующим образом.
Во-первых, исходя из фактических (статистических) данных, следует, руководствуясь индуктивным методом и вероятностной логикой, выдвинуть ряд гипотез. В конечном счете наиболее релевантными признаются те из них, которые подтверждаются большим числом фактов. Во-вторых, необходимо провести основательную ревизию используемых в экономической теории терминов. Те из них, которые невозможно свести к определенности фактов, должны быть исключены из теории. В-третьих, неопозитивистская установка требует отказа от тезиса интроспекции. Само его наличие может быть охарактеризовано как дань отжившему свой век психологизму. В-четвертых, необходимо признать институт экономических ценностей, избегая тем самым натуралистической ошибки. В-пятых, надо попытаться тщательно обосновать вопрос об экономической истине. Пожалуй, наиболее адекватный неопозитивистской парадигме путь рассуждений об экономической истине мог бы быть следующим86.
Необходима тщательная обработка имеющихся данных посредством обработки временных рядов и использования так называемого регрессионного анализа. Сочетание этих двух типов анализа, как известно, позволяет выделить две совокупности — независимых и зависимых друг от друга переменных и осуществить тем или иным способом экстраполяцию тенденций, имевших место в прошлом, на будущее. Для экономиста-неопозитивиста эконометрика имеет фундаментальное значение постольку, поскольку она вооружает его желанным инструментарием, фактами, описываемыми переменными величинами.
Экономисту-неопозитивисту пришлось бы разъяснить вопрос об экономической истине, например, следующим образом. Экономические прогнозы учитывают ценности людей. О них судят по достигнутым экономическим результатам, которые в очередной раз изучаются статистикой. В отличие от неосуществленных реализованные ценности непременно проецируются на области фактов. Иначе говоря, факты и ценности не противостоят друг другу, а являются формами одного и того же. Факты — это ценности, перешедшие из потенции в актуальность. Разумеется, таким образом неопозитивист избегает обвинений в натурализме, в непризнании статуса ценностей.
Неопозитивист спокойно встретит возражения его оппонентов, указывающих на вероятностный характер прогнозов и неточность, известную “расплывчатость” регистрируемых фактов. В том и другом случаях он имеет возмож-
95


Раздел 2
ность аргументировать от имени теории вероятности: наш мир вероятностен и с этим, ничего не поделаешь, следует считаться87.
Описанный выше сценарий неопозитивистской интерпретации философии экономической теории, разумеется, не во всем безукоризнен. Вряд ли он устоит под критическими стрелами постпозитивиста, который, скорее всего, обратит внимание на невозможность вывода из статистических данных целого ряда основополагающих принципов, например принципа максимизации полезности. Он также может указать, что статистические факты изначально теоретически нагружены, и т. д. и т. п. Мы рассмотрели неопозитивистский проект в виду следующих двух обстоятельств88.
ккк
Таким образом, приходится учитывать, что среди выдающихся экономистов вряд ли возможно обнаружить такого исследователя, который, в частности, в связи с широко распространенными попытками интерпретировать факты как автономные от теории атомы мог бы рассматриваться как образец эко- номиста-неопозитивиста. Но это обстоятельство не отменяет другого отнюдь не малозначимого обстоятельства: не в концентрированном, а в “размытом” виде неопозитивистские представления встречаются на страницах экономических, особенно эконометрических, трудов едва ли не повсеместно. Коллективных философских портретов экономистов не так уж много, и один из них неизбежно должен быть неопозитивистским.
Следует иметь в виду, что сколько-нибудь успешная ориентация в философии экономической теории невозможна без знания соответствующих образцов, одним из которых является неопозитивизм. Без этих образцов не удается придать ей определенность и упорядоченность, в отсутствие которых она производит впечатление хаоса мнений, плохо обоснованных утверждений. В философии экономической теории ее неопозитивистская страница отнюдь не перевернута. Экономистам придется возвращаться к ней неоднократно, особенно в связи с успехами эконометрики и экономической статистики.
Примечания  11 Фридмен М. Методология позитивной экономической науки, или как экономисты объясняют / М. Фридмен. — М. : НП “Журнал Вопросы экономики”, 2004. — С. 23.
2 Канне ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В. А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 140—141.
3 Витгенштейн Л. Философские работы / Л. Витгенштейн. — 4.1. — М. : Гнозис, 1994.— С. 8.
4 Там же. — С. 9.
5 Там же. — С. 8.
6 Там же. — С. 12, 25, 70.
96


Неопозитивизм в экономической теории
7 Канке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 142.
8 Там же. — С. 142—143.
9 Карнап Р. Философское основание физики. Введение в философию науки / Р. Карнап. — М., 1971. — С. 43.
10 Шлик М. О фундаменте познания / М. Шлик // Аналитическая философия: Избранные тексты. — М., 1993. — С. 33—50.
11 Лукашевич В.К. Философия и методология науки: учеб, пособие /В. К. Лукашевич.
— Минск : Совр. шк., 2006. — С. 103.
12 Карнап Р. Философские основание физики. Введение в философию науки / Р. Карнап. — М., 1971. — С. 143.
13 Кейнс Дж.М. Избранные произведения / Дж.М. Кейнс. — М. : Экономика, 1993.
— 676 с.
14 Карнап Р. Философские основание физики. Введение в философию науки / Р. Карнап. — М., 1971. — С. 77.
15 Канке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 144.
16 Карнап Р. Философское основание физики. Введение в философию науки / Р. Карнап. — М., 1971. — С. 144.
17 Гемпель Г.К. Логика объяснения / Г.К. Гемпель. — М. : Дом интеллектуальной книги, 1998. — С. 68—69.
18 Карнап Р. Философские основание физики. Введение в философию науки / Р. Карнап. — М., 1971. — С. 315.
19 Канке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 145.
20 Там же. — С. 146.
21 Там же.
22 Рейхенбах Г. Философия пространства и времени / Г. Рейхенбах. — М., 1985. — С. 57.
23 Канке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 147.
24 Карнап Р. Философские основание физики. Введение в философию науки / Р. Карнап. — М., 1971. — С. 224.
25 Рейхенбах Г. Философия пространства и времени / Г. Рейхенбах. — М., 1985. — С. 56.
26 Витгенштейн Л. Философские работы / Л. Витгенштейн. — Ч. 1. — М. : Гнозис, 1994.— С. 24.
27 Там же. — С. 5—24, 73.
28 Там же. — С. 24.
29 Там же. — С. 29.
30 Там же. — С. 18—19.
31 Там же. — С. 70—71.
32 Там же. — С. 72.
33 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 468.
34 Витгенштейн Л. Философские работы / Л. Витгенштейн. — Ч. 1. — М. : Гнозис, 1994.— С. 90.
35 Там же. — С. 96—97.
97


Раздел 2
36 Там же. — С. 126—128.
37 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 470.
38 Витгенштейн Л. Философские исследования / Л. Витгенштейн. — Ч. 1. — С. 99, 174.
39 Там же. — С. 186.
40 Каз М. Лакумы в структуре экономического знания и неклассическая рациональность / М. Каз // Вопросы экономики. — 2007. — № 6. — С. 45 (45—63).
41 Егоренков П. Фазовая модель товарно-денежного хозяйства / П. Егоренков, Е. Казакова, М. Стародубцева // Вопросы экономики. — 2005. — № 8. — С. 46—47.
42 Фейербанд П. Избранные труды по методологии науки / П. Фейербанд. — М. : Прогресс, 1986. — С. 158.
43 ФукоМ. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / М. Фуко. — М. : Прогресс, 1977. — С. 332.
44 Каз М. Лакумы в структуре экономического знания и неклассическая рациональность / М. Каз // Вопросы экономики. — 2007. — № 6. — С. 49.
45 Прайс Д. Малая наука, большая наука / Д. Прайс // Наука о науке. — М. : Прогресс, 1966. — С. 385.
46 Тулъчинский М. Наукометрический анализ развития социологии в начале 90-х годов (по библиографической базе ИНИОН) / М. Тульчинский // Социологические исследования. — 1994. — № 6. — С. 97.
47 Там же.
48 Там же. — С. 106.
49 Delamotte Y. Quality of working Life in International Perspective / Y. Delamotte, S. Takezawa. — Geneva : International Labour Office, 1984. — P. 2.
50 Там же. — P. 331.
51 Каз М. Лакумы в структуре экономического знания и неклассическая рациональность / М. Каз // Вопросы экономики. — 2007. — № 6. — С. 53.
52 Там же.
53 Seashore S. Defining and Measuring the Quality of Working Life / S. Seashore // The Quality of Working Life / L. Davis, A. Chcrns (cds.). — New York ; London : Free Press, 1972. — Vol. 1—2. — P. 105—138.
54 Кондратьев В. Тейлор: бездушный технократ или реальный гуманист? / В. Кондратьев // Человек и труд. — 1992. — № 4—5. — С. 66.
55 Гусев С. Проблема понимания в философии / С. Гусев, Г. Тульчинский. — М. : Политиздат, 1985. — С. 94—95.
56 Каз М. Лакумы в структуре экономического знания и неклассическая рациональность / М. Каз // Вопросы экономики. — 2007. — № 6. — С. 54.
57 Гуревич А. Категории средневековой культуры / А. Гуревич. — М., 1984. —С. 226.
58 Фромм Э. Здоровое общество / Э. Фромм // Психоанализ и культура. — М. : Юрист, 1995. — С. 367.
59 Лакофф Дж. Метафоры, которыми мы живем / Дж. Лакофф, М. Джонсон // Язык и моделирование социального взаимодействия. — М. : Прогресс, 1982. — С. 135.
60 Гуревич А. Культура и общество средневековой Европы глазами современников / А. Гуревич. — М. : Искусство, 1989. — С. 94.
61 Хейзинга Й. Осень средневековья / Й. Хейзинга. — М. : Наука, 1988. — С. 39—41.
62 Сорокин П. Социокультурная динамика / П. Сорокин // Человек, цивилизация, общество. — М. : Политиздат, 1992. — С. 430.
98


Неопозитивизм в экономической теории
63 Там же. — С. 466.
64 Михайлов А. Йохан Хейзинга в историографии культуры / А. Михайлов // Хейзинга И. Осень средневековья. — С. 455.
65 Каз М. Лакумы в структуре экономического знания и неклассическая рациональность / М. Каз // Вопросы экономики. — 2007. — № 6. — С. 55.
66 Там же.
67 Там же. — С. 56.
68 Лавров И. О проблематике нормативных исследований в экономике / И. Лавров // Вопросы экономики. — 2007. — № 7. — С. 59.
69 Там же. — С. 60.
10 Розин ВМ. Социальная оценка богатства и ее связь с концепцией социального действия / В.М. Розин // Общественные науки и современность. — 2004. — № 3. — С. 123—131.
71 Там же. — С. 129.
72 Соболева И. Социальная ответственность бизнеса: глобальный контекст и российские реалии / И. Соболева // Вопросы экономики. — 2005. — № 10. — С. 90—102.
73 Лавров И. О проблематике нормативных исследований в экономике / И. Лавров // Вопросы экономики. — 2007. — № 7. — С. 61.
74 Там же. — С. 65—66.
75 Там же. — С. 66.
76 Там же. — С. 67.
77 Розманнский И. О методологических основаниях мейнстрима и гетеродоксии в экономической теории конца XIX — начала XXI века / И. Розманнский // Вопросы экономики. — 2008. — № 7. — С. 91.
78 Роббинс Л. Предмет экономической науки / Л. Роббинс // THESIS, 1993. — T. 1. — Вып. 1. — С. 18.
79 Автономов В.С. Модель человека в экономической науке / В.С. Автономов. — СПб. : Экономическая школа, 1998. — С. 83.
80 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 225.
81 Hutchison T.W. The Significance and Basic Postulates of Economic Theory / T.W. Hutchison. — N. Y., 1965.
82 Блауг M. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / Блауг М. — С. 146—147.
83 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 226—227.
84 Там же. — С. 227—228.
85 Там же. — С. 228.
86 Там же. — С. 229.
87 Там же. — С. 230.
88 Там же. — С. 230—231.
99


Раздел З
ПОСТПОЗИТИВИЗМ И НАУЧНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПОЗНАНИЕ
3.1. “Парадигма” как теория новой “философии науки”.
3.2. Теория К. Поппера и аналитическая философия.
3.3. Программа “научного исследования” И. Лакатоса.
3.4. Эпистемологический (методологический) анархизм П. Фейерабенда.
3.5. Концепция “исследовательских традиций” Л. Лаудана и “теория эволюции” С. Тулмина.
3.6. Философско-методологическая программа М. Фридмена. Примечания.
Вторая половина XX века — это жизнь в новом измерении: пережита Вторая мировая война, результатом которой стало кардинальное изменение политической структуры мира. Он приобрел новую перспективу развития — перспективу социализма, плановой экономики. Кроме того, начал стремительно осуществляться новый виток научно-технической, технологической революции. Появляется необходимость включить в качестве методологических обоснований экономической теории политологию, социологию, философию, другие общественные науки. Так возникает неоинституционализм — особая экономическая теория, получившая развитие в 50—60-х годах прошлого столетия. Если “старые” институционалисты оставались аутсайдерами экономической теории, то неоинституционалисты смогли стать фаворитами. В науке этот период характеризуется как переход от неклассики (неоклассики) к постнеклассическому этапу (постнеклассике).
Уже в неоклассической методологии (неклассике) формируется интертео- риЯу в которой тип знания радикально исключает “монополизм” из концептуальной сферы. Применяется каскадный принцип организации, проводящий исходно плюралистичную установку: теория развертывается как “пучок”, се¬
100


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
риал относительно самостоятельных моделей-описаний предметной области. Ставка делается не на конфронтацию, а координацию подходов, обеспечивающих объемное объективное видение, в частности за счет перебора логически и фактически допустимых альтернатив. Неоклассика (неклассика) представляет собой целостный, однородный пласт духовности, подготовленный глубокими культурно-идейными, интеллектуальными процессами на рубеже XIX — первой четверти XX вв. Об этом свидетельствует анализ содержания и смысловой направленности экономических школ этого периода: австрийской, кембриджской или исторической школы в экономике. В конце XX в. начинает формироваться и утверждаться постнеклассический тип рациональности, теоретическая разработка которого принадлежит постпозитивизму. Рассмотрим, в чем его особенности и какова роль в развитии философии экономики.
3.1. 	“Парадигма” как теория новой “философии науки”
Преодолевая догматику классических построений в гуманитарной и естественнонаучной сфере, “неклассика тем не менее не порывает с ней вовсе. Непосредственная, явная связь между ними просматривается в части толкования предназначения знания. И классика и неклассика сходятся в одном: задача науки — раскрытие природы бытия, постижение истины. Замыкаясь на натуралистическом отношении “познание — мир”, “знание — описание реальности”, они одинаково отстраняются от аксиологических отношений “познание — ценность”, “знание — предписание реальности”. Обоснованием выделения и обособления неонеклассического этапа выступает, следовательно, фактор ценности: сосредоточение на вопросе понимания не того, “что есть” (истина о мире), а того, что должно быть”1 (востребованный, нужный проект мира).
Совсем иная картина наблюдается в постнеклассичекий период развития науки (постклассике). В ситуации превращения знания в орудие, рукотворную планетарную силу, возникает вопрос цены, жизнеобеспечения истины. Человек подходит к распутью, что важнее: знание о мире или знание деятельности в мире. В свете данных идей радикализуется утверждение: “центр перспективы — человек, одновременно и центр конструирования универсума”2, — утверждал Т. де Шарден.
Неклассическая цепочка “знание — реальность” трансформируется в постнеклассическое кольцо “реальное знание и его человеческий потенциал в онаучиваемой реальности9*. Натуралистические гео- и гелиоцентризации уступают место аксиологической антропоцентризации; высшим кредо постижения мира предстает не эпистемологический (знание — цель), а антропный принцип: знание — средство, при любых обстоятельствах познавательная экспансия должна получать гуманитарное, родовое оправдание. Подобная нетривиальная постановка обостряет проблему взаимоотношения знания и цели, истины и ценности, еще более разобщая неонеклассику с классикой и некласси¬
101


Раздел З
кой. Эта ситуация объясняется и тем, что изменяется стиль жизни, стиль социально-политических образований и религиозных представлений, стиль художественной деятельности и, самое главное, стиль мышления. В данном случае динамика развития, переходя от неонеклассики к неоклассике, постигается не только и не столько эмпирически-сопоставительным методом, но и с учетом антропологически-экзистенциального своеобразия новой постиндустриальной цивилизации, черты которой просматривались во всех сферах жизни.
Если классика и неклассика функционировали как знание-отражение, ориентированные на постижение свойств мира, то неонеклассика начинает функционировать как знание-инструмент, ориентированный на утверждение человека в мире. Раньше желаемым идеалом познания было знание бытия, теперь и далее радикализуется знание перспектив творения бытия, отвечающего запросам человека. Таким образом, очевиден сдвиг с субстан- циализма на креативность, с онтологии на телеологию, который (сдвиг) оправдывается включением в знание новых преобладающих тенденций3.
Среди них одно из первых мест принадлежит синкретизму, в котором задача сознательного созидания бытия по обеспечению последующей истории человечества, прогресса фундаментальной науки на получение достоверного знания увязывается с интенциями прикладной науки на получение социально работоспособного знания. В основе координации этих интенций — понимание подчиненности науки, в данном случае экономической теории, общечеловеческой логике базовых составляющих цивилизационных процессов. Проектирование же бытия в творческой деятельности и получение оптимальных результатов возможно только в сообразовании с гуманитарными образцами, согласующими знание и ценности, истину и идеалы, этику и технологию.
Следующая тенденция — телеономия. Классика и неклассика различали механическую и целевую причины. От Аристотеля, Г. Лейбница, философов Просвещения красной нитью идет линия на вытеснение цели из контекста знания. Дело доходило до курьезного выхолащивания личности в рационалистической дидактике, толкующей человека как чистый продукт обстоятельств, что привело к марксистскому принципу социального детерминизма. От него
— к “дихотомии механической науки — свободно-целевой духовности, физики — метафизики, знания — этики, мира природы — мира свободы, естествоведения — культуроведения, сферы сущего — сферы должного, объяснения
— понимания, истины — ценности”4.
С постнеклассической фазы, однако, знания и ценности перестают противостоять друг другу. Приходит осознание того, что наука не просто познает мир, она познает его для человека, ибо мир без человека — ничто. Непредвзятое осмысление этих и связанных с ними проблем обязывает лишить науку самодовлеющего статуса: созидание, вершение науки не цель, а средство самоутверждения человечества. Отсюда следует отвести науке надлежащее место, поместив ее в отличающийся большей самодостаточностью ценност¬
102


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
ный контекст. Принимая во внимание, что наука потенциально в состоянии обслуживать далекие от интересов истины предприятия; представлять угрозу для существования человека и человечества; инициировать столкновение человеческих свобод с вероятностью неожиданных исходов, — она не может функционировать в режиме автономного спонтанного действия. Необходима иерархия ценностей, расставляющая приоритеты с позиций учета коренных целей человечества как рода. Учет же последних, что очевидно, никогда не свяжет ни с истиной, ни с наукой того, что является наиважнейшим. Данное обстоятельство требует тематизации на уровне развернутой методологии и теории. Но прошлая наука себя этим не утруждает, что, разумеется, чревато как сциентизмом, технократизмом, так и “некритическим рассогласованием способа исследования вещно-натуралистического, где ценностно-оценочное устраняется, и экзистенциально-жизненного, где ценностно-оценочное при всем желании устраниться не может. Логический финал такого подхода
— гносеологический дуализм: объективизм в освоении вещно-физического и субъективизм в освоении экзистенциально-жизненного, дробление познания на науку и гуманистику со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями”5. Эти последствия являются одной из актуальных проблем современности.
Возможность их “снятия” — в новом взгляде на природу ценностей, перспектива которого вырисовывается за рамками традиционной модели “наука
— действительность” в пределах нетрадиционной модели “наука — очеловеченная действительность”. В последнем случае истолковывание вещно-физического уже не может дистанцироваться от экзистенциально-жизненного, истина и ценность перестают быть разобщенными.
Область постнеклассических практик выступает как та сфера приложения теоретического знания, в которой трансформация теоретических положений требует не только философской, но и специальной научной эрудиции исследователя (понимания им особенностей предмета соответствующей науки, ее традиций, ее образцов деятельности и т. п.). Это связано с тем, что новый тип научной рациональности преобразует как онтологический аспект философских оснований науки (категориальную сетку, определяющую понимание и осмысление каждого нового типа системных объектов), так и их эпистемологический аспект (обеспечивающий обоснование соответствующей системы идеалов и норм исследования). Оба аспекта инкорпорированы в систему познавательных отношений человека к миру, реализующихся в форме научного исследования. Само же это отношение есть деятельность познания, в которой субъект и объект выступают как два взаимосвязанных полюса деятельности.
Степин В.С. От теоретического знания — к постнеклассическим практикам / В.С. Степин // Постнеклассические практики: опыт концептуализации — СПб. : Мірь, 2012. — С. 10.
103


Раздел З
Традиционная трактовка “целесообразности” как характеристики деятельности и ее объективации (культура, общество, история) себя исчерпала. На деле целесообразность — это идущий от человека активный поток привнесения в мир человеческих обстоятельств. Антропосфера утрачивает модус онтологии истории: она приобретает модус онтологии природной жизни. Отсюда оправданность постановки антропоморфной определенности мира, целесообразно-смыслового начала, пронизывающего и пропитывающего мир. Подходящим ресурсом “тематизации этого начала, аппаратом, приспособленным к рефлексии новых реалий, оказывается аппарат герменевтики. Отныне познать мир, возникший как материализация человеческих целей, означает раскрыть предназначение, побуждение человека”6.
Так формируется и утверждается новая рациональность. Классика и неклассика строились как дианойа (знание — беспристрастный логикопонятийный анализ реальности), либо как эпистема (знание, согласованное с внутренними канонами рационального анализа реальности (стандарты экспериментального и логического доказательства)). В новой ситуации, когда мир взвешивается ценностями, антиаксиологизм или узкий формально-рациональный аксиологизм чреват катастрофой.
Научная рациональность разделяется на типы. Классическая рациональность, господствовавшая в науке вплоть до XX века, предполагает, что реальность изучается такой, какова она есть безотносительно к исследователю. Непременным условием объективно истинного знания считается элиминация из описания и обоснования всего, что относится к субъекту и средствам деятельности.
С появлением неклассического типа рациональности начинается “стирание граней между объектом и субъектом” (М. Борн). Прежде всего стала очевидной искусственность водораздела между естественными и техническими дисциплинами. Как и в технических науках, в естествознании любые объекты стали рассматриваться не только в качестве подчиненных законам природы, но и в качестве “естественно-искусственных” систем, поставленных в зависимость от средств исследования.
Наконец, третий тип — постнеклассическая (неонеклассическая) рациональность (вторая половина, конец XX в.) — предполагает, что знания об объекте соотносятся не только с материальными средствами, но и с социальными целями и ценностями. Вопросы “почему?” и “как?” органично сочетаются. Прочный научный статус приобретают такие категории, как субъект, цель, знание, ценность и пр. Этот тип рациональности характерен для “сложных, саморазвивающихся (синергетических) систем”7. В них в качестве компонента включен сам человек.
Для классики и неклассики бытие бессмысленно, интерпретируемо в терминах когитальной прагматики: техногенное естествознание объясняет и утилизует. Для неонеклассики бытие как сгусток ценностно-целевых инкарнаций осмысленно: воспринимаемо через призму оптимальных путей выживания, то есть тех идеалов гуманитарных констант, абсолютов, которые пролон¬
104


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
гируют вершение (свершение) родовой истории. Именно отсюда диктуется необходимость обращения к междисциплинарному подходу, предлагающему включение в анализ бытия в целом и экономического в частности философии, этики, культурологии и других гуманитарных дисциплин. Постнеклассика, таким образом, вводит иную стратегию рациональности, которая кратко определяется как гуманитарный антропоморфизм. Собственно, что и объясняет введение в контекст научно-исследовательских программ философского контекста.
В экономической теории философия всегда была необходимым, атрибутивным элементом, без которого и не могла быть построена достоверная модель общества. Но в каждую новую эпоху этот контекст (философии) менялся. В период развертывания неоинституционализма широкое распространение получает постпозитивизм, получивший статус не просто философского направления, а философии науки. Общим вектором изменений стало постепенное ослабление неопозитивистского ригоризма в трактовке научного знания, размывание демаркационной линии, отделяющей науку от других форм человеческого знания. Ключевая роль в этом переосмыслении принадлежала постпозитивизму Т. Куна и И. Лакатоса.
Как известно, в наукоцентристской традиции постпозитивизма носителем рациональности выступает сама наука. Поэтому рациональность здесь удостоверяется специально-логическими исследованиями универсальных стандартов процедуры обоснования знания, которая ориентирована, в конечном счете, на каноны экспериментальной методологии. В культурологической традиции постпозитивизма носителем рациональности выступает не наука, а культура в целом. Оттого осмысливается эта рациональность только в контексте философского анализа науки. “Разумность” обосновывающих процедур соответственно утрачивает свой “вневременной, абсолютный характер и отвечает исторически преходящим, относительным идеалам и нормам научности”8.
Постпозитивистский образ науки формируется так называемой исторической школой англо-американской философии науки. Не отрицая значимости эмпирии как объективно-фактуального базиса знания, представители этого направления, тем не менее, обыгрывают теоретическую нагруженность опыта, а точнее — несостоятельность неопозитивистского “нейтрального” относительно теории языка наблюдения. Вытекающая отсюда идентичность логического статуса теоретического и эмпирического перечеркивает корректность соотносящих эти уровни знания процедур в качестве достаточной основы рациональности. Неустранимым оказывается исторический контекст, временная реальность науки, фиксирующая известные принципы описания эмпирии и, тем самым, обеспечивающая осмысленность процедур соотнесения теории и опыта как основы рациональности. В результате “историческое бытие науки становится важнейшим конституентом рациональности знания. Конкретный способ приложения логических процедур формирует нормы рациональности, а не наоборот — предсуществующие логические правила определяют методологические решения. Научная деятельность отныне рациональна только в грани¬
105


Раздел З
цах некоего исторического типа науки, а не является проявлением универсального алгоритма научности”9.
Философская методология Т. Куна оказала огромное влияние на процесс формирования и развития научных теорий второй половины XX века в целом и на позитивизм в частности. В известной книге “Структура научных революций” (1963) Т. Кун показывает, что научное сообщество формируется путем принятия определенных парадигм. Этим термином обозначаются повсеместно принятые научные завоевания, из которых складывается на какое-то время модель проблем и решений, устраивающая тех, кто занимается исследованиями в данной области. “В своем установившемся употреблении понятие парадигмы означает принятую модель или образец; именно этот аспект значения слова “парадигма” за неимением лучшего позволяет мне использовать его здесь”10, — пишет Т. Кун. То есть в его теории. Птолемеевская (или коперни- канская) астрономия, аристотелевская (или ньютоновская) динамика, линне- евская систематика, эволюционная теория Ч. Дарвина или теория относительности А. Эйнштейна — все это различные парадигмы.
“Понятие парадигмы” в куновском понимании существенно изменяет представление о системности научного знания: теория оказывается лишь одним из компонентов более емкой целостности. В самом общем виде парадигма — “признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают модель постановки проблем и их решений научному сообществу”11. В последующей расшифровке она выступает дисциплинарной матрицей, охватывающей такие компоненты, как символические обобщения законов науки (математические формулировки законов), категориальные модели или метафизические (философские утверждения относительно природы); ценности, на основе которых реализуется выбор предпочтительной теории (совершенно необходимы они в периоды кризисов); наконец, типовые образцы конкретного решения проблем. Иными словами, речь идет о принятой научным сообществом известной системе фундаментальных знаний (понятий и принципов), а также образцов и норм деятельности, определяющей направленность исследований. Именно “парадигма идейно фундирует сообщество ученых, ориентирует их на постановку и решение конкретных задач, сопряженных с обогащением фактажа в адекватном теоретическом осмыслении. В свою очередь, результаты подобных изысканий углубляют и конкретизируют парадигму. Выполняя как познавательные, так и нормативные функции, парадигма обеспечивает нормальное кумулятивное развитие науки в период ее “некумулятивных скачков” — научных революций. Для последних характерна смена парадигм”12.
В результате в куновской концепции развития науки на основе определяющей категории “парадигмы” задаются общенаучные категории “нормальной науки” и “научной революции”. В период нормального роста знаний парадигма, по мнению философа, схожа с “заранее сколоченной коробкой”, в которую “пытаются втиснуть” наблюдаемые явления природы. Те же из них, которые не вмещаются, — чаще всего попросту упускаются из виду. Из этой установки
106


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
следуют некоторые дискуссионные характеристики развертывающейся панорамы нормальной науки, вызывающие справедливые возражения естественников.
Парадигма как общепризнанный образец составляет центральный элемент того, что я теперь считаю самым новым и в наименьшей степени понятым аспектом данной книги. Поэтому именно образцы требуют здесь большего внимания, чем другие компоненты дисциплинарной матрицы. Философы науки обычно не обсуждали проблемы, с которыми сталкивается студент в лабораториях или при усвоении учебного материала, все это считалось лишь практической работой в процессе того, что студент уже знает. Он не может, говорили философы науки, решить никакой проблемы вообще, не изучив перед этим теорию и некоторые правила ее приложения. Научное знание воплощается в теории и правилах, проблемы ставятся таким образом, чтобы обеспечить легкость в применении этих правил. Я попытался доказать тем не менее, что такое ограничение познавательного содержания науки ошибочно. После того как студент уже решил множество задач, в дальнейшем он может лишь усовершенствоваться в своем навыке. Но с самого начала и еще некоторое время спустя решение задач представляет собой способ изучения закономерности явлений природы. В отсутствие таких образцов законы и теории, которые он предварительно выучил, имели бы бедное эмпирическое содержание.
Кун Т. Структура научных революций / Т. Кун. — М. : ACT,
2009. — С. 281—282.
При осмыслении фундаментальных парадигм, охватывающих достаточно крупные области опыта (теория относительности, нерелятивистская квантовая механика и другие), изложение оснований теорий (формулировка исходных принципов, которые содержат определяющие понятия и законы физики) и их использование существенно разведены. В частности, оптимальное изложение оснований включает и философскую рефлексию, предполагающую формулировку фундаментальной идеи или нескольких идей исследования, эксплицируемых с помощью структурированных групп взаимосвязанных философских категорий. Они выступают “физической модификацией стиля мышления (и соответственно — онтологии) целой эпохи. Практическое же использование оснований фундаментальной теории состоит в построении моделей явлений, сопоставимых с эмпирическими данными. Это и есть та часть деятельности ученых, которая манифестирует основные понятия и законы теории в органичном единстве с их применением и допускает куновское обучение по образцам”13.
Согласно Т. Куну у опираясь на подобные парадигмальные образцы исследовательской деятельности, ученый овладевает средствами и методами решения осмысленных в рамках избранного видения мира задач. Однако в реальной научной практике рано или поздно принятые нормативы не срабатывают: полученные факты не укладываются в прокрустово ложе принятого канона, не
107


Раздел З
находят адекватного теоретического объяснения. Более того, попытки их традиционного истолкования приводят к парадоксам. Эти аномалии в развитии нормальной науки создают кризисную ситуацию, чреватую научной революцией — решительной сменой исповедуемой парадигмы.
Сам механизм научных революций в концепции Т. Куна не реконструируется. Анализируя процесс смены парадигмы, он сознательно придерживается феноменалистской традиции: оставляя в стороне вопрос — почему происходит изменение парадигмы, ученый исследует вопрос — как оно происходит. И здесь, откинув свойственное неопозитивизму наивно-кумулятивист- ское представление о науке, Т. Кун обнаруживает удивительные аналогии между историей науки и историей метафизики, что ломает устоявшиеся стандарты демаркации. Смена систем в обеих областях мало походит на непрерывно-прогрессивный процесс накопления знания. С точки зрения Т, Куна, перед нами, скорее, “процесс опровержения устаревших теорий новыми, сопровождающийся разрывом смысловых коммуникаций, несоизмеримостью и несопоставимостью воззрений, которые порождены до- и послереволюционными парадигмами”14.
В связи с этим наука оказывается не последовательным накоплением истин, а дискретным процессом, связанным с революционными перерывами кумулятивной постепенности. При этом “парадигмальный скачок” в “нормальном” развитии знания порождает новый язык, на котором осмысливаются те же явления и новые открытия, задает собственные методы освоения реальности и образцы решения задач. Критерии же выбора между конкурирующими парадигмами (и даже теориями в рамках “нормальной” науки) “функционируют не как правила, а как ценности, которые влияют на выбор”15.
Парадигма как “созвездие веры”, предполагающее и “невысказываемое” знание, обеспечивает единый способ видения мира членами научного сообщества. В результате органично воссоединяются социально-психологические и когнитивные ракурсы рациональной деятельности ученых, правда, ценой жесткого ограничения когнитивного социально-психологическим.
Как религиозная община или политическая партия формируются вокруг определенных ценностей, так парадигматическая теория конституирует научное сообщество. “Нормальная” наука пытается втиснуть природу в клетку концептов, отработанных системой профессионального образования. Это исследование, стабильно основанное на одном или нескольких уже достигнутых результатах, которому научное сообщество дает статус фундамента для будущей практики.
Последующая практика пытается реализовать прогнозы парадигмы, определяя значимые факты и сопоставляя их (посредством точных методов) с теорией, артикулируя понятия самой теории, расширяя область ее применения. Создавать нормальную науку означает, следовательно, разгадывать головоломку, то есть определенные парадигмой проблемы, вышедшие из нее и вернувшиеся в нее вновь. Неудачное решение головоломки выглядит уже не как
108


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
провал парадигмы, а как поражение исследователя, не сумевшего разрешить вопрос, который на самом деле разрешим в рамках парадигмы.
Кризис парадигмы вызывает к жизни неординарную науку: начинается процесс размывания догм и, как следствие, ослабляются правила нормального исследования. Перед лицом аномалий ученые теряют веру в прежде незыблемую теорию. Утрата начальной точки опоры часто сопровождается бурными дебатами по поводу философских оснований и проблем методологии. Эти симптомы кризиса продолжаются, пока через горнило новаций не пройдет иная парадигма и расшатанная теория не уступит место другой “нормальной науке”, которая, впрочем, спустя более или менее продолжительный период времени принесет новые аномалии, за кризисом последует временная стабилизация, а потом начинается новый виток. Переход к новой парадигме (скажем, от птолемеевской астрономии к коперниканской) описывается Т. Куном как геш- тпалып-переориентация. Оперируя все тем же, что и прежде, набором данных и помещая их в систему новых связей, научное сообщество вынуждено маневрировать. Так переход от одной парадигмы к другой образует научную революцию. После научной революции множество старых измерений и операций становятся нецелесообразными и заменяются соответственно другими16.
Триумфу парадигмы должны предшествовать убеждения личного (либо эстетического) плана со стороны тех, кто ее поддерживает и развивает, пока не будут получены надежные аргументы. Но и тогда, когда аргументы есть, их нельзя считать решающими. Конечно, ученые — люди рассудительные, и тот или иной довод способен убедить многих. Но нет такого аргумента, чтобы убедить всех. Необходимо не столько обращение одной группы, сколько “перераспределение доверия среди специалистов”. Следовательно, акцентируется внимание на роли и значении субъективного фактора, личностного момента в научном познании.
3.2. 	Теория К. Поппера и аналитическая философия
В современной философии науки особое место принадлежит постпозитивизму К. Поппера, который можно определить не просто отдельной теорией, а целым направлением. В философской литературе К. Поппера связывают с неопозитивизмом, в частности с деятельностью Венского кружка. Тем не менее, как и Л. Витгенштейн, он никогда не был его членом. Эта легенда развенчивается им самим в “Ответе моим критикам”, а в “Автобиографии” он взял на себя ответственность за смерть неопозитивизма. О. Нейрат не зря назвал К. Поппера “официальным оппонентом” кружка. В самом деле, принцип верификации как принцип определения значимости он заменил критерием фальсифицируемости (демаркационное отличие науки от ненауки). Почтенный, но устаревший индуктивный метод мыслитель заменил на дедуктивный метод доказательства. В отличие от членов кружка он доказывал, что “протокольные пред¬
109


Раздел З
ложения” не абсолютны и даже не дефинитивны по природе. Предпочтительны, по его мнению, те научные теории, которые менее вероятны (как лучше контролируемые). В метафизике таких философов, как И. Кант, Г. Гегель, К. Маркс, Дж. Стюарт Милль, Д;ж\ Беркли, Ф. Бэкон, Аристотель, Платон, Сократ, он видел “прародительницу” науки. Их ему удалось прочитать под новым углом зрения, а досократиков он интерпретировал в эпистемологическом ключе, как создателей традиции критической дискуссии. Мыслитель обратился к классическим проблемам, таким как “телесно-ментальное отношение”, “проблема смысла” или “бессмысленность истории”. Драма нарастающего насилия не переставала занимать этого “яростного противника тоталитаризма”17. О сути своей программы он говорил: “Хватит копаться в словах и смыслах, важно разобраться в критикуемых теориях, обоснованиях и их ценности”18.
К основным направлениям философствования К. Поппера можна отнести следующие: центральная задача философии — познание мира19; познание мира осуществляется в форме научных теорий: “теории — это сети, предназначенные улавливать то, что мы называем “миром”, для осознания, объяснения и овладения им”20; подлинное познание реализуется как “рост научного знания, как смена теорий”21; метод обеспечения роста научного знания состоит в “четкой формулировке обсуждаемой проблемы и критическом исследовании различных ее решений”22; критический анализ имеет дело с проблемами, которые в случае научно-эмпирической теории выступают как противоречия теории и экспериментальных фактов.
Метод науки — это метод смелых, дерзких предположений и изобретательных и решительных попыток их опровергнуть.
Дерзкая теория — это теория с богатым содержанием — во всяком случае, более богатым, чем у теории, которую, как мы надеемся, она должна сменить.
Что наши предположения должны быть дерзкими, непосредственно вытекает из того, что я говорил о цели науки и о приближении к истине: дерзость, или богатство содержания, связана с богатством истинностного содержания; поэтому ложностное содержание на первых порах можно игнорировать.
Вместе с тем возрастание истинностного содержания само по себе не гарантирует увеличения правдоподобности. Поскольку увеличение содержания — дело чисто логическое, и поскольку истинностное содержание возрастает вместе с ростом содержания, единственное поле для научных дебатов — и особенно для эмпирических проверок — это вопрос о том, не возрастает ли при этом и ложностное содержание? Таким образом, наш конкурентный поиск правдоподобности превращается, прежде всего с эмпирической точки зрения, в конкурентное сравнение ложностных содержаний (что некоторые люди воспринимают как парадокс). Похоже, что и в науке (как однажды сказал Уинстон Черчилль) войны никогда не выигрываются, а всегда проигрываются.
Поппер К.Р. Объективное знание: Эволюционный подход /
К.Р. Поппер. — М. : Эдиториал УРСС, 2009. — С. 8Ф-85.
110


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
Исходное звено всех рассуждений К. Поппера — теория. На первый взгляд, кажется, что она вполне приемлема для неопозитивистов, но это не так. Неопозитивист начинает философию науки либо с логического анализа языка, либо с предложений наблюдения. К. Поппер с такой постановкой вопроса категорически не согласен. Дело в том, что теория “господствует” и “над экспериментальной работой, и над языком”23. То и другое интерпретируется в свете теории. К. Поппер исходил тем самым из принципа теоретической относительности.
Согласно К. Попперу, неверно, что научное познание начинается с фактов, их наблюдений и описаний, ибо и первое, и второе, и третье теоретически “нагружены”. Теоретическая “нагруженность” факта означает, что он непременно определенным способом интерпретируется, а это невозможно без теории. Если интерпретация противоречива, то это не означает, что она отсутствует. Противоречивая интерпретация, будучи с точки зрения рациональной дискуссии невыносимой, свидетельствует о необходимости смены старой теории новой. К. Поппер полагал, что со своей концепцией фактов и базисных предложений неопозитивисты не в состоянии избежать “ловушки психологизма”24. Если базисные высказывания не интерпретируются теоретически, то есть посредством универсальных предложений, то они непременно выступают “формой чувств”, а это как раз и ведет к психологизму как негативному с научной точки зрения явлению.
Любая теоретическая система, если лишить ее основания, рушится как карточный домик. К. Поппер стремился подтвердить это правило в своей критике неопозитивизма. Отрицание фактуального базиса науки тотчас же ставит под решающее сомнение и феномен подтверждения теории, следовательно, и верификацию, и индуктивный метод (восходить к теории не от чего), и различение (демаркацию) научного и ненаучного знания, и даже тезис об истинности научной теории25.
Если верификация теории фактами невозможна, то имеет место нечто другое, чем верификация, а именно фальсификация (опровержение). Базисные предложения способны фальсифицировать, опровергать теорию. Существует явная асимметрия между верификацией и фальсификацией. Если даже признать возможность подтверждения, то тем не менее ясно, что универсальное предложение никак не может быть обосновано конечным числом подтверждений. С другой стороны, “всего одно базисное предложение способно опровергнуть весь теоретический закон” 26.
Вместо подтверждения К. Поппер использовал представление о подкреплении теории. Подкрепление теории придает ей не истинность, а лишь устойчивость, укрепляет ее. Он признавал наличие степени подкрепления, но ставил ее в зависимость от степени фальсифицируемости: “Гипотеза, которая фальсифицируема в более высокой степени или более проста, также и подкрепляема в более высокой степени”27. Лучше всего подкрепляются наиболее точные теории. Хироманты и гадатели также оперируют теориями, но такими, которые в силу их расплывчатости не подкрепляются. К. Поппер иронизировал над нео¬
111


Раздел З
позитивистами: “раз вы считаете наилучшими наиболее вероятные теории, то, по сути, поддерживаете позиции хиромантов и гадателей, то есть людей, руководствующихся ненаучными теориями”28.
Таким образом, К. Поппер исследует проблему творчества в контексте принципов проверки — верификации и фальсификации. Исследование, считает мыслитель, начинается не с наблюдений, а с проблем практики или теории, оказавшейся в критическом состоянии. Проблема часто состоит в неоправдав- шемся ожидании. По своей логической природе проблема есть противоречие между установленными положениями. Проблемы возникают в силу того, что “мы располагаем культурно-биологической памятью, которая есть плод сначала эволюции биологической и только потом — культурной. Когда некий осколок памяти (ожидание, гипотеза, предание) раздражается от соприкосновения с реальным фактом, рождается проблема”29. Иногда, пишет К. Поппер, спускаясь по некой лестнице, мы замечаем, что это не та лестница, которую мы ожидали увидеть, или, наоборот, вдруг открываем, не предполагая, что это просто другой спуск. Исследование, стало быть, начинается с поиска выхода из затруднения, где творческое воображение необходимо. Как, впрочем, необходимо понимание разницы между контекстом открытия и контекстом доказательства. Одно дело — психологический процесс, или генезис идей, и совсем другое — их доказательство. У научных идей “нет привилегированных источников: миф, метафизика, сон, галлюцинации могут породить открытие. Важно при этом, что так или иначе они должны подтверждаться фактами, быть контролируемыми и обоснованными”30.
Исследование начинается с проблем, а чтобы их решить, нужны гипотезы. Выдвинутые гипотезы подлежат проверке путем извлечения из них следствий и анализа того, что они дают. По характеру следствий мы судим, подтверждается гипотеза или нет. Для своего подтверждения теория должна быть в принципе контролируемой, или, другими словами, фальсифицируемой со стороны фактов. В самом деле, если нельзя получить следствия, открытые контролю фактов, то это значит, что теория ненаучна. Иной раз метафизическая сегодня теория завтра может стать научной. Так метафизика атомизма времен Демокрита в эпоху Э. Ферми стала научной теорией. Процесс извлечения следствий из теории под контролем базовых (протокольных) предложений, которые, как мы знаем, описывают факты, и составляет суть контрольно-дедуктивного метода.
В логической перспективе контроль не имеет конечной дефинитивной точки, ибо любой последующий контроль способен опрокинуть теорию, десятилетиями считавшуюся неуязвимой, что подтверждается историей науки.
Между верификацией и фальсификацией существует логическая асимметрия. Миллиарды подтверждений не способны увековечить теорию, но достаточно одного негативного факта, чтобы логически подорвать ее. Из подобной асимметрии К. Поппер извлек методологический принцип: поскольку теория остается подверженной опровержению, то следует испытывать ее фальсификацией, ибо чем раньше будет найдена ошибка, тем быстрее мы найдем другую,
112


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
лучшую теорию для необходимой проверки. К. Поппер впервые по-настоящему оценил позитивную силу ошибки. Опыт, любил он повторять вслед за Оскаром Уайльдом, это имя, которое мы даем собственным ошибкам. “От научной теории я не требую, чтобы она была выбрана позитивным образом раз и навсегда; однако я требую, чтобы ее логическая форма была явной для средств эмпирического контроля в негативном смысле. Эмпирическая система не должна исключать опровержения опытом”31. Адекватность такого критерия обнаруживается, когда мы обращаемся к метафизическим системам. Они всегда верифицируемы (ни один факт не подтверждает хотя бы одну из многих философий истории) и неопровержимы ничем (никаким фактом можно ниспровергнуть философию, историю или некое религиозное видение мира).
Заслуживает внимания решение К. Поппером проблемы индукции. В прошлом термин “индукция”, размышляет К. Поппер, использовался двояко: а) индукция перечисления; б) индукция элиминации. Первая — индукция повторения, или перечисления, — должна бы обосновывать некое теоретическое обобщение. Малоценность такого способа рассуждения очевидна: сколько бы спектров атомов водорода мы ни наблюдали, нельзя сказать, что все спектры одного и того же рода. Следовательно, при помощи этой индукции ничего нельзя обосновать. С другой стороны, индукция посредством элиминации основана на методе вывода или опровержения ложных теорий. Итак, индукция ничего не обосновывает, а методов, основанных на чистой рутине, не должно быть. Обычно думают, что от частных утверждений через упорядочение экспериментальных данных мы идем к универсальным суждениям, то есть гипотезам и теориям. Но по причине неисчислимости первых любой из полученных таким образом выводов не будет логически безупречным32.
В то же время основу индукции составляет или аналитическое утверждение (тавтология), или синтетическое утверждение (эмпирическое). Значит, если бы принцип индукции был чисто логическим, не было бы никакой проблемы индукции, ибо все индуктивные выводы были бы логическими трансформациями выводов дедуктивной логики. Может ли быть принцип универсально-синтетическим утверждением? Если мы видим его истинность в опыте, возникают те же проблемы, что и вначале. Для его обоснования мы должны применить индуктивные выводы, а для оправдания последних нам придется принять индуктивный принцип более высокого порядка и т. д. Таким образом, любая попытка как-то обосновать индуктивный принцип на опыте проваливается, втягивая исследователя в бесконечный регресс33.
Другое предубеждение индуктивистского толка состоит в том, что голова ученого должна быть свободной от предположений, гипотез, подозрений, короче, идеальный ум — tabula rasa, в котором отражается “Книга природы”. Такую позицию К. Поппер назвал “философским мифом обсерватизма”. Но наш ум скорее напоминает доску, испещренную знаками традиции, культурной эволюции. Наблюдение всегда направляется теоретическими ожиданиями, что легко проверить. Нечто, подлежащее наблюдению или доказательству, — это гипотезы (идеи, теории), изобретаемые для решения какой-то проблемы.
113


Раздел З
Никто не взвешивает тела, не описывает форму, не рассчитывает расстояние до центра Луны, не считает песчинки всех пустынь и всех пляжей. Оно и понятно, ведь это никого не интересует, ибо наша культурная память нацелена на другое.
Для плюралистической философии мир состоит, по крайней мере, из трех различных субмиров: первый — это физический мир, или мир физических состояний; второй — духовный (mental) мир, мир состояний духа, или ментальных состояний; третий — мир умопостигаемых сущностей (intelligibles), или идей в объективном смысле; это мир возможных предметов мысли, мир теорий “в себе” и их логических отношений, аргументов “в себе" и проблемных ситуаций “в себе”... Второй мир — мир субъективного, или личного опыта — взаимодействует с каждым из двух остальных миров. Первый и третий мир не могут взаимодействовать, кроме как через посредство второго мира, мира субъективного, или личного опыта.
Поппер К.Р. Объективное знание: Эволюционный подход / К.Р. Поппер. — М. : Эдиториал УРСС, 2009. — С. 154—155.
Ум, очищенный от предрассудков, будет пустым, а не девственным, как ожидают некоторые. “Наблюдения чистого, лишенного теоретического компонента, просто не существует. Все наблюдения, особенно экспериментальные, выполнены в свете той или иной теории”34. Даже животное рождается со множеством подсознательных ожиданий, что вообще-то говоря соответствует своего рода гипотетическому знанию. Врожденным посылкам нельзя доверяться: утрата иллюзий порождает проблемы, ведущие к росту знания путем коррекции и модификации предыдущих сведений.
Теоретическое наследие К. Поппера включает проблему прогресса науки, в процессе развития которой истина становится “регулятивным идеалом”. Нужно в качестве основы научного действия предпочитать теории, в большей степени открытые для контроля. В методологическом плане диалектика для К. Поппера скорее абсолютизация научного метода, и потому есть недоразумение. Как дескридитивная теория, диалектика разрешается либо в банальную тавтологию, либо у “все” и “вся” оправдывающую доктрину. В силу своей He- фальсифицированности, несмотря на декларируемую всесильность, диалектика по сути дела, беспомощна. К. Поппер приобрел широкую популярность своей работой “Открытое общество и его враги”, в которой выступил активным защитником демократии.
114


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
3.3. 	Программа “научного исследования” И. Лакатоса
Непосредственное влияние Т. Куна на экономическую методологию было, впрочем, незначительным. Гораздо более влиятельной оказалась концепция И. Лакатоса. Его новые идеи стали активно осваиваться историками экономической мысли, что, конечно, оказало влияние и на процесс развития неоинституционализма. Влияние, которое оказал на экономическую методологию И. Лакатос, обусловлено рядом обстоятельств. Во-первых, он пошел дальше Г. Куна в сближении собственно научного знания и лежащей в его основе метафизики — “фонового”, прежде всего философского, знания. Если у Т. Куна роль парадигмы в текущей научной деятельности была скорее пассивной, то у И. Лакатоса эквивалент парадигмы — “твердое ядро” научно-исследовательской программы — занял центральное место в составе самой научно-исследовательской программы, главной единицы анализа научных знаний. Во-вторых, И. Лакатос — в отличие от Г. Куна — исходил из предположения, что в одной научной дисциплине могут сосуществовать различные конкурирующие между собой теории. Другими словами, одни и те же факты, или факты, относящиеся к одной и той же предметной области, могут получать разные теоретические объяснения, в равной мере претендующие на истинность и признаваемые в качестве научных35.
Заметим, что в целом ряде положений не согласен с Т. Куном также К. Поппер. Для него “нормальная наука” (в смысле, употребляемом Т. Куном) в самом деле существует, но не как продукт нереволюционного мышления, а скорее как результат не слишком критического подхода к господствующей догме, нежелания обсуждать ее. “Нормальный” ученый, принимающий революционную теорию только тогда, когда ее готовы принять все, является продуктом “порочного воспитания”. Образованный в догматическом духе, он является жертвой доктринерства.
Тезис о несоизмеримости парадигм, по К. Попперу, есть миф, образующий в наше время оплот иррационализма. Суть контртезиса состоит в том, что Т. Кун преувеличивает сложности смены парадигм, а его схема больше отвечает развитию астрономии, чем, например, физики или биологии. Что касается проблемы материи, пишет К. Поппер, то “со времен античности мы имеем три соперничающие между собой концепции: континуальную, атомистическую и примиряющую обе”36.
Наука, по мнению И. Лакатоса, есть и должна быть соревнованием исследовательских программ, соперничающих между собой. Именно эта идея характеризует так называемый утонченный методологический фальсификацио- низм, развиваемый И. Лакатосом в русле концепции К. Поппера. Он различает “фальсификационизм догматический” и фальсификационизм “подлинно методологический”. Первый видит науку как процесс, размеченный прочными конструкциями и непогрешимыми фальсификациями (подобные идеи пропагандировал А. Айер).
115


Раздел З
То, что наши опровержения также могут быть ошибочными, подтверждают как логика, так и история науки. Методологический фальсификационизм исправляет ошибку догматиков, показывая зыбкость эмпирической базы науки и предлагаемых ею средств контроля гипотез. Тем не менее, продолжает И. Лакатос, и методологический фальсификационизм недостаточен. Картина научного знания, представленная как серия дуэлей между теорией и фактами, не совсем верна. В борьбе между теоретическим и фактическим, полагает И. Лакатос, как минимум три участника: факты и две соперничающие теории. Только теперь понятно, что теория отживает свой век не тогда, когда объявляется противоречащий ей факт, а когда о себе заявляет теория, которая лучше предыдущей. Так, ньютоновская механика стала фактом прошлого только после появления теории А. Эйнштейна37.
Однако И. Лакатос в первую очередь говорит об исследовательских программах. Последовательная смена теорий, вытекающих из одного “ядра”, происходит в рамках программы с неопровержимой методологией, показывающей свою ценность, плодотворность и прогрессивность в сравнении с другой программой. Теория для своего развития, становления и укрепления нуждается во времени. Таким образом, история науки предстает, согласно И. Лакатосу, как история конкуренции исследовательских программ. Такой подход выдвигает на первый план взаимосвязь между различными эпистемологиями и историографией науки, а также момент эволюции научного поиска. В этом отличие позиции И. Лакатоса от теорий Т. Куна и К. Поппера. В принципе фальсифицируемости он видит логическую двусмысленность, искажающую историю и приспосабливающую последнюю к своей теории рациональности.
С другой стороны, считает И. Лакатос, согласно теории Т. Куна, научная революция иррациональна, в ней можно увидеть лишь материал приспособления к психологии толпы. В мистическом обращении от одной парадигмы к другой, по Т. Куну, нет рациональных правил, и потому он постоянно попадает в сферу социальной психологии открытия. Научные мутации начинают походить на разновидность религиозного обращения. Тем не менее сам И. Лакатос остается внутри проблематики и атмосферы попперовского фальсификацио- низма.
По мнению И. Лакатоса, есть лишь процесс смены теорий, а вовсе не одна теория, оцениваемая то как научная, то так псевдонаучная. Серия теорий прогрессивна, если каждая новая теория содержит некий избыток относительно предыдущих теорий, объясняет новый, доселе неожиданный факт. Эта серия теорий в их непрерывности мало-помалу обретает очертания исследовательской программы. Программа состоит из методологических правил, некоторые из них указывают, каких путей следует избегать (негативная эвристика), другие рекомендуют пути и методы, которыми следует двигаться (позитивная эвристика). Так программа “отталкивается от методологических решений, которые предлагают считать некоторые гипотезы не подлежащими опровержению. Нефальсифицируемые гипотезы составляют твердое ядро программы. По этому ядру можно судить о характере всей программы”38.
116


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
В соответствии с моей концепцией, фундаментальной единицей оценки должна быть не изолированная теория или совокупность теорий, а "исследовательская программа". Последняя включает в себя конвенциально принятое (и поэтому “неопровержимое”, согласно заранее избранному решению) “жесткое ядро” и “позитивную эвристику”, которая определяет проблемы для исследования, выделяет защитный пояс вспомогательных гипотез, предвидит аномалии и победоносно превращает их в подтверждающие примеры — все это в соответствии с заранее разработанным планом. Ученый видит аномалии, но, поскольку его исследовательская программа выдерживает их натиск, он может свободно игнорировать их. Не аномалии, а позитивная эвристика его программы — вот что в первую очередь диктует ему выбор проблем. И лишь тогда, когда активная сила позитивной эвристики ослабевает, аномалиям может быть уделено большее внимание. В результате методология исследовательских программ может объяснить высокую степень автономности теоретической науки, чего не может сделать несвязанная цепь предположений и опровержений наивного фальсификационизма.
V.
Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструкции / И. Лакатос // Структура и развитие науки. — М. : Прогресс, 1978. — С. 217—218.
Негативная эвристика программы запрещает подвергать сомнению то, что составляет ее ядро. Напротив, вся изобретательность направлена на его артикуляцию и разработку поддерживающих ядро гипотез (так называемый “защитный пояс”). “Кольцо” вспомогательных гипотез призвано сдерживать атаки контролирующих проб и всячески защищать и консолидировать ядро. Исследовательская программа имеет успех, если она успешно разрешает проблемы, и она проваливается в случае, если не способна решить эти проблемы.
Именно поэтому развитие иной исследовательской программы (например, И. Ньютона) протекает в “море аномалий” или, как у Н. Бора, происходит на несвязанных между собой основаниях. Когда последующие модификации “защитного пояса” не приводят к предсказанию новых фактов, программа показывает себя как регрессивная. Отсюда следует, что “нельзя свертывать вновь возникшую исследовательскую программу лишь потому, что она не сумела одолеть более сильную программу-соперницу... Пока новая программа не будет реконструирована рациональным образом как прогрессивное самодвижение проблемы, в течение определенного времени она нуждается в поддержке со стороны более сильной и утвердившейся программы-соперницы”39.
Все же пока наука скорее похожа на поле битвы исследовательских программ, чем на систему изолированных островков. “Зрелая наука состоит из исследовательских программ, не столько предвосхищающих новые факты, сколько ищущих вспомогательные теории, в этом, в отличие от грубой схемы “проверка-и-ошибка”, ее эвристическая сила”40. Слабость исследовательских программ марксизма и фрейдизма И. Лакатос видел именно в недооценке
117


Раздел З
роли вспомогательных гипотез, когда отражению одних фактов не сопутствовало предвосхищение других необычных фактов.
Методологические и теоретические принципы И. Лакатоса успешно коре- лируются с экономической наукой. Параллельное развитие разных научных традиций и школ; слабая их чувствительность к критике, в том числе к фактам, не согласующимся с общепринятыми теориями; место, которое заняла в науке “чистая теория” с ее нефальсифицируемыми постулатами — все эти реальные черты экономической науки получали в концепции И. Лакатоса свое объяснение и — отчасти — оправдание. В результате направленность экономико-методологических исследований существенно изменилась. Вместо привычных рассуждений о предмете и методе, операциональности и верификации, на первый план выдвинулись исследования, в которых существующие научные школы и теории стали переосмысливаться в качестве научно-исследовательских программ или парадигм. Зарождение и эволюция таких программ подвергались историко-методологической, философской реконструкции, включая попытки воссоздания их “твердых ядер”; оценивалась их научная “прогрессивность”41. Тем самым методология вновь обрела интерес к содержанию научного знания42.
Влияние постпозитивистской методологии на экономическую науку способствовало тому, что произошло взаимное сближение экономико-методологических и историко-научных исследований: методологические, философские концепции стали использоваться для объяснения логики развития экономической мысли, а история науки превратилась в своего рода полигон для проверки философско-методологических гипотез.
3.4. 	Эпистемологический (методологический) анархизм П. Фейерабенда
Важным достижением философии постпозитивизма является концепция эпистемологической анархии (анархическая эпистемология) П. Фейерабенда. В книге “Против метода” (1975), во втором издании, П. Фейерабенд высказал убеждение в том, что анархизм хотя и малопривлекателен как политическое явление, зато в качестве профилактического средства для эпистемологии и философии науки незаменим. Следует проститься с химерой простейших правил, с помощью которых якобы можно разобраться в лабиринте исторических связей. История вообще и история революций в частности многообразнее, многостороннее и хитрее, чем может себе представить самый искушенный историк и методолог. Метод, содержащий твердые и неизменные принципы, направляющие научный поиск, не выдерживает столкновения с реальными результатами исследования. Любая норма, как бы прочно она ни была укоренена в эпистемологии, силой определенных обстоятельств рано или поздно оказывается вытесненной другой43.
118


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
Ясно, что подобные смещения не случайны, они не результат недостаточности знания или невнимания, то есть того, что в принципе можно избежать. Напротив, убежден П. Фейерабенд, они необходимы для научного прогресса. Последние дебаты по вопросам философии науки сделали явным факт, что такие события, как коперниканская революция, завоевания современной атомистической теории (кинетическая теория, открытия дисперсии и стереохимии, квантовая теория, волновая теория света и т. д.), утвердились либо благодаря тому, что “некоторые ученые решили не связывать себя больше методологическими нормами, либо в силу того, что неосознанно их нарушили”44. Такая свобода действий не является лишь фактом науки, и она исторически абсолютно необходима для роста научного знания.
Этот рост обеспечивает новая методология, названная эпистемологическим анархизмом. В поддержку своей методологии П. Фейерабенд ссылается на исторический случай. Пример — коперниканская революция, начало которой было положено “твердым убеждением, противоречащим и разуму”, и опытным данным того времени. Убеждение нашло поддержку в других, не менее “безрассудных”, предположениях.
Поиск обретает несколько направлений, возникают новые типы инструментов, данные наблюдений входят в новые связи с иными теориями, пока не установится идеология, достаточно богатая, чтобы снабдить независимыми аргументами каждый факт... Сегодня мы можем сказать, что Галилей был на верном пути, ибо его напряженные усилия в направлении весьма странной для того времени космологии дали в конце концов все необходимое, чтобы защитить ее от тех, кто готов поверить в теорию, если в ней есть, например, магические заклинания или протокольные предложения, отсылающие к наблюдаемым фактам. Это не исключение, а норма: теории становятся ясными и убедительными только после того, как долгое время несвязанные ее части использовались разным образом. Абсурдное предвосхищение, нарушающее определенный метод, становится неизбежной предпосылкой ясности и эмпирического успеха.
Фейерабенд П. Против метода // Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней : в 4 кн. / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — Кн. 4. — С. 685.
Идея устойчивого метода и теория неизменной рациональности опираются на наивный взгляд на человека и его социальную среду. Для тех, кто не желает игнорировать богатство исторических фактов, кто в угоду низменным инстинктам или по соображениям интеллектуальной безопасности не прячет голову в песок так называемых “объективных истин”, вполне очевидно, что есть один принцип, достойный защиты при любых обстоятельствах и на всех фазах развития. Этот принцип гласит: “Может быть успешным любой метод”45.
Необходимо отметить, что в данном случае П. Фейерабенд придерживается общей ориентации постпозитивизма, осознавшего явную несостоятельность
119


Раздел З
неопозитивистской доктрины в решении проблемы теоретического и эмпирического, в делении словаря науки на теоретические термины и термины наблюдения. Категорически настаивая на радикальном варианте тезиса о теоретической нагруженности опыта, развивая куновское положение о несоизмеримости конкурирующих теорий, 77. Фейерабенд отстаивает популярную на Западе собственную позицию методологического анархизма*6.
Как и прочие представители исторической школы, философ усматривает рациональность в соотносимости знания с опытом, подчеркивая, однако, отсутствие каких бы то ни было универсальных оснований соотносящих процедур, более того, утверждая, что как раз конкретный способ приложения логических процедур и определяет нормы рациональности.
Справедливо подчеркивая историчность не только научных идей, теоретических понятий, эмпирических фактов, но и идеалов и норм исследования, 77. Фейерабенд поднимает игнорировавшуюся неопозитивизмом и характерную для постпозитивизма проблему динамики научной рациональности, ее временных изменений. Однако предложенное им решение этой проблемы достаточно одиозно: “существует лишь один принцип, который можно защищать при всех обстоятельствах... Это принцип — все дозволено”47.
Глобальную вседозволенность (anything goes) 77. Фейерабенд разъясняет следующим образом: “...Методологические решения, которые мы принимаем в конкретных обстоятельствах, скорее рациональность образуют, нежели подчиняются предсуществующим канонам рациональности; они никоим образом не могут быть заранее уточнены, не могут быть заранее уточнены, не могут быть уточнены даже с помощью правил формальной логики”48. При этом формулировка методологических норм — прерогатива ученых, а не логиков и философов. В связи с этим, — полагает 77. Фейерабенд, — “рациональность научной деятельности не является проявлением универсального алгоритма научности, а скорее — выступает характеристикой исследования в границах конкретно-исторических типов науки с присущими им специфическими нормативами организации знания”49.
Однако же вопреки фейерабендовской “вседозволенности” историческая изменчивость типов рациональности никоим образом не влечет исчезновение всяких регулятивов поиска. Скажем, революционная ломка канонов классического типа на рубеже XIX—XX веков привела лишь к формированию и последующей кристаллизации А Эйнштейном, 77. Бором, В. Гейзенбергом и другими неклассического типа рациональности с новыми идеалами и нормами исследования.
Различные виды деятельности ученых и их результат — научные теории — реконструируются 77. Фейерабендом как логически несоизмеримые. Куму- лятивистскую модель развития науки, последовательно накапливающей крупицы истинного знания, он считает методологическим предрассудком, не совместимым с подлинной историей человеческих свершений. Ученый убежден, что поскольку смысл и значение теоретических терминов определяются совокупностью связей в системе теории — они неотделимы от нее. А потому
120


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
понятия данного теоретического целого не могут быть логически выведены из новой конструкции. Новая теория дедуктивно не связана с предшествующей, но одновременно должна быть логически состоятельной, то есть обязана непротиворечиво объяснять опытные данные. В ситуации конкурентной борьбы сопоставление альтернативных теорий посредством анализа логической корректности процедур соотнесения этих теорий с опытом не реализуемо, ибо они отвечают различным стандартам рациональности50.
Эпатажность фейерабендовского тезиса о несоизмеримости теорий в свое время привлекла внимание к работам ученого, но не аннулировала идею преемственности в сфере научного знания. Последняя сохранила свои позиции, хотя и не в форме дедуктивного вывода старых смыслов из новых. Притом что все смыслы понятий классической механики (в гамильтоновской формулировке) логически не выводимы из квантовой, — специфическая связь между двумя теориями все же сохраняется, в частности она фиксируется принципом соответствия. В самом общем виде он гласит: теории, справедливые для определенной предметной области, с появлением более общих теорий не устраняются как нечто ложное, но сохраняют свое значение для прежней области как предельная форма и частный случай новых теорий. Кроме того, невозможно игнорировать тот факт, что только применение языка классической механики (с соответствующими ограничениями) обусловило формулировку квантовой механики51.
Постпозитивистский тезис о теоретической нагруженности опыта модифицируется 77. Фейерабендом в прагматистскую теорию наблюдения. “Интерпретация языка наблюдения, — пишет он, — детерминируется теориями, которыми мы пользуемся для объяснения наблюдаемого, и она изменяется вместе с этими теориями”52. Каждая теория, созданная безотносительно к результатам наблюдения и эксперимента, имеет свой собственный опыт, не соотносимый с опытами других теорий. Оттого факты в сущности “продуцируются” теориями и отличаются от последних только функционально. В обобщенном виде это звучит примерно следующим образом: какой бы то ни было опыт (как обыденный, так и научный) целиком определен установками — теоретическими, философскими, психологическими, социальными, в рамках которых он формируется, и обретает присущее ему своеобразие, в связи с чем критика общепринятой теории, опирающаяся на ее сопоставление с экспериментальными данными, — беспочвенна и малоэффективна.
Исходя из этих соображений, 77. Фейерабенд постулирует принцип пролиферации (размножения) — требование конструирования максимально возможного числа теорий, способных размножаться подобно раковым клеткам. Будучи несоизмеримыми со старыми теориями, новые теории, утверждающие свою точку зрения на факты, завоевывают свое место под солнцем в процессе жестокой конкурентной борьбы. Взаимная критика конфронтирующих позиций и обеспечивает развитие науки. Она — решающее средство оценки концептуальной системы, претендующей на признание.
121


Раздел З
В результате неэкспериментальные данные подтверждают либо опровергают теорию, а критика и отказ от альтернативных гипотез элиминируют факты, потенциально не совместимые с данной системой знания. Эмпирически обоснованные теории, согласно 77. Фейерабенду, почти неотличимы от мифа и бытуют в науке только благодаря поддержке сообщества верующих, возглавляемых лидерами (будь то священники или нобелевские лауреаты), а также ложной ориентации на “приближение к истине”. Лишь пролиферация способна обеспечить такие условия научного творчества, которые предельно повышают эффективность деятельности ученых, допуская создание “даже наиболее нелепых продуктов человеческого разума”53.
Органичным и естественным следствием пролиферации выступает “плодотворный” релятивизм, исключающий возможность сравнения несоизмеримых продуктов подобного “мифотворчества” под углом зрения из истинности либо правдоподобия. В итоге, согласно философу, гносеологический плюрализм становится адекватной философско-методологической стратегией построения моделей развития науки. А научный поиск превращается в увеличивающийся океан несоизмеримых конструкций в котором каждая теория (сказка, миф) является частью одной совокупности.
Познание, как утверждает 77. Фейерабенд, “не является процессом, который приближается к некоторому идеалу. Познание оказывается в этом случае океаном постоянно увеличивающихся альтернатив, каждая из которых принуждает другие уточнять свои точки зрения, и все они вместе вносят свой вклад — благодаря процессу конкуренции — в развитие мощи нашего мышления”54.
Атакуя неопозитивистскую установку на эмпирически обоснованную, чистую, бесценностную теорию, 77. Фейерабенд полагает, что в науке, подобно любой форме идеологии, имеют место предрассудки, сомнения, страсти. Господство разума в ней относительно. И если лишить науку всего субъективного, ценностного, девиаций и ошибок, то она “вообще испарится. Эти “девиации”, эти “ошибки” и являются “предпосылками прогресса”55.
Соответственно, ученый не рекомендует руководствоваться в теории познания четкими правилами и критериями, а исходить из принципа “anything goes” — “пригодится все”. Методология не нужна, ибо создание, проверка и применение методологических правил и критериев относится к компетенции конкретного научного исследования, а не философии.
Реальная история науки, по 77. Фейерабенду, мало походит на стройную “логику знания”, в которую каждый исследователь вносит свой вклад. Бытующий плюрализм теоретических конструкций, постоянная конкуренция альтернативных программ обусловливают развитие знания как смену несоизмеримых и несовместимых теорий. Теоретико-методологический монизм, полагает философ, — всего лишь фикция, созданная западной цивилизацией с ее “священным культом науки”. Единственно же “честная” позиция, по мнению 77. Фейерабенда, — позиция мировоззренческого и методологического анархизма, в рамках которого должны быть уравнены все формы культуры, признаны правомерными любые методы освоения мира, в том числе интуитивные
122


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
и спекулятивные. “Существуют мифы, существуют догмы теологии, существуют метафизика и множество других способов конструирования взгляда на мир. Очевидно, что плодотворный обмен между наукой и такими “ненаучными” мировоззрениями будет даже в большей степени нуждаться в анархизме, чем в самой науке. Анархизм не только возможен, он необходим как для внутреннего прогресса науки, так и для развития культуры как целого”56.
^ “Монистический грех" европейской философии П. Фейерабенд иску па- ^ ет своей релятивистско-плюралистической концепцией культуры. Согласно ей, каждая научная теория, как и любая форма культуры, предполагает собственное мировоззрение, опирается на только ей присущую онтологию. Это обусловливает несоизмеримость различных мировоззрений и онтологий, недопустимость гипостазирования, скажем, науки в ущерб иным формам сознания, предпочтения рационального иррациональному и т. д.
Уравняв науку с мифом, поэзией, пропагандой, эпистемологический анархизм Фейерабенда столь же решительно порывает с универсалистскими заявками философии на роль “демиурга культуры”. Метафизика, как и наука, искажает реальность рамками строго фиксированных канонов ее теоретического воссоздания. Отстаивая позиции культурологизма и релятивизма, Фейерабенд, в сущности, отвергает возможность объективно значимого философского учения о бытии. В результате возрождается неопозитивистский феноменализм, перекочевавший, правда, из области эпистемологии в область культурологи, что усилило его субъективно-психологическую окрашенность. Если мир ученого (или философа) структурирован и определен теорией (либо иным культурным феноменом) и принципиально меняется с принятием новой теории, несоизмеримой с предыдущей, то ученый (философ) — всегда только пленник созданной им же конструкции, лишенный возможности выхода за ее пределы, в мир объективных реалий”.
Храмова В.Л. Культурологические образы науки в постпозитивизме / В.Л. Храмова // Софія. Культурологічний журнал. — 2011. —№ 11.-С. 36-37.
V J
В сущности, критика/!. Фейерабендом “философского образа” науки и пропаганда им свободного научного поиска в рамках “анархистской” теории познания опирается на тривиальную констатацию общеизвестного факта: метаязык описания научной деятельности обеспечивает не только более высокий уровень структурной организации последней, но одновременно и ее определенное обеднение. Что с лихвой компенсируется объединительной функцией этого метаязыка, обеспечивающего прежде всего как синхронные связи различных областей науки, так и диахронные отношения исторических этапов развития одной области. Более того, философская рефлексия выводит науку на общекультурный уровень рациональности, фиксируемый в пределе категориальными структурами-идеями уникально-универсального плана. С одной стороны, они моделируют всеобщенеобходимые типы мироотношения данного
123


Раздел З
исторического периода, формируя стиль мышления эпохи. С другой — “восходят к юнгианским архетипам коллективного бессознательного, вписывают конкретно-исторические культурные феномены (в том числе и науку) в опыт рода, обосновывают (наряду с прочими факторами) соизмеримость различных ступеней становления homo sapiens57.
“Анархизм” научной деятельности П. Фейерабенда определяется последовательно релятивистской и плюралистической концепцией культуры в целом. Культура — “хаос”, и каждый феномен ее предполагает собственное мировоззрение, свою онтологию, которые несоизмеримы с другими мировоззрениями и онтологиями. Поэтому бессмысленно искать “демиурга культуры” как в образе естествознания, так и в образе философии с ее универсалистскими претензиями на теоретически значимое учение о бытии. Культурологический феноменализм П. Фейерабенда, сменивший неопозитивистский феноменализм теоретико-познавательного опыта субъекта, подменяет познавательное (и метафизическое) отношение к миру этическим и психологическим58.
Следуя теории “социальной стратификации”, ученый вслед за Б. Барбером, Р. Дарендорфом, П. Сорокиным и другими членит общество на “малые группы”, выделяемые по возрастным, профессиональным, национальным, половым параметрам. Эти группы являются носителями своеобразных культур, в основе которых — традиции. В толковании П. Фейерабенда традиция — сложная социальная система, фундирующая деятельность и мышление своих сторонников с помощью известной совокупности имплицитных предпочтений. Подобному “жесткому ядру” отвечает некоторая форма социальной организации, особый способ деятельности и мировоззрение как репрезентант интересов сторонников либо участников традиции. Конкуренция подобных традиций, по мысли философа, и есть основное содержание исторического процесса59.
При этом традиция — не только особый способ функционирования норм и установок, опосредующий связь прошлого с настоящим и будущим, не только механизм социального наследования. Анализируя общественные феномены с точки зрения их традиционности, П. Фейерабенд опирается на элементарное общественное отношение, на антиавторитарную “минимальную” систему социальной деятельности, которая предполагает известную свободу выбора и более демократичное управление, нежели управление посредством юридических законов. Плюрализм относительно стабильных социальных клеточек-традиций создает возможность социального обоснования плюрализма теорий, связанного с “эпистемологическим анархизмом” П. Фейерабенда.
Главное содержание теории традиций ученого есть констатация факта и одновременно обязательно нормативное требование социально-политического и интеллектуального плюрализма. Равноправие традиций для философа — основная атрибутивная характеристика “свободного общества”. Их классификация предполагает как формы практического, духовно-практического, теоретического освоения мира, так и социально-психологические стереотипы60.
Мыслитель отвергает какой бы то ни было абсолютный оценочный критерий применительно к самодовлеющим, объективным традициям: “традиции
124


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
не являются ни хорошими, ни плохими, они просто есть”61. Желательные либо нежелательные качества традиция обретает только при сравнении ее с другой традицией. В этом случае оценка привносится извне и является весьма условной, последовательно релятивной. В этом контексте единственно разумной философией становится релятивизм, “поскольку он придает значение плюрализму традиций и ценностей”62.
Каждая традиция по-своему, только ей присущими методами, завоевывает популярность. Попперовская “рациональная дискуссия” при этом вовсе не является единственно возможной формой решения проблемы. Укреплению традиций служит не только научное обоснование, но и убеждение, аргументация ad hominem. В этом плане сатира Б. Брехта либо парадоксы Б. Шоу не менее серьезны, нежели научный спор.
Релятивность и многообразие средств обоснования обусловлены “ядром” традиции, ее мировоззренческими предпосылками. Последние суть “прагматическая философия”, порождаемая либо в процессе созерцания, либо в ходе реализации социальных преобразований. Для нее характерны непрояснен- ность исходных принципов, ситуационность, спонтанность. Эта форма сознания опирается на упоминавшуюся выше антиметодологическую максиму Фе- йерабенда: “все дозволено” {any thing goes)63.
Причем “существует по крайней мере два разных способа принятия коллективного решения, которые я назову направляемым {guided) и открытым обменом взглядами”64, — пишет ученый. Под “направляемым” способом он понимает “подтягивание” к традиции субъектов, еще не приобщенных к ней. Подобный характер действий к добру не приводит, ибо искусственно ограничивает возможности человека. Даже наука и практика как своеобразные традиции не могут быть универсализованы, более того — их необходимо дополнить иными “формами жизни”: религией, астрологией, а если угодно — то и ритуальными танцами дождя. Только вобрав в себя все феноменальное многообразие культуры, человек становится творческой личностью. Пропагандируемая всеядность и терпимость, по П. Фейерабенду, — “залог гуманизации общества”65.
Идеальное “свободное общество” не навязывается извне, но возникает только тогда, когда люди, решая частные проблемы в духе сотрудничества, формируют защитные структуры”66. Последние обеспечивают неприкосновенность, устойчивость, замкнутость и автономность каждой традиции, в рамках которой только и возможна свобода волеизъявления и социального действия.
“Открытые дебаты” как способ принятия коллективного решения допустимы в период революционных потрясений, когда прежние “защитные структуры” подвергаются резкой критике снизу, насильственно разрушаются, освобождая место для новых социальных институтов и норм, для новых традиций67.
Нынешняя наука, согласно П. Фейерабенду, исключает подобную возможность, отказывается от свободной дискуссии с ненаучными сферами деятельности. Оттого она оценивается ученым как наиболее догматичная и агрессивная традиция, узурпированная власть в “сциентистском обществе”. Используя миф “научной рациональности”, ученые навязывают обществу представление
125


Раздел З
о науке как идеале объективного мышления, универсальном средстве, способном обеспечить общественный прогресс. В связи с этим единственно правомочным полагается догматическое научное образование. “Однако наука нисколько не превосходит иных, подавляемых ею, традиций. Изобретатели мифа основали культуру, тогда как рационалисты и ученые просто изменили ее, и не во всем к лучшему. Поэтому в свободном обществе целесообразно отделение науки от государства, подобно тому, как в свое время от последнего были отделены религия и церковь. Миф, религия, наука, искусство должны мирно сосуществовать, обогащая друг друга, упрочая соответствующие традиции, которые фундируют деятельность и мышление всех желающих”68.
“Защитная структура”, опирающаяся на право, обеспечивает равный учет интересов всех традиций и не допускает трансформации частной партийной линии “в позицию объективного безошибочного судьи, неподвластного критике”. П. Фейерабенд сражается за идеологически нейтральное государство, в котором юристы обеспечивают законный порядок для свободного развития всевозможных традиций. Он пропагандирует “свободное “общество”, которое должно возникнуть “изнутри” освобожденной человеческой природы согласно принципам “прагматической философии”, ибо каков человек — таково и общество. И “орды радикальных интеллектуалов”, социологов и политологов здесь бессильны69.
Культурология П. Фейерабенда, таким образом, опирается на “три кита”: “юридическое государство” как идеальный образ современного капитализма, универсальная многообразная “человеческая природа” и опосредующее звено — не знающая ограничений абстрактная социальная активность, продуцирующая всевозможные способы деятельности и типы социально-психологической общности (традиции).
Безусловно, мощная стихия саморазвития человечества далека от сознательного управления. Еще сегодня мы, в лучшем случае, — летописцы мирового духа, а не его субстанция. Человек — не во вне, а внутри общего русла культурного становления homo sapiens. А потому и не может управлять этим становлением извне, вытащив себя, подобно барону Мюнхаузену, за волосы из общего потока бытия.
Однако мировая философская мысль, осмысливая исторический процесс, неуклонно шла к осознанию его активно-деятельностного начала — универсальной творческой личности с имманентной свободой выбора как формой реализации социальных закономерностей. Это как раз и привело к дискредитации линейно-детерминистского стиля мышления и содействовало признанию вероятностной логики становления социокультурного бытия, принципиальной вериабельности исторического процесса с характерными спонтанными флуктуациями общественных отношений. За них ответственен прежде всего Человек как активно-деятельностное самоорганизующее начало глобальной целостности “Человек-Вселенная”. Такой подход принципиально меняет общепринятое в марксистской литературе содержание некоторых ключевых категорий, в частности — естественноисторической необходимости и свободы70.
126


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
Гипостазируя стихийность исторического процесса, П. Фейерабенд от- ' рицает необходимость управлять развитием при помощи абстрактных идей или философии типа марксизма. Однако это не означает, что Фейерабенд перечеркивает исходный тезис постпозитивизма об “идеологической нагружен- ности" любой деятельности. Нет, безусловно, отдельные группы будут руководствоваться известными идеями, учиться друг у друга. Со временем в результате коррекции различных взглядов возможно возникновение единых идеологий для достижения общих целей. Но принципиально важным является то обстоятельство, что к этим идеологиям приведут решения в конкретных и часто непредсказуемых ситуациях, они отразят чувства, надежды, мечты тех, кто решения принимает, они не могут быть предугаданы при помощи абстрактных идей группы специалистов. Не исключено, что идеология будущего может быть подобием мифа либо театра Б. Брехта, или даже кинематографа. А пока — Фейерабенд предчувствует “смерть философии", освобождающую место для “гражданских инициатив".
V
Храмова В.Л. Культурологические образы науки в постпозитивизме / В.Л. Храмова // Софія. Культурологічний журнал. —
2011. — № 11. — С. 41.
Таким образом, естественноисторическая необходимость определяется не жестко детерминистской логикой общественно-экономического развития в русле формационных закономерностей, а единой для эволюции “косного” вещества, живого вещества, общества вероятностной логикой становления, содержащего целый спектр предрасположенностей, множество вариантов будущего в настоящем. Ее постижение возможно в процессе теоретического освоения закономерностей движения некоей “социальной органики” — самодостаточной и спонтанно самоорганизующейся нелинейной системы в рамках единой универсальной целостности “Человек-Вселенная”. Она причудливо сочетает и культурно-историческое творчество на основе свободного выбора, ограниченного, правда, объективными предпосылками, а также социально обусловленное системой смысложизненных ценностей, и взаимосвязь дискретного и континуального в историческом процессе с его стихийностью, культурным традиционализмом, спонтанными потрясениями.
Свобода в этом контексте оказывается не “осознанной необходимостью”, а исторически значимым выбором в “точке бифуркации”. Этот выбор — проявление самоорганизации, саморегулирования социальной системы.
127


Раздел З
3.5. 	Концепция “исследовательских традиций” Л. Лаудана и “теория эволюции” С. Тулмина
В концепции Л. Лаудана наука определяется как “тип деятельности, направленный на решение проблем”. Базовыми характеристиками модели научного развития он считает следующие. “1) Эмпирически или концептуально решенная проблема составляет единое основание научного прогресса. 2) Цель науки сделать максимально значимыми эмпирически решенные проблемы и снизить значение аномальных эмпирических и концептуальных проблем, пока не решенных. Отсюда следует, что, когда мы заменяем одну теорию на другую, эту новацию только тогда можно считать прогрессом, когда новая теория лучше старой преуспевает в решении проблем”71.
Говоря о главном контроле любой теории, Л. Лаудан уточняет два момента. Во-первых, ценность теории относительна, так как говорить об абсолютных мерках применительно к эмпирическим и концептуальным верованиям не имеет никакого смысла. Во-вторых, теории не живут обособленно, поэтому следует учитывать спектр проблем. Например, теория эволюции отсылает к группе теорий, исторически и концептуально между собой связанных, в основе которых лежит предпосылка, что все органические виды имеют общий корень. Атомистическая теория также отсылает к группе представлений с общей посылкой о дискретности материи.
Соединяя парадигмы Т. Куна с идеей программ научного исследования И. Лакатоса, Л. Лаудан убежден, что понимание и оценку научного прогресса может дать только более общая теория. О негибкости куновской теории парадигм, по мнению Л. Лаудана, говорит не вписывающийся в нее факт, что многие макситеории эволюционировали во времени. С другой стороны, и определениям научного прогресса, данным И. Лакатосом, также мало соответствуют исторические факты. По мнению И. Лакатоса, последствия накопления аномалий прямо не отражаются на оценке исследовательской программы. Но история науки не дает тому безусловных подтверждений, напротив, часто свидетельствует об обратном72.
Для понимания научного прогресса Л. Лаудан предлагает теорию “традиций исследования”. Примерами таких традиций он считает дарвинизм, квантовую теорию, электромагнитную теорию света. “Любая интеллектуальная дисциплина (научная и ненаучная) имеет богатую историю традиций: эмпиризм и номинализм в философии, волюнтаризм и детерминизм в теологии, бихевиоризм и фрейдизм в психологии, утилитаризм и интуиционизм в этике, марксизм и либерализм в экономике, механицизм и витализм в физиологии”73.
Некоторые характеристики, общие для разных традиций, сформулированы Л. Лауданом так: “1) Каждая традиция исследования имеет определенное число специфических теорий, составляющих и объясняющих ее суть. 2) Каждая традиция характеризуется некоторыми метафизическими и методологи¬
128


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
ческими особенностями, их совокупность сообщает традиции индивидуальные черты, отличающие ее от других. 3) Каждая традиция исследования (в отличие от отдельных теорий) проходит через чреду разнообразных детализирующих (нередко взаимопротиворечащих) формулировок, созревающих на протяжении внушительного промежутка времени (в отличие от теорий, часто сменяющих друг друга)”74.
Через совокупность директив традиции создает специфические теории, в том числе и методологические. “Так, ньютонианская традиция неизбежным образом — индуктивистская, ибо принимает только те теории, которые выведены индуктивным путем. Психолог-бихевиорист принимает лишь операцио- нистские методы. С другой стороны, часть директив, заданных исследовательской традицией, онтологичны по характеру. Онтология традиции специфицирует в общем виде типы основных для дисциплины видов сущего. Например, единственно законными и ассимилируемыми теоретическими постулатами бихевиоризма будут публично наблюдаемые физические и физиологические знаки. Если речь идет о картезианской традиции, то есть два приемлемых типа субстанции — материя и мышление — и различные способы их взаимодействия (так, картезианские корпускулы взаимодействуют только при контакте)”75.
Исследовательскую традицию поиска Л. Лаудан определяет как “набор общих положений, относящихся к существу процессов, представленных в данной области изучения, а также методы, рекомендуемые к использованию для исследования проблем и создания теорий”76. Совершенно очевидно, что обратиться к тому, что запрещено метафизикой и методологией традиции исследования, значит оказаться за ее пределами. “Если физик-картезианец начинает говорить о взаимодействиях на удаленном расстоянии, если бихевиорист говорит о бессознательных импульсах, а марксист — об идеях, далеких от экономических структур, в каждом из этих случаев ученый оказывается вне игры, и нарушитель границ традиции становится чужаком”77.
Для Л. Лаудана исследовательская традиция имеет тем больше шансов на жизнь, чем адекватнее ее ответ на все большее число эмпирических и концептуальных проблем. Получается, что предпочтительнее традиция, решающая наибольшее число наиболее важных проблем. Нельзя забывать, что лауданов- ское понятие “традиции исследования” значительно пластичнее, чем “парадигмы” Т. Куна и “программы исследования” И. Лакатоса. “Историческое развитие традиций исследования показывает, что меняются не только вспомогательные теории, но и — со временем — центральные основоположения. В каждый данный момент времени одни элементы традиции важнее и основательнее других. То, что составляло ядро ньютонианской традиции восемнадцатого века (например, абсолютные пространство и время), в ньютонианстве девятнадцатого столетия не имело уже особого значения”. И. Лакатос и Т. Кун, по мнению Л. Лаудана, справедливо полагали, что программа исследования (или парадигма) всегда связана с набором неотторгаемых элементов. Их ошиб¬
129


Раздел З
ка в том, что они не смогли осознать, что элементы этого класса со временем, смещаясь, меняют свой облик.
Заслуживает внимания стремление американского философа С. Тулмина создать новую теорию развития знания в контексте реальной истории науки, общества и культуры, критикуя куновский тезис о несоизмеримости парадигм, он представляет научный прогресс как эволюцию различных дисциплин. Каждая из них является не только известным блоком понятий и методов, но и организованным множеством институтов, социальных ролей и конкретных людей. Они используют указанные понятия и методы как специфические и строгие каноны для достижения институционализированных целей.
Стремление объяснить как связанность и непрерывность в науке, так и интеллектуальные изменения, преобразующие эти дисциплины, позволяет С. Тулмину отграничить одну дисциплину от другой, а также интеллектуальные изменения, преобразующие эти дисциплины. Настаивая на единстве дискретного и континуального, прерывного и непрерывного в развитии знания, ученый предлагает так называемую теорию эволюции “концептуальных популяций” — естественнонаучных теорий, рассматриваемых в качестве “агрегатов понятий” (а не логических систем) и содержащих в лучшем случае “локализованные пакеты логической систематичности”78.
Эта теория строится по аналогии с биологической эволюцией на основе процессов “инновации” и “селекции”. Так, содержание концептуальных систем, подобно биологическим видам, содержащим новшества, регулируются процессом критического отбора, по аналогии с биологической мутацией и селекцией, что обусловливает существенные изменения только при определенных условиях, сопоставимых с экологическими ситуациями выживания-вымирания видов в борьбе за существование. Выживают “концептуальные варианты”, лучше других отвечающие социокультурному климату эпохи, способные к оптимальной адаптации в данной “среде обитания”. Интеллектуальное окружение дисциплин задает рамки, в которых инновации способны уцелеть.
По существу, постнеклассическое знание включает человека в контекст науки не только в качестве объекта исследований, что уже давно и активно происходит в дисциплинах гуманитаристики, но в качестве особого параметра порядка, влияющего на процесс познавательных коммуникаций, на результаты научного знания в целом. Это значит, что управление, экспертное использование такого научного знания, требует совершенно иного опыта, чем тот, который сопряжен с объективным знанием. Это инструмент, который требует более внимательного анализа.
V.
Ярославцева ЕМ. Постнеклассическая наука и современные гуманитарные практики / Е.И. Ярославцева // Постнеклассические практики: опыт концептуализации. — СПб. : Мірь, 2012. — С. 111.
J
130


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
Объяснительный идеал, лежащий в основе отбора теорий, исторически изменчив и выступает, скорее, в форме “популяции понятий”, а не жесткой понятийной системы. Оттого сущностью науки становится изменение. К числу факторов, обеспечивающих, согласно С. Тулмину, выбор “идеала” относятся: “субъективные” — авторитарность, престижность, ценностная ориентация; “объективные” — научная политика государства либо инвестирующих корпораций, связанная с соответствующими экономическими и политическими соображениями; факторы “интеллектуального плана” — избранная парадигма должна обеспечить понимание максимума явлений. При этом решающим фактором становится перспективность объяснительной схемы как некоторой совокупности метаутверждений относительно новых или модифицированных понятий79.
В результате рациональность естественных наук лишается абсолютного основания, она не связана более подтверждением либо опровержением формальных следствий теории, с индуктивной логикой и исчислением вероятностей. Да и отчего, спрашивал С. Тулмин, “рациональность” или “иррациональность” интеллектуальных процедур должна опираться на окончательное и неизменное основание, а не быть подобной, скажем, рациональному или иррациональному страху, позиции и т. п.?”80.
Бесспорно, С. Тулмин делает определенный шаг вперед на пути преодоления альтернатив кумуляции и дискретности, интернализма и экстернализма в процессе реконструкции развития знания. Действительно, научные теории эволюционируют, испытывая воздействие “идеалов естественного порядка”, или “стандартов рациональности и интеллигибельности” как исторически обусловленных “матриц понимания”. То, что не отвечает последним, воспринимается как аномалия, устранение которой стимулирует научный поиск. Однако же последний, в свою очередь, воздействует на принятые стандарты.
В целом, С. Тулмин исследует проблему органичного совмещения когнитивного и социокультурного “срезов” науки, погружая в околонаучный контекст “идеалы” как содержательную основу сопоставления конкурирующих объяснительных схем конкретной дисциплинарной матрицы и модифицируя понятие рациональности как известную разумность научной деятельности, не связанную отныне вневременными, универсальными стандартами, протекающую в рамках исторически преходящей парадигмы интеллигибельности.
Но воссоединить эти аспекты познания с помощью взятой на вооружение дарвиновской теории эволюции не так-то просто. Аналогия между дисциплинами и биологическими видами, скорее, метафорического (а не научного) плана. Механизм интеграции социокультурных и когнитивных ориентиров, позволяющий исследователю рационально принимать решение, остается нераскрытым. Замечание С. Тулмина о том, что в подобных случаях речь идет о “рациональном пари”81, мало что проясняет. “...Самым важным дефектом в его концепции философии науки, — замечает ЛДж. Коэн, — является ее неспособность дать адекватное объяснение рациональности. Даже если мы представляем новые научные идеи как результат эволюционного отбора, мы все же
131


Раздел З
нуждаемся в исследовании точных механизмов, которыми определяется степень успеха идеи в получении такой эволюционной поддержки. Вполне возможно, что каждая дисциплина имеет свои собственные изменяющиеся критерии — свои собственные образцы контролируемого эксперимента. Однако это только подчеркивает необходимость определить некоторую рациональную структуру, которая является общей для всех таких оценок. Аналогично тому, как менделеевская генетика необходима для расширения нашего понимания дарвиновской эволюции, индуктивная логика необходима, чтобы четко сформулировать рациональные принципы, определяющие выбор гипотез на основе контролируемого эксперимента”82.
Кроме того, идеей универсальности процесса адаптации С. Тулмин полностью подменяет идею объективной закономерности развития науки. Так, согласно философу, рациональные соображения (факторы), осознаваясь учеными, детерминируют их деятельность, и тем самым трансформируются в факторы развития науки лишь постольку, поскольку научные популяции (концептуальная и институциональная) отвечают требованиям “экологической” среды. В этом контексте нельзя говорить об объективной логике научного процесса и прогрессивной направленности его изменения. В результате декларируемое органическое воссоединение социологии и психологии научного творчества с логикой науки, а следовательно — и снятие дилеммы экстерна- листского и интерналистского подходов С. Тулминым не реализовано. Более того, игнорируя объективную целенаправленность развития науки, философ элиминирует само понятие истины, замещая его прагматистско-инструмента- листской целесообразностью.
3.6. 	Философско-методологическая программа М. Фридмена
Важным событием в развитии философии экономики стала знаменитая работа М. Фридмена “Методология позитивной экономической науки” (1953), ориентированная на постпозитивизм К. Поппера. Бесспорная заслуга М. Фридмена состояла в том, что он предложил вариант экономической интерпретации попперовской философии фальсификации, хотя сделать это было очень непросто.
Хорошо осведомленный относительно проблем философии экономической теории, М. Фридмен внес свой вклад в их разрешение, опираясь на попперов- скую философию науки. При этом он сделал акцент на статусе позитивной экономической науки, которой противопоставляется нормативная теория и даже “искусство достижения” поставленных целей. Указанного различения нельзя было почерпнуть у К. Поппера, и поэтому М. Фридмен сослался на авторитет Дж. Кейнса-старшего, а мог бы вспомнить более раннего автора, в частности Н. Сениора.
132


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
Исходная установка М. Фридмена привела его к апологетике позитивной экономической теории. В частности, он стремился сделать науку настолько объективной, насколько это возможно. Ведь, позитивная наука имеет дело не с нормативными суждениями, а с фактами. В силу этого основания он относил научный анализ исключительно к сфере позитивной экономической теории83. М. Фридмен не испытывал особого интереса к анализу нормативных суждений, старался остаться на “твердой” почве науки.
Но все, что входит в мир человека, — фактуально, иначе говоря — фиксируемо. Экономические ценности фиксируются и в результате выступают как эмпирические данные. Дескриптивист полагает, что экономика всего лишь описывает эти данные, поэтому он (М. Фридмен) не интерпретирует их на основе теории. Беда его состоит в игнорировании достоинств теории. А ведь именно теоретическая интерпретация эмпирических данных, то есть фактов, как раз и выявляет их ценностное содержание, полностью ускользающее из поля внимания дескриптивиста. Понимая непреходящую значимость теории, мыслитель относился к дескриптивизму весьма критически, но “в силу своей исходной установки, принятой без должного обоснования, даже ему не удалось избежать дескриптивистской ошибки. Апологетика позитивной экономической науки — это самый настоящий дескриптивизм”84.
Если в научном отношении позитивная экономическая наука имеет большое преимущество над нормативной наукой, то вторая “должна ориентироваться на первую”85. М. Фридмен даже полагает, что твердая опора на позитивную экономическую теорию позволяет устранить различия в экономической политике, которая относится к компетенции нормативной науки. Он использует термин “нормативная наука”, но ничего научного в ней не обнаруживает. В конечном счете, в сугубо научном плане содержательный аспект так называемой нормативной науки всецело сводится к позитивной экономической науке. Если добавить к этому, что принцип максимизации результатов экономической деятельности ученый всецело относит к позитивной экономической науке, а как раз этот принцип задает всей неоклассике прагматическую заостренность, то становится очевидным, что в его интерпретации от нормативной экономической науки, строго говоря, ничего не остается. Он приходит, по сути, к парадоксу: все достоинства нормативной науки содержатся в позитивной, но она отличается от последней. Отказаться от своей дуалистической позиции М. Фридмен не в силах. “Разумеется, — отмечает ученый, — между политическими (нормативными) выводами и выводами позитивной экономической науки нет однозначного соответствия; если бы соответствие было, то не существовало бы нужды в отдельной нормативной науке”86.
Однако упомянутой нужды действительно нет, она “волнует” лишь того, кто, изначально постулировав дуалистичность экономической теории, затем оказывается неспособным ее преодолеть. Экономическая наука не дуалистич- на, она имеет прагматический, аксиологический характер. Этим сказано все решающее относительно ее статуса. “Теория позволяет осуществить экономические предсказания и дает им всестороннюю характеристику. Нет абсолютно
133


Раздел З
никакой необходимости сначала весьма искусственно разделять ее на две или даже три части (в последнем случае добавляется тезис об экономическом искусстве), а затем изолировать их друг от друга. Экономические ценности — это понятия (концепты) экономической науки, они не являются ни дескрипциями, как считают сторонники так называемой позитивной науки, ни нормами”87, — считает В А. Канке.
Очень часто теоретический синтез реализуется не посредством объединения теорий, а в процессе переноса из одной концепции в другую основополагающих концептов. Показательный пример: исторически концепт "деньги" восходит к меркантилизму, у Кейнса он находился на одном из передних планов, а затем основатель монетаризма М. Фридмен поставил его непосредственно на первое место... М. Фридмен много сделал для утверждения неоклассической доктрины, но его вклад, например, в теорию ожидаемой полезности свидетельствует о том, что он вышел за ее пределы.
Канке В.А. Философия экономической науки : учеб, пособие /
В.А. Канке —М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 112.
По мнению М. Фридмена, “позитивная экономическая наука принципиально независима от какой-либо этической позиции или нормативных суждений. Ведь она (экономическая наука) занимается тем, “что есть”, а не тем, “что должно быть”88. Видимо, М. Фридмен понимает под этикой нечто ненаучное. При таком ее понимании она действительно чужда экономической теории. Но если иметь в виду научную этику, то придется установить характер связи экономической теории и этики. В таком случае этика обнаруживается в философских проблематизациях экономической науки, в придании им значимости в русле принципа ответственности. Суть дела состоит в том, что экономическая теория изначально содержит в себе этическую составляющую в потенциальном виде, в частности, благодаря принципам оптимальности. Одна из задач философии экономической теории состоит в выявлении и изучении этой составляющей. М. Фридмен явно не учел, что отстраненное отношение экономистов к этике принижает значимость экономической науки. Либо наука признается “рафинированным знанием”, и тогда ученым нет смысла отделять ее от этики, либо она заносится в разряд знания второго сорта, и тогда им в их стремлении к совершенствованию остается посоветовать переквалифицироваться. Лишь первая перспектива — синтез конкретных наук и этики как философской теории — действительно актуальна. Следовательно, фридменовская “апологетика позитивной экономической науки несостоятельна, причем по очень простой причине: она не сопровождается должной философско-научной аргументацией. Конечно, анализируемое эссе не исчерпывается этой апологетикой”89.
Позитивной является лишь та наука, которая предсказывает еще “не наблюдавшиеся явления”90. Позитивная наука должна поставлять предсказания, “предикции”. Разделив экономическую науки на две части — язык (сюда
134


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
входят языки лингвистики, логики и математики) и содержательные гипотезы, М. Фридмен считает первую из них совокупностью тавтологий, а вторую — собранием содержательных суждений. Язык не поддается проверке, следовательно, эта операция применима лишь к содержательным гипотезам. Именно последние непременно следует проверять, ибо иначе вообще не удастся установить контакт экономической науки с реальностью. Итак, смысл аргументации М. Фридмена состоит в том, что при научном подходе к определению статуса экономической теории нет абсолютно никакой альтернативы проверке содержательных гипотез, то есть их сопоставлению с экономическими фактами. Действительно, лингвистика, логика и математика не нуждаются в эмпирической проверке, но не потому, что являются собранием тавтологий, а исключительно постольку, поскольку изначально выступают в качестве “воображаемых структур”, не интерпретированных на область экономических фактов. Сложный мир, например, логики и математики, насыщенный отнюдь не тривиальными путями выработки актуального знания, не сводится к тавтологиям91.
Обсудив принципиальную возможность оправдания теории посредством сравнения ее выводов с наблюдениями (фактами), М. Фридмен рассматривает вопрос о выборе между “альтернативными гипотезами”92. Он приходит к заключению, что, строго говоря, они часто совместимы друг с другом. Аргументация М. Фридмена состоит в том, что, во-первых, “может существовать более одного набора утверждений, из которых следуют остальные утверждения”93; во-вторых, что модели, считающиеся аксиомами и постулатами с одной точки зрения, могут быть теоремами с другой, и наоборот; в-третьих, не следует отождествлять критерии проверки экономической теории как совокупности приемлемых гипотез с проблемой выбора из последних одной единственно правильной, где на первый план выходят аспекты удобства, простоты и экономии усилий94. Все три аргумента справедливы лишь отчасти и, строго говоря, не подтверждают тезис об одинаковой теоретической силе нескольких гипотез. Ссылка М. Фридмена на известную соотносительность аксиом и теорем — “поскольку теоремы и аксиомы в абстрактной модели могут поменяться местами, то же самое может произойти со “следствиями” и “предпосылками” в соответствующей абстрактной модели содержательной гипотезы”95, — также не доказывает его тезис о равнозначимости гипотез. Вопрос о выборе аксиом, например, в математике решается на основании весьма разветвленной системы аргументации. При этом выясняется, что даже изоморфные друг другу системы тождественны не полностью, а лишь в пределах избранного интервала абстракции от тех или иных критериев.
В содержательных с эмпирической точки зрения теориях, например в физике и экономической науке, неравнозначность фактов и теории не позволяет поменять их местами. Так, следствие вызывается причиной, а не наоборот. Вопрос о конвенциях, о выборе среди гипотез первоначально решался достаточно скоропалительно: выбирается та гипотеза, которая проще, удобнее и красивее. Впоследствии от такой практики пришлось отказаться. А. Пуанкаре полагал,
135


Раздел З
что в теории относительности можно использовать как евклидову, так и неевклидову геометрию. Первая проще, значит следует отдать предпочтение именно ей. Но, как показал X. Рейхенбах, такой выбор противоречив, ибо при нем приходится постулировать наличие физических сил, которые не поддаются измерению (а это уже несовместимо с основаниями физических теорий, согласно которым силы подвластны процессу измерений). М. Фридмен начал свое эссе с утверждения, что содержательные аспекты экономической теории непременно должны удостоверяться фактами. Но в его рассматриваемой аргументации он унижает этот правильный принцип до утверждения, что экономические факты не позволяют различать неодинаковые в содержательном отношении гипотезы96.
Необходимо подчеркнуть, что М. Фридмену не удалось доказать правомерность тезисов философии конвенциализма в экономической теории. Суть дела состоит не просто в декларации этих тезисов, а в определении действительно произвольных тезисов в составе экономических теорий, совместимых с фактами. Все содержательные выводы экономической теории должны подтверждаться (фальсифицироваться) фактами. Нет таких содержательных выводов, в частности входящих в состав различных теорий, которые бы не подтверждались фактами. На первый взгляд, заключение, что выводы экономической теории проверяются фактами, представляется чуть ли не банальным. Но это впечатление рассеивается, как только ставится вопрос о соотношении принципов и понятий теории с реальностью. Многие считают, что теория начинается с упрощений, абстракций — одним словом, с идеализаций. Идеализации вроде бы искажают реальность, но благодаря именно им достигается успех теории. Налицо парадокс: огрубление реальности обеспечивает не провал теории, а ее триумф. Указанный парадокс рассматривается в составе философии любой эмпирической науки. Разумеется, он не мог не привлечь внимания М. Фридмена, особенно в связи с дискуссиями по поводу соотношения принципа максимизации результата и мотивов поведения руководителей фирм. Теоретики-неоклассики не могли обойтись в своих рассуждениях без упомянутого принципа, но анкетирование руководителей фирм показало, что они, как правило, не руководствуются им сколько-нибудь сознательным образом97.
Согласно аргументации М. Фридмена экономическая теория создается ради предсказаний. Именно это является ее главной миссией. Поэтому теория проверяется исключительно на стадии осуществления предсказаний и их сопоставления с фактами. Но многие экономисты полагают, что теория проверяется уже на стадии ее создания. В связи с этим ставится вопрос о возможности проверки гипотез с помощью проверки реалистичности их предпосылок. Под предпосылками понимаются те факты, которые используются при создании теории. По мнению М. Фридмена, любая научная теория имеет дело с идеализациями, или с упрощениями и абстракциями. На стадии предсказаний теория должна быть реалистичной, но не на уровне предпосылок. Процесс познания, наращивания реалистичности теории достигается не за счет установления строгого соответствия между идеализациями и реальностью, а посред¬
136


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
ством создания все более эффективных абстрактных моделей, позволяющих осуществить предсказания. С различными оговорками М. Фридмен признает дуализм предпосылок и объяснимых посредством предсказаний явлений, но не видит в этом дуализме какой-либо беды. Если бы он утверждал, что новая теория создается ради объяснения фактов, которые лишь на начальной, но не конечной стадии исследования противоречат друг другу, то его логика была бы безупречной. Однако М. Фридмен рассуждает в парадоксальной манере: предпосылки противоречивы, а теория и объяснения непротиворечивы, идеализации нереалистичны, а осуществляемые на их основе предсказания реалистичны98.
Полагая, что предпосылки выполняют исключительно вспомогательную роль по отношению к теории, М. Фридмен характеризует их посредством высказываний, не лишенных налета парадоксальности. Особенно это относится к следующим двум его утверждениям. (1) “Для того чтобы быть значимой, гипотеза должна исходить из дескриптивно ложных предпосылок; она не принимает в расчет и не объясняет многих сопутствующих обстоятельств, поскольку самый ее успех уже показывает, что эти обстоятельства не имеют отношения к объясняемым явлениям”99. (2) “Факты могут быть внутренне противоречивы, так что с ними не согласуется никакая гипотеза”100. Первое выражение П. Саму эльсон назвал “чудовищным извращением науки”101. Он был излишне резок. Высказывание (1) не лишено логики. М. Фридмен имел в виду, что в теории абстрагируются от некоторых обстоятельств. Если это так, то они не объясняются ею и, следовательно, по отношению к ней являются ни ложными, ни истинными. Таким образом, выражение “дескриптивно ложные предпосылки” неудачно, но “чудовищным извращением науки” оно не является. В отличие от утверждения (1) высказывание (2) не только неудачно, но и основательным образом не согласуется с наукой. Согласно последней любые факты должны описываться теоретически, то есть посредством гипотез.
Прогресс позитивной экономической науки потребует не только проверки и развития существующих гипотез, но и построения новых. Здесь мало что можно сказать на формальном уровне. Построение гипотез является творческим актом вдохновения, интуиции, изобретения; его суть заключается в обнаружении чего-то нового в знакомом материале. Этот процесс надо обсуждать в психологических; а не логических категориях, изучать по автобиографиям и биографиям, а не трактатам о научном методе и стимулировать его с помощью афоризмов и примеров, а не силлогизмов или теорем.
V
Фридман М. Методология позитивной экономической науки / М. Фридман // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. — С. 214.
Итак, М. Фридмену не удалось доказать нереалистичность теории. Любая экспериментальная наука реалистична. Другими словами, она истинностна в том смысле, что ее выводы соответствуют фактам. Указанное соответствие
137


Раздел З
полагает совпадение высказываний, фиксирующих выводы, и высказываний, описывающих факты (наблюдения). Правильно указав на необходимость фальсификации выводов фактами, М. Фридмен напрасно вслед за другими экономистами признал тезис об особом типе соотносительности теории и фактов-предпосылок. Ему хотелось внести ясность в вопрос о статусе экономических понятий. Посчитав их идеализациями, он пришел к выводу о нереалистичное™ экономических понятий. Однако экономические понятия не являются идеализациями, они представляют собой особые понятия-ценности. Сочтя последние, во-первых, за дескрипции и, во-вторых, за абстракции, он совершил двойную ошибку, обусловленную его приверженностью к двум догмам. Согласно первой из них статус всех общественных наук является семантическим, описательным. Согласно второй догме только теория абстракций позволяет установить статус научных понятий102.
Таким образом, М. Фридмену удалось поднять философию экономической науки на тот методологический уровень, который характерен для работ К. Поппера. Свидетельством этого является включение М. Фридменом четырех принципов философии К. Поппера в свое эссе. Это, во-первых, принцип теоретической относительности: факты не воспринимаются без теории; во- вторых, принцип фалъсификационизма: выводы теории должны проверяться фактами, при этом “факты никогда не могут “доказать теорию”, они могут лишь выявить ее ошибочность”; в-третьих, принцип роста научного знания: “любая теория с необходимостью имеет преходящий характер и подвержена изменению с прогрессом знания”; в-четвертых, принцип определения соотносительной силы теории: более эффективна та теория, выводы которой наиболее точны, область ее действия максимально широка, к тому же ей не удается найти альтернативу.
Однако, в отличие от К. Поппера, М. Фридмен берет свой постпозитивизм как нечто данное. Он не чувствует потребности в критике неопозитивистских воззрений. К. Поппер рассуждает, как правило, по схеме “я говорю это, а не то”. В результате он приходит к противопоставлениям, которые придают его суждениям высокую степень определенности. К. Поппер, по сути, никогда не воспроизводит неопозитивистские воззрения, а у М. Фридмена это случается нередко, в частности при определении статуса фактов. Вопреки постпозитивистскому тезису о теоретической нагруженности фактов, М. Фридмен рассматривает факты-предпосылки как автономные относительно теории. Присутствующие в эссе М. Фридмена неопозитивистские положения “работают” не в полную силу. Ему не удается нагрузить их должным образом актуальным в проблемном отношении экономическим материалом.
Что касается центральных тезисов эссе М. Фридмена, а именно о противоречивости позитивной и нормативной экономической науки и нереалистично- сти экономических понятий, то эти положения не имеют прямого отношения к определениям как неопозитивизма, так и постпозитивизма. Оба эти направления совместимы как с признанием, так и с отрицанием дуального, позитивного и нормативного устройства науки. Исторически же ситуация сложилась таким
138


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
образом, что в рамках обоих упомянутых выше философских направлений позитивная наука противопоставлялась ценностным суждениям. Рассматриваемый дуализм в наши дни постепенно рассеивается. Но туман от него стоит все еще весьма плотный, в том числе и в экономической теории103.
В качестве итога необходимо выделить два высказывания М. Фридмена об актуальности философии экономической науки. “Всеобщее поверхностное знакомство с предметом экономической теории порождает презрение к специальному знанию о нем”104. “Обществоведы больше других ученых нуждаются в том, чтобы понимать используемую ими методологию”105. Данные положения не вызывают возражений. В отличие от многих своих коллег М. Фридмен смело представил свои философские воззрения на суд научной критики.
В данном месте уместно одно замечание. Правомерно ли называть тех или иных исследователей, например Дж.С. Милля, А. Маршалла, К. Маркса, М. Фридмена, выдающимися методологами, а затем подвергать их теории суровой критике? На этот вопрос следует положительный ответ. Всегда надо иметь в виду, что выдающиеся ученые являются интеллектуальными лидерами, но не более того. Абсолютная истина неподвластна даже им. Важно другое: в теориях выдающихся методологов значительно меньше несуразиц, чем в концепциях их исторических оппонентов, особенно тех из них, кто вообще не в состоянии представить свои методологические воззрения в сколько-нибудь связном виде106. Лишь на первый взгляд кажется, что экономист, не высказывающийся по поводу философских вопросов, тем самым избегает методологических ошибок. Тщательный анализ обнаруживает их у любого автора. Молчание, которое сродни отсутствию приобретения философского опыта, отнюдь не является методологическим золотом.
•k'k'k
Таким образом, постпозитивизм как методология научного познания вооружил экономическое познание второй половины XX века спектром новых взглядов на возможности его развития. Постпозитивизм выступает “прорывом” к новой научной парадигме, являясь “некумулятивным скачком”, научной революцией, определяющей “алогичный” (с позиций исчерпавшей свои возможности, устаревшей парадигмы) способ восприятия и осмысления реальности. Тем самым формируется новый стиль мышления, предполагающий органическое единство непрерывного и прерывного, кумулятивного накопления и качественных скачков в сфере научного знания. Этот стиль мышления открыл проблематику научных революций как прорывов в самодостаточных пластах знаний. Эти прорывы порождают новые парадигмы, открывающие невиданные раньше возможности научного поиска.
139


Раздел З
Примечания
1 Ильин В.В. Философия / В.В. Ильин. — М. : Академ, проект, 1999. — С. 471.
2 Шарден Т. Феномен человека / Т. Шарден. — М. : Прогресс, 1987. —- С. 38.
3 Базилевич ВД. Философия экономики. История / В.Д. Базилевич, В.В. Ильин. — К. : Знання ; М. : Рыбари, 2011. — С. 816.
4 Ильин В.В. Философия / В.В. Ильин. — М. : Академ, проект, 1999. — С. 473.
5 Там же. — С. 474.
6 Базилевич ВД. Философия экономики. История / В.Д. Базилевич, В.В. Ильин. — К. : Знання ; М. : Рыбари, 2011. — С. 817.
7 Берков В.Ф. Философия и методология науки / В.Ф. Берков. — М. : Новое знание, 2004.— С. 35—36.
8 Храмова В.Л. Культурологические образы науки в постпозитивизме / В.Л. Храмова // София. — 2011. — № 11. — С. 14.
9 Там же.
10 Кун Т. Структура научных теорий / Т. Кун. — М. : ACT : ACT Москва, 2009. — С. 49.
11 Там же. — С. 51.
12 Храмова ВЛ. Культурологические образы науки в постпозитивизме / В.Л. Храмова // София. — 2011. — № 11. — С. 15.
13 Там же. — С. 16.
14 Там же. — С. 17.
15 Там же.
16 Там же. — С. 145.
17 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 662.
18 Там же.
19 Поппер К. Логика и рост научного знания / К. Поппер. — М. : Прогресс, 1983. — С. 35.
20 Там же. — С. 82.
21 Там же. — С. 50.
22 Там же. — С. 36.
23 Там же. — С. 143, 148.
24 Там же. — С. 131.
25 Канке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 149—150.
26 Там же. — С. 150.
27 Поппер К. Логика и рост научного знания / К. Поппер. — М. : Прогресс, 1983. — С.212.
28 Канке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 150.
29 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 665.
30 Там же.
31 Там же. — С. 666.
32 Там же. — С. 663.
140


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
33 Там же.
34 Там же. — С. 664.
35 Базилевич ВД. Философия экономики. История / В.Д. Базилевич, В.В. Ильин. — К. : Знання ; М. : Рыбари, 2011. — С. 818—819.
36 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 681.
37 Там же.
38 Там же.— С. 682—683.
39 Там же.— С. 683.
40 Там же.
41 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: Методологический анализ / О.И. Ананьин ; Ин-т экономики. — М. : Наука, 2005. — С. 28.
42 Там же.
43 Базилевич ВД. Философия экономики. История / В.Д. Базилевич, В.В. Ильин. — К. : Знання ; М. : Рыбари, 2011. — С. 822.
44 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 685.
45 Там же.
46 Храмова В.Л. Культурологические образы науки в постпозитивизме / В.Л. Храмова // София. — 2011. — № 11. — С. 33.
47 Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки / П. Фейерабенд. — М. : Прогресс, 1986. — С. 33.
48 Там же.
49 Там же. — С. 34.
50 Там же. — С. 35.
51 Feyerabend Р.К. An Attempt of a Realistic Interpretation of Experience / P.K. Feyerabend // Proceedings of the Aristotelian Society. — Vol. 58. — L. 1958. — P.163.
52 Храмова В.Л. Культурологические образы науки в постпозитивизме / В.Л. Храмова // София. — 2011. — №11. — С. 35.
53 Фейерабенд П.К. Ответ на критику / П.К. Фейерабенд // Структура и развитие науки. — М. : Прогресс, 1978. — С. 421.
54 Feyerabend P.K. Against Method / P.K. Feyerabend. — L., 1975. — P. 179.
55 Ibid. — P. 180.
56 Храмова В.Л. Культурологические образы науки в постпозитивизме / В.Л. Храмова // София. — 2011. — № 11. — С. 39.
57 Там же.
58 Там же.
59 Там же. — С. 40.
60 Feyerabend P.K. Science in a Free Society / P.K. Feyerabend. — L., 1978. — P. 27.
61 Ibid. — P. 28.
62 Feyerabend P.K. Against Method / P.K. Feyerabend. — L., 1975. — P. 23.
63 Feyerabend P.K. Science in a Free Society / P.K. Feyerabend. — L., 1978. — P. 29.
64 Ibid. — P. 30.
65 Храмова В.Л. Культурологические образы науки в постпозитивизме / В.Л. Храмова // София. — 2011. — № 11. — С. 40—41.
66 Там же. — С. 41.
67 Там же.
141


Раздел З
68 Там же.— С. 42.
69 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 687.
70 Там же.
71 Там же.
72 Там же. — С. 687—688.
73 Там же. — С. 688.
74 Там же.
75 Там же.
76 Храмова В.Л. Культурологические образы науки в постпозитивизме / В.Л. Храмова // София. — 2011. — № 11. — С. 30.
77 Там же.
78 Toulmin S. Rationality and Scientific Discovery / S. Toulmin // Boston Studies in the Philosophy of Science, PSA 1972. — Vol XX, 1974. — P. 405.
79 Ibid. — P. 390.
80 Коэн ЛДж. Является ли эпистемология науки разновидностью логики или истории науки? / Л.Дж. Коэн // Вопросы философии. — 1980. — № 2. — С. 148.
81 Фридмен М. Методология позитивной экономической науки / М. Фридмен // Thesis. Теория и история экономических и социальных систем и институтов. — М., 1984. — Вып. 5. — С. 20.
82 Там же.
83Там же.—С. 49.
84 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 232.
85 Фридмен М, Методология позитивной экономической науки / М. Фридмен // Thesis. Теория и история экономических и социальных систем и институтов. — М., 1984. — Вып. 5. — С. 22.
86 Там же.
87 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 232.
88 Там же.
89 Там же.
90 Фридмен М. Методология позитивной экономической науки / М. Фридмен // Thesis. Теория и история экономических и социальных систем и институтов. — М., 1984. — Вып. 5. — С. 23.
91 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 234.
92 Фридмен М. Методология позитивной экономической науки / М. Фридмен // Thesis. Теория и история экономических и социальных систем и институтов. — М., 1984.— Вып. 5. —С. 25.
93 Там же.
94 Там же.— С. 27—28.
95 Там же. — С. 38.
96 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 237.
97 Там же. — С. 238.
98 Там же. — С. 238—239.
142


Постпозитивизм и научно-экономическое познание
99 Фридмен М. Методология позитивной экономической науки / М. Фридмен // Thesis. Теория и история экономических и социальных систем и институтов. — М., 1984. — Вып. 5. — С. 23.
100 Там же. — С. 25.
101 Блау г М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — С. 169.
102 Капке В Л. Философия экономической науки : учеб, пособие / В. А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 242.
103 Там же. — С. 242—243.
104 Фридмен М. Методология позитивной экономической науки / М. Фридмен // Thesis. Теория и история экономических и социальных систем и институтов. — М., 1984. — Вып. 5. — С. 48.
105 Там же. — С. 49.
106 Канке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 244.
143


Раздел 4
ФИЛОСОФИЯ ПРАГМАТИЗМА И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НАУКА
4.1. 	Особенности “логического прагматизма” Ч.С. Пирса.
42. 	Радикальный эмпиризм У. Джеймса.
4.3. Учение прагматизма об истине.
4.4. “Инструментализм” Дж. Дьюи.
4.5. “Прагматический аналитизм” У. Куайна.
4.6. Интенции прагматизма в современной американской философии.
4.7. Методология прагматизма в экономике.
Примечания.
Экономическое знание по определению должно быть обоснованием эффективной деятельности. От экономики всегда требуется строгий, четкий, прагматический расчет и результат. В этом контексте философия прагматизма должна иметь приоритет в обосновании стратегий развития экономического мышления и деятельности, создании результативных экономических моделей и проектов. Однако тотального подчинения экономики прагматизмом не произошло, что объясняется спецификой самой философии прагматизма, подчеркивающей возможность ошибочности, погрешимости любого теоретического исследования. Высоко оценивая экспериментальную науку, прагматизм стремится перенести в философское исследование критический и экспериментальный дух естественных наук, которые и могут служить мерой и стандартом всякого легитимного знания. Хотя данная позиция является дискуссионной, тем не менее “дух прагматизма” так же необходим экономике, как и “дух капитализма” или “дух предпринимательства”. В чем же сущность философии прагматизма и специфика ее влияния на экономику?
144


Философия прагматизма и экономическая наука
4.1. 	Особенности “логического прагматизма” Ч.С. Пирса
Прагматизм возник в последние десятилетия XIX века в США. Максимально широкое распространение он получил в первые десятилетия прошлого столетия. Считается, что прагматизм рожден нацией, исполненной веры в будущее. С позиции истории идей, прагматизм стал наиболее значимым вкладом США в западную философию. Другими словами, прагматизм стал американской трансформацией эмпиризма, состоящей в более широком понимании опыта. Если Ф. Бэкон, Дж. Локк, Дж. Беркли и Д. Юм полагали надежными лишь знания, основанные на опыте (понятом как прогрессивное накопление организованных чувственных данных прошлого или настоящего), то для прагматизма опыт стал окном в будущее. Он и прогноз, и правило поведения. Весьма сложно обозначить рамки прагматизма, ибо между логическим прагматизмом Ч. Пирса и формами витализма, волюнтаризма существует множество смыслов этого понятия.
Название прагматизм происходит от греческого слова pragma, означающего “действие”, от которого происходят слова практика, практический. Впервые оно было введено в философию Ч. Пирсом в 1878 г. В статье “Как сделать наши идеи ясными” мыслитель указывает, что наши убеждения являются фактически правилами для действия; для того, чтобы выяснить смысл какого-либо утверждения, мы должны лишь определить тот способ действия, который оно способно вызвать: в этом способе действия и заключается для нас все значение данного утверждения. В основе всех находимых между нашими суждениями (утверждениями) различий находится разрешение через практику. Чтобы добиться полной ясности в наших мыслях о каком-нибудь предмете, нужно рассмотреть, какие практические действия содержатся в этом предмете.
Прагматизм представляет собой хорошо знакомое философское направление — именно эмпирическое направление, но в более радикальной форме, и притом такой, которая менее доступна возражениям, чем те, в которых выступал до сих пор эмпиризм. Прагматист решительно, раз и навсегда, “отворачивается” от целого ряда старых привычек, свойственных профессиональным философам. “Он отворачивается от абстракций и недоступных вещей, от словесных решений, от скверных априорных аргументов, от твердых, неизменных принципов, от замкнутых систем, от мнимых абсолютов и начал. Он обращается к конкретному, к доступному, к фактам, к действию, к власти. Это означает и искренний отказ от рационалистического метода и признание господства метода эмпирического. Это означает открытый воздух, все многообразие живой природы, противопоставленные догматизму, искусственности, притязаниям на законченную истину”1, — писал У. Джемс.
Основателем прагматизма является американский мыслитель Чарльз Сандерс Пирс (1839—1914), к идеям которого и сегодня нередко обращаются ис¬
145


Раздел 4
следователи, занимающиеся методологическими проблемами науки и семио- логическими исследованиями, что говорит о серьезности его открытий. Чтобы отделить свою концепцию от теории своего единомышленика У. Джемса, Ч. Пирс называет свои воззрения прагматицизмом, а не прагматизмом. Познание, с его точки зрения, “неинтуитивно” по природе, в нем не должно быть “ни заимствований из здравого смысла, ни априорных синтетических суждений. Познание — это исследование. Поиск начинается с сомнения. Сомнение раздражает и подталкивает к борьбе. Ради достижения некоторой уверенности, состояния покоя и удовлетворенности мы стремимся приобрести верования, поскольку они определяют наши действия2.
В то же время прагматизм не выступает в пользу каких-нибудь определенных специальных выводов. Он только метод. Но полное торжество этого метода повлечет за собой колоссальную перемену философии. Наука и метафизика сблизятся между собой и сумеют на деле взаимодействовать друг с другом.
Прямыми предтечами прагматизма в Новое время были Кант, Милль, ^ Дарвин, Ницше, Авенариус, Мах, Пуанкаре, Бергсон. В "Критике чистого разума” Кант обратил внимание на то, что когда человеку необходимо действовать в неясной ситуации, в которой промедление опасно, а знания недостаточны, человек вынужден основываться на вере, верить в то, что действие приведет к желаемой цели. Веру, необходимую для действия, необоснуемого знанием, Кант назвал прагматической верой. Собственно, эта кантова идея и была положена Пирсом в основу его философского метода. Можно сказать, что прагматизм — следствие учения Канта о примате практического разума: всякий интерес носит практический характер; даже интерес умозрительного разума условен и достигает полноты только в практическом употреблении.
Гарин И.И. Что такое философия?; Запад и Восток; Что такое истина? / И. И. Гарин. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. —
С. 	430.
С точки зрения У. Джеймса метафизика обыкновенно прибегала к довольно первобытному методу исследования. Вы знаете, что люди всегда имели склонность к запрещенной законом магии, и вы знаете также, какую роль в магии играли всегда слова. Дух, гений, демон, вообще всякая чистая и нечистая сила находятся в вашей власти, если вы только знаете ее имя или связывающую ее формулу заклинания. Соломон знал имена всех духов и благодаря этому держал их у себя в полном подчинении. Словом, мир всегда представлялся первобытному уму в виде своеобразной загадки, ключ к которой нужно искать в некотором всеозаряющем, приносящем власть имени или слове. Это слово дает принцип мира, и владеть им значит, в некотором роде, владеть самим миром. “Бог”, “Материя”, “Разум”, “Абсолютное”, “Энергия” — все это подобные, решающие загадку мира, имена. Раз вы их имеете, вы можете быть спокойны. Вы находитесь тогда у конца своего метафизического исследования”3.
146


Философия прагматизма и экономическая наука
Вместе с тем оперирование прагматическим методом не приведет к завершению исследования. Из каждого слова нужно извлечь его практическую наличную стоимость, нужно заставить его работать в потоке индивидуального опыта. Оно рассматривается не столько как решение, сколько как программа для дальнейшей работы, в частности как указание на те методы, с помощью которых может быть изменена данная нам действительность в знание о которой мы верим. Так, Ч. Пирс указывает на четыре метода фиксации верований: 1) метод слепой приверженности; 2) метод авторитета; 3) априорный метод и 4) научный метод. Он объединяет эти методы следующими примерами: упрямцы похожи на страуса, их отвага показная, и при малейшей опасности они прячут голову в песок. Поэтому социальное действие не может базироваться на таком методе. К авторитарным методам прибегают те, кто вербует паству страхом, инквизицией, используя невежество. Метод организованных религиозных общин хотя и эффективен, все же не вечен, ибо ни одна из религий не устояла под натиском критики. Априорный метод претендует на согласие с разумом. Но ведь разум одного философа не тот же, что другого. Следовательно, когда мы делаем предметом исследования нечто, то априорный метод обнаруживает черты авторитарности. Следовательно, если мы хотим сделать прочными наши верования, единственно корректным методом придется признать научный.
Таким образом, теории представляют собой не ответы на загадки — ответы, на которых мы можем успокоиться; теории становятся орудиями. Мы не успокаиваемся в “сладкой” бездеятельности на теориях, мы идем вперед и сверх того при случае изменяем с их помощью природу. Прагматизм делает все наши теории менее “тугими”, он придает им гибкость и каждую делает функциональной. По существу он не представляет ничего нового, и поэтому гармонирует со многими старыми философскими направлениями.
Так, например, с номинализмом он сходится в том, что постоянно обращается к частному, индивидуальному; вместе с утилитаризмом он подчеркивает практический момент действительности; с позитивизмом он разделяет его презрение к словесным решениям, к пустым бесполезным вопросам и метафизическим абстракциям. Однако все это “антиинтеллектуалистические тенденции”. Против притязаний и метода рационализма прагматизм всегда выступает в полном вооружении. Но он никогда не защищает — по крайней мере, в исходном своем пункте — какие-нибудь определенные теории. Он не имеет никаких догматов, не выставляет никаких особых учений; он имеет только свой метод. Этот метод “расположен посреди наших теорий, подобно коридору в гостинице. Бесчисленное множество номеров выходит в этот коридор. В одной комнате вы найдете человека, пишущего атеистический трактат; в ближайшей — какой-нибудь другой человек молится на коленях о подаянии веры и силы; в третьей — химик исследует свойство тел; в четвертой — обдумывается какая-нибудь система идеалистической метафизики; в пятой — доказывается невозможность метафизики. Но коридор принадлежит всем; все должны поль¬
147


Раздел 4
зоваться им, если желают иметь удобный путь, чтобы выходить и заходить в свои комнаты”4.
Следовательно, прагматический метод отнюдь не означает какие-нибудь определенные результаты — он представляет собой только известное отношение к вещам, известную точку зрения. И именно такую точку зрения, которая побуждает нас “отвращать” свой взор от разных принципов, “первых вещей”, “категорий”, мнимых необходимостей, и заставляет нас смотреть по направлению к последним вещам,результатам, плодам, фактам.
Анализируя науку, Ч. Пирс выделяет в ней три основных способа обоснования. Он называет их дедукцией, индукцией и абдукцией. Дедукция дает способ получения верного вывода из истинных посылок. Индукция — это рассуждение, когда из знания свойств некоторых элементов класса делается вывод о том, что данные свойства принадлежат всем элементам этого класса. Индукция связана с гомогенными фактами, она классифицирует, а не объясняет. Переход от фактов к их причинам достигается посредством типа рассуждения, который Ч. Пирс называет абдукцией, схема его такова: наблюдается необычный факт С; если А истинно, то С естественно; таким образом, есть основание предполагать, что А истинно.
При таком типе аргументации подразумевается, что с целью объяснения проблематичного факта нужно найти некую гипотезу и из нее затем дедуктивно можно получить следствия, чтобы подвергнуть последние экспериментальной проверке. Таким образом, при помощи метода абдукции Ч. Пирс намеревается соединить индукцию с дедукцией. С другой стороны, абдукция показывает фаллибильность (погрешимость, уязвимость) научных верований. Для ума ученого нет гипотез, которые нельзя было бы проверить и опровергнуть5.
Таким образом, лишь научный метод закрепляет наши верования. Чтобы держать под контролем этот процесс, Ч. Пирс применяет к логике научного исследования прагматические правила. Исходя из них понятие, то есть рациональный смысл некоторого слова или выражения, постигается, как полагает философ, исключительно через его возможные последствия для реального жизненного поведения. Другими словами, понятие редуцируется к экспериментальным эффектам, последние, в свою очередь, сводятся к возможным действиям (тому, что реализуется, как только представится случай), а действия так или иначе всегда соотносятся с тем, что постигают чувства. Например, понятие “вино” связано для нас с определенными эффектами в поведении человека, из чего мы делаем заключение, что у вина есть известные свойства. Следовательно, наши верования являются для нас правилами возможного действия. Становится ясной прагматическая максима постижение объекта — это постижение возможных практических последствий, то есть понимание эффектов и образует наше понимание объекта6.
Истина не сводится к полезности, скорее она структурирует логику исследования, методологическое правило которой рассматривает истину как совер¬
148


Философия прагматизма и экономическая наука
шаемое. Истинными считаются идеи, подтверждаемые практическими (не окончательными и не абсолютными) результатами. Прагматизм Ч. Пирса — эмпиризм, но в отличие от классического эмпиризма он открыт в будущее и ставит под контроль все идеи, их практические следствия и возможные использования.
Свой философский метод Пирс противопоставил догматизму, ортодоксальности, авторитарности философского знания. Прагматизм — способность быть гибким, не меняя своей сущности. (В американских школах детей учат последовательно аргументировать различные, порой несовместимые постулаты. Это — не обучение схоластике, а усвоенное у Пирса стремление к гибкости, подвижности ума, способности воспринимать разные точки зрения.) Кстати, возвращаясь к вопросу о связи истины и пользы, нельзя не процитировать пир- совское понимание проблемы: Человек настолько полно заключен в пределах своего возможного опыта, его ум настолько сведен к тому, чтобы быть инструментом его нужд, что он не может иметь в виду что-либо выходящее за его пределы.
V
Гарин И.И. Что такое философия?; Запад и Восток; Что такое истина? / И.И. Гарин. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. — С. 440.
4.2. 	Радикальный эмпиризм У. Джеймса
Идеи Ч. Пирса продолжил Уильям Джеймс (1842—1910), преподаватель анатомии и физиологии в Гарварде. Он сумел сделать прагматизм самым известным направлением философии начала XX века. Прагматизм, — считал он, — является радикальной формой эмпиризма, он наименее критичен по отношению к прошлому. Обращаясь к философам-профессионалам, прагматисты избегают абстракций, вербальных решений, априорных оснований, фальшивых принципов, замкнутых систем, ложных абсолютов. Он обращен к конкретности и адекватности фактов, поступков и силы. Это означает “примат эмпиризма над рационализмом, свободы и возможности над догматической претензией на окончательную истину. Прагматизм не ищет какого-то особого результата. Это всего лишь метод”7.
На первый взгляд идеи У. Джеймса мало отличаются от идей Ч. Пирса. Однако это не совсем так. “Идеи, являясь частью нашего опыта, становятся истинами постольку, поскольку помогают установить связь с другими частями опыта, усвоить его посредством концептуальных схем... Идея истинна, если оперирует с уверенностью, упрощая и экономя наши усилия”8, — такова позиция У. Джеймса. Другими словами, речь идет об инструментальности истины, ее полезности в деле улучшения и облегчения условий существования.
149


Раздел 4
Установив тождество между истиной какой-либо идеи и ее оперативной способностью, полезностью, У. Джеймс вызвал тем самым на себя огонь критики. Разве может сиюминутная субъективная удовлетворенность гарантировать идее истинность, согласие и надежность, получаемые благодаря технике экспериментального контроля? Отвечая на критику, У. Джеймс подчеркивал, что связь с фактами никогда не потеряет своей важности для интеллекта. “Идея становится верной, ибо события делают ее истиной. Ее истина по существу — становление, процесс, и, более точно, процесс верификации”9. Только сомнительные идеи нельзя ассимилировать, оценить и проверить.
Обращаясь к психологии, У. Джеймс в конечном счете охотно разделяет спенсеровскую формулу тождества ментальной и телесной жизни, а также идею о приспособлении внешних отношений к внутренним. Эта формула привлекает мыслителя своей конкретностью, чего не было в старой рациональной психологии, душа и природа в которой были двумя разными объектами изучения. Согласно У. Джеймсу, разум — функция, динамический инструмент приспособления к среде. Финализм, избирательная энергия выражены уже в самом элементарном акте ощущения. Понимание психики как комбинации сенситивных элементов, не как движения церебральной материи не устраивало У. Джеймса. Сознание, говорил он, — это нечто вроде потока мысли. Унитарность такого потока можно уловить в момент, когда одна мысль, отличая себя от предыдущей, усваивает в ней все, что считает своим.
“Чистый опыт” для У. Джеймса — “нескончаемый витальный поток, поставляющий материал для наших рефлексий”, от него производны субъект- объектные отношения. Мы видим любопытный синтез идей Э. Маха, Р. Авенариуса и А. Бергсона, ведущий к расширению предметной сферы психологии, куда теперь включены и подсознательные процессы10.
^ Любое новшество — политическое, научное, философское либо религиоз- ное — создает очередной канал для реализации скрытой энергии. Все прежние духовные влияния равно меркнут и отступают перед ним. В результате энергия не только получает свободу, но зачастую и существенно возрастает. Верование, которое, таким образом, завладевает субъектом, по отношению к его воле играет роль вызова. Однако для того чтобы этот вызов имел особую значимость, его адресат должен ему соответствовать. Например, обращение в веру являет собой механизм столь тонкий, что религиозная идея годами живет в душе человека, не производя с ним никаких перемен; и то, почему однажды эти перемены случаются, впоследствии часто бывает столь неочевидным, что относится людьми скорее на счет божественной милости, чем естественных обстоятельств. Но как бы то ни было, мы можем отнести это и на счет такого высшего энергетического подъема личности, когда становится легко произносить все ранее немыслимые “нет” и целое множество новых “да” наконец вырывается на свободу.
V
Джеймс У. Воля к вере / У. Джеймс. — М. : Республика, 1997. - С. 339.
150


Философия прагматизма и экономическая наука
Следует заметить, что У. Джеймс не только прагматик, но и “гуманист” (Дж. Дьюи). В сочинениях “Нравственная жизнь и философ” и “Воля к вере” У. Джеймс исследует вопросы ценностей, подчеркивая, что вопросы морали не могут получить решения посредством обращения к чувственному опыту. Это не вопрос о сущем, а вопрос о благе, если бы оно существовало. Тогда мы обращаемся за советами к “логике сердца”. Каков смысл жизни и есть ли он вообще? В чем состоит свобода? Есть ли разумная сила, управляющая мирозданием? Все эти вопросы теоретически неразрешимы, и они требуют прагматического выбора.
Исследуя ценности, У. Джеймс считает, что факты сами по себе ни хороши ни дурны. “Лучшее бытие” как понятие физического смысла не имеет. Благо или зло существуют только в связи с требованиями индивида, воспринимающего события, удовлетворенного ими или разочарованного. Неисчислимое множество импульсов и потребностей генерируют некий универсум контрастных ценностей. Как их унифицировать? Предпочтительны ценности, полагает У. Джеймс, которые, реализуясь, способны подчинить себе меньшее число других и при этом сохранить универсум, богатый возможностями. В нем нет ничего гарантированного, ибо единственный регулятор — моральная воля как таковая.
Можно сказать, что У. Джеймс — один из немногих философов, кто сумел показать разрушительную силу идеологического абсолютизма и опасность авторитаризма. В очерке “Великие личности и их окружение” (1880) он рассуждает, что, хотя не всегда действия одиночки ждет успех, все же остается неопровержимым тот факт, что без творческого и новаторского импульса сообщества обречены на стагнацию. Впрочем, уважение к таланту, терпимость как условия творческого роста при взаимной поддержке не могут не привести к образованию космополитической партии свободных интеллектуалов. “В вековой борьбе света против тьмы, права против произвола, любви против зла Творец жизни с нами, и мы не можем все время проигрывать”11. В работе “Моральный эквивалент войны” американский философ предложил найти социально приемлемые формы реализации таких индивидуальных качеств, как гордость, дерзновенность, соперничество, чтобы в итоге достичь некоторой формы равновесия.
Осуществляя феноменологический анализ форм опыта, мыслитель указывает, что религиозная жизнь не подлежит смешению и редукции, контакт с миром невидимого радикально меняет характер человеческого опыта. Мистическое, как наиболее интенсивный момент религиозного чувства, открывает в сфере рационального новые, неведомые прежде измерения и возможности, как бы расширяя область воспринимаемого.
Более того, мистический опыт, поддержанный и защищенный философией, указывает доступ в привилегированную сферу Божественного, туда, где душа и внутреннее основание универсума. “Прагматизм, — говорит У. Джеймс, — готов считаться и с мистическим опытом, если он имеет практические следствия. Он готов принять Бога, живущего в глубочайшей тьме личной жизни,
151


Раздел 4
если только окажется, что здесь возможно найти его. Истиной прагматизм признает то, — и это единственный его критерий истины — что лучше всего “работает” на нас, что лучше всего подходит к каждой части жизни и соединимо со всей совокупностью нашего опыта, — причем ничего не должно быть упущено. Если религиозные идеи выполняют эти условия, если, в частности, окажется, что понятие о Боге удовлетворяет им, то на каком основании прагматизм будет отрицать бытие Божие? Для него это будет просто бессмыслицей, если признавать “неистинным” понятие, столь плодотворное в прагматическом отношении”12.
Философ пытается освободить религиозный опыт от понятия греха, тяжесть которого подчеркивала пуританская традиция. “Не тотальность вещей несет с собой имя Бога для простого человека. Сверхчеловеческая Личность (Persona) призвана исполнить человеческие намерения, имеющие ценность. Действуя во внешней сфере, у человека есть враги и границы... Думаю, что лишь конечное существо может быть достойным имени Бога. Если все же абсолют существует (эта гипотеза всегда открыта), то как тотальность более широкая, где Бог представляет идеальное, и эта религиозная гипотеза малодоступна для простого верующего”13. “Космическое волнение” — так можно назвать его адекватную реакцию. Бог, по мнению У. Джеймса, не всеединство, скорее, если воспользоваться образом Уайтхеда, Бог — соратник, спутник, партнер14.
Для естествоиспытателя Т. Гекели религия — это “бездна аморальности”. У. Джеймс исповедует иной, глубоко гуманистический взгляд на религию. Для него она не “пропасть бессмертия”, а практический постулат, витальная гипотеза, продукт свободного выбора, то, чем нельзя манкировать. Религиозный человек наполняет верой все, что ни делает, и в самом малом начинании склонен видеть богатство возможностей. Энтузиазм нового мира, энергия расширяющегося индустриального общества, верность фактам витального круга, защита его против бесчеловечных тенденций науки — такова религия самого У. Джеймса. Как показало время, его борьба против культа науки и техницизма оказалась достаточно эффективной.
4.3. 	Учение прагматизма об истине
“Вечная” проблема науки в процессе ее развития — это поиск истины, причем истины объективной. Но вместе с дальнейшим развитием науки стала укрепляться мысль, что большинство открытых законов природы имеют только приблизительный характер. Однако “старое” знание сохраняет свое значение. Новая мысль признается истинной, когда сохраняет старый запас истин с минимумом изменений в опыте — модифицируя его лишь настолько, насколько это требуется для возможности вмещения новой истины. Этот процесс модификации совершается по наиболее привычным, наиболее проторенным путям мышления. Гипотеза, слишком резко разрывающая с прошлым и нарушаю¬
152


Философия прагматизма и экономическая наука
щая все предвзятые мнения, никогда не будет признана за истинное объяснение нового явления. Мы будем упорно искать до тех пор, пока не найдем чего- нибудь “менее эксцентричного”. Даже сильнейший переворот в убеждениях и верованиях человека оставляет незатронутыми значительнейшую часть его прежних взглядов. Время и пространство, причина и следствие, природа и история, весь ход собственной жизни человека остаются не подверженными действию подобных переворотов. Новая истина — всегда “посредник”, всегда “миротворец”. Она сочетает старые мнения с новым фактом при минимуме пертурбаций и при максимуме непрерывности. “В наших глазах всякая теория
— истинна прямо пропорционально ее успеху в разрешении этой задачи на максимум и минимум”. Но, разумеется, успех при решении этой задачи — вещь весьма относительная. Мы говорим, например, что такая-то теория в целом разрешает эту задачу удовлетворительнее такой-то другой; но слово “удовлетворительнее” относится здесь лишь к нам самим; различные люди будут и различно понимать эту удовлетворительность. Таким образом, здесь все, до известной степени, пластично, неопределенно”15.
Необходимо обратить особое внимание на роль, которую играют “старые истины”. Источником многих несправедливых обвинений, направленных против прагматизма, является то, что с этим обстоятельством не считаются. “Старые истины” имеют важное значение. Верность и уважение к ним — это первый принцип, а в большинстве случаев — даже единственный принцип; ибо весьма часто, когда приходится иметь дело с явлениями настолько новыми, что они требуют серьезного изменения в прежних мнениях, люди игнорируют эти последние целиком или же плохо обращаются с теми, кто стоит за них.
Простейший случай “новой истины” мы имеем тогда, когда к нашему опыту присоединяются новые виды фактов или новые отдельные факты старых видов. Это чисто количественное нарастание нашего опыта не ведет за собой никаких изменений в старых воззрениях. Дни следуют один за другим, и вносимое каждым из них новое содержание просто прикладывается к прежнему запасу. “Само по себе это новое содержание не истинно; оно просто приходит, оно есть. Истина же — это то, что мы говорим о нем, и когда мы говорим, что оно пришло, то истина и заключается просто в этой формуле прибавления”16,
— утверждает У. Джеймс.
Всякое новое мнение признается “истинным” ровно постольку, поскольку оно удовлетворяет желание индивида согласовать и ассимилировать свой новый опыт с запасом старых убеждений. Оно должно одновременно охватывать собой новые факты и тесно примыкать к старым истинам, и успех его зависит от моментов чисто личного, индивидуального свойства. При росте старых истин путем обогащения их новыми, большую роль играют субъективные основания. Человек сам является составной частью этого процесса и подчиняется этим субъективным основаниям. Та новая идея будет наиболее истинной, которая сумеет самым полным образом удовлетворить оба эти наши требования. Новая идея делает себя истинной, заставляет признать себя истинной в про¬
153


Раздел 4
цессе свого действия, своей “работы”. Она словно “прививает” сама себя к прежнему запасу истин, который таким образом увеличивается, подобно дереву, растущему благодаря воздействию нового отлагающегося слоя плодородной земли.
f “Истинное”, говоря коротко, это просто лишь удобное в образе нашего '
мышления, подобно тому как "справедливое" — это лишь удобное в образе нашего поведения. Удобное практически в любом случае и на всем протяжении, во всей целостности нашего мышления или поведения. Ибо то, что оказывается удобным для данного налицо опыта, может оказаться далеко не столь пригодным для дальнейших опытов. Опыт, как мы знаем, иногда приносит неожиданность и заставляет нас исправлять наши формулы.
"Абсолютно” истинное, т. е. то, чего никакой дальнейший опыт не в состоянии изменить, представляет собой тот идеальный пункт схождения, в котором, как мы полагаем, пересекутся когда-нибудь все наши временные истины. Ему в точности соответствует совершенно мудрый человек и абсолютно законченный опыт; если все эти идеальные понятия будут когда-либо осуществлены, то это случится одновременно. До тех же пор мы должны жить той истиной, которой в состоянии достичь сегодня, и быть готовыми назвать ее завтра ложью. Птолемеева система, евклидово пространство, аристотелева логика, схоластическая метафизика — все они были удобны в течение столетий, но человеческий опыт переступил поставленные ими границы, и мы в настоящее время называем эти вещи лишь относительно истинными, истинными лишь в известных пределах опыта. В “абсолютном” смысле слова они ложны, ибо мы знаем, что пределы были случайными и что они могли быть преодолены мыслителями прошлого, как они преодолены теперешними теоретиками.
Джеймс У. Воля к вере / У. Джеймс. — М. : Республика, 1997.
- С. 293.
V J
Прагматизм, хотя он и привержен к фактам, отличается, однако, тем от обычного эмпиризма, что не тяготеет, подобно ему, к материализму. Более того, он (прагматизм) ничего не имеет против употребления абстракций, если ими пользуются лишь с той целью, чтоб лучше разбираться в конкретных фактах, и если они действительно ведут к чему-нибудь. Поскольку прагматизм принимает лишь такие выводы, которые вырабатываются совместно нашим духом и нашим опытом, то он не имеет априорных предубеждений, в частности против религии. “Если окажется, что религиозные идеи имеют ценность для действительной жизни, то, с точки зрения прагматизма, они будут истинны в меру своей пригодности для этого. Что же касается вопроса о том, можно ли им приписывать большую меру истинности, то решение его будет целиком зависеть от их отношений к другим истинам, которые тоже должны быть признаны”17.
Для человека очень важно иметь истинные представления о действительных фактах, поскольку он живет в мире реальностей, которые могут быть как
154


Философия прагматизма и экономическая наука
бесконечно полезны, так и бесконечно вредны. Идеи, открывающие нам, чего можно ожидать от этих реальностей, рассматриваются на этой первой ступени проверки как истинные идеи, и достижение подобных идей — это одна из первых человеческих обязанностей. Обладание истиной не является определенной самоцелью; оно лишь предварительное средство для удовлетворения других жизненных потребностей. Практическая ценность истинных идей вначале проистекает от практической ценности для нас — их объектов. Дело в том, что эти объекты бывают не всегда важны. Но так как любой объект может в известный момент приобрести на время значение, то ясно, как выгодно иметь запас экстраординарных истин, то есть идей, способных оказаться истинными лишь при возможных стечениях обстоятельств. “Мы накапливаем эти экстраординарные истины в своей памяти, а излишком их наполняем свои справочники. Когда подобная истина становится при известных обстоятельствах нужной, ее добывают из запасных магазинов и пускают в употребление, и наша вера в нее становится активной. Мы можем тогда сказать о ней или что “она полезна, ибо она истинна”, или что “она истинна, ибо она полезна”. Обе эти фразы имеют одно и то же значение, именно, что перед нами идея, которая может быть осуществлена и проверена. “Истинной” называют идею, начинающую свой процесс проверки, “полезной” — совершившую свое назначение в опыте. Истинные представления никогда не были бы выделены как таковые, никогда не получили бы родового имени — и особенно имени, говорящего о ценности,— если бы они с самого начала не были таким образом “полезны”18.
Эти элементарные соображения служат для прагматизма руководящей нитью при установлении его общего понятия об истине. По существу своему истина тесно связана с тем путем, по которому мы переходим от одной части опыта к другим частям его, и именно к таким частям, к которым выгодно переходить. На первых порах, в стадии здравого смысла, истина какого-нибудь состояния сознания означает именно этот процесс выгодного вложения. Когда какой-нибудь элемент опыта — какого бы рода он ни был — внушает нам истинную мысль, то это означает лишь, что мы позже или раньше сумеем с помощью этой мысли войти в конкретную обстановку опыта и завязать с ней выгодные связи.
Необходимо учитывать, что наш опыт “пронизан” во всех направлениях по- стоянствами. Одна часть его может предупреждать нас насчет другой части, может “иметь в виду”, “указывать” на этот более далекий предмет. Появление этого предмета представляет проверку этого “указания”. Истина в этих случаях означает лишь возможную проверку и, очевидно, несовместима с капризами с нашей стороны. В своих воззрениях всегда нужно считаться с тем порядком, которому следуют реальности в опыте. Они (реальности) или никуда не приведут, или же побудят заключить ложные связи.
Если обратиться к аналогиям в экономике, то истина, считает У. Джеймс, — в значительной своей части покоится на кредитной системе. Наши мысли и убеждения “имеют силу”, пока никто не противоречит им, подобно тому, как имеют силу (курс) банковские билеты, пока никто не отказывает в приеме их.
155


Раздел 4
“Но все наши мнения имеют где-то за собой прямые непосредственные проверки, без которых все здание истин грозит рухнуть, подобно финансовому предприятию, не имеющему под собой основы в виде наличного капитала. Вы принимаете от меня проверку какой-нибудь вещи, я принимаю вашу какой- нибудь другой. Мы торгуем друг с другом своими истинами. Но вся эта надстройка покоится на фундаменте из проверенных кем-нибудь конкретно убеждений”19.
Теория истины прагматизма — это теория истин во “множественном числе”, то есть процессов желания, осуществляющихся на фактах и имеющих между собой общим лишь то, что они окупаются. Они окупаются, ведя нас в известную часть некоторой системы, имеющей многочисленные пункты соприкосновения с чувственными восприятиями; мы можем мысленно копировать эти восприятия или нет, но, во всяком случае, мы находимся с ними в отношениях того рода, которые называются проверками. Истина для прагматизма — только общее имя для процессов проверки, подобно тому, как здоровье, богатство, телесная сила и другое — это имена для других, связанных с жизнью, процессов, к которым также стремятся, потому что это стремление окупается. Истина делается, приобретается в ходе опыта, как приобретаются здоровье, богатство, телесная сила.
В случае с “богатством” мы все легко замечаем ошибку. Ведь “богатство — это только название для известных конкретных процессов, встречающихся в жизни определенных лиц, а не некоторое природное качество, имеющееся у господ Рокфеллеров и Карнеги, но не у прочих смертных”20.
Подобно богатству и здоровье также находится в фактах. Это название для хорошо протекающих процессов пищеварения, кровообращения, сна и пр. Но в этом случае мы уже более склонны рассматривать его как некий самостоятельный принцип и говорить, что человек потому так хорошо спит и переваривает пищу, что он здоров. Когда мы говорим о “телесной силе”, то рационалистическая тенденция сказывается еще сильнее. Здесь мы решительно склонны рассматривать ее как некое предсуществующее в человеке свойство, объясняющее все то, что он делает с помощью своих мускулов21.
Относительно истины абсолютной, то есть чего никакой дальнейший опыт не в состоянии изменить, “абсолютно истинное” представляет собой тот “идеальный пункт схождения”, в котором, “пересекутся” когда-нибудь все наши временные истины. Ему в точности соответствует совершенно мудрый человек и абсолютно законченный опыт; если все эти идеальные понятия будут когда- либо осуществлены, то это случится одновременно. До тех же пор мы должны жить той истиной, которой в состоянии достичь сегодня, и быть готовыми назвать ее завтра ложью. Птолемеева система, евклидово пространство, аристотелева логика, схоластическая метафизика — все они были удобны в течение столетий, но человеческий опыт переступил поставленные ими границы, и мы в настоящее время называем эти вещи лишь относительно истинными, истинными лишь в известных пределах опыта. В “абсолютном” смысле слова они ложны, ибо мы знаем, что пределы были случайными и что они могли быть
156


Философия прагматизма и экономическая наука
преодолены мыслителями прошлого, как они преодолены нынешними теоретиками. То же можно сказать о некоторых “абсолютных истинах”, разработанных в свое время в экономической теории. Со временем они теряют свое значение или актуальность, поскольку изменилась ситуация, эпоха, сам человек. Например, трудовая теория стоимости в постиндустриальную эпоху, когда сфера услуг занимает все больше места, требует переосмысления.
Когда новый опыт ведет к ретроспективным суждениям, выраженным в прошедшем времени, то “мы должны принять, что эти суждения были истинными, хотя бы ни один из мыслителей прошлого не знал истины их. Мы живем вперед, сказал какой-то датский мыслитель, но мы понимаем назад. Настоящее отбрасывает свет на прошлые процессы мира. Для участников их эти процессы могли быть истинными. Они не таковы для того, кто знает новые факты, раскрытые дальнейшей историей”22.
Это регулятивное понятие о некоторой лучшей, потенциальной истине, которая должна быть установлена впоследствии, которая, может быть, будет когда-нибудь установлена абсолютно и которая в то же время имеет обратное действие, — это понятие, подобно всем прагматическим понятиям, обращено к конкретной действительности, обращено к будущему.
4.4. 	“Инструментализм” Дж. Дьюи
Философия прагматизма стремится ответить на все актуальные вопросы, поставленные временем. Согласно космологическим воззрениям классического прагматизма, в открытой вселенной всегда присутствует нередуцированная новизна, непредвиденность и случай. Прагматисты отвергали механический детерминизм, популярный в науке и философии в конце XIX века. Задолго до развития квантовой физики Ч. Пирс доказывал, что для настоящего понимания физической вселенной необходимо признать неопределенность и случайность. Прагматисты были также убеждены в том, что, правильно культивируя навыки умственной (мыслительной) самокритики, люди могут повлиять на собственную судьбу, хотя они никогда не будут гарантированы от неожиданностей. Люди не пассивные “игрушки” в руках неподвластных им сил, предопределяющих их участь23.
Для Дж. Дьюи на первый план выходят социальные проблемы. “Неутомимым в работе, щедрым в отношениях с коллегами и друзьями, необычайно влиятельным философом и педагогом”24 назвал его Б. Рассел. В первые десятилетия XX в. Дж. Дьюи оказывал огромное влияние на многих прогрессивных американских мыслителей, хотя коллеги — философы-профессионалы критиковали его прагматизм, инструментализм, экспериментализм и натурализм25.
Действительно, свою философию Дж. Дьюи определяет как натурализм. Такая философия движется в русле прагматизма и находится внутри эмпирической традиции. “Инструментализмом” назвал американский философ свою
157


Раздел 4
доктрину, чтобы отделить данную им трактовку опыта от классического эмпиризма. “Опыт — не сознание, а история”26, — подчеркивает Дж. Дьюи в работе “Опыт и природа”. Простому “смертному” ни к чему напоминать, что основной элемент опыта — невежество. Чем больше мы доверяемся привычкам, тем проворнее и надежнее действуем. Неведение, привычки, укорененные в прошлом, — это то, что так называемый эмпиризм с его редукцией опыта к сознательным актам вычеркивает из опыта. Опыт нельзя свести ни к сознанию, ни к познанию, ибо и то и другое сами составляют часть опыта. “В опыт входят сны, безумие, болезнь, смерть, войны, поражение, неясность, ложь и ужас, он включает как трансцендентальные системы, так и эмпирические науки, как магию, так и науку. Опыт включает склонности, мешающие усвоению опыта”27, — писал ученый.
^ Анализируя человеческую природу, Дьюи следовал принципу “золотой ^ середины”: человек способен эволюционировать, но не стоит ждать быстрых изменений человеческой природы. Не стоит возлагать на ветхого Адама ответственность за насилие и несправедливость, царящие в мире. Да, человек зол и мстителен, но он может быть добр и отходчив. Война не является человеческой необходимостью — шанс потерять всегда больше, чем найти. Война больше необходима особым экземплярам человеческой породы — тем, кто обосновывает собственные честолюбивые планы пресловутой дурной природой человека. Война необходима реакционерам и революционерам для защиты, умножения своих завоеваний или же захвата власти. Человек гибок, податлив, лабилен, но не настолько, чтобы уповать на его быструю переделку. Доктрина постепенности, перманентности изменений плодотворна, но никогда не устроит тех, кому необходимо спрятать свои насильственные импульсы за обещаниями быстрых перемен в “лучшем из миров”.
Гарин И.И. Что такое философия?; Запад и Восток; Что такое истина? / И.И. Гарин. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. —
, С. 248.
По сути, речь идет об идее опыта, в рамках которого все благородное, почетное и правдивое удостаивается того же внимания, что и неопределенное, непрочное, иррациональное, ненавистное. “Принимая во внимание, что на предвосхищении смерти делают ставки и религия, и страховые агентства, можно ли логически последовательно отрицать, что смерть не может быть предметом опыта и для теории?”28
Более того, поскольку нет тождества между опытом и познанием, Дж.Дъюи пытается решить гносеологическую проблему так: “У опыта есть два измерения: одно — обладание им, другое — познание для более уверенного обладания им”29. И в самом деле, не так уж просто познать, что же мы есть и что у нас есть. Проблема познания заключается в том, чтобы найти среди всего окружающего нечто надежно гарантированное, достойное приобретения. Скептики могут сомневаться относительно верований или интеллектуальных суждений, но в от¬
158


Философия прагматизма и экономическая наука
ношении того, что мы есть или чем обладаем, скепсис невозможен, “ибо это не вопрос истинности или ложности, определенности или сомнения, — это экзистенциальный вопрос”30.
Опыт — это история, обращенная в будущее и заряженная им. Свои эквиваленты опыт, по мнению Дж.Дъюи, находит в истории, жизни, культуре; философия, в отличие от культурной антропологии, аналитически расчленяет и синтетически реконструирует опыт. Характер экзистенции, взятой в феноменальном разрезе, неустойчив и рискован. Явления культуры, представляемые антропологом, образуют материал для работы философов. В этом контексте мир полон опасностей, лишенных регулярности: как и моменты радости, они нечаянны. Комедия рождается спонтанно, как и трагедия, только удары последней, пожалуй, чувствительнее. Человек живет в этом мире: нет природы без человека, а человека без природы. Человек есть природа, способная ее изменить и придать ей смысл. Для этого ему понадобились поначалу магия и мифы, затем все более обнадеживающие идеи неизменности бытия, всеобщего прогресса, разумности вселенной, управляемой всеобщими необходимыми законами. Но что отталкивает и даже пугает в них — это безнадежность и неутешительность конечных практических выводов”31.
Классические философские школы выдавали элемент реальности за всю тотальность вещей, считая эпифеноменами то, что шло вразрез с неизменностью, необходимостью и совершенством. “Благодаря науке, мы обезопасили себя, добившись точности и контроля, с помощью техники мы приспособили мир к своим потребностям... Однако одна война и приготовление к другой напоминают, как просто забыть о границе, где наши уловки не замечать неприятных фактов переходят уже в намеренную их деформацию”32.
Концепция опыта, природы и экзистенции Дж.Дъюи далеко не идиллична. Хотя и чувствуется влияние эволюционизма, все же он остается реалистом: мир нестабилен, экзистенция рискованна и неустойчива. Действия живых существ непредсказуемы. Борьба с негативными элементами настолько сложна, что требует от людей максимально интеллигентных и ответственных поступков. Именно в этом проявляется суть инструментализма Дж. Дьюи и его теория исследования.
Истина в большинстве традиционных философских систем представляется как статичная и окончательная, абсолютная и вечная. Однако мышление, как и все живое, — эволюционный процесс. Познание, исследование по сути дела выполняет роль приспособления к меняющейся среде. Познание практично, если имеет успех, то есть если оно решает проблемы, поставленные жизненной средой. Философ определяет исследование как “контролируемую или прямую трансформацию некоторой неопределенной ситуации в определенную с целью обращения элементов изначальной ситуации в некую унифицированную тотальность”33. Другими словами, функция рефлексивного мышления состоит в том, чтобы внести ясность и гармонию туда, где царят волнение, тревожное сомнение и конфликты. Сначала робкая попытка справиться с проблемой сменяется ее формулировкой и прогнозами о том, что может произойти. Выдвину-
159


Раздел 4
тая идея развивается и проясняется системой других идей в разных аспектах, лишь затем она становится основой опыта. Только эксперимент показывает, следует принять такое решение проблемы или отвергнуть, чтобы откорректировать ее постановку.
В отличие от прежнего эмпиризма, фактов как чистых данных Д. Дьюи не признает. Ничто не дано иначе, как в отношении к идее или оперативному плану, что всегда можно зафиксировать символическими терминами (от обыденного языка до более специфического языка математики, физики или химии). Операциональны и идеи, и факты. Идеи операциональны, ибо они по своей природе суть проекты вторжения в существующие условия. Факты как следствие организации и выбора также операциональны34.
Исходя из этого разум по своей конституции операционален у ибо он утратил созерцательность как свою самую древнюю характеристику. Он стал оперативным — активность необходима для приспособления мира к человеческим целям. Эволюционная теория учит, считает Дж. Дъюи, что живое создание — частичка мира, разделяющая все его превратности. Будучи зависимым от неустойчивых и неравномерных его колебаний, человек может обезопаситься только мысленно отождествляя себя со всем мирским, предвидя некоторые последствия, делая все более адекватной свою активность. Чем активнее участие, тем эффективнее действия. Незаинтересованный наблюдатель уступает место участнику событий.
Экспериментальный метод, возможно, и нов, как страховой полис, но он и стар, как сама жизнь. Именно поэтому Дж. Дъюи подчеркивает нераздельность здравого смысла и научного познания. “Наука в специфическом смысле есть разработка повседневных операций и проблем, даже если эта разработка часто носит технический характер”35. Именно с качественных характеристик объектов начинается всякая наука. Она аккумулирует информацию о вещах, их свойствах и поведении, постепенно удаляясь от изначальных ситуаций непосредственного использования.
Важно, чтобы идеи не теряли связи с практикой, ибо идеи — логические или научные — всегда функции реальных проблем. Практика и только практика определяет ценность идеи. Идеи, в точном смысле слова, не что иное, как противовес угрожающей миру неустойчивости существования. Идеи как таковые суть инструменты решения жизненных проблем. Они могут быть более или менее действенными или бесполезными, но истинными и ложными их считать нельзя. Конечным суждением всякого процесса исследования является гарантированное утверждение. Оно, в свою очередь, основывается на опыте. Мы пробираемся вперед, в чащу свежего опыта, опираясь на созданные нашими предками и нами самими убеждения; от этих убеждений зависит то, что мы делаем; от того же, что мы делаем, зависит опять-таки то, что мы испытываем, и т. д. Неизменным, неустранимым фактом при этом переходе от одной вещи к другой остается лишь тот факт, что здесь есть чувственный поток опыта”36, — утверждал У. Джеймс.
Таким образом, смысл инструментализма таков: истина не в адекватности мышления бытию, скорее она “в надежности ведущей идеи”. Истина — это
160


Философия прагматизма и экономическая наука
постоянно растущее число гарантированных утверждений. Но гарантия, которую она выдает, не абсолютна и не вечна. Как все человеческое, она подлежит корректировке и усовершенствованию по мере возникновения новых ситуаций тревог, угроз и сомнений.
Акцентирование активно практического (в противовес созерцательному) аспекта познания, адекватного реально проблематическим ситуациям, привело Дж. Дьюи к необходимости пересмотреть теорию ценностей. Если идеи доказывают свою дееспособность в борьбе с реальными проблемами, то ученый вправе и даже обязан продемонстрировать их позитивную направленность. Ясно, что и политические догмы, и моральные установки, и обыденные предрассудки равным образом подконтрольны: после выяснения практических последствий сообщество либо принимает их, либо отвергает.
Дж. Дьюи считал человеческое познание инструментом приспособления ^ к окружающей среде. Понятие истинности таит в себе опасность, его следовало бы заменить эффективностью: научная теория, правило нравственности или религиозный догмат принимаются потому, что целесообразны или плодотворны. “Поскольку истина не может быть оценена объективно, единственным критерием является успех”.
Одна из главных целей философии, какие бы вопросы она ни решала, — человек. Говоря словами Дьюи, эта цель заключается в том, чтобы защитить человека от чувства собственной обособленности, отчуждения и от следующих за ними отчаяния или неповиновения.
V
Гарин И.И. Что такое философия?; Запад и Восток; Что такое истина? / И.И. Гарин. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. — С. 248.
Как релятивист, американский философ не видит резона в обосновании абсолютных ценностей. “Ценности так же неустойчивы, как формы облаков”37. Поэтому задача философа — проанализировать порождающие их условия, интерпретируя нравы, обычаи и институты в функциональном аспекте, все время имея в виду возможность радикального обновления, в зависимости от вновь возникающих жизненных требований.
Все же есть фактические ценности, то есть желаемые незамедлительно, и есть правовые ценности рассудочного плана. Особая миссия философии и этики состоит именно в непрерывном критическом пересмотре правовых ценностей, продвижении, сохранении и обогащении их. Но и эти последние не могут считаться метаисторическими, ибо любая этическая система остается функциональной. Прививать людям привычку рефлексировать по поводу высоких человеческих ценностей не менее важно, чем учить ориентироваться в мире техники.
Разумеется, есть проблема определения целей. Наука небезразлична к тому обстоятельству, как используются ее открытия: для лечения болезней или на¬
161


Раздел 4
саждения их, чтобы способствовать жизненному росту или умножать средства уничтожения. Немаловажен и тот факт, кто создает науку и в каких целях.
Все же активность, продуцирующая средства, и активность, устанавливающая цели, внутренне связаны друг с другом. Стало быть, цели и средства в конечном итоге неотличимы. Достигнутая цель — средство для других целей, честный анализ используемых средств неизбежен, если речь идет о благородных целях. “Какой бы тип познания не принять, мир мысленно будет вселенной, универсумом. Его части будут соединены между собой познанием, но в одном случае познание будет абсолютно объединено, а в другом элементы его будут нанизаны друг на друга”38.
Поэтому проблем оценки нет, пишет Дж.Дъюи в “Теории оценки”, вне связи целей и средств. Это положение значимо как для этики, так и для искусства, где создание эстетических ценностей требует одновременного использования адекватных средств, ибо в нем нет различия между искусствами прекрасными и полезными.
Игнорировать абсолютные ценности, отказ от них, уверен Дж. Дьюи, на самом деле будет означать переориентацию в сторону витального начала. Дж. Дьюи является релятивистом по той причине, что не существует, по его мнению, рациональных методов определения конечных целей. В ценностях, разделяемых всеми и каждым, поскольку они связаны с фундаментом социальной жизни, не будет соперников, останутся помощники и соратники, “люди доброй воли”.
Как и все прагматисты, Дж.Дъюи непримирим к духу утопизма, тем творцам и идеалам, которые считают недостойной себя черную работу по проверке необходимых средств для искомой цели, эффективности и моральности возможных последствий. Не случайно неразлучные спутники утопистов — фанатики и скептики. Человек науки ни на минуту не забывает о целях близких и отдаленных и условиях, исторически эффективных для их достижения. Завоеванная личными усилиями свобода создает предпосылки для ее завтрашнего роста. Девиз современного человека: моя свобода в том, чтобы умножать ее для других. Данная позиция исходит из особого внимания к демократии — той формы общественной жизни, в которой “все участвуют и все вносят свой вклад”39. В связи с чем философ не принимает тоталитаризм в любой его форме именно в силу того, что абсолютная цель блокирует научную дискуссию. Напротив, в условиях демократии в формировании ценностей участвуют все зрелые люди. Дж.Дъюи подчеркивает, что проблема демократии — в способе, каким индивидуальные силы не просто высвобождаются из тисков внешне механического плана, они выпрямляются и усиливаются в необходимом направлении. Верить в демократию — значит верить в человеческие силы и форму жизни, не просто терпящую личную инициативу, а стимулирующую ее. “Поскольку индивид становится познавательным субъектом благодаря успешным поисковым операциям, то и личность конституирует себя в критическом акте, например, показывая преимущества нового политического института перед старым, в чем нельзя не видеть дух представляемой им эпохи”40.
162


Философия прагматизма и экономическая наука
Что касается грандиозной проблемы планирования общества и социального развития (социоинженерии), то здесь философ вводит разграничение понятий: planned society и continuously planming41. Плановому (planned) обществу проекты финального развития спускаются сверху, поэтому согласие невозможно получить без применения силы. Второй тип общества ориентирован на высвобождение внутренних ресурсов в широком пространстве кооперации и в процессе энергетического взаимообмена.
4.5. 	“Прагматический аналитизм” У. Куайна
В конце 30-х годов прошлого века прагматизм начал исчезать со сцены американской умственной жизни. Казалось, что он исчерпал свой творческий потенциал. В свое время У. Джеймс охарактеризовал прагматизм как философию одновременно “жесткую” и “мягкую”; со временем, в особенности среди профессиональных академических философов, его стали считать именно “мягкой философией”, расплывчатой, сумбурной, без “твердого ядра”. Эта неопределенность и расплывчатость не отвечают высоким стандартам жесткости и строгости, предъявляемым к серьезной философии.
Однако со временем положение начало меняться, и свое продолжение прагматизм нашел в творчестве У. Куайна, У. Селларса и Д. Дэвидсона. В своей книге “Философия и зеркало природы” Р. Рорти обращает внимание на “прагматические темы” у У. Куайна и У. Селларса, которым “присущ холизм и прагматизм”42. В данном контексте выделим одного из наиболее видных представителей американской философии второй половины XX в. — Уилларда Куайна. Его философию X. Патнэм характеризировал как “обширный континент, состоящий из горных хребтов, пустыней и даже коварных болот”43. Особенность мыслителя в том, что он, как никто другой, оказал мощное влияние на тематику философских споров. На формирование У. Куайна оказало влияние общение с Р. Курманом, Дж. Дъюи, М. Шликом, Ф. Вайсманом и др.
Влияние неопозитивизма склонило У. Куайна к аналитической философии, для которой свойственно исключительно внимательное отношение к основам науки. На американской почве европейским неопозитивизму и постпозитивизму был придан весьма специфический, а именно прагматический, вид. В результате вся философия науки окрасилась в прагматические тона. Последствия этого явления оказались отчасти как негативными, так и позитивными. Их неоднозначность объясняется прежде всего тем, что прагматический подход актуален для гуманитарных, но не для многих других наук, в том числе естествознания. Но в любом случае аналитическая философия в американском изложении представляет в контексте философии экономики значительный интерес.
Важным для понимания философской позиции У. Куайна является отрицание им рациональных метафизических вопросов: почему существует мир и
163


Раздел 4
как начиналась жизнь? Как зародились мир и жизнь — эти проблемы из области физики, астрономии и биологии. Однако любой ответ относительно смысла вселенной и жизни будет лишен смысла. По мнению У. Куайна, есть два класса законных проблем — онтологические и предикативные. Первые — общие вопросы о том, какие есть типы вещей и в чем заключается понятие “существовать”. Вторые — предикативные вопросы о том, каким типам вещей осмысленно приписывать существование. К существующему и осмысленным вопросам по поводу существующего мы можем прийти только посредством науки в широком смысле слова.
* Культурное наследие, в условиях которого рождается человек, состоит ^ из совокупности установившихся практик, или правил поведения, вошедших в состав наследия потому, что обеспечили успех группе людей, которые не могли знать заранее, что именно эти правила поведения приведут к желаемому результату. Действие предшествует мышлению, и понимание не возникает раньше действия. То, что мы называем пониманием — это, в конечном итоге, просто способность реагировать на окружение обеспечивающими выживание шаблонными действиями. Таков скромный вклад в истину, сделанный бихевиоризмом и прагматизмом; впрочем, эти школы столь грубо и примитивно истолковали причинно-естественные связи в этой области, что не столько помогли, сколько помешали их пониманию.
Хайек Ф.А. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и полити- V ки / Ф.А. Хайек. — М. : ИРИСЭН, 2006. — С. 36—37. )  * У.Согласно У. Куайну, наиболее бесспорные основания философствования сводятся к следующим: а) возбуждение чувственных рецепторов человека; б) язык как интерсубъективная социальная система знаков; в) избирательное поведение людей в различных ситуациях44. Он стремился освободить философию науки от тех допущений, которые не выдерживают критики. В противоположность традиции, идущей от Дж. Локка, У. Куайн не признавал так называемый внутренний опыт, рефлексию, или же нечто аналогичное ей, например мышление. Ничего вразумительного сказать о внутреннем опыте человека не удается, всякий раз выясняется, что сказанное касается соотношения чувственных реакций, языка и поведения. И только четвертого не дано. Так как
У. Куайн отрицал внутренний опыт человека, то его эмпиризм оказался более радикальным, чем у наследников Дж. Локка, в том числе всех неопозитивистов. По указанному основанию философию У. Куайна часто называют радикальным эмпиризмом. Этой характеристике его философии не следует придавать слишком большое значение. Тексты У. Куайна свидетельствуют о том, что центральное значение из трех вышеуказанных оснований философствования он придавал языку. Его философия — это скорее лингвицизм, чем эмпиризм45. Разумеется, этот лингвицизм вполне определенного толка, а именно эмпирического и поведенческого, т. е. речь идет об эмпирико-бихевиористском линг-
164


Философия прагматизма и экономическая наука
вицизме. У Куайн объявлял себя сторонником прагматизма Дж.Дъюи, для которого “значение не является психической сущностью, оно является свойством поведения”46. Но между Дж. Дьюи и У. Куайном есть существенное различие. Первый акцентировал свое внимание на поведении, а второй — на языке. Почему У. Куайн не восходил от чувственных реакций на ситуативные стимулы к языку и поведению? Потому что сами люди вынуждены, как считал У. Куайн, на свой страх и риск конструировать систему мира, которая ориентирована на язык в большей степени, чем на чувства. С редкой последовательностью философ пытался реализовать избранную им методологию лингвистического прагматизма. Многие его выводы оказались весьма неожиданными.
В частности, указание на “непостижимость референции”. Референция как обозначение объектов словами и другими знаками кажется вполне очевидной операцией. Но выясняется, что это не так. Даже в случае четкого определения, указывающего на что-либо, не ясно, на что именно указывается — то ли на все тело, то ли на его часть, а если на часть, то какую. Многим словам, в частности союзам, предлогам, междометиям, остенсивные определения вообще противопоказаны. Итак, референция как самостоятельный акт, не опосредованный языком, в принципе невозможна. Несостоятельность референции кладет конец “мифу о музее”, согласно которому каждому объекту соответствует слово47. Как нам представляется, куайновская критика наивного понимания референции весьма актуальна.
Фундаментальными элементами семантики являются “не слова, а предложения”48. У. Куайн подметил, что многие термины, опять же можно вспомнить о союзах, предлогах, местоимениях типа “тот”, “который”, получают экспликацию не сами по себе, а в составе предложений. Он пришел к выводу, что значения слов зависят от значения предложений. Слово — это предложение, редуцированное настолько, что получается абсурд. Наш пример: осмысленным является предложение “х естьр”, но не “X: есть” или “есть” или “р”.
Существовать — значит быть значением связанной переменной49. Поведение человека не может обойтись без интереса к тому, что признается существующим. Но что именно признается существующим? Сильно упрощая аргументацию У. Куайна, но сохраняя ее существенные моменты, обратимся к пропозициональной функции “х есть р”. Существующим признается только такое X, которое удовлетворяет предложению их есть р”. Итак, существовать — значит быть значением связанной переменной. Такой вывод прекрасно координирует с логикой предикатов, в которой используются кванторы, в частности квантор всеобщности. Все научные законы можно записать в квантор- ном виде. Следовательно, в науке принимаются не любые объекты, а лишь те, которые выступают значениями введенных нами переменных50.
Принцип онтологической относительности: онтология определяется, во- первых, конкретной теорией, во-вторых, способом перевода предпосылочной теории в другую51. Что мы принимаем за объекты? Этот вопрос связан с языком, выступающим как теория. Таким образом, все объекты теоретичны. Но возможны разнообразные языки и, следовательно, отличающиеся друг от дру¬
165


Раздел 4
га теории. Значит, теоретическая относительность объектов существует не в единственном экземпляре. Онтология, как указывалось выше, относительна в двояком смысле.
Концепция неопределенности перевода определяет, что “не существует реальности, относительно которой тот или иной перевод можно признать верным”52. Рассуждая гипотетически, согласно установкам прагматизма, этой реальностью могла бы быть система поведения. Согласно У. Куайну, системы поведения являются самыми разными и у нас нет возможности привести их к общему знаменателю. Следует отметить, что концепция неопределенности перевода, согласно которой невозможна субординация теорий, вызывает возражения.
В неопозитивизме и постпозитивизме теория сверяется с экспериментальными данными. Они-то и представляют собой ту реальность, относительно которой определяется, какая теория сильнее, истиннее. У. Куайн мог бы присоединиться к этому методологическому решению, проторив дорожку от чувственных возбуждений к данным наблюдений. Однако он этого не сделал. Видимо потому, что был чрезмерно увлечен системами поведения. Но относительно последних он настолько немногословен, что его анализ представляется незаконченным. Анализ систем поведения без обращения к проблематике специальных наук вряд ли может быть состоятельным. Если бы философ обратился к феномену роста научного знания, то ему, надо полагать, пришлось бы отказаться от концепции неопределенности перевода53.
Вводя принцип отрицания аналитических предложений, У. Куайн подметил, что в неопозитивизме теоретические предложения редуцируются к предложениям наблюдения. Но когда речь заходит о математике и логике, которые состоят из аналитических предложений, это правило нарушается. Напомним читателю, что предложение считается аналитическим благодаря своей форме и значению терминов, входящих в него. В рамках последовательного эмпиризма смысл аналитических предложений невозможно определить, если не отличать их от предложений синтетических.
Совокупность наук есть единое целое, граничными условиями которого является наш “чувственный опыт”. В совокупность наук У. Куайн включал буквально все дисциплины, от истории до математики. Оригинальность позиции У. Куайна состояла в том, что он отказывал отдельным наукам в опытных данных (читай: в возбуждениях чувств). Лишь все вместе они соприкасаются с ними. Налицо определенная форма холизма. Ее истоки, видимо, определяются убеждением У. Куайна, что смысл слова выясняется в контексте предложения, а смысл последнего — в контексте самого языка. Холизм У. Куайна настолько радикален, что ему приходилось отрицать как достаточно отчетливую структурированность науки в целом, так и каждой отдельной науки в частности. Ясно, что холизм У. Куайна не мог быть согласован с признанием различий аналитических и синтетических предложений. Для него математика являлась экспериментальной наукой едва ли не в той же степени, что и, например, физика. Холизм У. Куайна вызывал резкие и, думается, вполне оправдан¬
166


Философия прагматизма и экономическая наука
ные возражения. Как именно взаимосвязаны между собой науки, выясняется лишь после тщательного анализа их междисциплинарных связей, который в трудах философа отсутствует54.
Данные экспериментов учитываются в процессе постепенной трансформации науки в целом. Этот тезис, по сути, является следствием выбранной У. Куайном версии холизма, в которой наука выступает как обширное целое, способное переработать новые порции знания в любом своем регионе. До научных революций дело никогда не доходит. Согласно П. Дюгему, историку физики начала XX в., перед судом экспериментальных данных всегда оказывается не отдельное положение теории, а сама она в целом. Так называемые решающие эксперименты, которые позволяют выбрать между двумя предложениями или двумя теориями, невозможны. Даже самые “громкие” эксперименты приводят не более, чем к частичной трансформации теории, причем она может быть осуществлена различными способами. Иначе говоря, конвенционализм состоятелен. Тезис Дюгема — Куайна трудно согласовать с далеко зашедшей дифференциацией наук, в рамках которой учитывается структурированность как науки в целом, так и отдельных наук. К. Поппер резко возражал против холизма У. Куайна и П. Дюгема, и по нашему мнению, он был прав55, — считает В А. Канке.
Пирс является, прежде всего, философом науки и создателем прагматической эпистемологии. Решая проблему происхождения знания, Пирс вводит понятие “абдукции" — мышления, рождающего новые идеи. Абдукция — свойство воображения или фантазии производить продуктивные идеи, особое качество мышления выдающихся личностей быть созвучным реальности. Наряду с животным инстинктом в ходе эволюции сознания вырабатывается интеллектуальный инстинкт, сильно развитое чувство “правдоподобия”, способность правильного думания или божественного “схватывания". Абдуктивный талант — дар Божий, обусловленный родством человеческого и божественного, природы и души. Родство это проявляется в связи ума и космоса, способности ума чувствовать дыхание бытия.
V.
Гарин И.И. Что такое философия?; Запад и Восток; Что такое истина? / И.И. Гарин. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. — С. 441.
Таким образом, философия науки У. Куайна — прекрасный образец аналитического прагматизма. Огромный интерес представляют его выводы относительно: а) неочевидного характера референции; б) особого научного статуса предложений; в) роли переменных; г) критерия существования; д) принципа онтологической относительности. Более спорны его выводы относительно: а) неопределенности перевода; б) отсутствия аналитических предложений; в) холизма (неструктурированности) науки; г) недискретного характера трансформации науки и теорий. Разумеется, спорные выводы У. Куайна ни для кого не являются обязательными и при желании им можно придать более приемле¬
167


Раздел 4
мый вид. В качестве философа науки У. Куайн — мыслитель масштаба Р. Карнапа и К. Поппера56, — убежден В А. Канке.
Имеет смысл кратко указать на две философские концепции, которые по своему смыслу ближе к прагматизму, чем к какому-либо другому фундаментальному философскому направлению. Речь идет об операционализме и инструментализме.
Ведущим операционалистом считается не экономист 77. Самуэльсон, который как-то вскользь высказался в пользу операционализма, а Нобелевский лауреат по физике 77. Бриджмен. “Основная идея операционального анализа, — отмечал он, — довольно проста, а именно: нам не известно значение понятия до тех пор, пока не определены операции, которые используются нами или нашими коллегами при применении этого понятия в некоторой ситуации”57. Обычно суть операционализма видят в том, что, как отмечал К. Поппер, “теоретические понятия должны быть определены в терминах измерительных операций. Вопреки этой точке зрения можно показать, что измерения предполагают существование теорий. Измерение не существует вне теории, и нет операций, которые можно было бы удовлетворительно описать с помощью нетеоретических терминов”58.
Согласно инструментализму теории нужны для чего-то, например для предсказания будущих событий или преодоления проблем. Инструментализм, как уже отмечалось выше, был развит в трудах американского прагматиста Дж.Дъюи. Критики инструментализма, в том числе К. Поппер, отмечают, что в нем теории играют всего лишь вспомогательную роль и, следовательно, умаляется их статус59. Среди европейских авторов широко распространено мнение, что прагматисты перескакивают через процесс понимания, который приглушается активизмом.
4.6. 	Интенции прагматизма в современной американской философии
Прагматизм нашел продолжение в творчестве современных американских мыслителей, среди которых следует выделить М. Уайта, 77. Решера и Р. Рор- ти. Каждый из них занимал свою, оригинальную позицию, интерпретирующую основные положения классического прагматизма. Они прошли школу неопозитивизма и неклассической философии — Р. Карнапа, Б. Рассела, Л. Витгенштейна, Дж. Мура, Б. Кроче, А. Бергсона, Е. Гуссерля, А. Уайтхеда.
Если говорить об М. Уайте, то он получил известность своим “бунтом против формализма”. Он обстоятельно критиковал формализм в сфере экономики, социологии, права, историографии. Наиболее важными тенденциями нашего столетия философ называет аналитическую, эмпиристскую философию и прагматизм. Вера в существование незыблемой “скалы” в качестве гносеологического основания, пишет он, есть одна из самых больших химер западной
168


Философия прагматизма и экономическая наука
мысли. Кроме того он считает, что и позитивисты (Юм, Конт, Милль), и идеалисты (Дилътей, Кроче, Коллингвуд) преувеличивали аспект исторического поиска (мотивируя тем, что историк, регистрируя факты, попадает в зависимость от ценностных суждений). Не устраивает М. Уайта и точка зрения, согласно которой модель исторического объяснения состоит из общих законов и начальных условий. Он защищает позицию так называемого “экзистенциального регуляризма”: исторические трактовки используют экспликативные обобщения, полученные индуктивным путем из некоторого набора случаев, ценность полученных обобщений зависит от определенного контекста, неуниверсального и прагматического по характеру.
Защищая либеральную мысль прагматической ориентации, М. Уайт попытался выделить процесс формирования и развития основных понятий Ч. Берда, Дж. Дьюи, О,У. Холмса, Дж.Г. Робинсона, Т. Веблена и подвергнуть их критическому анализу. Обнаружив множество критической литературы, направленной против либеральной традиции, философ решил поддержать либерализм. Вместе с тем, полагал он, не следует идти по пути обскурантизма и консерватизма, всегда лишь компрометировавших светские формы либерализма в сфере философии, политики и этики. Я не сочувствую Р. Нибуру, писал М. Уайт в книге “Бунт против формализма”60, его использованию гегельянского метода объяснения противоречий, и мне жаль, что У. Липпман вновь говорит об антикварной теории сущностей и естественно-правовой доктрине вместо того, чтобы решать неотложные проблемы нашего времени61.
Наиболее эффективные результаты, по мнению М. Уайта, были получены в рамках философской традиции, которую представляют Г. Веблен, Ч. Берд, О. Холмс, Дж. Робинсон и Дж. Дьюи. Прагматизм, инструментализм, экономический детерминизм и юридический реализм объединяет неприятие крайностей формализма и постоянный контакт с реальностью, с тем, что живет и развивается.
Двадцатый век стал веком истории, эволюционистской биологии, психологии, экономики, юриспруденции и социологии. Неудивительно, что в век Г. Гегеля, О. Конта, Ч. Дарвина, Г. Спенсера, К. Маркса и В. Кроче американские интеллектуалы объединились против формализма. Абстрактной логике, математике, дедукции и механике недоступен стремительный ритм течения жизни. Философ Дж. Дьюи, юрист и судья О.У. Холмс, экономист и социолог Т. Веблен, покончив с остатками логического формализма, заявили, что жизнь науки, экономики и права обязана своим рождением не логике, а опыту и социальной чувствительности.
Джеймс Гарвей Робинсон сфокусировал внимание на общенаучном характере исторического исследования в тех случаях, когда не стоит задача утешать или развлекать читателя. Дж.Г. Робинсон утверждал, что истинная цель историографии состоит в том, чтобы освободиться от морализма и эстетизма. Историю следует наконец понять как общий рассказ о судьбе самых разнообразных человеческих начинаний.
169


Раздел 4
В свою очередь Ч. Берд показал, что официальные события неотделимы от множества других реальных событий и действий не столько правительства, сколько рядовых граждан. То же самое практически утверждал и Дж. Дьюи. Это говорит об устойчивости прагматистского климата в американской культуре, главное в котором — “обаяние истории”. Корифей социологической юриспруденции и историк права О. Холмс, социолог и экономист Т. Веблен, политологи Ч. Берд, Дж.Г. Робинсон к Дж. Дьюи, определявшие свою философию то как “эволюционистский натурализм”, то как “культурный натурализм”, — все они, по мнению М. Уайта, обращены к жизни, опыту, процессу роста, функциональности и контексту. Решительная атака на абстрактный формализм подкреплялась у них внимательным анализом эволюции экономических и социальных фактов. Благодаря их усилиям был развенчан взгляд на конституцию с формально юридической точки зрения. Трудно не согласиться со ставшей афоризмом мыслью О. Холмса: “Жизненность права следует искать не в логике, а в опыте”62.
Не случайно американский прагматизм еще раз всплывает на поверхность северо-атлантической интеллектуальной жизни именно в настоящий момент. Его главные темы: бегство от философии, сосредоточенной только на эпистемологии; акцент на человеческие силы; преобразование устаревших типов социальных иерархий в свете религиозных и/или этических идеалов, — делают его сейчас особенно релевантным и привлекательным. В нашу эпоху постмодернизма американский прагматизм неотразимо привлекателен тем, что не стыдится возвышенного и пылкого морализирования и недвусмысленно устремлен ко благу и улучшению. В этот период всепроникающего цинизма, скуки и усталости от всего на свете, во времена всех этих нигилизмов, терро- ризмов, под угрозой возможного уничтожения, растет тоска по нормам и ценностям, по принципам, которые могли бы дать точку опоры для сопротивления и борьбы, чтобы, может быть, изменить наше безнадежное положение.
V.
Бернстайн Р.Дж. Возрождение прагматизма / Р.Дж. Бернстайн // Вопросы философии. — 2000. — № 5. — С. 115.
Усилению критики формализма способствовали социальные конфликты. Так, например, Т. Веблен обратил внимание на структуру потребления, отметив, что крупные состояния есть не что иное, как балласт для экономического прогресса. В свою очередь Дж. Дьюи (за ним Ч. Берд к Дж.Г. Робинсон) проанализировал деликатные отношения между наукой и моралью и попытался освободить их от теологических предрассудков.
“Восстание” против формализма, по мнению М. Уайта, объединило несколько доктрин, указавших на необходимость подлинно моральной философии. К ним в первую очередь принадлежит инструментализм. Идеи, полагал Дж. Дьюи, суть проекты действий, а не отражение реальности. Любая форма дуализма обречена. Лучший способ решения проблем — разумный (рациональный). Философию следует освободить от метафизики, чтобы сделать ее
170


Философия прагматизма и экономическая наука
конструктивной. В институционализме Т. Веб лена сошлись связующие нити между экономическими институтами и другими аспектами жизни; юридический реализм О. Холмса отверг концепцию права как собрания абстрактных законов. Право эволюционирует и потому нуждается в соответствующей интерпретации. Его материал, в основном, — судебные факты; вклад Ч. Берда, по оценке М. Уайта, состоит в изучении тех экономических сил, которые определяют социальное ускорение и унифицируют цивилизационный процесс; “новая история” Д.Г. Робинсона — это прагматистский взгляд на историю как инструмент, объясняющий настоящее и помогающий контролировать будущее.
В русле развития прагматической традиции особое место занимает Николас Решер, один из наиболее известных американских философов. Свою позицию он называет прагматическим идеализмом, или идеалистическим прагматизмом. Исходя из убеждения, что наука неполна, неожиданна, Н. Решер в работе “Границы науки” анализирует не то, “чего наука не смогла достичь, а то, чего в принципе достичь нельзя”63. Существуют проблемы, которые по своей природе оказываются за пределами науки (например, проблема смысла жизни). Впрочем, Н. Решер, скорее, имеет в виду фаллибельность и нестабильность науки, которые делают недостижимыми окончательные выводы. Хотя, нельзя не заметить, что границы есть обратная сторона эффективности науки, способной адаптироваться к любой когнитивной ситуации.
Первая недоступная для науки вещь — это полнота знания. Наука остается сущностным образом неполной. Любой ответ, данный в соответствии с экспериментальными принципами, утверждал еще И. Кант, всегда порождает новый вопрос, требующий в свою очередь нового ответа. Таким образом, любое физикалистское объяснение оставляет разум неудовлетворенным. Эту мысль продолжает Н. Решер: “Наука обнаруживает себя как проект самопреодоле- ния, некая внутренняя сила вынуждает ее постоянно выходить за пределы исторически наличного”64. Научный прогресс никогда не измеряется логическими критериями. Более серьезную роль играют прагматические критерии. Новая стадия науки наступает тогда, когда появляются не просто более сложные теории, а такие, которые дают максимальное число применений, согласно старому критерию Ф. Бэкона и Т. Гоббса, знание есть сила. В конечном счете, арбитр здесь практика.
Наука неполна, ибо она свод не установленных постулатов, а непрерывных новаций, отражающих изменчивую природу вещей. Наука не гарантирует истинность, подчеркивает Н. Решер. Она предварительна и гипотетична, все результаты научной теоретизации уязвимы и вполне заменимы на другие. Фал- либельная на любом этапе своей истории наука не в состоянии предвидеть свое будущее. Непредсказуемость развития лишает возможности выводить черты грядущей стадии науки из характера предыдущей.
Современная наука решительно ничего не может сказать о науке завтрашней, как не может исключить возможность научных революций. “По существу и по форме наука неполна, фаллибельна и нестабильна”. Она “оппортунистична, как друг по обстоятельствам”65. Если какая-то теория больше не нужна, то
171


Раздел 4
наука отбрасывает ее. Но именно пластичность, уверяет Н. Решер, и есть знак ее превосходства. Следует хорошенько понять, что, если мы хотим знать больше, нельзя ставить преграды на ее пути. Научный прогресс все более связан с дорогостоящими технологиями, значит наука будущего будет продвигаться все медленнее по экономическим причинам.
Принимая в расчет момент эволюции, мы не можем быть уверены в том, что наша наука описывает мир таким, каков он есть. Только с оговоркой, что на данном этапе это наиболее удачное описание из всех, что мы имеем, можно его принять. Необходимо видеть различие между реализмом намерения и реализмом результата. Наука не может дать исчерпывающую характеристику реальности, но она остается реалистичной в намерениях. Ее цель, как и прежде, остается в том, чтобы дать корректный ответ на вопрос, каков реальный мир.
У естествознания есть четыре традиционные задачи: описание, объяснение, прогноз и контроль. Все свойства вещей, любое событие или поведенческий акт, пишет Н. Решер, могут стать предметом научного объяснения. Не будучи нормативной, наука в сфере объяснения и прогнозирования природных явлений не имеет серьезных конкурентов. Американский философ не согласен с П. Фейерабендом в том, что философия есть форма идеологии и поэтому лучшая эпистемология — анархическая, согласно которой “подходит все”. В рамках собственной юрисдикции, по Н. Решеру, у науки нет достойных соперников, лишь на нее мы можем опереться в поисках адекватных решений проблем.
Позиция П. Фейерабенда это, скорее, игра в слова, ибо подтвердить ее нечем. “Где информативные дисциплины, предлагающие достойную альтернативу медицине и инженерии? Где теоретические системы, способные конкурировать с наукой в прикладной сфере и части контроля?”66 — спрашивает Н. Решер, ведь ни нумерологию, ни пророчества и ни гадание на кофейной гуще нельзя принять всерьез.
Будучи неполной, наука все же самодостаточна и автономна: только наука может исправить науку. Все же она не всеведуща, поэтому нелепо ждать от нее ответы на все волнующие нас вопросы. Наука ограничена интересами. Тот факт, что человеческое существо есть агломерат химических элементов, состоит из плоти и крови, не исключает возможности быть еще и другом. Человек жив не только познанием. Существует множество различных и важных других начинаний, и наука — только одно из них в широком контексте целей и интересов. Тем самым такое рассмотрение науки как одного из человеческих проектов легко вписывается в традицию немецкого идеализма от Г. Гегеля до М. Хайдеггера.
Борьба философских систем — очевидный факт истории философской мысли. Если споры биологов и физиков, как правило, заканчиваются признанием права какой-то теории называться лучшей, то споры философов редко заканчиваются согласием. В работе “Борьба систем” Н. Решер рассматривает различные импликации философского плюрализма. Как понять ситуацию, что рассудительные интеллигентные люди, имея перед собой одну гамму вопро¬
172


Философия прагматизма и экономическая наука
сов, дают всегда разные ответы? Может ли дисциплина претендовать на серьезное внимание, если ее специалисты в течение двух тысячелетий муссируют одни и те же противоречия67?
Философию Н. Решер видит как попытку решения парадоксов. Бог сотворил мир, но мир лежит во зле. Ответственен ли Бог за это зло? Человеческие действия детерминированы или свободны? Анализ природы философских проблем привел Н. Решера к выводу, что конфликт различных философских позиций в принципе не может быть разрешен только логическим путем. Несовместимость предлагаемых решений проистекает из предпочтения философом одних познавательных ценностей, а не других. Это не только формальные критерии (как например, единообразие, понятность, системная элегантность, простота, экономность), но и различные по материалу стандарты (среди которых — близость к здравому смыслу, адекватность объяснений, внутренняя созвучность и весомость доказательств).
Философия — это усилие разума. Это попытка укрепить тезис нормативными аргументами, сообщить ему основание. “Добротность и надежность, — полагает Н. Решер, — уже имманентно оценочный материал, он зависит от весомости для нас тех или иных суждений в рамках общей схемы”68. Для одних философов тезис приемлем только если он интуитивно очевиден. Для других интуиция — синоним ошибки и конфуза. Для одних прошлое — показатель истинности, для других — знак слабости. Для одних авторитет — в стабильном использовании, для других это не более чем идол.
Получается, что надежное основание и связная аргументация не есть нечто стабильное и универсальное, скорее они зависят от познавательных точек зрения, ориентаций и предрасположенности (что, например, Т. Кун назвал парадигмами, а Г. Лейзеганг — стилями аргументации).
Познавательные ценности, входящие в цепочки философских аргументов, отражают то, что мы принимаем за начальный образец. Так для Б. Спинозы им была математика, для И. Канта — наука, для религии — гносис, для Дж. Остина — закон, для Ф. Шеллинга — искусство, для Ж. Дерриды — литература и т. п. Различный вес, придаваемый одному из элементов, служит источником разногласий. Получается, что оценка важнее, чем доктрина, а идеология весомее, чем информация. Номиналист гудменовского типа не отрицает существования набора различных элементов, но в адекватном объяснении он не признает за ними равной роли. Г.Н. Гудмен призывает увидеть вред абстракций, а У. Куайн рассматривает их только как возможность. Отсюда понятно, что ссылки на “очевидность” никогда не решали философских споров. “В философском контексте, — заключает Н. Решер, — нет ни всеобщих ответов на вопрос о весе и авторитетности какого-либо способа доказательства, ни всеобщих способов установления, насколько надежны наши “надежные основания”69.
Множественность ориентаций в философии очевидна. Однако этот факт сосуществует с догматизмом, сектантством и доктринерством. Метафилософское признание существования других позиций, подчеркивает Н. Решер, не может
173


Раздел 4
служить основанием для отказа от собственной принадлежности к какой-то определенной философской позиции. Если мы не принимаем всерьез наши ценности, то весь поиск лишается смысла.
Вряд ли философию можно полностью заменить историей философии. Существует блок философских проблем, требующих решения. По существу, мы всегда отвечаем на вопросы со своей точки зрения. Каждый ученый пытается наилучшим образом обосновать свою позицию, чтобы защитить ее. Защита от нападок и контраргументов есть единственный способ показать ценность нашей позиции. Вся история философии предстает как диалектика вызовов времени и ответов на них.
Метафилософская перспектива Н. Решера ведет к утрате покоя и согласия. Однако она не лишена и определенной выгоды. Диссонанс понуждает к труду. Оппозиция и конфликт всегда стимулируют к активному росту. Плюрализм есть решение проблемы культурной эволюции, которая состоит в том, что у разных людей есть разные потребности и их следует развивать в разных направлениях. Однообразие ведет не только к стагнации группы, но и к мельчанию личности, оно обкрадывает индивидуальность.
Философия не менее чем наука нуждается во взаимообмене идеями. Отсюда серия императивов: “Будь открыт для контактов, умей выслушивать возражения, поддерживай диалог с оппонентами, уважай их труд”70. Лишь глупцы не понимают, что оппоненты — наши невольные помощники. Покой и согласие в науке недостижимы. Задача, по мнению Н. Решера, состоит в отработке позиции, устраивающей не всех, а только нас самих. Если мы делаем это ответственно и компетентно, то, возможно, достигнем того, во что стоит верить.
Рассматривая проблему “возрождения прагматизма”, подчеркивая непрерывность его традиции, РДж. Бернстайн подчеркивает весомость вклада У. Куайна, Р.В. Селларса, X. Патнэма, Р. Рорти в “великую традицию американского прагматизма”71. Особая роль в развитии этой традиции принадлежит Р. Рорти. Он стремится “заново воспеть” и защитить добродетели либеральной демократии, а также попытаться увидеть, на что будет похожа “постфилософская культура”. Мыслитель считает, что он “не просто работает в рамках прагматической традиции, но что он продолжает либерально-демократические устремления Дьюи и идет дальше него”72.
В книге “Философия и зеркало природы” Р. Рорти берет на прицел обосновывающую установку традиционной философии. Проблемы соотношения человека и других форм жизни, души и тела, познания и практики и т. д. рассматриваются как вечные в традиционной философии, разрабатывающей основания для всей культуры. Для поиска оснований философия изучает “ментальные процессы”. Поэтому сложилось так, что главной ее задачей стало конструирование общей теории точного представления о мире, внешнем и внутреннем, то есть того, как эти представления образуются.
Получается, что образ ума как огромного зеркала с более или менее точными изображениями стал господствующим в традиционной философии. Если бы не было этой идеи познания как точной зеркальной репрезентации, то бес¬
174


Философия прагматизма и экономическая наука
смысленны были бы усилия Р. Декарта и И. Канта получить все более точные представления путем анализа и “чистки зеркала”. Вне этой стратегии не появились бы тезисы о философии как о “концептуальном анализе”, “феноменологическом анализе”, “объяснении значений”, “логике языка” или “структуре познавательной активности сознания”73.
Рорти проводит границу между философией поучительной и систематической. Великие философы-систематизаторы предлагают конструктивные аргументации. Философы-наставники реактивны и чаще предлагают пародии, афоризмы и сатиру. Они знают, что их сочинения потеряют актуальность, как только отойдет в прошлое порок, против которого они негодовали. Их мысль и реакция намеренным образом периферийны. Философы-систематики создают теории на вечные времена, их воодушевляет точность и предвидение будущего. Философы-наставники “разрушают во благо собственного поколения”, они с готовностью принимают все новое и изумляются всему, что пока не имеет объяснений, а может быть лишь слегка очерчено.
V
Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 744.
Философия обязана XVIII веку, продолжает P. Popmu, и особенно Дж. Локку понятием теории познания, основанной на изучении ментальных процессов. Тогда же сформировался и образ философии как “трибунала чистого разума”, подтверждающего или отвергающего то или иное положение культуры. Фундирующая функция философии объединяла и неокантианцев. В нашем веке ее поддержали Э. Гуссерль и Б. Рассел, мечтавшие о философии как “строго научной” дисциплине, вершащей суд над прочими сферами культуры. Лингвистическая философия вместо трансцендентальной философии и психологии предлагает свои основания познания.
В основе традиционной философской мысли, таким образом, есть идея разума, понятого как большое “зеркало с образами”. Обращаясь к нашему внутреннему миру посредством этого зеркала, философия могла овладеть основами познания. Триединство идей разума как зеркала природы, познания как точного представления и философии как поиска и обладания основаниями познания образовало профессиональную академическую дисциплину, тесно связанную с эпистемологией. Для нее характерно бегство от истории, ибо поиск и обладание основаниями всегда предполагали внеисторическую значимость74.
Для Р. Рорти наиболее значительными философами XX в. были Дж. Дьюи, Л. Витгенштейн и М. Хайдеггер. Каждый из них предложил формулу “последнего критерия” обосновывающей философии, убедившись впоследствии об иллюзорности этой попытки. Поэтому нужно не создавать, а перечитывать уже известные программы.
Понятие “разума” как специального объекта изучения в духе Р. Декарта, Дж. Локка и И. Канта, как и общая теория репрезентаций, оставлено в сторо¬
175


Раздел 4
не. Р. Рорти исследует генезис интуиций, стоящих позади картезианского дуализма, а также меняющиеся концепции разума в работе “Философия и зеркало природы”. Как изменились бы эти интуиции, если вместо психологических методов были бы введены физиологические методы предвидения и контроля? Исходя из этого, Р. Рорти полагает более разумной точку зрения на истину как на “то, во что для нас вернее верить”, чем как на “точное изображение реальности”75.
Неокантианский образ философии как профессии (имплицитно содержащийся в зеркальном образе разума и языка) и философия оснований отошли в прошлое. Чтобы уйти от нормативности традиции, необходимо искать иные пути-дороги, быть революционером (в куновском смысле слова). Философы- революционеры, по мнению Р. Рорти, бывают двух сортов. Одни дают начало новым школам в рамках “нормальной” профессиональной философии (Р. Декарт, Э. Гуссерль, Б. Рассел, И. Кант). Другие не хотят институализации своего словаря, поэтому их идеи несоразмерны с традицией (Л. Витгенштейн, М. Хайдеггер, С. Кьеркегор, Ф. Ницше).
Этим Р. Рорти проводит границу между философией поучительной и систематической. Великие философы-систематизаторы предлагают конструктивные аргументации. Философы-наставники реактивны и чаще предлагают пародии, афоризмы и сатиру. Они знают, что их сочинения потеряют актуальность, как только отойдет в прошлое порок, против которого они негодовали. Их мысль и реакция намеренным образом периферийны. Философы-систематики создают теории на вечные времена, их воодушевляет точность и предвидение будущего. Философы-наставники “разрушают во благо собственного поколения”, они с готовностью принимают все новое и изумляются всему, что пока не имеет объяснений, а может быть лишь слегка очерчено. “Наставляющая философия” ориентируется на процесс формирования, самовоспитания, открытия новых, более интересных и плодотворных способов выражения. Намерение иначе образовать себя (или другого) нередко связано с активным интересом к другим культурам, в том числе и экзотическим, или другому историческому периоду, иным дисциплинам, чтобы испытать новые цели, словари, разные возможности. “Наставляющая философия” включает и герменевтику, для которой нет противоречия между самовоспитанием и желанием истины, она подчеркивает, что “поиск истины — лишь один из способов вновь создать себя”76. От классического образа человека сущность незаметно уходит, предпочитая непрерывный обмен мнениями и незаконченный дискурс. Будучи по сути протестом против точки в обсуждении, насильственно кем-то прерванном, “наставляющая философия” не столько аномальна, сколько иреактив- на” и бесконечно благожелательна.
Авторитарные попытки прекратить раз и навсегда дискуссии не иссякают. Философы-систематики верят, что обладают разумом на правах собственности, постигли мировую истину и благо. Такая позиция чревата, замечают оппоненты, окостенением культуры и дегуманизацией общества. Тотальности ставшей истины все же лучше предпочесть формулу Г. Лессинга о вечном
176


Философия прагматизма и экономическая наука
стремлении к ней. Платоновская идея истины чужда наставляющей философии.
Поддерживать всегда открытой дискуссию — значит, скорее, воспринимать ближних как творцов новых дискурсивных форм, чем как предметы для аккуратного описания. Традиционная философия сделала свое дело, но осталась философия как “голос в нескончаемом диалоге человечества”. Мы продолжаем наслаждаться диалогами Платона даже помимо аргументов, которые он считал необходимыми. Специфическим способом вхождения в обсуждение любого рода проблем назвали философию Д. Маркони и Д. Ваттамо. Характер беседы, конечно, “обусловлен традицией изучения текста и особой выучкой тех, кто ими занимается, однако от иллюзии, что какой-то голос может господствовать над другими, следует заранее отказаться”77.
Понятия “контингенции”, “иронии” и “солидарности” появились как плод долгих этико-политических размышлений Р. Рорти. Представители истори- цизма нередко отрицали существование “человеческой природы” как данной. Все проходит социализацию в исторических обстоятельствах, вне и до истории никаких сущностей нет. Такой исторический поворот сознания постепенно и решительно привел к ослаблению связей с метафизикой и теологией, искавшими всегда вневременные ценности. Кроме того, остается и различие между историцистами, у которых преобладает стремление к индивидуальной автономии (например, М. Хайдеггер и М. Фуко), и историцистами, желающими более справедливого и более свободного общества (среди них Дж. Дьюи и О. Хабермас). Р. Рорти не склонен делать выбор между одними и другими. Он призывает понять эффективность обеих точек зрения при разных обстоятельствах. “Я интерпретирую атаку Селларса на “данность” и атаку Куайна на “необходимость” как решающие шаги в подрыве самой возможности “теории познания”... Моя аргументация состоит в том, что когда это осуществляется особым образом, эти два философа позволяют нам считать истину, говоря словами Джеймса, тем, “во что лучше верить”, но не “точной репрезентацией реальности”78, — писал Р. Рорти. Две точки зрения — это и два (и несколько) направления.
Наш опыт пронизан во всех направлениях постоянствами. Одна часть его может предупреждать нас о другой части, может “иметь в виду”, “указывать” на этот более далекий предмет. Появление этого предмета представляет проверку данного “указания”. Истина в этих случаях означает лишь возможную проверку и, очевидно, несовместима с капризами с нашей стороны. Горе тому, кто в своих воззрениях не считается с тем порядком, которому следуют реальности в его опыте. Они его или никуда не приведут, или же побудят заключить ложные связи.
V
Джеймс У. Воля к вере / У. Джеймс. — М. : Республика, 1997.
— С. 286.
J
177


Раздел 4
Бесполезно искать теорию, объединяющую общественное с частным. Следует утешиться тем, что делает одинаково важными и требование творческого самосозидания, и необходимость солидарности. Это позиция, называемая Р. Рорти ироническим либерализмом. Либерал — это тот, кто рассматривает жестокость как наихудшее из преступлений. А ироничный человек тот, кто не скрывает ни от себя, ни от других неуверенности в своих верованиях и в самых фундаментальных желаниях. Иронична и надежда на то, что унижению одних человеческих существ другими только потому, что они другие, может прийти конец.
Либеральная утопия не имеет ничего общего с разговорами об исторических законах, закате Европы, конце нигилизма и другими подобными теоретическими обобщениями. “Солидарность не открытие рефлексии, — убежден Р. Рорти, — она есть то, что создается воображением, особо чувствительным к страданиям и унижениям других”79. Однако восприимчивость не рождается из универсальных законов, никто не отождествляет себя с обществом “рациональных существ”. Великие писатели и художники показывают нам жестокость, на которую мы способны, заставляя нас тем самым пересмотреть себя. Таким образом романы и фильмы (виртуальная реальность) постепенно заменили проповеди и назидательные трактаты в части формирования моральных оценок.
Либерал не может не воспринимать иронически любые метафизические теории человеческой натуры. Он предельно внимателен к различиям религиозным, национальным, культовым, языковым. Ироник с готовностью включает в сферу “мы” тех, кого по невежеству и привычке называют чужаками. “Мы, — пишет Р. Рорти, — должны начать с того, где же мы находимся... Если что и извиняет этноцентризм, так это факт, что центризм некого “мы” (“мы — либералы”), цель которого состоит в создании более широкого и разнообразного этноса. Мы из тех, кто достаточно подготовлен, чтобы соблюдать этноцентризм”80.
Прагматизм — самое заметное философское движение, возникшее в Соединенных Штатах. Важно понять и оценить, каким образом это движение одновременно и глубоко укоренено в американской культуре, и резко критично по отношению ко всем недостаткам американского общества. Укорененность прагматической традиции в американской культуре и жизни в том, что ответственные интеллектуалы, неравнодушные к нынешним проявлениям несправедливости, к неразрешимым, на первый взгляд, социальным проблемам, к недостаткам политических процессов, должны как можно скорее выйти за пределы академической науки, должны выработать моральный и политический словарь, равно доступный образованным и невеждам. Именно наследие прагматизма позволяет создать такой словарь. На таком языке можно обращаться к людям как таковым, ко всем без исключения согражданам и соучастникам демократического эксперимента. Сегодня многие наши интеллектуалы, так называемые “радикальные постмодернисты”, стали настолько “утон¬
178


Философия прагматизма и экономическая наука
ченными” и “продвинутыми”, что заговорили на жаргоне, который перестают понимать даже их ближайшие академические коллеги81.
Существует, конечно, опасность, что, подчеркивая “американские” корни прагматизма, мы откроем двери “дурному” этноцентризму и провинциальному национализму. Это сыграет на руку и тем, кто считает прагматизм ни чем иным, как идеологическим выражением самого вульгарного и примитивного типично американского антиинтеллектуализма. Но есть и противоположная опасность: если мы будем полностью игнорировать культурный контекст, в котором развивалось философское движение, мы придем к мысли, что философия состоит только из внеконтекстных универсальных положений. Поэтому важно не утратить чувствительности к культурному контексту и американскому духу прагматизма, понимая в то же время его универсальную значимость и не скатываясь к провинциальному этноцентризму. Центральная идея критического сообщества свободных ученых несовместима с национальными или культурными ограничениями такого сообщества. Прагматисты всегда подчеркивали “связь конкретной науки со специфическим экзистенциальным и культурным контекстом, специфическим жизненным миром, но подчеркивали и то, что она затем стремится перешагнуть все контекстуальные границы и стать универсальной”82, — подчеркивает РДж. Бернстайн.
В эссе “Реализм с человеческим лицом”, открывающем его последнюю книгу, Патнэм перечисляет пять принципов, которым он следует и которые, по его словам, “разделяются всеми прагматистами, начиная с самых ранних работ Пирса...”. Вот они:
1. В обычных обстоятельствах решающее значение имеет, как правило, то, обоснованно ли то, что утверждают люди, или нет.
2. Обоснованно ли утверждение или нет — это не зависит от того, признает ли его обоснованным большинство данной культурной группы или нет.
3. Наши нормы и стандарты обоснованности и достоверности — исторические продукты; они развиваются во времени.
4. Наши нормы и стандарты всегда отражают наши интересы и ценности. Наше представление об интеллектуальном оптимуме есть часть — и имеет смысл только как часть — нашего представления об оптимальном состоянии человека в целом.
5. Наши нормы и стандарты чего бы то ни было — включая обоснованность и достоверность — допускают реформирование. Нормы и стандарты бывают лучше и хуже.
V
Бернстайн Р.Дж. Возрождение прагматизма / Р.Дж. Бернстайн // Вопросы философии. — 2000. — № 5. — С. 115.
Влияние самого прагматизма перешагнуло границы США. Наиболее плодотворное развитие он получил в Германии, оказав глубокое влияние на мысль таких выдающихся немецких философов, как Карл-Ommo Апель и Юрген Хабермас. Философская программа Апеля — “трансцендентальный прагматизм”
179


Раздел 4
— базируется на работах Ч. Пирса. Ю. Хабермас испытал влияние Ч. Пирса, Дж. Дьюи и Дж,Г. Мида83. Его критическая интерпретация Дж.Г. Мида послужила фундаментом для его собственного учения об “интерсубъективности” и для теории “коммуникативного действия”. Что выгодно отличает немецких философов от их американских коллег — то, что они не смотрят на классиков прагматизма снисходительно, а критически изучают их, чтобы углубить свое понимание социальности, интерсубъективности, коммуникации и практической рациональности.
Объяснение возрождения прагматизма в нашей сегодняшней культурной ситуации можно найти в нынешних спорах о модернизме и постмодернизме. В частности, Ю. Хабермас в книге “Философский дискурс модерна”, говоря о М. Хайдеггере, Т. Адорно и Ж. Деррида, замечает: “Все они до сих пор занимают оборонительные позиции, словно по сей день живут в тени “последнего” философа — как жило первое поколение учеников Гегеля. Они все еще сражаются против “строгих” понятий теории, истины и системы, хотя эти понятия уже добрых полтора столетия как канули в Лету. Они все еще думают, что им надо спасать философию, разбудить ее, по выражению Деррида, от “сна сердца”. Они верят, что должны вырвать философию из кошмара, из безумия теории, которая произносит “последнее слово”84. Ю. Хабермас добавляет, что они забыли, заставили себя забыть о том, что “не только науки, но и философия давным-давно осознала свою принципиальную погрешимость”85. Здесь мыслитель касается глубинной тенденции большинства нынешних “постмодернистских” философских дискурсов. Настаивая на ценности разрывов, разломов, различий, плюрализма и “инаковости”, беспрестанно нападая на “логоцентризм”, “универсальность”, “рациональность”, “единство” и “целостность”, многие мыслители “постмодерна” соблазняют нас свернуть на ложный (и гибельный) путь “или — или”. Постмодернистская критика обязана большей частью своего пафоса и воодушевления паразитированию на одной скрытой предпосылке; она заключается в том, что вечные враги — “теория, истина и система” — если сорвать с них маску, оказываются переодетыми “насилием, грубой силой и террором”.
Однако, как утверждает Ю. Хабермас, философия давным-давно осознала свою погрешимость. Классики прагматизма начали с деконструкции того, что Ю. Хабермас зовет сном (или кошмаром) “тотальной и полной системы”. Но, отвергнув его раз и навсегда, они не продолжали, словно одержимые, вновь и вновь кидаться в атаку на абсолютизм и фундаментализм. Перед ними тотчас встала более важная проблема: как реконструировать философию, чтобы она была совместима с фаллибилистской ориентацией и признанием радикального плюрализма опыта. Как только мы отказались в познании от того, что Дьюи назвал “взглядом наблюдателя”, а X. Патнэм зовет “взглядом Господа Бога”, перед нами встает неотложная задача: предложить такой тип науки, который принимал бы в расчет человеческую конечность, погрешимость и случайность. Парадоксальным образом классики прагматизма оказываются куда более последовательными постмодернистами, чем те, кто так себя называет. Важней¬
180


Философия прагматизма и экономическая наука
шее дело постмодернистской критики — скептицизм в отношении бинарных оппозиций и жестких дихотомий86.
Разоблачая сомнительный характер разного рода дихотомий, показывая, как эти “оппозиции” спекулируют друг на друге, Ж. Деррида показывает, что они обнаруживают большую близость к прагматистам. Следует учитывать, что прагматисты скептически относились к любым дихотомиям и разграничениям, претендующим на жесткость и постоянство. Однако большинство постмодернистских мыслителей вновь скатываются к бинарному мышлению в самой плохой его форме, когда критикуют универсальность, тождество, целостность и превозносят частность, отличие, фрагментарность. Исподволь они уже навесили новые ярлыки на целый ряд жестких иерархических дихотомий. А для прагматистов — куда более последовательных постмодернистов — задача состоит в том, чтобы отдать должное одновременно и универсальности, и партикулярное ти (всеобщности и частности), тождеству и различию, целостности и фрагментарности и пр. Именно такая позиция прагматизма определила его этические и политические установки, в частности сильную приверженность к демократическим идеалам. Прагматизм рассматривает общество, коллективный проект как место, где человеку придется жить без всяких абсолютов (или, по выражению Ханны Арендт, “думать, не держась за перила”), но в то же время и не впадая в нарциссическое отчаяние. Наша общая творческая задача — научиться жить с осознанием нашей неискоренимой случайности и двусмысленности: не игнорировать их, но и не давать им поглотить себя87.
Еще Уильям Джеймс противопоставлял “единожды-рожденных” и “дважды-рожденных”: “единожды-рожденные” — это те, кто нерефлективно и “невинно” принимают убеждения своего действа; “дважды-рожденные” — это те, кто хотя и продолжают придерживаться тех же убеждений, но делают это уже совсем по-иному, после долгого периода сомнений, критики и перепроверки этих убеждений. Рассматривая в качестве установок, убеждения “единожды-рожденных” и “дважды-рожденных” могут быть идентичными, однако склад ума, когнитивные структуры и уровень развития “единожды-рожденных" и “дважды- рожденных” крайне различны.
V.
Хабермас Ю. Проблема легитимации позднего капитализма / Ю. Хабермас. — М. : Праксис, 2010. — С. 152—153.
В последнее время в постмодернистских дискурсах обнаруживается новое настроение, которое можно обозначить как “посттрансгрессивный постмодернизм”, или проще как “прагматически ориентированный постмодернизм”. Ведь исподволь нарастает ощущение, что сегодня возможно просто обойти этико-политические вопросы, выбросить их в ту же пустую бездну. Необходимо не только научиться жить без абсолютов, с неискоренимой неопределенностью, случайностью, двойственностью; но и быть готовыми к тому, что¬
181


Раздел 4
бы занять и защищать ответственные позиции, полностью отдавая себя им. Человек может не претендовать больше на непогрешимую рациональность; но он не может отказаться от разумных разграничений. Именно к этому стремились прагматисты. Они всегда соединяли свое отрицание непогрешимости с беззаветной преданностью демократическому плюрализму, в котором расцветает творческая индивидуальность и экспериментализм. Многие мыслители “постмодерна” провозглашают себя радикальными критиками. Но необходимо постоянно спрашивать себя: “Что именно мы критикуем? И во имя чего критикуем?” Ответ требует артикулированной защиты принципов, на которых базируется критика.
Позиция тотальной критики, стремящейся игнорировать все нормы и стандарты, самоубийственна; она ведет к тому, что Ю. Хабермас называет “перформативной контрадикцией”. “Я не могу вообразить себе радикальной критики,
— пишет Ж. Деррида, которая не мотивировалась бы в конечном счете каким- либо утверждением, сознается в этом критик или нет”88. Именно это сознание
— что всякая наша критика мотивирована каким-нибудь утверждением, — находится в самом центре прагматистской традиции. Поскольку наши утверждения не покоятся на незыблемых основаниях, но и не являются произвольными “решениями”, для нас жизненно важно, чтобы они были артикулированы, подвергнуты критике и публично обсуждались. Вот причина, побуждающая считать, что прагматизм не устарел и возрождается сейчас, когда его время пришло: он глубоко прочувствовал все те апории, которые составляют средоточие нынешних дискуссий вокруг “модернизма — постмодернизма”. Он пытался творчески разрешить именно эти апории, и потому оказался сейчас более релевантен, чем когда-либо. Впрочем, это не означает, что нужно искать решения теоретических и практических проблем в простом возврате к классическому прагматизму. Что может быть более непрагматичным, чем предаться ностальгии по “добрым старым временам” (которых, к тому же, никогда и не было)89. Но ученый, исследователь может и дальше черпать вдохновение в наследии прагматизма и творчески развивать его.
4.7. 	Методология прагматизма в экономике
Проблема “метода” в философии экономики — это проблема специфики познания экономической науки. Для М. Блауга методом экономики является “фальсификационизм” К. Поппера. Осуществляя обзор стандартной западной методологической литературы, Д. Хауссман в качестве методов экономической науки рассматривает дедуктивизм Дж.С. Милля, неопозитивизм, фрид- мановское попперианство и эклектику. Наилучшей методологией он считает эклектику. Он подчеркивает, что в сфере методологии экономики надо не исходить из готовых рецептов, а тщательно исследовать деятельность экономистов90. Однако правильное понимание содержания экономического метода
182


Философия прагматизма и экономическая наука
предполагает опору на потенциал науки как философии, так и экономики. Анализ экономической литературы показывает, что в центре современного спора о методе экономической науки стоит вопрос о соотношении так называемой позитивной и нормативной науки. Абсолютное большинство экономистов тяготеет к установкам позитивной науки — науки, освобожденной от “пустых”, голословных утверждений.
Позитивная наука отвергает то, что нельзя удостоверить или опровергнуть фактическими данными. Поэтому она тяготеет к идеалу описания, поскольку изначально предлагается описание того, что существует реально, а не в сомнительных прожектах по поводу должного, к которым, согласно утверждению многих экономистов, относятся ценностные суждения. По мнению М. Блауга, экономическая наука многим обязана немецкому философу и экономисту М. Веберу, который настолько ясно изложил доктрину свободы общественной науки от ценностей, что “сейчас непонимание сказанного им непростительно”91.
Для М. Вебера “задачей” эмпирической науки не может быть создание обязательных норм и идеалов, из которых потом будут выведены рецепты для практической жизни”92. Ведь “эмпирическая наука” никого не может научить тому, что он должен делать, она указывает только на то, что он может, а при известных обстоятельствах на то, что он хочет совершить”93. Не наука, а человек “взвешивает и совершает выбор между ценностями, о которых идет речь, так, как ему велят его совесть и мировоззрение”94,“а также вера”95. В одной из своих поздних работ М. Вебер выдвигает требование, которое он сам называл “тривиальным”, разделять “две группы гетерогенных проблем: установление эмпирических фактов (включая выявленную исследователем оценивающую позицию эмпирически исследуемых им людей), с одной стороны, и собственную практическую оценку, т. е. свое суждение об этих фактах (в том числе и о превращенных в объект эмпирического исследования “оценках” людей), рассматривающее их как желательные или нежелательные, т. е. свою в этом смысле оценивающую позицию — с другой”96.
Приведенная цитата явно свидетельствует об известной корректировке М. Вебером своей первоначальной позиции, поскольку он признает возможность эмпирического изучения ценностей, или, как сам выражался, “оценивающих” позиций и “оценок”. Вопреки М. Блаугу М. Вебер не утверждал свободу науки от ценностей. К сожалению, говорил В А. Капке, и М. Вебер и М. Блауг не анализируют природу экономических фактов. Если для примера обратиться к феномену цен товаров, то они устанавливаются людьми, которые принимают решения и совершают действия. А это означает, что цены — это признаки ценностно-целевых действий людей. Приведенный пример весьма показателен: “экономическая наука всегда имеет дело с ценностями, а значит, и с целями”97. Выражения М. Вебера “оценивающие” позиции, “оценки” и т. п. явно повторяют ошибку своих неокантианских (В. Винделъбанда и Г. Рикерта) и герменевтических (В. Дильтея) учителей, предпочитавших говорить об отношении к ценностям там, где надо было говорить о самих ценностях. Речь
183


Раздел 4
идет об издержках первопроходцев, недостаточно ясно представлявших себе концептуальный статус ценностей. Итак, тезис о ценностях должен быть отвергнут. Тот, кто его принимает, неизбежно скатывается к натурализму, ибо он вынужден придавать фактам статус не социальных, а природных реалий.
Решающая мысль М. Вебера состоит не в ценностях, а в том, что из сферы науки исключаются мировоззрение и вера принимающего решения человека, а следовательно, и сами решения. Однако новейшая экономическая теория не только не отстраняется от изучения феномена принятия решений экономическими агентами, а, наоборот, делает на нем акцент. Свидетельство тому — великолепные работы Г. Саймона, Г. Беккера, Ф. Махлупа и многих других экономистов98.
Но как объяснить стремление М. Вебера вывести за пределы науки мировоззрение, совесть и веру, и следует ли оправдывать его стремление? Очевидно потому, что требование подлинно научного характера личных убеждений ученых и преподавателей он подчинил интересам необходимости различения науки, опирающейся на факты, и всего того, что имеет сугубо нефактуальный характер и неподвластно научной критике. По М. Веберу, наука в силу ее факту ал ьного характера исключает личностную позицию. Вряд ли стоит соглашаться с этим мнением. Наука, причем любая наука, есть творение человека. Ее присвоение, в том числе преподавателем, неминуемо приводит к авторской интерпретации. Именно по этой причине невозможно найти даже двух преподавателей, которые бы учили совершенно единообразно. Но отличия, существующие между преподавателями, не являются произвольными99.
Конечно, научная теория не усваивается “автоматически”. Понимание ее как ученым, так и студентом связано со многими трудностями. Но они не определяются произволом субъекта, вынужденного в своем стремлении к научному знанию избавляться от ошибок и заблуждений. М. Вебер был лично знаком с известным американским прагматистом У. Джеймсом. Но, несмотря на это знакомство, он явно следовал европейским традициям противопоставления теории практике. Поэтому неудивительно, что ученый ограничивал сферу науки. В связи с этим значительный интерес вызывает позиция выдающихся американских экономистов, впитавших позицию прагматизма с молоком матери. В соответствии с прагматической максимой они вроде бы не должны выделять в экономике позитивную и нормативную части. Но многие из них это делают.
В плане понимания американской научной культуры весьма показательна позиция П. Самуэлъсона. Его докторская диссертация “Основания экономического анализа” имела подзаголовок “Операциональное значение экономической теории”. Абсолютное большинство специалистов считало, что 77. Саму- элъсон пришел к операционализму не случайно, а следуя прагматическим максимам. По определению, операционализм не признает понятий, значение которых не поддается экспериментальной проверке. Лозунг операционалиста таков: понятийный характер присущ лишь тому, что можно измерить. Для операционалиста деление на теорию и практику неправомерно, теория на¬
184


Философия прагматизма и экономическая наука
сквозь практична. Какое-либо противопоставление теории практике, измерительным данным неправомерно. Ортодоксальный операционалист никогда не согласится с тем, что теория сначала придумывается и лишь затем сопоставляется с фактами. По его мнению, факты изначально включены в теорию100.
Но 77. Самуэлъсон не стал обсуждать тонкости прагматизма и операциона- лизма, равно как и соотносительность теории и фактов. Для него экономическая теория должна быть соотнесена с фактами и в соответствии с их результатами либо принята, либо отвергнута. Допускаемые им “идеальные условия” последовательный операционалист никогда не признает. Впоследствии 77. Самуэлъсон уточнил свою позицию, утверждая, что экономическая теория имеет описательный характер. “Первая задача экономической науки состоит в том, чтобы описать, проанализировать и объяснить динамику производства, безработицы, цен и других подобных явлений, а также установить соотношения между ними”101. Создается впечатление, что 77. Самуэлъсон понимает экономическую теорию исключительно как описательную, семантическую, а не проективную науку. Но, в своей Нобелевской лекции (1970) он вполне сознательно придает принципу максимизации прагматическую значимость. “Само название предмета моей науки — “экономика” — подразумевает экономию или максимизацию”; “итак, в самой основе нашего предмета заложена идея максимизации”; “только в последней трети нашего века, уже в период моей научной деятельности, экономическая наука начала активно претендовать на то, чтобы приносить пользу бизнесмену-практику и государственному чиновнику”102. Требование экономить (например, ресурсы) имеет нормативный характер. Поздний 77. Самуэлъсон, видимо, признает нормативный характер экономической науки.
Под нормой в экономике понимают узаконенную тем или иным способом экономическую рекомендацию. Противопоставлять позитивному нормативное значит рассуждать нелогично, создавать путаницу, выходом из которой может быть только критика, а не что иное. Нормативное можно противопоставить ненормативному, но никак не позитивному. Нет антиномии в сопоставлении факты/ценности. Факты могут иметь ценностный характер. Ценности фактуальны, об этом свидетельствуют, в частности, все общественные науки.
Относительно объективного/субъективного, то объективный — не зависящий от людей. Но любая наука является творением людей, и в этом смысле она субъективна. Под субъективным часто понимается произвольное, не выдерживающее научной критики. Но в таком случае предикат субъективный относится, например, к физикам отнюдь не меньше, чем к экономистам.
Оппозиция описательный/предписывающий показывает, что описание какой-либо экономической ситуации недоступно не сведущему в науке человеку. Экономист не описывает поступки людей, а интерпретирует их на основе теоретических представлений, которые ему известны. В содержательном отношении описание не является чем-то изначальным, оно следует за интерпретацией (объяснением). Научное объяснение выявляет спектр возможностей (альтер¬
185


Раздел 4
натив), наличие которого позволяет осуществить предписание, то есть выдать хорошо обоснованную рекомендацию. Строго говоря, предписание следует не за описанием, а за выделением спектра альтернатив. Если на мгновение в угоду адептам существующей номенклатуры слов обозначить “выделение спектра альтернатив” одним словом “описание”, то выясняется, что нет антонимии между описанием и предписанием. Утверждать противоположное — демонстрировать полнейшую неосведомленность относительно теории принятия решений. В экономической литературе широко распространено мнение, что ученый может без всякого ущерба для своей позиции дистанцироваться от принятия решения. Выделив альтернативы экономического поведения, он, не желая быть этически ангажированным, останавливается и отказывается от рекомендаций. Но вряд ли удастся назвать хотя бы одного экономиста, который смог действительно удержаться от рекомендаций. Неужели те выдающиеся экономисты, которые выдавали вполне конкретные практические рекомендации, а для перечисления их понадобилась бы не одна страница, грубо нарушали суверенитет экономической науки?103
' Все прагматисты — старые и новые — всегда резко выступали против ' всех и всяческих призывов к абсолютам. Они настаивали на грубом плюрализме опытов, вер, исследований. Они отвергали фиксированные разграничения между фактом и ценностью, дескриптивным и прескриптивным. Рорти, Патнэм и Уэст напоминают нам, что в прагматизме всегда присутствовало стремление облегчить человеческое страдание и унижение, присутствовало позитивное убеждение в том, что в обществе должна непрерывно и бесконечно идти эгалитаристская демократическая реформа. Все прагматисты наделены острым чувством “случайности” (Рорти) — ненадежности и рискованности человеческого бытия. Все прагматисты противостояли цинизму и более фешенебельным формам отчаяния... Их реакция против приверженцев “верных последователей” всех видов фундаментализма, религиозного и нерелигиозного, была почти бессознательно биологической. Преобладающий в прагматизме дух — не дух деконструкции, а дух реконструкции.
Бернстайн Р.Дж. Возрождение прагматизма / Р.Дж. Бернстайн // Вопросы философии. — 2000. — № 5. — С. 116.
J
Заметим, что при всем их желании они не могли не давать рекомендаций. Устанавливая весомость различных альтернатив, экономист невольно сопоставляет их. Он в принципе не может занять устойчивую позицию постороннего. Даже если экономист вопреки принципу ответственности занял бы исключительно индифферентную позицию, все равно, думается, ему не удалось бы удержаться в этом состоянии. Неминуемо срабатывал бы механизм спонтанного нарушения мнимого равновесия всех возможных альтернатив. Там, где есть альтернативы, неизбежно выясняется, что они не равнозначны. Не будет лишним вспомнить в этом месте и о теории речевых актов Дж. Остина иДж. Серла,
186


Философия прагматизма и экономическая наука
показавших, что любой речевой акт обладает не только сугубо описательной, но и в конечном счете ценностной104 силой. Ценность чаще всего выступает как совет, рекомендация, более или менее решительное указание. Ученый не может принять решение за бизнесмена или правительственного человека. Поэтому он вынужден ограничиться ценностным актом. Тот же, кто по своему социальному статусу обязан добиться определенного результата, совершает деятельный акт. Но если ученого-экономиста не допускают до принятия решения, то это не означает, что деятельные акты не входят в область его компетенции. Надо полагать, экономическая наука полностью выродилась бы, если бы она считала экономические поступки людей не своей собственной сферой действия, а областью какой-то неэкономической дисциплины.
Оппозиция истинныйIложный против хороший/плохой показывает, что критерий истинности является регулятивом не только естествознания, но и обществознания, в том числе экономической науки. Прагматическая истина, характерная для экономики, и семантическая истина, обязательная в мире естествознания, — это не одно и то же. Но отсюда никак не следует, что прагматическая истина должна быть сопряжена не с функциями истинный/лож- ный, а с оценками хороший/плохой. Эта оппозиция является результатом недопонимания сути прагматических наук105. Противники прагматической концепции истины часто критикуют У. Джеймса, который позволил себе, например, такое сомнительное утверждение: “Мысль “истинна” постольку, поскольку вера в нее выгодна для нашей жизни”106. Но следует заметить: из двух основателей прагматизма — У. Пирса и У. Джеймса — лишь первый был настоящим философом науки. Критика околонаучных размышлений Джеймса ни в коей мере не ставит под сомнение актуальность прагматической концепции истины. Ее разработка остается актуальной задачей современной философии науки, в том числе философии экономической теории107.
Для того чтобы понять специфику экономической науки, можно провести сопоставительный анализ различных типов наук и сравнить, например, прагматическую и семантическую теории. Для прагматической науки характерны особые понятия (ценности, а не дескрипции), особая концепция истины (прагматическая, а не семантическая), особый метод (прагматический, а не семантический). Метод экономической науки является прагматическим. Это означает, что в экономической науке понятия являются ценностями, используется концепция прагматической истины, а следовательно, и критерий эффективности; выводы же теории непременно становятся рекомендациями, придающими смысл всем поступкам экономических агентов. Субъектами экономической теории выступают не только ученые, но и практики тоже. Экономическая теория является прагматической, а не позитивной или нормативной108.
Метод экономической науки — не зиждущийся на индуктивизме дедукти- визм Дж.С. Милля, не восхождение от абстрактного к конкретному К. Маркса, не фальсификационизм М. Фридмена и М. Блау га. Все перечисленные экономисты не выражают в должной степени своеобразие различных типов наук, в
187


Раздел 4
том числе экономической науки. Они исходят из определенных положений философии науки, а затем пытаются их специфицировать применительно к экономической теории. Но до четкого выделения своеобразия прагматических наук они так и не доходят. Автор неоднократно убеждался в том, что в экономической литературе широко используется следующий достойный критики тип аргументации. Во-первых, что-то сообщается от имени философии науки. Во-вторых, не осознается должным образом, что при этом, по сути, высказываются положения из философии физики. В-третьих, ставится под сомнение проблемный характер концептов экономической науки. В-четвертых, ее насильно переводят в лагерь так называемых описательных наук. В-пятых, в методологическом отношении экономическую науку отождествляют с физикой. Перечисленные выше пять пунктов — это “идеология дескриптивизма”, в том числе физикализма, в действии. Ясно, что она вызвана к жизни не успехами физики, а недопониманием сути экономической науки109.
Экономическая наука может быть названа аксиологической, ибо она оперирует ценностями. Из признания этого факта никак не следует, что необходимо ставить во главу угла нормы, некоторые установки. Показательно в связи с этим положение в сфере юридической науки. Нормативно право как свод установленных законов, но не правоведение, учитывающее самые различные возможности, связанные с миром юридических ценностей. В интересах тех или иных агентов, например государственных органов, экономическая наука может отважиться на постулирование некоторых экономических норм. Но сама экономическая наука к ним не сводится110.
***
Таким образом, прагматический метод характерен для всех обществоведческих наук, в том числе политологии, юриспруденции, естественнонаучных дисциплин. Вполне правомерно требовать, чтобы применительно к экономической науке прагматический подход был дополнительно конкретизирован. Для этого достаточно отметить, что в отличие от других гуманитарных наук только экономическая наука занимается динамикой производства, цен, объема продаж, прибылей, инвестиций и пр. Прагматизм имеет общецивилизационный характер. Было бы неверно утверждать, что прагматические науки обязаны своим происхождением исключительно американскому прагматизму как культурному феномену. К научной прагматике привел интерес к практическим проблемам. Она была получена благодаря усилиям не только американских прагматистов, но и английских утилитаристов, немецких трансценден- талистов (кантианцев), марксистов. В течение XX в. прагматические науки стали достоянием всего цивилизованного человечества.
188


Философия прагматизма и экономическая наука
Примечания
1 Джеймс В. Прагматизм / В.Д. Джеймс. — К. : Україна, 1995. — С. 29.
2 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 315.
3 Джеймс В. Прагматизм / В.Д. Джеймс. — К. : Україна, 1995. — С. 29.
4 Там же. — С. 30.
5 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 321.
6 Там же. — С. 321—322.
7 Там же. — С. 26.
8 Там же. — С. 75.
9 Там же. — С. 319.
10 Там же. — С. 320.
11 Там же. — С. 321.
12 Джеймс В. Прагматизм / В.Д. Джеймс. — К. : Україна, 1995. — С. 44.
13 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 322.
14 Там же.
15 Там же. — С. 34.
16 Там же.
17 Там же. — С. 40.
18 Там же. — С. 101.
19 Там же.— С. 103.
20 Там же. — С. 110.
21 Там же.
22 Там же. — С. 111.
23 Бернстайн РДж. Возрождение прагматизма / Р.Дж. Бернстайн // Вопросы философии. — 2000. — № 5. — С. 108.
24 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 325.
25 Бернстайн РДж. Возрождение прагматизма / Р.Дж. Бернстайн // Вопросы философии. — 2000. — №5. — С. 108.
26 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 325.
27 Там же.
28 Там же.
29 Там же.
30 Там же.
31 Джеймс В. Прагматизм / В.Д. Джеймс. — К. : Україна, 1995. — С. 55.
32 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 326.
33 Там же.— С. 327.
34 Там же.
35 Там же. — С. 328.
36 Джеймс В. Прагматизм / В.Д. Джеймс. — К. : Україна, 1995. — С. 126.
189


Раздел 4
37 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 329.
38 Джеймс В. Прагматизм / В.Д. Джеймс. — К. : Україна, 1995. — С. 75.
39 Бернстайн РДж. Возрождение прагматизма / Р.Дж. Бернстайн // Вопросы философии. — 2000. — № 5. — С. 108.
40 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 330.
41 Там же.
42 Рорти Р. Философия и зеркало природы / Р. Рорти. — М. : Фонд “Традиция”, 1997.—С. 8.
43 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 707.
44 Куайн У. Онтологическая относительность / У. Куайн // Современная философия науки: знания, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запада. — М. : Логос, 1996.— С. 40—41.
45 Канке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 156.
46 Куайн У. Онтологическая относительность / У. Куайн // Современная философия науки: знания, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запада. — М. : Логос, 1996.— С. 40.
47 Куайн У. Вещи и их место в теориях / У. Куайн // Аналитическая философия: становление и развитие: Антология. — М. : Пресс-традиция, 1999. — С. 339.
48 Там же. — С. 323.
49 Там же. — С. 328.
50 Канке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 157.
51 Куайн У. Онтологическая относительность / У. Куайн // Современная философия науки: знания, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запада. — М. : Логос, 1996. — С. 59.
52 Куайн У. Вещи и их место в теориях / У. Куайн // Аналитическая философия: становление и развитие: Антология. — М. : Пресс-традиция, 1999. — С. 342.
53 Канке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 158.
54 Там же. — С. 158.
55 Там же. — С. 158—159.
56 Там же. — С. 159—160.
57 Там же.
58 Поппер К. Логика и рост научного знания / К. Поппер. — М. : Прогресс, 1983. — С.285.
59 Там же. —С. 286.
60 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 718.
61 Там же.
62 Там же. — С. 719.
63 Там же. — С. 729.
64 Там же.
65 Там же.— С. 730.
66 Там же.
190


Философия прагматизма и экономическая наука
67 Там же. — С. 731.
68 Там же.
69 Там же. — С. 732.
70 Там же.— С. 733.
71 Бернстайн РДж. Возрождение прагматизма / Р.Дж. Бернстайн // Вопросы философии. — 2000. — № 5. — С. 114.
72 Там же.
73 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 742.
74 Там же.— С. 742—743.
75 Там же. — С. 743.
76 Там же. — С. 744.
77 Там же. — С. 745.
78 Рорти Р. Философия и зеркало природы / Р. Рорти. — М. : Фонд “Традиция”, 1997.— С. 8.
79 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней (4) / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 746.
80 Там же.
81 Бернстайн РДж. Возрождение прагматизма / Р.Дж. Бернстайн // Вопросы философии. — 2000. — №5. — С. 116.
82 Там же. — С. 117.
83 The Theory of Communicative Action. — Cambridge, 1992.
84 Habermas J. The Philosophical Discourse of Modernity / J. Habermas. — Cambridge, 1987. — P. 408.
85 Ibid.
86 Бернстайн РДж. Возрождение прагматизма / Р.Дж. Бернстайн // Вопросы философии. — 2000. — № 5. — С. 118.
87 Там же. — С. 118—119.
88 Dialogue with Derrida // Kearney R. Dialogues with Contemporary Continental Thinkears / R. Kearney. — Manchester, 1987. — P. 118.
89 Бернстайн РДж. Возрождение прагматизма / Р.Дж. Бернстайн // Вопросы философии. — 2000. — № 5. — С. 119.
90 Хаусман Д. Экономическая методология в двух словах / Д. Хаусман // Мировая экономика и международные отношения. — 1994. — № 3. — С. 105—110.
91 Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — М. : Вопросы экономики, 2004. — С. 197.
92 Вебер М. Избранные произведения / М. Вебер. — М. : Прогресс, 1990. — С. 347.
93 Там же.— С. 350.
94 Там же. — С. 348.
95 Там же. — С. 351.
96 Там же. — С. 358.
97 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В. А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 46.
98 Там же.
99 Там же. — С. 47.
100 Там же. — С. 48.
101 Самуэльсон П. Экономика : в 2 т. / П. Самуэльсон. — М. : Алгон, 1992. — T. 1. — С. 9.
191


Раздел 4
102 Самуэльсон П. Принципы максимизации в экономическом анализе / П. Самуэль- сон // Thesis. Теория и история экономических и социальных систем и институтов. — М. : НАЧАЛА-ПРЕСС, 1993. — Вып. 1. — С. 184.
103 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В. А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 50—51.
104 Остин Д. Избранные / Д. Остин. — М., 1999. — С. 189—192.
105 Канке В Л. Философия экономической науки : учеб, пособие / В. А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 51—52.
106 Джеймс В. Прагматизм / В.Д. Джеймс. — К. : Україна, 1995. — С. 35.
107 Канке В Л. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 52.
108 Там же. — С. 53.
109 Там же.
110 Там же. — С. 54.
192


Раздел 5
СОВРЕМЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТУАЛИЗМ В ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ:
ФИЛОСОФИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ
5.1. Основные черты современного интеллектуализма.
5.2. Концептуальное содержание философских смыслов нашего времени.
5.3. Экономическое познание в интерпретации “риторики экономики”.
5.4. Постсовременное мышление в экономико-теоретических дискурсах.
5.5. Проблема релятивности в экономической теории.
5.6. Экономическая теория в свете новых методологических решений. Примечания.
По мере своего развития человечество проходит ряд важных этапов. На первом происходит преобразование наличных форм существующей реальности, в силу чего человек остается в рамках биосферы — мира, адекватного его организации в качестве высшего представителя жизни природы. Этот мир принято называть макромиром. Постепенно, по мере роста масштабов формопреобразовательной деятельности открылись возможности более глубокого воздействия на окружающую среду, что привело к включению в диапазон деятельности человека микромира — реальности, несовместимой с его чувственными органами. Другим полюсом несоразмерности деяний человека с самим собой как земным природным существом является выход в космос, исследование планет — его активность в масштабах мегамира. Разрабатываются космические технологии, космические биология, медицина, проводятся эксперименты по синтезу химических веществ, по сооружению в космосе сложных инженерных конструкций. Влияние мегамира на нашу жизнь (хотя как и микромир, мы воспринимаем его только опосредованно) вышло за пределы науки и стало экономически и экзистенциально значимым. Таким образом, если еще в начале XX в. люди действовали в мире, соразмерном их чувственно-телесно¬
193


Раздел 5
му бытию, то теперь их мир резко увеличился. Можно сказать, что современная научно-техническая революция — это “революция миров”. К началу XXI в. сфера деятельности людей превысила сферу их жизни, раздвинула ее границы и стала определяться достигнутой мощью разума. В условиях нового этапа технологического прогресса (информационного) деятельность человека выходит за пределы его чувств, мышления и воображения. Возникают все новые виды деятельности, где “чистое” человеческое мышление, как и чувства, нас больше не ориентирует.
Этот процесс выливается в формирование новой информационно-компьютерной реальности как реальности отношений, а не вещей. В ней человек присутствует только идеально, “проигрывая” все действия фактически без участия своего тела, даже в быту. Теперь быть — это быть в восприятии. Появилось немало людей, для которых информационно-компьютерная реальность значимее вещно-объектной, поскольку большую часть времени они живут в информационном окружении, и теперь, по крайней мере их сознание, не нуждаются в предметных прототипах. Возникла новая цивилизация, порождающая многочисленные “пост” — постклассическая и постнеклассическая наука, постиндустриальное общество, постистория и постхристианство, постструктурализм и постмодернизм. Особое значение для понимания изменения всех сфер социально-культурного бытия имеет постмодернизм, или Постмодерн. Что он собой представляет?
5.1. 	Основные черты современного интеллектуализма
Исторические этапы развития человечества различают по разным основаниям и с неодинаковой степенью детализации. В контексте способов производства и социальных отношений после неолита принято говорить о существовании аграрного, индустриального и постиндустриального обществ. В символическом универсуме этому приблизительно соответствует реалистическое, модернистское и постмодернистское сознание. Если брать непосредственно знание, науку, то в их развитии, соответственно, выделяются классическая, неклассическая и постнеклассическая стадии. В философии это примерно этапы субстанциализма и эволюционизма (метафизики), энергетизма и субъект- ности (диалектики), структурализма и синергетики (реляционизма). Для выявления сущности постмодернизма важно его соотнести с данными этапами исторического процесса, прежде всего с предшествующим — модернизмом, предварительно уяснив различие между многообразным реальным содержанием любого общества и тенденцией, главным, ведущим направлением его развития, которое в символическом универсуме выражается в виде господствующей идеологии1.
Терминологически различие между фактически существующим содержанием общественной жизни и направленностью перемен фиксируется так на¬
194


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
зываемым “измом”. Различают общество, эпоху Модерна и модернизм. Общество, эпоху Постмодерна и постмодернизм. Модернизм — это передовой отряд эпохи модерна. Аналогичным образом в обществе постмодерна есть и сельское хозяйство, и обрабатывающая промышленность, в культуре реализм, модернизм, но в фокусе интереса — информационные технологии, виртуальные реальности, видеоарт и телевидение. Постмодерн — это эпоха, общество в целом со всем, что в нем существует. Постмодернизм — это господствующее направление развития в эпоху постмодерна; направление, которое дает название всему сложному многомерному обществу, всей противоречивой многовекторной эпохе. Это ее Zeitgeist — “дух времени”2.
Среди множества точек зрения, большинство из которых имеют характер нюансировки и путаницы, довольно отчетливо выделяются два подхода: постмодернизм есть углубление и усиление модернизма или, напротив, это отказ от него, его отрицание и преодоление, возврат к классике. В начале XX в. столкновение между классикой и модернизмом было менее острым, значимым и шумным, нежели между модернизмом и постмодернизмом сейчас. Оно было выражением торжества индустриального общества над прединдустриальным, аграрным, сопровождавшееся поворотом от описания реальности “как она есть”, открытия и репрезентации натуры к ее преобразованию, переделке в соответствии с целями субъекта. Постепенно, по мере роста преобразовательной активности человека, модернизм начал включать в себя классику и представительствовать от эпохи Просвещения в целом. Время, бывшее до модерна, обрело его формы и сейчас оно противопоставляется постмодерну как нечто единое, гомогенгіое. Когда-то отрицавший прошлое, традицию, устремленный в будущее, лишившись своего футуристического пафоса, модернизм стал олицетворением нормы, своеобразным официозом, хотя под давлением постмодернизма, уже устаревающим, приближающимся к “мертвой классике”3.
Сторонником трактовки постмодернизма как результата незавершенности модернистского проекта, его неисчерпанном для нашего времени потенциале является Ю. Хабермас4. При такой трактовке соотношения модернизма и постмодернизма последний предстает чем-то случайным, не укорененным во времени фактах, могущим в любой момент исчезнуть. Однако более соответствует фактической логике истории позиция, что наше время есть “эпоха универсализации и радикализации модернизма, его перехода в новое качество в гипер- сверх-ультра-модернизм”5. Последовательным выразителем этого подхода является А. Гидденс6.
Исходя из таких характеристик следует отметить, что постмодернизм есть парадигмальное, “энтузиастическое” расширение определенной позиции. Термин “постмодернизм” впервые был употреблен в книге Р. Ранвица “Кризис европейской культуры” (1917). В 1934 г. он использовался Ф. де Онизом для обозначения авангардистских поэтических опытов начала 20-х годов, радикально отторгавших существовавшую литературную традицию. В работах А. Тойнби (1939—1947) понятием постмодернизма обозначалась современная (начиная с Первой мировой войны) эпоха, в отличие от предшествующей эпохи модерна.
195


Раздел 5
Однако “по-настоящему”, как “новое слово” в культурном лексиконе, данное понятие начало распространяться в 60—70-х годах XX в. для фиксации новационных тенденций в архитектуре и искусстве, в художественных и вербальных его формах, а потом стало применяться к экономико-технологической и социально-исторической сферам.
Предшественниками философского постмодернизма являются структурализм и семиотизм или, иначе говоря, “лингвистический поворот” в философии. Это поворот от вещей к отношениям, как условиям мысли, к знакам и субстанциальности самой мысли. Эта окончательная победа над сенсуализмом и эмпиризмом, завершающий этап рационализации мира произошли в XX в., хотя подходы к ним формировались раньше. Трактовка человека как совокупности общественных отношений в марксизме, обоснование первичности общества над индивидом в работах Э.Дюркгейма, возникновение структурно-функциональной методологии означало, что в основу объяснения реальности кладутся уже не сущности, вещи или “атомы”, а формы, функции и отношения. Вещи рассматриваются как результат пересечения отношений. Сами они бытием не обладают. Субъект также растворяется в связях и формах7.
В гуманитаристике поворот от эссенциализма к реляционизму ярче всего проявился в изменении представлений о природе языка и в понимании роли искусства. Если “обычное (обыденное) сознание” полагает, что значение слова определяется явлениями и предметами, которые оно обозначает, вплоть до звукоподражания, то структурная лингвистика настаивает на первичности связей слов друг с другом. Ценность лингвистического знака определяется его местом в предложении и тексте. Эту линию наиболее определенно и последовательно проводил швейцарский лингвист Ф. de Соссюр (1857—1913). Как в шахматах не важен материал фигур, а важно их расположение, так и в языке символы не похожи на то, что они обозначают. Ощущения, восприятие, представление, образы — все это вторичная феноменология. Фундаментальный закон языка “Один член никогда сам по себе ничего не значит” переносится на понимание всех человеческих связей, культуры, а затем и универсума. Из языка устраняются любые экстралингвистические факторы, после чего остается абстрактная сетка отношений — отсюда структурализм. Язык — модель мира, это в структурализме, а в постмодернизме, забегая вперед, он станет самой реальностью, миром как таковым. Структуры, подобные языковым, Клод Леви-Стросс обнаружил в системах первобытного родства, Ролан Барт в литературе, Жан Лакан в бессознательном.
Главной идеей “структурно-лингвистического поворота”, если его оценивать в контексте истории философии, является поворот к новой трактовке реальности — новая онтология. Вместо бытия вещей — бытие отношений и знания, смыслов. Не процессы природы, даже не экономика, а именно они, их изменение создают историю человечества8.
Опираясь и в то же время отталкиваясь от теории общественно-экономических формаций, родоначальник постмодернизма М. Фуко заменяет ее дискурсивными формациями. Вместо “археологии вещей” он разрабатывает “архео¬
196


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
логию знания”. Дискурсивные формации — это своего рода бестелесный, “языковой материализм”. Дискурс — текст — высказывание вместе с социальной практикой, к которой он принадлежит и которую несет в себе9.
Наша рабочая гипотеза состоит в том, что по мере вхождения общества в эпоху, называемую постиндустриальной, а культуры — в эпоху постмодерна, изменяется статус знания. Этот переход начался, по меньшей мере, с конца пятидесятых годов, обозначивших Европе конец ее восстановления. Он был более или менее быстрым в зависимости от положения страны, а внутри нее — от сектора активности; отсюда его общая рассогласованность, затрудняющая изображение целого. Часть описаний не может не носить гипотетического характера. А мы знаем, как неосторожно чересчур доверять футурологии.
V
Лиотар Ж.-Б. Состояние Постмодерна / Ж.-Б. Лиотар // Всемирная философия. XX век. — Минск : Харвест, 2004. — С. 467— 468.
Сегодня, особенно в развитых странах, миллионы людей заняты производством дискурсов, их судьба тоже определяется ими. Слово стало делом, особенно у интеллигенции, управленцев, служащих. Изменилось место в профессии, роль в семье, в обществе. Руки, предметный труд уступают место языку, мыс- ледеятельности и говорению. Власть реализует себя прежде всего в речевой практике — дискурсе, особенно вооруженном техническими средствами массового распространения. Если перейти от археологии знания к актуальной действительности, то роль дискурса в том, что конструирование его определенного типа продуцирует соответствующие предметы и поведение людей. Что касается информационно-компьютерной технологии, то здесь дискурс является ее непосредственным материалом и продуктом. Компьютерщик живет и действует, “практикует” только в форме текстов-высказываний.
В процессе развития в постмодернизме происходит движение от объективно существующей предметности к возвышению роли субъекта деятельности и дальше — к обоснованию самостоятельной, субстанциональной роли мышления и текста. “Мышление, — с точки зрения Г.П. Щедровицкого, — “развертывается” независимо от субъективных намерений. Человек есть “проводник”, “приемник”, а не субъект мысли10. Деятельностная трактовка мышления все больше сближалась с теорией коммуникаций. Радикальное отрицание исторической философии и философии вообще, дошедшее до отрицания науки, “виной” которой является связь с материальным миром, и замена их чистой игровой мыследеятельностью — “миром Касталии”, доведение до предела формальных принципов рассуждений, переходящее в анализ схем и текстов как “автономной реальности”11, — вот основы “постмодернистской революции” (В J7. Кутырев).
Ее суть — в признании “первичности знания”, мышления в сравнении с “вещами”, телесностью, с чувственным восприятием, с тем, что исторически
197


Раздел 5
квалифицировалось как “бытие”, которое мысль только отражала или в лучшем случае преобразовывала. Несколько неожиданное по форме, но вполне определенное решение “основного вопроса философии” о соотношении материи и сознания, бытия и мышления. Знание, выраженное в языке, становится базисом, “материей”, новой субстанцией мира или, может быть, лучше сказать: субстанцией нового мира. Оно само есть реальность и творит реальность. А было — “зеркалом”, копией, начиная с И. Канта даже “прожектором”, преобразованием, но все-таки другой реальности, а не собственно реальностью. Это “было” — метафизика, история философии, культуры и человечества в течение более двух тысяч лет — до “лингвистического поворота”12.
Если структурализм осознавал себя как продолжение и развитие (хотя и новый этап) европейской культуры, философии, создаваемой ими модели мира, то специфика постмодернизма в том, что в нем происходит радикальный разрыв с этой традицией. Отрицание всего, что наработано до сих пор, до структурно-лингво-семиотической, равно информационной революции. Ибо до сих пор была история предметного мира. А теперь начинается история информационной реальности. Но постмодернизм не хочет быть отражением только нового искусственного мира, он расширяется как идеология всего человеческого мышления, стремясь показать нам свое видение всего, что существует и существовало когда-либо на Земле. Он хочет быть парадигмой, эпистемой, единым и единственным мировоззрением современности, включая в нее прошлое, делая его заложником настоящего. А настоящую, еще сохраняющуюся дочело- веческую естественную реальность, природу — заложником искусственной. Лишая даже названия: вместо “природа” говорят “unmade” — несделанное, неизготовленное. Вместо “реальность” предпочитают сказать “nonsense” — несмысловое, дознаниевое (одновременно — абсурд). Затем эта участь постигает и сделанное людьми, искусственное, если оно еще предметное, а не компьютеризованное, если человек телесный, а не “концептуальный персонаж”. Все “что не информация, что существует не на ее основе, и хотя бы в потенции не виртуальное, лишается права на существование”13.
Для захвата “символического универсума”, перестройки и замены его содержания необходимо освободить соответствующее место. Но оно “занято” сформированными духовными конструкциями с тысячелетней историей — культурой, искусством, религией, философией. Для этого нужна деконструкция. Возникает вопрос о понятийном обосновании постмодернистской теории.
198


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
5.2. 	Концептуальное содержание философских смыслов нашего времени
Как способ мышления деконструкция стала определяющей для постмодернистской философии. “Очистительно-разрушительную” сущность деконструкции детально обрисовал Ж.Делез. “...Необходимо, чтобы автор в самом деле говорил то, что я его заставляю говорить”14, — писал философ.
Постмодернист Ж. Деррида предлагает в качестве деконструкции “метод черенков и прививок”. Беря какого-нибудь автора, он, игнорируя общую направленность текста, находит “подавленный” в нем “маргинальный смысл”, и, опираясь на него, отрицает центральную идею этого автора, заставляя “говорить” его зачастую противоположное тому, что тот хотел сказать.
Следовательно, главная цель деконструкции — отрицание традиционного мира человеческого бытия и основанной на его признании онтологии, соответствующей ей гносеологии, любого “присутствия”. Отрицание бытия не только природы, материи и их “зеркала”, сознания, но и трансцендентного, идеальных сущностей Платона, психофизического дуализма Р. Декарта, трансцендентализма И. Канта, вообще “основного вопроса философии”, во всех его существовавших формах и предлагавшихся решениях. Отрицание всей до сих пор когда-либо бывшей в истории человечества философии. Замены присутствия отсутствием.
На смену Бытию выдвигается Ничто, которое под влиянием этих тенденций пытаются заложить в основание метафизики. Вместо онтологии надо “разрабатывать” нигитологию. Для сферы духа это подлинный “ядерный взрыв, холокост, оставляющий от нашего сущего “Золы угасшей прах” (название одной из последних книг Ж. Деррида). Идейное осуществление того самого Апокалипсиса, которого боятся и ждут. А он приходит незаметно”15.
Замысел кажется чудовищным, даже абсурдным. Однако если насчет чудовищности можно согласиться, то насчет абсурдности — нет. Ведь мы помним, что постмодернизм есть новая философия нового информационного мира, и она для своего развертывания расчищает место, уничтожая соперника. Другое дело, что, казалось бы, ей достаточно быть философией информационно-компьютерных технологий (ИКТ), рефлексией computer science и “виртуальных миров”, оставив в покое мир природы и вещей. Но новые идеологии всегда активные, даже агрессивны и стремятся к абсолютизации.
В этом контексте, помня проблему “вещей” (реального мира), необходимо рассмотреть, чем они заменяются, что им соответствует в информационной реальности.
В таком ключе внимания заслуживает понятие концепта, являющееся классикой постмодернистского философствования16.
199


Раздел 5
Постмодернизм допускает, даже предполагает превращение других ав- ' торов и тем более читателей в некий материал, сырье, объект манипулирования при производстве собственных текстов. Завершающим этапом деконструирования является “означивание” — вкладывание нового, часто противоположного смысла в текст или поступок Другого. Постмодернистский автор ведет себя как оса-наездница по отношению к животному, на котором она паразитирует, откладывая в него личинки, чтобы вывести свое потомство, или кукушонок, выросший и вскормленный в чужом гнезде — выбрасывает его подлинных хозяев. Это (де)конструктивно-деятельностная установка, принципом функционирования которой является не истина, а достижение поставленной цели.
Кутырев В,Л. Философия постмодернизма / В.Л. Кутырев. — Н. Новгород : Изд-во Волго-Вятской академии госслужбы, 2006. - С. 23.
J
Концепция — категория гносеологии, стоящая в одном ряду с теорией, но, в отличие от последней, она не предполагает полноты воспроизведения или конструирования объекта. В ней выражается ведущий замысел, способ организации знания, очерчивающий его контуры. Даже из этимологии напрашивается вывод, что концепт есть некий элемент, составная часть концепции, ее отдельный узел. Но для постмодернистов это как-то просто, банально, и они предлагают новое направление исследований — “концепт-философию”. “Концепт, — полагают Ж.Делез и Ф. Гватптпари, — лишен пространственно-временных координат и имеет лишь интенсивные ординаты. В нем нет энергии, а есть только интенсивности, он аэнергичен. Концепт — это событие, а не сущность и не вещь... Концепт определяется как нераздельность конечного числа разнородных составляющих, пробегаемой некоторой точкой в состоянии абсолютного парения с бесконечной скоростью...”17. Далее: “Он реален без актуальности, идеален без абстрактности... У него нет референции; он автореферен- тен, будучи творим, но одновременно сам полагает себя и свой объект. В его конструировании объединяются относительное и абсолютное”18. Или: “Концепт — это конфигурация, констелляция некоторого будущего события... Всякий раз выделять событие из живых существ — такова задача философии, когда она создает концепты и целостности”19.
В рамках классической картины мира приводимые характеристики концептов кажутся заумными — нет пространственно-временных координат; мир реален, но не действителен, не сущность и не вещь и пр. Действительно, с точки зрения классической философии это кажется некоей разновидностью абсурдистской литературы. Однако минимальная рефлексия, взгляд на экран компьютера показывает, что концепт-философия характеризирует происходящие на (в) нем процессы вполне адекватно. Она не только не заумна и не абсурдна, она эмпирична, описательна и даже банальна. Не зря же она определяется как “трансцендентальный эмпиризм”. Трансцендентальный — значит иной по отношению к нашему миру. У нее есть референт. Им является “инфор¬
200


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
мационная реальность, открывающаяся человеку при его присоединении к персональному компьютеру”20.
После квалификации “концептизма” в качестве философии computer science он становится “открытой книгой”, которая свободно читается на любой странице. Концепт “бесконечен в своем парящем полете, т. е. в своей скорости, но конечен в том движении, которым описывает очертания своих составляющих”21. Да, “электроны” в процессоре и чипах носятся в сравнении с нашим миром с “бесконечной скоростью”. Но образуемые ими на экране конфигурации конечны и иногда с раздражением приходится ждать их “слишком медленного” появления. “Концепты — это центры вибрации каждый в себе самом и по отношению друг к другу. Поэтому все в них перекликается, вместо того, чтобы следовать или соответствовать друг другу”22. Да, это коннекционизм, сетевая логика “детерриториализованных” информационных событий, отличающаяся от логики систем и структур материально-энергийного мира. “Концепты — это конкретные конструкции, подобные узлам машины, а план — это абстрактная машина, деталями которой являются эти конструкции”23. Если вместо “плана” сказать “программа”, soft ware, то больше вряд ли что надо объяснять. “Если такой план-решето решиться назвать Логосом, то это далеко не то же, чем просто “разум” (в том смысле, каком говорят, что мир устроен разумно). Разум — всего лишь концепт, и при том слишком скудный, чтобы им определялись план и пробегающие его бесконечные движения. В общем первыми философами были те, кто учредил план имманенции в виде сети, протянутой через хаос”24. Ясно, что в сравнении с Матрицей и Искусственным Интеллектом наш разум и Логос весьма скудны для существования в информационном мире. Как скудна вся когда-либо бывшая человеческая мысль до появления “Сети, протянутой через хаос”25.
Таким образом, концепт — это понятие, потерявшее изначальный гносеологический статус концепции и ставшее видом бытия, “онтосом”. Это — (не) понятие и в таком качестве относится к “вещам”, хотя не является вещью в (мета)физическом смысле слова. Ближе всего оно, по-видимому, к формам Аристотеля, когда подсвечник состоит из бронзы как материи и “подсвечни- ковости” как формы. За исключением того, что концепт-вещь не предполагает бронзы. Мир концептов — мир чистых бытийствующих форм, “подсвечни- ковостей”, существующих самостоятельно, без “бронзы”. Концепты по своей природе имманентны, хотя есть не материи, а информации. Они не являются образцами для “земных” вещей, хотя могут с ними соотноситься26. Концепты свободно создаются, конструируются как некие множественности. Они могут плодиться и размножаться.
Одним из существенных в постмодернизме является понятие “симулякр” (от лат. simulacrum — образ, подобие). Обобщение явлений и процессов, связанных с имитацией, подменой вещи чем-то другим, похожим на нее, ее аналогом, подделкой, копией, бутафорией, контрфактным продуктом, притом выдаваемых за саму эту вещь, за оригинал. Это квази, псевдо, “как бы”, когда
201


Раздел 5
сохраняя внешнее существование, вещи теряют свою сущность и служат выражением чего-то другого.
Это конструкт, концепт, воплощенный в реальности, но не как новый артефакт, а внедренный в нечто существующее, воспроизводящее функции, но меняющее его субстрат, субстанцию, лишающее его собственных импульсов существования и развития.
Заслуга постмодернистской философии в том, что в ней впервые получила обобщение эта мощнейшая тенденция развития нашей цивилизации к “как бы жизни”. Тенденция к потере идентичности человека, подлинности его бытия, реальности как таковой, ее замены знаками реального. Симуляция есть некое параллельное движение процессу семиотизации мира. Культура эволюционирует от парадигмы “отражения реальности” до маскировки ее отсутствия, достигая состояния, когда семиотическая среда выступает как самодостаточная и субъект (в структурализме — означающее) больше не соотносится с какой бы то ни было фактичностью. На место оригинала становится копия27.
Понятие детерриторизация означает отрицание оседлости, почвы на земле. Развеществление мира, производимое постмодернизмом, логически завершается критикой “глубин и объемов” сущего, которое больше “не весит” (“не вешит”). Все существует на поверхности, без “почвы” и без пространства. Довольно очевидно, что эти идеи — слепок с экранов и мониторов, что это мир виртуальной образности, в лучшем случае — симулякров. По отношению к человеку они означают лишение его телесности, возгонку в бесплотные формы и текстуальность. В чистое сознание и информационные сингулярности. Лишенные привязанности к почве беспространственные образования кочуют по экранам где и как хотят. Становятся номадами. Номадизм — следствие детер- риториализации. В нем выражается все меньшая укорененность в бытии, характерная для современного человека, отрывающегося от Земли, ее притяжения и парящего в космической невесомости. Работающий или развлекающийся в Интернете индивид преодолевает государственные и иные социальные границы, общаясь без материальных препятствий. Его мир атопичен, безместен.
Децентрация — центральный элемент деконструкции и, как подчеркивал Ж. Деррида, является необходимым условием критики всей европейской духовной культуры, формируемой ею картины мира, особенно метафизики. Признание центра лежит в основе субстанциализма, постулирующего наличие исходной сущности, которая воплощается в том или ином материале, а также и представлений о субъекте как своеобразном центре смысловой целостности, “опредмечивающейся” в объекте28. Центрация является условием представления вещей как сложных систем, она “по определению” предполагается системно-структурной методологией, вообще — любой сколько-нибудь субординированной организацией в предметном мире. Метафора центрации в теоретическом сознании — дерево, имеющее ствол и растущие на нем ветки. Выделять главное и второстепенное, придавать разный вес тем или иным компонентам, различать ядро и периферию, внутреннее и внешнее, глубину и поверхность, располагать явления по вертикали — есть, в сущности, способ как
202


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
формально-логического, системного, так и диалектического, становленческо- го мышления.
Отсюда вытекает значение отказа от центристских подходов. Это изменение самого способа отношения человека с миром. Децентрация — демонтаж каркаса до сих пор существовавшей онтологии и гносеологии, переход к другой модели реальности. Вся прежняя деконструируется до блоков или бескачественных элементов. Это предпосылка отказа от субъект-объектного отношения, самого деления мира на субъективное и объективное, на чем стояла и стоит классическая философия. Но если отказ от субстанциализма беспокоит только консервативных философов, то отказ от системного структурирования мира с трудом воспринимают современная наука, представители естествознания и “традиционной техники”. Системно-структурные подходы и теория организации — ее высшие, передовые методологические достижения. Увы, они тоже перестают быть актуальными. “Системы” погибают вслед за “вещами”. Естествознание теряет влияние вслед за философией. Не зря периодически возобновляются толки о “конце науки”. О конце науки в качестве познавателя и техники, в качестве преобразователя существующего мира и их (его) замене изобретением, становлением новых миров — сеть. Это новая реальность, где действительно нет иерархии, денотации заменяются коннотациями, нет земного притяжения и обусловленной им вертикализации отношений, связь и ее узлы в непрерывном изменении и пере- комбинации. Сетевая логика ацентрична, нелинейна, деиерархизована, процессуальна, событийна. Она, в отличие от нашего повседневного двуполушарного мышления, не бинарна, не монистична, в своем пределе — не словесна. У нее “достаточно сил, чтобы надломать и искоренить слово “быть”29. Это другая, не сугубо человеческая, классическая логика. Не Логос (центризм). Обеспечивая ее пришествие, постмодернистская философия дискредитирует “центризмы” на всех основных уровнях человеческого бытия.
Для наиболее общей характеристики постмодернизма следует отметить, что одна из его основных черт — критическая направленность. Поэтому чтобы понять особенности постмодернистических концепций, прежде следует выяснить, что такое модернизм. Обычно выделяют несколько ключевых характеристик модернизма в науке, которые подвергаются постмодернистской критике: эссенциализм, фундаментализм, сциентизм, детерминизм, формализм, гуманизм.
Эссенциализм, то есть представление о различии между сущностью и репрезентирующим ее явлением, о необходимости перехода от несущественного к существенному и о возможности сведения несущественного явления к существенным определяющим факторам, отвергается постмодернистами как неадекватная действительности парадигма научной деятельности. Считается, что логика репрезентации не улавливает всех сложностей взаимоотношений между причиной и следствием в социальном мире. Эссенциализм критикуется не только в постмодернистской методологии, но и в целом в рамках позитивизма и эмпиризма, хотя, например, у М. Блауга он понимается в более узком смысле — как поиск неизменных сущностей, лежащих в основе явлений.
203


Раздел 5
Как исторической эпохе, модерну свойствен индивидуализм. Он атом и - зирует историческую реальность, социальную ткань бытия. Индивидуалист — социальный атом общества. Если продолжить эту химическую аналогию, то можно сказать, что для домодерного общества характерен социальный поли- меризм (множество одинаковых частей или повторяющихся звеньев, читай: индивидов). Что до постмодерного общества, то его отличает социальный моле- куляризм. Являясь чем-то средним между социальным атомизмом и социальным полимеризмом, социальный молекуляризм, с одной стороны, поддерживает и возвышает индивидуальность человека, автономию его воли, а с другой — сохраняет и укрепляет социальность, но не в виде объективно-исторической системы, а как жизненный мир человека, включающий в себя Другого (других людей). Оппозиция одинокого Я и монолитно унифицированного Мы разрешается тем самым во взаимообогащающее единство Я и Другого. Другие здесь не чужие, а просто иные, отличные, индивидуально “акцентированные”. Не на одно лицо, не "одной крови", как при коллективизме-полимеризме, и не субстанциально разобщенные, экзистенциально противостоящие друг другу, как в случае социального атомизма, а именно и только разные, многообразные, неповторимые в своем человеческом самостоянии.
Гречко П.К. О мнимой смерти человека в постмодернизме / П.К. Гречко // Личность. Культура. Общество. — Вып. 1 (29). — М. : РАН, 2006. — С. 106.
Фундаментализм характеризуется постмодернистами как поиск и/или обоснование наличия единого метаязыка, к которому может быть сведена любая научная теория. Такой поиск для постмодернистов есть проявление властных, идеологических или “мифологических” предрассудков либо сознательных действий по подавлению всего гетерогенного, не соответствующего “стандарту научности” и т. д. С критикой фундаментализма (то есть прежде всего позитивизма и неопозитивизма в их различных вариантах, жестко отделяющих научное знание от ненаучного) тесно связана критика сциентизма как представления о главенствующей роли научного знания над всеми остальными видами знания и духовной деятельности по освоению действительности30.
Помимо критики сциентизма, постмодернисты отрицают и детерминизм в экономической науке, начиная с пресловутого экономического детерминизма (в духе вульгарного марксизма) и заканчивая детерминизмом современной неоклассической теории, в которой он выступает, с их точки зрения, в самых различных формах: от фанатизма по поводу монополии на уникальную истину до фатализма и огрубления реальности в ходе выявления “единственно верных” причинно-следственных связей. Сциентизм и детерминизм претворяются в попытку выразить все многообразие явлений экономической жизни на одном языке (и прежде всего на языке математики). В этой связи постмодернисты выступают помимо прочего и с критикой формализации экономической науки как еще одной попытки узурпировать право различения и отделения научного знания от знания иного порядка.
204


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
Из всего сказанного следует, что постмодернисты привержены различным формам релятивизма, включая культурный и исторический релятивизм. Научное знание есть конструкт, выстроенный и развивающийся в соответствии с социально-историческими обстоятельствами. Различные научные дискурсы несоизмеримы и несопоставимы друг с другом, их невозможно иерархически упорядочить, более того, поскольку каждый из них рассматривается зачастую просто как способ видения мира, то стираются различия между наукой и метанаукой, чрезвычайно важные для методологии. Здесь же следует упомянуть о таком фундаментальном свойстве социальной науки, как рефлексивность, также отмеченной и выделенной постмодернистами. Наука рассматривается как один из элементов описываемого ею мира, а исследователь — как субъект действия и создатель смыслов, меняющий мир, который он описывает, и который также в свою очередь воздействует на него.
Важным аспектом постмодернистской теоретической программы является критика классических представлений о субъективности и того, что постмодернисты называют теоретическим гуманизмом. По сути, постмодернисты предлагают пересмотреть базовые представления о человеке в экономической теории. На место модернистской модели независимого, единого и однородного субъекта ставится неоднородная среда субъективности, не имеющая центра. Любые представления о человеческой природе или о каких-то значимых и существенных чертах “человека вообще” отвергаются, а на их место приходят “процесс без субъекта” (Л. Альтюссер) и “власть без субъекта” (М. Фуко)31. Речь не идет в полной мере о критике концепции homo oeconomicus, более того, некоторые черты “постмодернистического” человека вполне соответствуют ортодоксальным построениям.
5.3. 	Экономическое познание в интерпретации “риторики экономики”
Задачу включения постмодернизма в экономическую науку первым попытался решить американский экономист Д. Макклоски. Его статья “Риторика экономики” (1983), а затем книга с тем же названием вызвали широкий отклик, затронув устои профессиональной веры экономистов в то, что экономическая наука устремлена к познанию истины об экономике. Согласно же Д. Макклоски, экономическая наука — это прежде всего риторика, то есть искусство убеждать. Аргументы, которые принято считать научными, — это один из способов убеждения, но, по его мнению, “не единственный и не всегда решающий”32.
Свой основной тезис Д. Макклоски проиллюстрировал на примере ряда известных работ влиятельных современных экономистов, выделив в их аргументации риторическую составляющую, то есть приемы, которые призваны усиливать позицию авторов в глазах читателей за счет литературного стиля ее подачи. Среди таких приемов оказались:
205


Раздел 5
— ссылки на авторитеты (в “Основаниях экономического анализа”, главном научном сочинении П. Самуэлъсона, Д. Макклоски насчитал шесть таких случаев);
— формирование фиктивного имиджа автора (будь то “социально ответственного ученого”, “математически строгого аналитика” или “скромного, но скрупулезного исследователя фактов”) либо, напротив, затушевывание авторской индивидуальности путем изложения материала в безличной форме, выдающей публикуемые результаты за предельно объективное, ничем не деформированное выражение самой истины;
— частое употребление оборотов типа “очевидно, что...”, “несомненно что...” ит. п., призванное вселить в читателя уверенность в достоверности и надежности предпосылок, выкладок и заключений автора (Д. Макклоски ссылается на статью в авторитетном чикагском “Журнале политической экономии”, в которой он насчитал 42 таких оборота на восьми страницах)33.
Резонанс вокруг работ Д. Макклоски открыл путь целому спектру новых подходов к анализу экономической науки, отразивших — прямо или косвенно — влияние постмодернистских тенденций в западной культуре второй половины XX в. Отметим, что постмодернизм как общекультурное явление оказал неоднозначное влияние на методологию общественных наук. В содержательном плане постмодернизм стимулировал новый аспект старого спора между универсализмом и релятивизмом в подходе к научному знанию.
Универсалисты исходят из того, что функция науки состоит в познании всеобщих законов природы и общества, процесс такого познания кумулятивен и подчинен собственной внутренней логике. Отсюда делается вывод, что наука может и должна рассматриваться как в значительной степени автономная сфера деятельности. Релятивисты, напротив, акцентируют относительность научного знания, его культурно-историческую обусловленность. В этом споре постмодернизм продолжил и предельно радикализировал релятивистскую линию в послевоенной философии и методологии науки, связанную с именами В. Куайна, Т. Куна и, в особенности, П. Фейерабенда. Правда, в отличие от релятивизма в гуманитарно-научном знании XIX в., в основе которого лежала идея историзма (соответственно, изменчивости) объекта познания, релятивизм XX в. перенес центр тяжести на неустранимую ограниченность и специфичность субъекта познания. В такой форме релятивизм оказался приложимым к любым наукам, не только к общественным34.
Если Т. Кун показал, что отдельный (индивидуальный) ученый воспринимает объект своего исследования не непосредственно, а с помощью парадигмы как выражения коллективного сознания конкретного научного сообщества, то постмодернисты разложили саму парадигму на составляющие, то есть подвергли ее деконструкции. В результате то, что у Т. Куна было своего рода “линзой”, фокусирующей взгляд исследователя, у постмодернистов оказалось целой системой “фильтров”, корректирующих, деформирующих и, в конечном счете, конструирующих образ изучаемого объекта.
206


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
Действие такого рода эпистемологических “фильтров” в значительной мере основано на функциях языка как посредника практически в любой научной деятельности. Традиционно предполагалось, что язык — посредник нейтральный, способный полно и без искажений выражать и передавать мысль. Между тем лингвисты и философы давно указывали на то, что язык — активный фактор восприятия. Именно “язык структурирует реальность; причем разные языки делают это неодинаково”35.
Более того, язык как посредник в познавательном процессе имеет несколько разнородных слоев, каждый из которых служит основой соответствующих эпистемологических “фильтров”:
• естественный (общекультурный) язык как средство описания экономических явлений в повседневной жизни — собственно языковой “фильтр”;
• терминология экономической науки как средство научного описания экономической реальности — онтологический “фильтр”;
• внешнее, прежде всего литературное, оформление экономических текстов — риторический “фильтр”36.
“Фильтр” естественного языка — фактор общекультурный и в силу этого внешний для экономической науки и от нее не зависимый. Тем не менее, сравнительный анализ естественных языков как средства описания хозяйственных явлений может представлять значительный интерес для экономической антропологии, изучающей различия в экономической культуре разных эпох и народов.
Например, для К. Поланъи язык послужил важным источником при исследовании генезиса рыночных отношений. Он обратил внимание на то, что в древних обществах экономика оставалась “безымянной”: деятельность по обеспечению средств существования, как правило, не выделялась ни понятий- но, ни терминологически. “Принадлежность к клану или тотему, половой или возрастной группе, идейное лидерство и церемониальные практики, обычаи и ритуалы, — писал К. Поланъи, — были институционализированы посредством очень сложных систем символов, в то время как за экономикой не было закреплено никакого слова-знака, которое бы придавало смысл добыванию пищи, необходимой для выживания человека”37.
Соответственно экономика перестала быть “безымянной” лишь после того, как она выделилась из общей ткани социальных связей, стала относительно самостоятельной, “автономной”, по выражению К. Поланъи, сферой жизни. Это произошло лишь тогда, когда способом организации хозяйственной жизни стала рыночная экономика38. Таким образом, эволюция языка запечатлела в себе качественные сдвиги в характере общественных, в частности экономических, отношений.
Характерная особенность любого естественного языка — многозначность его слов. Это делает язык гибким, способным выражать меняющиеся реалии жизни, но одновременно открывает дорогу двусмысленности при истолковании передаваемого содержания, лишает его четкости и определенности, столь ценимых в науке. Этим и определяется значение научной терминологии, при¬
207


Раздел 5
званной ослабить зависимость науки от нечеткости повседневного языка. Соответственно два других языковых “фильтра” действуют внутри самой науки. Они не только опосредуют деятельность ученого, но и сами формируются в этой деятельности. В обоих случаях язык используется как инструмент, хотя и сами языковые средства и их функциональная роль качественно различны. Одно дело — научная терминология как инструмент в процессе получения нового знания, другое дело — язык как средство представления уже полученного результата. В первом случае язык — это носитель мысли ученого, устремленной на объект познания. Благодаря языку исследователь “видит” свою предметную область — в этом смысле он выступает как онтологический “фильтр”. Во втором случае язык — средство коммуникации между ученым и пользователем научного знания (будь это другой ученый, студент или заказчик) — тут он действует как риторический “фильтр”39.
Бытие в мире столь недостоверно, что я могу определить ему место где вздумается — вне меня. Какой-то неловкий человек — которому оказалась не по зубам главная загадка — замкнул бытие в человеческом Я. В самом деле, бытия-то как раз нигде нет, весь фокус заключается в том, что божественность попала в ловушку, на самой вершине сложенной из отдельных существований пирамиды. (Но ведь бытие “неуловимо”, в ловушке оно удерживается заблуждением; в этом случае заблуждение мало того, что идет на пользу, оно является условием мысли.) Бытия нигде нет.
V
Батат Ж. Внутренний опыт / Ж. Батат // Всемирная философия. XX век. — Минск : Харвест, 2004. — С. 92.
Онтологический “фильтр” фактически присутствует уже в куновской концепции научной парадигмы, поскольку она включает профессиональную терминологию и, главное, формирует общее представление о предметной области. Постмодернисты сместили акцент на форму выражения научных онтологий, прежде всего на их образный, метафорический характер.
Точность и однозначность высказываний — одно из общепризнанных требований к языку науки. Поэтому постмодернистский тезис о том, что научные тексты изобилуют метафорами, прозвучал как вызов и был воспринят многими учеными-практиками, в том числе экономистами, с недоверием и раздражением. Однако после взаимного уточнения позиций постановка этого вопроса обрела должную респектабельность. Стало ясно, что метафоры — стандартный прием языковой практики, и сам по себе факт его использования в научном тексте ничего не говорит о его научных достоинствах. В то же время некоторые виды метафор (несмотря на свою расплывчатость, а возможно, и благодаря ей) имеют важную познавательную функцию и в научный лексикон попали не случайно. Была предложена следующая типология научных метафор40:
— педагогические метафоры — призваны прояснять сложные научные идеи для непосвященных, обычно путем создания соответствующих визуаль¬
208


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
ных образов. При научном обосновании самих идей такие метафоры могут быть опущены без ущерба для аргументации. Такие метафоры сродни поэтическим: они изображают то, что хорошо известно, но делают это непривычным образом (такова, например, роль метафоры паутины при объяснении процесса установления рыночного равновесия с помощью так называемой “паутинообразной модели”);
— эвристические метафоры — это образы — чаще всего аналогии, — которые помогают ученому осмыслить интересующую его проблему. Примером тому может служить понятие “человеческий капитал”, возникшее в результате применения стандартного экономического термина “капитал” к нестандартному объекту — уровню образования и квалификации человека. Эта метафора была вызвана к жизни случайным разговором в американской глубинке, а впоследствии была развернута в целую исследовательскую программу. В более широком смысле любая теоретическая модель, в том числе формализованная, будучи по своей природе аналогией, также является эвристической метафорой41;
— конститутивные метафоры — это целостные концептуальные схемы, с помощью которых человек постигает окружающий мир. Такие корневые метафоры стоят у истоков целых научных школ и исследовательских программ, определяя общую направленность научной мысли. Именно на их основе формируются научные онтологии, или в нашем случае онтологические “фильтры”. В свою очередь, эти корневые метафоры служат фоном, или контекстом, при рождении эвристических метафор. Так, в истории экономической науки ключевую роль имело соперничество метафор “механизма” и “организма”. Если А. Смит, Д. Рикардо, Л. Вальрас, У. Джевонс, К. Викселль, неоклассики XX в. мыслили экономику сквозь призму механических метафор42, то К. Маркс, Г. Шмоллер, Т. Веблен, А. Маршалл, К. Поланъи и их последователи отдавали явное предпочтение метафоре организма. Следует уточнить, что идея “человеческого капитала” в истории экономической мысли возникала неоднократно, в том числе в трудах А. Смита, Ф. Листа и др. Однако только во второй половине XX в. она оказалась востребованной и стала эвристической метафорой43.
Относительно риторического “фильтра”, то в современных работах по риторике в науке это явление понимается неоднозначно. В узком смысле слова риторика — это искусство формы, прежде всего мастерство владения словом, умение придать тексту адекватный литературный вид. В этом случае научная литература выступает как особый литературный жанр и оценивается в соответствии с литературно-художественными критериями. Примером здесь могут служить исследования В. Браун, посвященные языку А. Смита. Опираясь на идеи известного русского философа и филолога М.М. Бахтина, автор проанализировала два главных сочинения Смита, обратив внимание на их литературно-стилевую контрастность: диалогизму “Теории нравственных чувств” противостоит монологизм “Богатства народов”44.
209


Раздел 5
Для риторического подхода в широком смысле слова язык — не самоцель. Это способ фиксации мыслей автора, которые и подлежат расшифровке. Предполагается, что научное знание эмпирически существует не иначе, как изложенное средствами языка, то есть как совокупность текстов, или дискурс. Соответственно объектом изучения выступают научные тексты в нерасчлененном единстве их формы и содержания — отсюда выражение “экономическая наука как дискурс”45. В отличие от постпозитивистского акцента на отношении между субъектом и объектом познания риторический подход делает упор на отношении между носителем знания и его пользователем.
Хотя именно “узкая” трактовка риторики соответствует обыденному словоупотреблению, в постмодернистской литературе она является, скорее, исключением. Постмодернисты апеллируют к традициям античной риторики, которая “от знания истины вещей” себя не отделяла46.
Для постмодерниста риторика — это прежде всего способ самовыражения автора. Соответственно интерес к научной риторике — это интерес к тому, как ученые используют имеющуюся у них свободу самовыражения. Конечно, эта свобода не безгранична: ученый утратит свой статус, если допустит фальсификацию научных результатов или вместо научных данных начнет излагать собственные фантазии. Но это не отрицает социальной обусловленности науки: в постмодернистской версии ее главными персонажами, наряду с авторами научных текстов, оказываются редакторы и рецензенты, академические боссы и грантодатели. Предполагается, что именно эта социальная среда, а не бескорыстное служение абстрактной истине, в наибольшей степени влияет на мотивации научных работников. В свою очередь, эти мотивации диктуют поведение на всех этапах научного процесса: выбор диссертабельных тем и модных методик исследования, стремление к должному уровню математизации при обосновании результатов, презентации работы на престижных конференциях, обеспечение необходимого количества публикаций, предпочтительно в журналах с высоким рейтингом цитируемости и т. д.47
Подобная картина научной жизни вполне допускает, что внутринаучные механизмы стимулирования будут использованы для поддержки исследований, следующих тем или иным политическим интересам или идеологическим установкам. При этом речь может идти о предпочтениях, касающихся не только конкретной тематики исследований, но и общей их направленности. В таком случае проведенное выше разграничение между онтологическим и риторическим “фильтрами” становится условным, поскольку научная онтология приобретает дополнительную, идеологическую функцию.
Совокупное влияние всего комплекса факторов научной деятельности в конечном счете запечатлевается в научном дискурсе. Риторический анализ содержания и стилистики научных текстов, структуры научных публикаций смыкается здесь с институционально-социологическим изучением науки, что позволяет критически оценивать положение дел в “профессиональном цехе”, выявлять расхождения между номинальными и реальными нормами научной
210


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
жизни, декларативными и фактическими критериями, направляющими научную работу48.
По выборке статей из ведущего экономического журнала была исследована практика применения ослабляющих оговорок при оценке авторами полученных ими научных результатов. Речь шла о распространенном в научной практике обычае избегать категоричности при оценке собственных результатов, а значит, и авторских претензий на новизну и оригинальность, и сопровождать такие оценки оговорками типа: “вероятно”, “скорее всего”, “собственно говоря”, “как мы ожидаем”, “следует предположить” и т. п. — оговорками, которые делают автора менее уязвимым для критики. Исследователи обнаружили любопытную закономерность: оказалось, что такие оговорки гораздо чаще используются при формулировании авторских претензий на теоретические результаты (связанные главным образом с разработкой аналитического инструментария — моделей, методов и т. д.), чем при оценке результатов, характеризующих реальную экономику. Для объяснения такого эффекта была предложена гипотеза, которая вывела на проблему, относящуюся к организации современной экономической науки, а именно на иерархию действующих здесь критериев. Пришлось предположить, что вопреки декларациям об ориентации экономической науки на эмпирические и практически значимые результаты, на самом деле авторы научных статей придают больше значения разработке теоретического инструментария, чем выводам, относящимся к реальным процессам49.
г В знаковом коде как обобщенной рациональной модели принцип экви- у валентности оказывается элиминированным в отличие от доминирующего принципа символического соответствия. Последний получает возможность через маркирование социальных отношений обладанием вещами определенного класса осуществлять организацию полей власти и порядка. При этом свобода, если интерпретировать данную культурную универсалию не только применительно к целеполаганию, но и к перспективам реализации этого принципа, приобретает значение возможности проецирования желания на произведенные товары, инвестирования собственных смыслов и значений в систему дискурса объектов.
Костина А.В. Массовая культура как феномен постиндустриального общества / А.В. Костина. — М. : Изд-во ЯКИ, 2008. —
V J
Об изъянах системы стимулов и критериев в западной экономической науке свидетельствуют и другие исследования. Так, анализ практики рецензирования статей в экономических журналах показал, что оригинальные работы, впоследствии становившиеся классическими, нередко с большим трудом пробивались на страницы журналов, в то время как поток рутинных публикаций попадал на эти страницы без особых затруднений.
211


Раздел 5
Методологический “фильтр” — результат развития науки. В отличие от опытного познания, идущего путем проб и ошибок, научное познание вооружено методом, то есть специально разработанной и сознательно применяемой технологией изучения соответствующего предмета. Для экономической науки вопрос о методе традиционно был вопросом о ее соответствии определенному методологическому стандарту. Если стандарт сомнений не вызывал, то внимание фокусировалось на особенностях его применения; когда же у принятого стандарта появлялся конкурент, дискуссия о методе перерастала в борьбу за утверждение одного из конкурирующих стандартов. Таков был знаменитый “спор о методе” между К. Менгером и Г. Шмоллером в конце XIX в., такой же характер имели в XX в. полемика между Л. Мизесом и неоклассиками, между К. Поппером и марксистами50.
Сами методологические стандарты отражали опыт наук-лидеров, а методология служила главным каналом распространения общенаучных тенденций. По той же причине фактор метода сохранял известную автономность по отношению к внутренней логике развития конкретных наук. В разные эпохи и для разных школ экономической мысли методологическими ориентирами служили механика, биология, история, философия, математика. Выделение методологического “фильтра” призвано отразить именно эту специфику распространения методологических импульсов в науке. Правда, вместе с методологическими стандартами нередко заимствовались и соответствующие онтологические метафоры, что на языке этой схемы равносильно совмещению методологического “фильтра” с онтологическим51. Именно таким сдвоенным “фильтром” можно считать научную парадигму Т. Куна, которая одновременно служит методологическим образцом и обеспечивает общее видение предметной области.
5.4. 	Постсовременное мышление в экономико-теоретических дискурсах
В экономическую науку, как показывает предшествующий анализ, постмодернизм вошел благодаря работам Д. Макклоски и его последователя А. Кламера52. Исходя из убеждения, что анализировать современную экономическую теорию при помощи традиционных методов науки больше нельзя, ученые кон- цептируют внимание на риторических приемах, которыми пользуется экономист в своей научной практике (“риторический “фильтр”). Позиционируя себя постмодернистами, Д. Макклоски и А. Кламер понимают под этим критику традиционной (“модернистской”) науки и новую концепцию экономической методологии. В этой концепции мы встречаем дескриптивный характер методологии, методологический плюрализм, релятивизм, социальный конструктивизм. “Постмодернизм был и остается целиком и полностью риторическим”, — пишет Д. Макклоски в одной из своих статей53.
212


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
Представители “риторического” метода, по их собственному мнению, ведут свое происхождение от греческих софистов, утверждавших, что человек есть мера всех вещей и что наибольшим спросом пользуется та из научных идей, которую удачнее всего удается обосновать, убедив в ее истинности и пригодности аудиторию. Иными словами, истины нет — остается лишь убеждение.
Основным достоинством своей нетрадиционной методологии Д. Макклоски и А. Кламер считают ее плюралистичное ть. В отличие от радикально настроенных теоретиков из неортодоксальных школ экономической мысли, они не призывают “сбросить с корабля современности” модернистскую науку (как это утверждает, например, П. Самуэльсон или К. Эрроу). Более того, в рамках одного из направлений критики риторической концепции предполагается, что она представляет собой неявную апологию неоклассической науки, поскольку констатирует ее большую убедительность. В любом случае речь идет не об отказе от модернистской науки самой по себе, а об отказе от ее тоталитарных методологических стандартов, использование которых ведет к узурпации не только истины, но и способности ее порождать. Альтернативная модель, предлагаемая Д. Макклоски и А. Кламером, рассматривает науку как свободный рынок идей, на котором прошедшие “софистическую” выучку ученые и философы соревнуются в способности лучше “продать” свой дар. Именно такова, по их убеждению, подлинная демократия в сфере экономической методологии, в противоположность аристократически-консервативному научному модернизму. Сильная сторона риторической концепции состоит в том, что риторические приемы действительно используются в научной деятельности и что экономическая теория и в самом деле часто становится инструментом убеждения, а не доказательства54. Об этом свидетельствуют приводимые многочисленные примеры из макроэкономики.
Однако сколь бы ни была полезна риторическая экономико-методологическая программа (хотя бы в деле осознания экономистами тех риторических средств, к которым они вольно или невольно прибегают, отстаивая свои идеи), следует все же отметить, что дескриптивность “риторической” методологии чересчур радикальна. Методология должна не просто описывать те или иные приемы научной деятельности, но и попытаться объяснить различные формы существования научной теории в мире, влияние конъюнктуры на логику развития теории и на деятельность теоретиков, а не заниматься банальным сбором фактов. Нам важно понять, почему одни риторические приемы убеждают, а другие нет55. Иными словами, необходим более глубокий анализ научной практики, которым в рамках риторической концепции экономической методологии зачастую пренебрегают.
Тем не менее работы Д. Макклоски и А. Кламера стали первым крупным шагом по проникновению и по “наведению мостов” между столь различными на первый взгляд интеллектуальными традициями. Кроме того, любая наука, в том числе и экономическая, оформляется прежде всего в виде текста, в котором можно выявить ту или иную систему аргументации. Анализ экономики как текста здесь понимается не в герменевтическом смысле (речь не идет об
213


Раздел 5
экономической деятельности как системе знаков), а непосредственно — через исследование научных текстов. Таким образом, можно утверждать, что критическая направленность постмодернистской экономической методологии впервые была выражена путем скрупулезного анализа сочинений экономистов- неоклассиков. Следует отметить также, что по форме неоклассическая экономическая наука сегодня вполне соответствует постмодернистским декларациям Р. Барта и М. Фуко, пытавшихся элиминировать автора из текста: экономический текст сегодня обезличен, и один учебник мало отличается от другого (этому немало способствовала формализация и математизация науки за последние 30—40 лет)56.
Можно представить себе серию координат или фазовых пространств У как систему последовательных сит, каждое предшествующее из которых выступает как относительно хаотическое состояние, а каждое последующее — как относительно хаоидное, то есть движение идет не от элементарного к составному, а через ряд порогов хаотичности. В общественном мнении наука предстает мечтающей о единстве, об унификации своих законов; она словно еще и поныне ищет общности четырех сил. На самом деле у нее есть другая, более упорная мечта — заполучить себе кусок хаоса, даже если в нем будут шевелиться самые разные силы. Все рациональное единство, к которому стремится наука, она отдала бы за крохотный комочек хаоса, который она могла бы изучать.
Делез Ж. Что такое философия / Ж. Делез // Всемирная философия. XX век. — Минск : Харвест, 2004. — С. 374.
J
Представляет интерес то, что институционализм также пытается осмыслить постмодернистские тенденции в науке. Одним из первых подобных откликов можно считать работу Д. Брауна, в которой постмодернизм объявляется близкой институционализму парадигмой и способом видения мира. Главные черты постмодернизма автор отождествляет с основными характеристиками современной эпохи, которая видится ему как рост плюрализма и разнообразия и в производстве, и в потреблении, наличие множественности уникальных сообществ, каждое из которых обладает своим стилем жизни, своим локальным мировоззрением и закономерностями. Д. Браун отмечает растущую скорость появления подобных сообществ, более сложный и непредсказуемый характер поведения экономической системы, особое внимание к символической стороне экономических отношений, которая наиболее отчетливо отражает ускоряющиеся глобальные трансформации и реагирует на них. Он показывает, что классик “старого” институционализма Т. Веблен также придерживался постмодернистских взглядов, отвергая редукционизм и эссенциализм классического либерализма и марксизма, но сохраняя при этом верность некоторым общим (прежде всего этическим) принципам и не впадая в крайний релятивизм57.
214


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
Дальнейшее развитие “старого” институционализма, с точки зрения Д. Брауна, должно ориентироваться на некий “третий путь” между крайними нигилистическими взглядами постмодернистов и тоталитарным мышлением сторонников позитивистски ориентированной науки. В рамках “исповедуемого институционалистами прагматизма технологические параметры задают универсальные ценности в науке и вообще служат источником универсализации, что характернее для модернизма, а ценности и нормы происходят из жизненного инструментального и интуитивного опыта, что ближе постмодернизму”58.
Эти же проблемы обсуждает Р. Хоксберген, пытаясь выделить “основные темы” постмодернизма. К ним он относит особое внимание к научному сообществу (или к традиции), внутри которого формируются научные идеи (здесь он ссылается на Ч.С. Пирса и Ю. Хабермаса), формируется и сам язык, на котором говорят ученые, и представление о структуре научного знания. Последнее оказывается ценностно нагруженным; данное обстоятельство порождает проблему “герменевтического круга” части и целого, то есть теории и научной традиции, в которую эта теория вписана59.
Важно отметить, что из герменевтики Р. Хоксберген берет и ту идею, согласно которой теории помогают нам контролировать происходящее вокруг нас и нашу жизнь, но не через манипуляцию независимыми от нас переменными (как это предполагается, скажем, в современной макроэкономике), а через понимание и изменение самих себя, причем это понимание в рамках теории должно стать явным, развиваться и критически осмысливаться.
В русле герменевтического подхода к науке, который в эпоху постмодернизма кажется Р. Хоксбергену наиболее эффективным, он апеллирует к когерентной и консенсусной (конвенционалистской) теориям истины, которые предлагаются постмодернистами взамен модернистской теории, то есть представлении об истине как о соответствии мысли и действительности. Разумеется, подобный вывод неизбежно следует из картины науки как совокупности традиций, в которых теории написаны на разных языках. Р. Хоксберген пытается также проанализировать, каким образом, имея в виду тезис Куна о несоизмеримости парадигм, можно наладить диалог между различными научными традициями, и использует для этого понятие из герменевтики Р.-Г. Гада- мера “слияние горизонтов”. Индивидуальные горизонты, то есть “способы видения мира, в ходе диалога взаимно обогащаются и расширяются. К этому добавляется еще одно требование — создание общего языка, внутри которого можно без труда сравнивать эти теории”60.
В процессе анализа Р. Хоксберген делает несколько выводов. “Во-первых, он считает, что институционализм должен не претендовать на единственно верную точку зрения, а просто осознать себя как одну из научных традиций в постмодернистском смысле. Во-вторых, Р. Хоксберген призывает не чураться ценностных суждений и “метафизики”, ведь, “анализируя человеческое поведение, институционалисты только и делают, что приписывают значение, смысл и цели и ценности этому поведению и этим институтам”61. Главное —
215


Раздел 5
осознавать негласные предпосылки своей теории. Наконец, третьим существенным его выводом является призыв к диалогу между различными научными традициями.
Анализируя позицию Р. Хоксбергена, У Самюэлс дополняет ее своими соображениями. В частности, он утверждает, что прагматизм и “принцип социальной ценности” не подлежат истинностной проверке, а потому с этой точки зрения различные теории, конечно, несопоставимы; знание отличается от инструментов его получения (рабочих понятий теории), относительно которых нам известно до конца, соответствует ли каждое из них чему-то реальному в мире; различные теории должны сопоставляться по “матричному” принципу, позволяющему “со стороны” проанализировать каждую из них. У. Самюэлс подчеркивает, что речь идет не о самих теориях, а об их более или менее “разумных” интерпретациях. По сути дела, теории предлагается сопоставлять, исходя из фундаментальных проблем, которые они решают, то есть тех проблем, по которым в каждой из теорий имеется более или менее связная позиция. Все мы практикуем релятивизм, поскольку делаем выбор. Собственно, человеческое мышление устроено избирательно, поэтому невозможно “объять необъятное”, став приверженцем всех возможных экономических теорий. Однако несмотря на то, что У. Самюэлс понимает: различные теории самодостаточны (каждая из них говорит на своем языке и использует свой категориальный аппарат), — все же их можно сравнивать. Мы можем сопоставлять и соотносить друг с другом разные цели, разные парадигмальные структуры, разные переменные и разные способы рассуждения62.
Для известного экономиста Ш. Доу, работающего в русле посткейнсианства, модернизм и постмодернизм — это две стадии диалектического процесса, то есть “тезис” и “антитезис”, после которых, по закону отрицания отрицания, должен последовать “синтез”. В рамках своего “синтетического” подхода она пытается показать, что экономическое знание неизбежно частично и постоянно изменяется, а потому одна из теоретических систем не может считаться завершенной. Монизм ортодоксальной методологии и радикальный плюрализм постмодернистов объединяются в умеренный плюрализм, в рамках которого единые методологические каноны сохраняются внутри научных школ, относительно же самих школ и научных традиций Ш. Доу придерживается принципа: “Пусть расцветают сто цветов”. Она аппелирует к концепции открытых систем в естествознании, а также к математическим теориям нечетких множеств, которые, по ее мнению, преодолели жесткий дуализм научного и ненаучного, теоретического и нетеоретического, упорядоченного и хаотичного и т. д. Теоретические законы заменяются Ш. Доу тенденциями, а экономическая методология, пройдя сквозь постмодернистский “фильтр”, “обретает толерантность в отношении к различным видениям реальности, к вовлечению человеческого творчества и неопределенности в экономическую теорию”63.
В своих рассуждениях Ш. Доу приводит два исторических примера, что концепции А. Смита иДж.М. Кейнса в какой-то степени согласуются с “синтетическим” подходом. Обе они родились из разочарования в рационально обо¬
216


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
снованном знании, которое в конце XVII — начале XVIII в., а также на рубеже XIX—XX вв. внушительно заявило о себе; обе теории знаменовали собой отход от авторитетов (в случае А. Смита это были церковные догмы, в случае Дж. Кейнса — викторианские ценности) к эпохе, когда остро стоял вопрос об обосновании научного знания. Д. Юм и А. Смит осознавали, что рациональное знание имеет границы, но им нужно было создать науку, которую можно было применять в различных социальных контекстах. Хотя все мыслители той эпохи верили в универсальность человеческой природы, они все же осознавали, что эта природа по-разному проявляется в различных обществах. Поэтому “Богатство народов” А. Смита и трактаты Д. Юма по истории религии во многом как раз и посвящены описанию социальных институтов64.  * VПотребление Бодрийяр трактует исключительно как деятельность си- ' стематического манипулирования знаками, составляющими более или менее связный дискурс, но отнюдь не как материальный процесс. Вещь, чтобы стать объектом потребления, вынуждена функционировать как внеположный и произвольный знак тех отношений, которые включаются в коннотативную практику. Эта связность вещей, их абстрактно-систематическая соотнесенность, сери- альность позволяет вещи персонализироваться и потребляться. В таком контексте человеческие отношения выступают как исключительно отношения потребления, осуществляющиеся в вещах и через вещи; последние становятся не только их обязательным опосредованием, но и заменяющим их знаком — алиби.
Костина А,В. Массовая культура как феномен постиндустриального общества / А.В. Костина. — М. : Изд-во ЯКИ, 2008. —
V С. 215. J
Исходя из этого, А. Смита можно считать приверженцем “синтетического” подхода, осознававшим ограниченность “всеобщей” теории и все же пытавшимся теоретизировать, привлекая богатый исторический материал. Дж. Кейнс также причисляется к представителям этого подхода, поскольку ему удалось совместить научный анализ с исследованием неопределенности в конкретных социальных обстоятельствах. В его работах, по мнению Ш.Доу, есть и модернистские, и постмодернистские моменты, которые он творчески сочетает. Правда, не упоминается А. Маршалл, который известен в истории экономической мысли как создатель великого синтеза; но на самом деле тот “стиль” теоретизирования, о котором говорится, непосредственно унаследован Дж. Кейнсом от А. Маршалла. На смену теории А. Смита пришла более формалистическая концепция Д. Риккардо, а кейнсианство было вытеснено неоклассической теорией, то есть синтетический подход вновь сменился модернистским65.
“Постмодернистские” сомнения в отношении обоснованности знания, касающиеся его социального происхождения и фундаментальной неопределенности, возникают в переходные эпохи, когда требуется пересмотр методологических принципов науки. Поэтому Ш. Доу полагает, что историко-диалектиче-
217


Раздел 5
ский “цикл” (модернизм — постмодернизм — синтетический подход) воспроизводится и поныне, а сейчас, после масштабной постмодернистской критики, назрела необходимость создания науки на основе и с учетом этой критики. Такая наука должна стать результатом (и процессом) диалектического “снятия” постмодернизма. Ш.Доу утверждает, что “сами постмодернисты не приемлют крайних форм своей собственной теории: крайнего релятивизма (когда наукой может считаться все, что угодно) и крайнего скептицизма и нигилизма (когда ученый вообще не может ничего сказать), а потому неизбежно пытаются теоретизировать в “синтетическом” ключе”66.
5.5. 	Проблема релятивности в экономической теории
Анализ взглядов теоретиков постмодернизма позволяет сделать вывод: важнейшей проблемой, поставленной, но не решенной до конца постмодернистами, является проблема релятивизма. Есть ли непреложная истина в экономическом знании или же оно зависимо от национального и культурного своеобразия эпохи и народа, природы использованных эмпирических данных, политико-идеологических обстоятельств, наконец, той научной традиции, в которой оно родилось? Этот вопрос находился в центре знаменитого “спора о методах”67, — отмечает О.И. Ананьин.
В своей знаменитой статье “Методология позитивной экономической науки” М. Фридмен писал, в частности, следующее: “...Вопрос о том, является ли теория “достаточно” реалистичной, может быть разрешен только исходя из того, дает ли она достаточно хорошие для данной цели предсказания или лучшие предсказания, по сравнению с альтернативными теориями”68. Инструментализм М. Фридмена — это еще одно проявление релятивизации экономической науки. Если одна теория дает лучшие предсказания, а другая — худшие, то мы выберем первую, однако если ситуация изменится, мы не колеблясь отбросим эту теорию и безоговорочно примем вторую. Известно, что сам М. Фридмен не всегда придерживался собственных методологических принципов, однако важно, что, отвергая “реализм” предпосылок, М. Фридмен явным образом признает (и считает банальностью) факт относительности и частичности экономического знания. Здесь остается один логический шаг до более последовательной его релятивизации. Тогда окажется, что теории разнятся и несводимы друг к другу не только по времени (в рамках единой парадигмы, как это было в концепции Т. Куна), но и “в пространстве”. Парадоксальным образом ориентация на “жесткие” критерии научности ведет к релятивизму69.
Если попытаться схематично рассмотреть текущее состояние экономической теории, то мы увидим, что выводы П. Фейерабенда и Ж. Лиотара, с которыми солидарны большинство постмодернистов, в целом верны. Экономическая теория действительно все больше релятивизируется, причем эта фрагментация происходит не только за счет развития неортодоксальных направлений,
218


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
но и в силу распада самого мейнстрима, который условно можно разделить на теории, продолжающие разрабатывать исследовательскую программу, выросшую из моделей общего равновесия; теории, в которых используются представления о несовершенстве информации и вообще различных провалах рынка; неоинституциональные теории, полностью или частично воспринявшие неоклассическую методологию и распространившие ее на анализ социальных институтов. Распадается современный марксизм: некоторые марксисты тяготеют к неоклассическим методам, другие остаются в целом верны диалектической традиции. Распалось и кейнсианство: посткейнсианцы считают, что подлинная теория Дж. Кейнса была искажена и нуждается в возрождении. Наконец, всегда существовало различие между традиционным (“старым”) и новым институционализмом70.
Между тем фрагментизация касается не только отдельных научных направлений, но и экономической теории в целом. Роль и статус экономического знания все больше зависит от его практических применений, а в приложениях, в которых наука превращается в социальную инженерию, от самой науки мало что остается. Более того, большинство концепций, разработанных ортодоксальной наукой, почти не применяется на практике, а значит, прогресс науки не зависит от ее практического приложения: наука (по крайней мере, в своей “дедуктивной” части) вынуждена развиваться сама из себя, совершенствуя понятийный аппарат и устраняя логические противоречия. Экономика, выстроенная по образцу теоретической физики, прежде всего в неоклассической традиции, от Л. Вальраса до П. Самуэлъсона71, фактически лишена главного орудия естественной науки — эксперимента. Экспериментальная экономика в весьма ограниченном масштабе “работает” лишь на микроуровне. Эксперимент заняли весьма приблизительные и, по сути, отданные на откуп здравого смысла эконометрические методы. В рамках существующих ортодоксальных концепций заниматься интеграцией теоретического и прикладного знания “непрактично”: легче доказать существование равновесия в умозрительной модели или построить (“подогнать”) временной ряд на хороших данных, но “смешивать два этих ремесла” мало кому удается. Существующие концепции, за редкими исключениями, почти не используются в приложениях, а анализ эмпирических данных происходит без применения ортодоксальных теоретических построений72.
Ни о каких “больших теориях” в современной науке, даже в наиболее формализованной ее части, речь не идет. Господствует недоверие к общим теориям, которое можно объяснить и влиянием постмодернистских тенденций: очевидно, оно родственно недоверию к матенарративам, к целостным парадигмам знания, подобным системам А Смита и К. Маркса. Единственным “скрепляющим” фактором в современной (ортодоксальной) экономической теории можно признать лишь более или менее однородную методику анализа: построение математических моделей. Однако и этот “последний оплот” неоднократно подвергался критике: видимо, и к нему существует определенное недоверие, в том числе уже и в академических кругах73.
219


Раздел 5
Еще один аспект релятивизации экономического знания, который вполне подчиняется намеченным постмодернистами закономерностям, связан с природой прикладных экономических исследований и спецификой спроса на них. Часто требуется осуществление численных прогнозов, построение моделей, анализ макроэкономической ситуации и т. д. Как правило, эти задачи, которые в принципе должны рассматриваться при помощи той или иной ортодоксальной или неортодоксальной теории, решаются исходя из особых, предопределенных конкретными обстоятельствами исследования подходов. Различные аналитические организации, помимо обычных сбора, обработки и систематизации эмпирической информации, занимаются созданием особого исследовательского жаргона, а использование теоретических построений, как правило, сводится в их отчетах к “виньеткам”, призванным украсить текст и придать ему видимость научного. Однако именно через эту интеллектуальную сферу экономический анализ реально влияет на принятие политических решений, прежде всего макроэкономических74.
В свете такой перспективы задача философии видится в том, чтобы “творить концепты”, создавая второй мир — double world. Подобно тому, как сейчас все больше людей занято тем, что насыщают компьютеры информацией, перенося в них физические характеристики вещей и снабжая “данными”, так философия должна поставлять в Сеть идеи и смыслы, накопленные тысячелетним духовным развитием человечества. По мере распространения подобных процессов возникает новая онтология — учение о целиком искусственном информационно-виртуальном мире, а концептизм — идеология происходящей “трансформации миров” и как таковая, без понимания ее смысла и направленности, без рефлексии над ней, враждебна существующему человеку, “снимает” его. Она отменяет, уничтожает его внешнее, “вещное”, т. е. телесное и внутреннее, духовное бытие. Задача философии не в том, чтобы бездумно творить концепты, а в том, чтобы видеть, куда ведет это творчество и, вовремя его ограничивая, подчинять предметному миру и творчеству жизни.
V
Кутырев В.Л. Философия постмодернизма / В.Л. Кутырев. — Н. Новгород : Изд-во Волго-Вятской академии госслужбы, 2006. — С. 27.
В этой ситуации вполне адекватными оказываются постмодернистские концепции, в которых делается акцент на условиях создания и распространения научных знаний, на анализе способов их существования в обществе, на структуре и особенностях функционирования научного сообщества. Отметим также, что постмодернистский взгляд не претендует на нормативность: не утверждается, что ситуация “тупиковая” или “кризисная”. Просто речь идет о некоторых изменениях способа существования экономического знания. В рамках какого интеллектуального поля должны исследоваться подобные изменения?
220


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
Тенденция к релятивизации экономической науки ставит вопрос о статусе экономической методологии. Очевидный сдвиг от нормативности к дескрип- тивности, характерный и для постмодернизма, во многом отражает потребности самой экономической науки: нормативная методология неадекватна реальной ситуации. Поэтому, скажем, попперианский подход М. Блауга, враждебный отстаиваемому постмодернистскими методологами плюрализму, оказывается непригодным для исследования не только реального функционирования научного знания, но и для анализа логики развития самой науки, поскольку наука фрагментирована, а каждая школа играет в свои “языковые игры” и по своим правилам. Методология как раз призвана вырабатывать единый язык либо “переводить” с одного языка на другой те или иные идеи. Можно ли в такой ситуации сохранить нормативную методологию? Постмодернисты либо отвечают на этот вопрос отрицательно, либо сводят нормативную компоненту методологии к совокупности этических правил научной деятельности и коммуникации. Очевидно, в этом они правы. Нормативные функции (в частности, решение проблемы демаркации) чаще всего с успехом выполняются самими учеными, не допускающими проникновения “теорий флогистона” в экономическую науку. В рамках любой из традиций современной теории существуют гласные и негласные правила, позволяющие с достаточной эффективностью отделять “зерна от плевел”.
Итак, мы видим, что угроза релятивизации науки вполне реальна. Однако не следует останавливаться на описании этой тенденции. Очевидно, что такая ситуация способна повредить как престижу экономического знания, так и его общественной значимости. В связи с этим, необходимо понять, каково будет дальнейшее развитие экономической теории. И. Болдырев считает, что в самом общем смысле существуют два сценария дальнейшего развития экономической теории.
Первый из них — дальнейшая фрагментация и дифференциация. Здесь возможны два варианта: растущая “герметичность” теорий и их взаимное непонимание и непринятие, с одной стороны, и все более смешение, раздробление мейнстрима и других потенциально “широких” традиций (институционализма, марксизма) — с другой. И хотя эти процессы по виду противоположны, на наш взгляд, они приводят к одинаковым результатам: наука становится совокупностью конкретных моделей, гетерогенных языковых игр, которые могут пересекаться, а могут быть полностью отдалены друг от друга. Господствовать в этом случае должен “синтетический” подход, в котором каждая из традиций хорошо осознает себя и свои рамки, что, однако, не мешает ей постоянно за них выходить. Такой выход, по-видимому, будет осуществляться не в позитивном смысле (как адаптация понятийного аппарата), а в негативном — как отказ от каких-то канонических положений собственной школы. Наиболее показателен здесь пример распада мейнстрима, идущего по пути все большего отдаления от первоначального замысла, “ослабления предпосылок”. Известно, что такой путь привел к созданию жизнеспособных научных направлений: неоклассическая методология оказалась весьма живучей. Однако мало кто из
221


Раздел 5
неоклассиков сегодня выступает с притязаниями на всеобщность своих построений, неоклассическая теория не существует в “единственном экземпляре”: даже наиболее целостные с логической точки зрения книги по микроэкономике все больше напоминают “ящик с инструментами” и наводят на мысль о множественности пересекающихся теорий “под одной обложкой”75.
В таком случае возникает вопрос о возможных последствиях фрагментации. Распространяется точка зрения, что экономическая теория будет все больше терять единый облик, ассоциируясь с различными традициями в различных сообществах. К научному релятивизму неизбежно присоединится национально-культурный релятивизм, и экономическая наука станет все больше походить на современную социологию, в которой существует множество школ, эмпирические исследования зачастую непроходимой стеной отделены от теоретических и почти каждый университет имеет особые ценностные предпочтения в плане преподавания и изучения. Кроме того, как и в социологии, в экономической теории начнут происходить постоянные возвращения к классикам76.
Другой вариант фрагментации, в общем не противоречащий представленному выше, предлагает Д. Коландер в своем футурологическом эссе “Экономическая наука Нового тысячелетия: как она нашла свой путь и каков он?”77. Описывая будущие технические новшества в получении, распространении и преподавании экономических знаний, Д. Коландер дает в целом такой же прогноз: ученые будут строить “паттерны” на определенных временных рядах, то есть выявлять локальные закономерности, которые в любой момент с легкостью, обеспеченной компьютерной техникой, будут трансформироваться в зависимости как от предмета исследования, так и от изменившихся исторических обстоятельств. Именно вокруг изучения таких локальных моделей и будет выстраиваться новая экономическая теория.
Второй из возможных вариантов развития науки отчасти согласуется с позицией Ш. Доу. Речь идет о том, что диалектический цикл должен завершиться “синтетическим” периодом, после которого опять наступит “модернистская” фаза, возникнет единая теория, которая оттеснит все остальные на периферию. Насколько подобная теоретическая система будет соотнесена с практикой? Исходя из постмодернистской критики, можно сказать, что она сама будет создавать для себя практику и/или подменит практику собой. Недоверие к этой теории будет вначале незначительным, а затем возникает постмодернистская “оппозиция”. О возможном содержании подобной теории иногда говорится, однако очевидно, что если она и возникает, то вряд ли скоро. Такая теория должна предложить не только универсальный методу но и универсальный предмету обладать не только эпистемологической, но и онтологической всеобщностью. Ее построения должны отражать реальный мир и вместе с тем органически соотноситься друг с другом78. В связи с этим требует уточнения проблема экономической методологии в контексте постмодернизма.
222


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
5.6. 	Экономическая теория в свете новых методологических решений
Постмодернизм как особая культурная форма и как направление в философии оказал большое влияние на экономическую методологию. Возникновение постмодернистских тенденций в экономической методологии не случайно. С одной стороны, логика развития самой теории (во всем многообразии ее различных направлений) такова, что появляется потребность в поиске новых путей для ее методологического обоснования или, что более характерно для постмодернизма, наоборот, возникает острая критика тех или иных подходов. С другой стороны, современные тенденции развития культуры, особенно философии и, в частности, философии науки, не могли оставаться незамеченными в научном сообществе. Постмодернистская экономическая методология — это во многом “реакция на те культурные трансформации, влияние которых распространяется на все общество: от современного искусства до маркетинга, от архитектуры до литературной критики, от музыки до социально-политических теорий”79. Однако в данном контексте следует говорить об исследованиях в рамках философии науки, с позиций которой и может идти речь о научной экономической теории.
Необходимо уточнить в этом случае основные понятия, рассматриваемые в перспективе экономического аспекта постмодернизма. Соответственно экономическая методология — это отрасль знания, изучающая экономическую науку как вид человеческой деятельности80. Научная деятельность в методологии рассматривается как сквозь призму соотношения научной истины и вненаучных элементов и их демаркации (нормативная методология), так и с привлечением социально-исторических и конкретно-научных факторов формирования экономических теорий (позитивная или дескриптивная методология). Если конкретизировать это определение, то методологией можно считать, во-первых, систематическое описание и исследование метода познания в науке и, во-вторых, столь же систематическое описание и обоснование структуры отношений между научной теорией и реальностью81.
С точки зрения АС. Галъчинского, экономическая методология прокладывает “мосты” между “собственным предметом исследования “всей системой гуманитарных (а во многих аспектах и естественных) знаний”82, выступая как философия экономической науки. Если же говорить о методологии в целом, то как правило она “актуализирует свои определения в первую очередь на соответствующих перерывах в развитии теории”83.
Необходимость методологии как внутренней саморефлексии научного знания у многих ученых и философов не вызывает сомнений. Бесспорно, наука только тогда окажется действительно полезной и значимой — в смысле культурной, собственно научной, исторической ценности, — когда сможет, во-первых, осознавать саму себя и границы собственной применимости и, во-
223


Раздел 5
вторых, не замыкаться на себе, а пытаться выстроить связи с иными областями знания, то есть междисциплинарные. Экономическая методология выступает и как дискуссионная “площадка”, где определяются дальнейшее пути развития экономической теории, ее связь с общекультурными тенденциями, с конкретно-историческим, политико-идеологическим и хозяйственно-экономическим контекстом той или иной эпохи. Заметим, что методологические споры ведутся почти во всех науках, причем зачастую не методологами, а самими учеными. Важное значение имеет анализ постмодернистского подхода к научному знанию вообще и экономическому в частности. Рассмотренная выше философия постмодернизма в экономико-методологическом плане требует конкретизации в контексте философии науки, где появляется характерный для постмодернизма стиль мышления.
Не нужно понимать в том смысле, что децентрация тождественна отсутствию всякой структурности. Это, конечно, не так, структурность постмодернизмом не отрицается, но только строится она на нетрадиционном понимании иерархии, иерархичности. Иерархия же традиционная, как властно-силовая, подвергается бескомпромиссной критике. Здесь ключевым понятием выступает “предел”. Традиционная иерархия под пределом понимает степень удаления от какой-то центральной, привилегированно выделенной сущности, или меру приближения к ней. “Степень”, “мера” — этими терминами фиксируется здесь некое ограничение, а значит и подчинение. Подчинение закону, власти, авторитету и прочее.
V
Гречко П.К. О мнимой смерти человека в постмодернизме / П.К. Гречко // Личность. Культура. Общество. — Вып. 1(29). — М. : РАН, 2006. — С. 101.
Первые признаки постмодернистского подхода к науке можно проследить еще в XIX в., однако на философии науки, в которой многие годы ведущее положение занимали различные версии позитивизма, эти идеи почти не отразились. В методологических исследованиях науки речь шла прежде всего о логической строгости и связности теорий, а методология понималась как совокупность нормативных предписаний по поводу рационального и единственно правильного построения научного знания. Возникновение постпозитивизма в философии науки становится первым признаком изменений, в ходе которых будет происходить критика эпистемологического “модернизма”.
Наиболее характерный образец подобной критики с позиций истории науки представляют работы Т. Куна. Важность идей Т. Куна состоит в демонстрации формирования и разработки научных теорий от их парадигмальных оснований, от культурного, социально-исторического и политико-идеологического контекстов, в которых они находятся (основополагающий стиль и метод научной работы, оказывающий влияние на содержательную сторону научных исследований в каждую эпоху, Т. Кун назвал парадигмой, или дисциплинарной матрицей). Особенно важными представляются выводы Т. Куна о воздействии
224


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
научного сообщества на формирование знания. Если это воздействие можно (пусть и с натяжками) обосновать, опираясь на историю физики, то для экономической теории подобные результаты вообще очевидны. Хрестоматийными примерами из истории экономической мысли являются “забвение работ Курно и Госсена, доминирование исторической школы во время “маржиналистской революции” в Европе, распространение ортодоксальной неоклассической теории, зачастую воспринимавшейся некритично, формирование и развитие кейнсианства и т. д. Во всех этих примерах научное сообщество играло очень важную роль как при формировании идей, так и при их распространении”84.
Еще одним важным вкладом Т. Куна следует считать особую трактовку исторической и теоретической преемственности научных концепций, и в частности тезис о несоизмеримости парадигм. Т. Кун отрицает так называемый “фундаментализм”, то есть утверждение о существовании единого и неизменного логического основания науки, относительно которого можно соизмерять те или иные концепции и судить о прогрессе научного знания. Несоизмеримость парадигм означает невозможность установления четких логических соответствий между различными теориями, особенно есть учесть “теоретическую нагруженностъ” научных фактов, сам выбор которых ставится Т. Куном в зависимость от той или иной парадигмы. Очевидно, что для современной экономической теории вопрос о несоизмеримости должен быть поставлен не только в историческом, но и в систематическом плане. Существующее сегодня многообразие экономических теорий вкупе с характерной для каждой из них склонностью к установлению монополии на истину (при существенных различиях как в методах, так и в предмете исследования) позволяют утверждать, что эти теории во многом несоизмеримы.
Таким образом, Т. Кун один из первых в философии науки сделал шаг к методологическому плюрализму, который является одной из ключевых черт постмодернистской экономической методологии и, безусловно, унаследовал ее от Т. Куна и П. Фейерабенда85. Другой важной чертой постпозитивистской методологии можно считать акцент на дескриптивной роли методологических в противовес их нормативности (которая прослеживается и у К. Поппера, а в экономической методологии — у его последователя М. Блауга). Иными словами, с точки зрения постмодернистов, методология, во-первых, не может быть универсальной и единой (по Фейерабенду она просто не нужна), а во-вторых, если методология присутствует в качестве описания реальных закономерностей функционирования научного сообщества. У Т. Куна такое описание, по существу, смыкается с социологией науки.
Итак, отрицание фундаментализма, тезис о несоизмеримости научных теорий, методологический плюрализм, дескриптивность и акцент на реальной деятельности научного сообщества — вот новые черты, которые внесли в развитие философии и методологии науки постпозитивисты и которые были унаследованы от них постмодернистами.
Относительно постмодернизма, то его как новую методологическую науку представляет Ж.-Ф. Лиотар в своей работе “Состояние постмодерна” (1979).
225


Раздел 5
Основным лозунгом Ж.-Ф. Лиотара стала констатация наступления “постсов- ременной” эпохи, ключевой характеристикой которой он посчитал “недоверие в отношении метарассказов (или метанарративов)86. Если раньше научное знание имело под собой прочную основу (метанарратив), в свете которой и внутри которой наука обретала некий заранее выделенный смысл и обоснование, то в эпоху постмодерна единые устои научного знания рушатся, поскольку интегрирующая сила метанарративов больше не действует.
Ответ на поставленный вопрос следует искать в анализе глобальных социальных трансформаций. В этой новой исторической ситуации остро встает вопрос о легитимизации научного знания, осуществлявшейся ранее в рамках тех или иных метанарративов. Наука уже не может обосновать себя собственными средствами, ей требуется легитимизация извне. Лиотар анализирует два основных вида легитимизации: путем постижения истины и путем осуществления справедливости.
( В литературе, в ее образцовой тайне заложена возможность сказать ' все, не касаясь самой тайны. Когда дозволены бесконечные и необоснованные гипотезы относительно смысла текста или конечных намерений автора (личность которого в равной степени представлена и не представлена каким-либо персонажем или рассказчиком, поэтической фразой или художественным словом, которые отделяются от их предполагаемого источника и остаются, таким образом, в тайне), когда нет больше смысла пытаться раскрыть тайну под покровом текстового проявления (именно эту ситуацию я называю текстом или следом), когда зов этой тайны отсылает к кому-то или к чему-то, когда именно это держит в напряжении нашу страсть и привязывает нас к другому, тогда тайна увлекает и захватывает нас. Даже если ее нет, даже если она не существует, сокрытая позади чего бы то ни было. Даже если тайна не является тайной, даже если никогда не существовало тайны. Ни одной.
Деррида Ж. Эссе об имени / Ж. Деррида // Всемирная философия. XX век. — Минск : Харвест, 2004. — С. 390.
J
Первый (“идеалистический”) метанарратив наиболее отчетливо выражен в системе Г. Гегеля, где процесс саморазвития духа обосновывает любое частное знание как ступень собственного самопознания (по такой модели выстраивался и немецкий университет — как структура, в которой объективировался этот подход к науке), а система знания наиболее полно отражается в форме “Энциклопедии философских наук”. Второй (“гуманистический”) — восходит к работам И. Канта. У него знание становится легитимным, если оно служит целям активного деятельного субъекта, цель которого — претворение в действительность принципов нравственности и справедливости. Ж.-Ф. Лиотар вводит и третий этап легитимизации (через результативность), в соответствии с которым новое знание должно быть более эффективным по сравнению с предшествующим. Таким образом, научное знание теряет свою “потребительную
226


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
стоимость” и превращается в носитель меновой стоимости, который легко продается и покупается. Последнее вызвано стремлением Ж.-Ф. Лиотара “заострить” свой тезис и показать, что знание производится не в целях поиска истины, а из стремления на нем заработать, обменяв его (на деньги или на другое знание)87.
В этом контексте Ж.-Ф. Лиотар предлагает особый метод исследования знания — языковые игры. Термин, введенный Л. Витгенштейном в “Философских исследованиях”, означал “целостные и законченные системы коммуникации, подчиняющиеся своим внутренним правилам и соглашениям, нарушение которых связано с выходом за пределы конкретной “игры”. Языковые игры формируют границы существующих социальных институтов. В ходе игры определяются правила (в том числе и правила легитимизации), которым в дальнейшем подчиняется функционирование института. К таким институтам относится и институт научного знания, а также любая более или менее целостная научная теория. Ж.-Ф. Лиотар выдвигает новый тип легитимизации, который он называет “легитимизацией через паралогию”. Легитимным предлагается считать то, что рождает новые идеи, то есть новые приемы в уже существующих языковых играх или же новые правила. Интересно, что Ж.-Ф. Лиотар указывает на аналогичное обоснование ценности экономико-математического моделирования игр, согласно которому теория игр также порождает новые идеи. Ученый особое внимание обращает на возникновение в науке интереса к исследованию нестабильности, хаоса и неопределенности в противоположность модернистским воззрениям о стабильности структур реальности и знания, которую обеспечивают метанарративы. Необходимо отметить, что и в рамках концепции Т. Куна, и в иных версиях построения философии как науки считается, что на работу ученого влияют историко-культурные и (уже) общенаучные и общефилософские установки и архетипы. Из их материала и “формируется метанарратив, очевидно обладающий своей собственной логикой, изнутри которой объясняются все конкретные научные факты и происходит нормативная оценка статуса тех или иных наук. Что касается общественных наук и, в частности, экономической теории, то следует добавить к этим стереотипам политико-идеологические и социальные факторы, помогающие выстраивать логику метанарратива и участвующие в глобальной процедуре легитимизации знания”88.
В какой степени рассуждения Ж.-Ф. Лиотара уместны для экономической методологии? История экономической мысли свидетельствует о том, что в трудах ученых разных школ всегда присутствовали метанарративы, одни из них в более, другие — в менее явной форме. Экономисты-классики видели в достижении равновесного (“естественного”) состояния осуществление божественной гармонии мира и справедливости в распределении доходов; марксизм проникнут гегельянской идеей исторического и диалектического развития вкупе с грезами о справедливом общественном устройстве; наконец, в неоклассической теории формализуются идеи равновесия и оптимальности относительно достаточно произвольно выбранных критериев, в конечном счете подчиняю¬
227


Раздел 5
щихся метанарративам эффективности, конкуренции и социальной справедливости (в ее специфических формах). По-видимому, внутри каждого направления ортодоксальной теории также можно выделить различные языковые игры или подигры, ведь любая экономическая модель характеризируется набором правил, которым подчиняются ее дальнейшее развитие и, потенциально, ее расширения и приложения. Можно сказать, что направления в экономической науке выделяются по общности типов правил языковой игры и по явно или неявно выраженному метанарративу, в рамках которого легитимируется та или иная теория.
***
В чем же особенности — положительные и отрицательные — постмодернизма? Одним из очевидных недостатков “радикального” постмодернизма является его внутренняя противоречивость. Если до конца принять все выводы постмодернистов, то окажется, что наука превращается в разновидность гипертекста, в исследование без начала и конца, из которого невозможно сделать ни одного вывода. Вот почему экономисты-методологи весьма быстро осознали опасность подобных крайностей, и большинство современных концепций, как было видно из предыдущего изложения, настроенны гораздо умереннее. Однако и в таком варианте постмодернизм весьма деструктивен.
Ограниченность постмодернистской методологии проявляется и в том, что постмодернисты не анализируют все направления экономический науки. Предметом исследования становится прежде всего неоклассическая теория в ее популярной и канонической форме. Методологический анализ должен быть более глубоким и изощренным, должен касаться в том числе и новейших тенденций в развитии теории (скажем, появления эволюционной экономики и широкого распространения имитационного моделирования), которые могут не до конца вписываться в постмодернистские схемы.
Постмодернистская критика, как правило, плюралистична, и в этом ее несомненное достоинство. В рамках данного направления смещаются акценты, наука как бы получает возможность посмотреть на себя со стороны. Экономическая теория начинает исследоваться как сложно организованный социальный институт, и при всех трудностях подобного изучения оно может дать бесценный материал не только историкам экономической мысли и экономистам теоретикам, но и социологам, политологам, культурологам.
Сказанным не исчерпываются ресурсы постмодернизма как исследовательской программы. Изучение влияния на экономическую теорию научного сообщества и идеологии, повседневности и естественного языка, изменений в культуре — это задача, важность которой в полной мере осознана постмодернистами. Подобные исследования уже ведутся, однако поскольку предмет их (экономическая наука как социальный институт” весьма сложен, то пока они находятся лишь в начале своего пути. В осознании необходимости этого пути и состоит содержательное достоинство постмодернистской экономической методологии.
228


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
Примечания
1 Кутырев В А. Философия постмодернизма / В.А. Кутырев. — Н. Новгород : Изд-во Волго-Вятской академии гос. службы, 2006. — С. 11.
2 НеклессаА. Трансмутация истории / А. Неклесса // Новый мир. — 2002. — № 9.
— С. 150(143—159).
3 Кутырев В А. Философия постмодернизма / В.А. Кутырев. — Н. Новгород : Изд-во Волго-Вятской академии гос. службы, 2006. — С. 12.
4 Хабермас Ю. Модерн — незавершенный проект / Ю. Хабермас // Вопросы философии. — 1992. — № 4.
5 Кутырев В А, Философия постмодернизма / В.А. Кутырев. — Н. Новгород : Изд-во Волго-Вятской академии гос. службы, 2006. — С. 13.
6ГидденсА. Постмодерн / А. Гидденс // Философия истории: антология. — М., 1994.
7 Кутырев В А. Философия постмодернизма / В.А. Кутырев. — Н. Новгород : Изд-во Волго-Вятской академии гос. службы, 2006. — С. 16.
8 Там же. — С. 16—17.
9 Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / М. Фуко. — СПб. : A-cad, 1994.— 406 с.
10 Щедровицкий П.Г. Изменения в мышлении на рубеже XXI столетия: социокультурные вызовы / П.Г. Щедровицкий // Вопросы философии. — 2007. — № 1. — С. 36— 54.
11 Там же.
12 Кутырев В А. Философия постмодернизма / В.А. Кутырев. — Н. Новгород : Изд-во Волго-Вятской академии гос. службы, 2006. — С. 19.
13 Там же. — С. 20.
14 Делез Ж. Ницше / Ж. Делез. — СПб., 2001. — С. 172.
15 Кутырев В А. Философия постмодернизма / В.А. Кутырев. — Н. Новгород : Изд-во Волго-Вятской академии гос. службы, 2006. — С. 23.
16 Там же. — С. 24.
17 Делез Ж. Что такое философия? / Ж. Делез, Ф. Гваттари. — СПб. : Алетейя, 1998.
— С. 32.
18 Там же. — С. 33—34.
19 Там же.— С. 46.
20 Кутырев В А. Философия постмодернизма / В.А. Кутырев. — Н. Новгород : Изд-во Волго-Вятской академии гос. службы, 2006. — С. 26.
21 Делез Ж. Что такое философия? / Ж. Делез, Ф. Гваттари. — СПб. : Алетейя, 1998.
— С. 33.
22 Там же. — С. 35.
23 Там же. — С. 49.
24 Там же.— С. 58—59.
25 Кутырев В А. Философия постмодернизма / В.А. Кутырев. — Н. Новгород : Изд-во Волго-Вятской академии гос. службы, 2006. — С. 26.
26 Там же. — С. 27.
27 Там же. — С. 28.
28 Деррида Ж. О грамматологии / Ж. Деррида ; пер. Н. Автономовой. — М. : Ad Marginem, 2000. — С. 34—36.
229


Раздел 5
29 Деле з Ж. Что такое философия? / Ж. Делез, Ф. Гваттари. — СПб. : Алетейя, 1998.
— С. 61.
30 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11. — С. 64.
31 Amariglio J. Modern economicus: the case of disappearing body? / J. Amariglio, D.F. Ruccio // Cambridge journal of oeconomicus. — 2002. — Vol. 26. — No 1. — P. 81— 103.
32 McCloskey D. The Rhetoric of Economics / D. McCloskey. — Madison : University of Wisconsin Press, 1985.
33 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: Методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 30.
34 Там же. — С. 31.
35 Куайн У. Онтологическая относительность / У. Куайн // Современная философия науки. — М. : Логос, 1996. — С. 40—61.
36 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: Методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 32.
37 Поланъи К. Аристотель открывает экономику / К. Поланьи // Истоки. Экономика в контексте истории и культуры. — М. : ГУВШЭ, 2004. — С. 9—51.
38 Там же.—С. 19.
39 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: Методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 34.
40 KlamerA. So what’s an economic metaphor? / A. Klamer and Th. Leonard. — 1994.
— P. 20—49.
41 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: Методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 34—35.
42 Mizowski Ph. More Heat than Light / Ph. Mizowski // Economics as Social Physics, Physics as Nature’s Economics. — Cambridge, 1989.
43 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: Методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 35.
44 Там же. — С. 35—36.
45 Samuels W. Economics as Discourse: An Analysis of Economics / W. Samuels. — Boston : Kluwer, 1990.
46 Гадамер Г.-Г. Риторика и герменевтика / Г.-Г. Гадамер // Гадамер. Г. Г. Актуальность прекрасного. — М. : Искусство, 1991. — С. 188—206.
47 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: Методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 36.
48 Там же. — С. 37.
49 BloorM. How economists modify propositions / M. Bloor and T. Bloor. — 1993.
50 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: Методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 38.
51 Там же.
52 McCloskey D. The Rhetoric of Economics Madison: University of Wisconsin Press, 1985; The consequences of Economic Rhetoric / A. Klamer, D. McCloskey, R.M. Solow (ed.). — Cambridge : Cambridge University Press, 1988.
53 McCloskey D. The Genealogy of Postmodernism: An Economist’s Guide / J. Amariglio, S. Cullenberg, D.F. Ruccio (ed.) // Postmodernism, Economics and Knowledge. — L. : Routledge, 2001. — P. 120.
230


Современный интеллектуализм в экономической теории: философия и методология
54 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11. — С. 66.
55 Отмахов ПЛ. “Риторическая” концепция метода в экономической теории: предварительные итоги развития / П.А. Отмахов // Истоки. — Вып. 4. — М. : Изд. ГУВШЭ, 2000. — С. 176.
56 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — №11. — С.67.
57 Brown D. An Institutionalist Look at Postmodernism / D. Brown // Journal of Economic Issues. — Vol. 25. — No 4. — 1991. — P. 1089—1104.
58 Ibid.
59 Hoksbergen R. Postmodernism and institutionalism: towards a resolution a resolution of the debate on relativism / R. Hoksbergen // Journal of Economic Issues. — 1994. — Vol. 28. — No 3. — P. 679—713.
60 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11. — С. 68.
61 Hoksbergen R. Op. cit. — P. 707.
62 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11. — С. 69.
63 Там же. — С. 70.
64 Там же.
65 Dow S. Modernism and Postmodernism. A dialectical analysis / S. Dow // Postmodernism. Economics and Knowledge. — P. 60—74.
66 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11. — С. 70.
67 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: Методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 83, 94.
68 Фридмен М. Методология позитивной экономической науки / М. Фридмен // THESIS: теория и история экономических и социальных институтов. — 1994. — № 4.
69 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — №11. — С. 71.
70 Там же. — С. 72.
71 Mirowski Ph. More Heat Than Light: Economics as Social Physics, Physics as Nature’s Economics / Ph. Mirowski. — Cambridge : Cambridge University Press, 1989.
72 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11. — С. 72.
73 Krueger et al Report on the Commission on Graduate Education in Economics / Krueger et al. //Journal of Economic Literature. — 1991. — Vol. 29. — No 3. — P. 1035— 1053 (цит. по: Ходжсон Дж. О проблеме формализма в экономической теории / Дж. Ходжсон // Вопросы экономики. — 2006. — № 3. — С. 112).
74 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — №11. — С. 73.
75 Там же. — С. 74—75.
76 Там же. — С. 75.
77 Colander D. New Millennium Economics: How Did It Get This Way, and What Way Is It? / D. Colander // Journal of Economic Perspectives. — 2000. — Vol. 14. — No 1. — P. 121—132.
78 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11.
231


Раздел 5
79 Там же. — С. 59 (59—78).
80 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Наука, 2005. — С. 17.
81 Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — М. : НП “Вопросы экономики”, 2004. — С. 18.
82 ГальчинськийА.С. Економічна методологія. Логіка оновлення: Курс лекцій / А.С. Гальчинський. — К. : АДЕФ-Україна, 20101. — С. 5.
83 Там само.
84 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — №11. — С.61.
85 Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки / П. Фейерабенд. — М. : Прогресс, 1986.
86 Лиотар Ж. Ф. Состояние постмодерна / Ж.-Ф. Лиотар. — М. ; СПб. : Институт экспериментальной социологии : Алетейя, 1998. — С. 10.
87 Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11. — С. 62.
88 Там же.— С. 63.
232


Часть II
ЭКОНОМИКА И ФИЛОСОФИЯ: ЕДИНСТВО И ОСОБЕННОСТИ
Раздел 6
ЭКОНОМИКО-ФИЛОСОФСКОЕ ЗНАНИЕ Раздел 7
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ Раздел 8
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ АКСИОЛОГИЯ Раздел 9
ЭТИКА И ЭКОНОМИКА Раздел 10
ЭКОНОМИКА И ПОЛИТИКА Раздел 11.
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ВЕКТОР ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ: ЭМОЦИИ, РАЗУМ, МЕНТАЛИТЕТ
Раздел 12
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ:
ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ
233


Раздел 6
ЭКОНОМИКО-ФИЛОСОФСКОЕ ЗНАНИЕ
6.1. Становление “экономической философии”.
6.2. Экономическая философия в системе теоретического знания.
6.3. Генезис экономико-философской мысли.
6.4. Сущностные элементы философии экономики.
6.5. Рефлексии современного экономико-философского знания.
6.6. Философско-экономическое мышление.
Примечания.
Взаимосвязь экономической науки с философией никогда и почти ни у кого не вызывала возражения. Начиная уже с Аристотеля, включившего экономическую проблематику в дискурс своих метафизических размышлений. История экономических учений показывает неотъемлемость экономического знания от основных стратегий философской мысли, доминирующих в ту или иную эпоху. Это свидетельствует об объемности экономической проблематики, которую с полным правом можно назвать “миром экономики9*. Именно в нем реализовываются смысложизненные устремления человека — духовные и материальные, теоретические и практические. Экономика — это мир жизни человека. Осознание этого факта дало основания выделить ее в отдельную, значительно более широкую сферу — “философии экономики”, “философии хозяйства”, “философии бизнеса”, “этической экономии”, “философии денег” и т. д. Содержание их предметов предоставляет наиболее существенные возможности для философствования, раскрывая тем самым глубинное (метафизическое) содержание экономической проблематики. Экономика интегрирует в себе максимальное множество разнообразных форм человеческого поведения, является способом мышления, пронизывающим все сферы общественной жизни. Даже те, в которых все, казалось бы, зависит лишь от социальных и политических факторов. Чем же обусловливается необходимость возникновения “философии экономики” в ее различных модификациях? Какие еще интеллектуальные стратегии предлагает научный поиск, стремящийся проявить глубинные смыслы экономического?
234


Экономико-философское знание
6.1. 	Становление “экономической философии”
Развитие экономической сферы жизни общества, формирование “экономической цивилизации” показывают, что современный человек пребывает в пространстве доминирования этоса экономического, ставшего определяющим для всех аспектов его бытия. Никто сегодня не сомневается в “правоте” экономического разума, утверждающего незыблемость рыночных условий, заменяющего ценность и смысл ценой и пользой. За этой “нормативной самодостаточностью чистой экономической теории просматривается тенденция к экономизму: к обособлению, абсолютизации и нормативному преувеличению экономической точки зрения”1.
Данное обстоятельство требует его философской оценки, что позволит сохранить ценностно-гуманистическую среду обитания человека. Таким образом, возникает проблема “философии экономики”. Этот термин первым вводит итальянский философ-неогегельянец Б. Кроче, размышляя об экономическом характере будущего развития цивилизации2.
Современная экономическая наука подошла к той границе, когда должна осознать себя не только как аналитическую, но и как синтетическую дисциплину, конструктивно переоформляющую направления своих исследований. В данном случае на первое место в решении задачи переоформления претендуют хозяйственная этика, экономическая социология, социально-культурные основы хозяйства и предпринимательства, нравственно-философские обоснования бизнеса, философия хозяйства и пр. Такая полифония подходов раскрывает философскую сущность экономического знания, в котором находит отражение вся глубинная проблематика жизнедеятельности человеческого общества в разнообразии ее проявления. При таком подходе множество проблем необходимо привести во взаимосвязь между собой и образовать определенную единую, глобальную проблему, объектом разработки которой становится экономическое (хозяйственное) целое, включающее в себя свойства “единства и многообразия”.
Какова особенность этого объекта? В итоге получается, что этот глобальный объект изучается наукой с ее внутренними противоречиями, охваченными единством экономического знания. При таком подходе экономическое знание в своем внутреннем развитии должно проявить собственное, более глубокое содержание для всестороннего понимания. Раскрыть его в концептуализированном виде сможет главным образом философия. Относительно экономики она выступает “тем объединительным началом, которое позволяет объяснить процессы взаимодействия духовного начала человека с его рассудком и конкретными действиями”3. Через философию раскрывается экономическая парадигма экономики, рассматриваемая как инструмент упорядочения отношений человека с природой. Через философию, как и метафизику, мы сможем понять характер “субъект-объектных” отношений с природой. Путем философской методологии становится “ясным и понятным процесс многомерного
235


Раздел 6
(онтологического, теологического, праксеологического) познания объекта (субъекта) исследования”4. И не только: благодаря философскому подходу по- является возможность войти в сферу глубинных смыслов экономического знания — феноменологических, антропологических, экзистенциальных, аксиологических и пр.
^ Предметом философии экономики является экономическая наука. Не- достаточность этого определения состоит в отсутствии в нем должной заостренности, той самой, которая придает философии любой дисциплины жизненность, актуальность... Предметом философии экономики является критика, проблематизация и тематизация экономической науки. Критика нынешнего состояния экономики нацелена на выяснение ее подлинных достижений и избавление от противоречий и изъянов. Проблематизация обнаруживает “болевые точки” и намечает пути их преодоления. Тематизация заостряет внимание на новых путях познавательного поиска.
V.
Канке В.А. Философия экономической науки / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 59—60.
Необходимость решения этой задачи всегда стояла перед экономической наукой, особенно с времен XVIII века, когда она выделилась в самостоятельную сферу общественного знания и стала реально претендовать на создание своей, но, в отличие от философии, реальной программы преобразования мира. Не вызывает сомнения, что марксистский тезис “Философы лишь разными способами объясняли мир, но дело состоит в том, чтобы его изменить” появился под непосредственным влиянием произведений А Смита и Д. Рикардо, оказавших в тот период поиска смысла мира определяющее влияние на способ мышления эпохи. В последующий период развития экономическая теория настолько наполнилась новыми содержаниями и смыслами, настолько охватила все стороны бытия, войдя в жизнь человека, преобразовав его мировоззрение и систему ценностей, что вышла за пределы привычных определений. Уместно подчеркнуть, что в сложном процессе культурной и общественной модернизации, который шаг за шагом развивался на Западе, начиная с Нового времени, произошла та “большая трансформация” (К. Поланьи), в результате которой стало возможным возникновение современной рыночной экономики. Решающими стали как культурные изменения, так и структурные (в организации общества).
В итоге утвердилось новое интеллектуальное явление — политэкономия. Не прибегая к детальному перечислению, остановимся на широко распространенной попытке признать, вопреки утвердившемуся мнению, активное влияние духовного на материальное, что, в конце концов, и показывает атрибутивность метафизического подхода к анализу экономического. Само “обращение” “переворот” соотношения “экономическое — духовное” на “духовное — экономическое” состоялось в рамках “ревизии марксизма”, в частности в работах
236


Экономико-философское знание
Э. Бернштейна, который и считал отказ от материалистического понимания истории в самой общей постановке проблемы новым взглядом на экономический детерминизм. Сначала результатом этого отказа было признание значительной роли “идеальных моментов” в социальной истории. А потом — рассмотрение “идеальных моментов” в качестве действующих причин социального развития. Это дало возможность поставить вопрос генетически — что первично исторически — “идеи” или “хозяйство”?5 То есть “духовное” или “экономическое”. Такой подход стимулировал почти одновременный выход в мир работ М. Вебера “Протестантская этика и дух капитализма” (1906), С. Булгакова “Философия хозяйства” (1912) и Б. Зомбарта “Буржуа” (1913), в которых решался вопрос о взаимоотношениях религии и экономической жизни общества, т. е. роли духовного фактора в развитии экономической сферы.
Фактически была поставлена задача философского подхода к экономической проблематике. Ведь дух, познание, мир, бытие — извечные проблемы философии. Объединение “ревизии марксизма” с неокантианской традицией дало возможность сформироваться новой идее, “перевернувшей” философское и экономическое сознание, указав им путь в новую исследовательскую сферу: какая религия (т. е. духовная доминанта) эпохи, такой есть и экономическая (хозяйственная) жизнь народов6. Как показал М. Вебер, капиталистический “дух” исходит из самых глубоких форм христианской набожности”, которая в радикальном протестантизме пронизывает всю жизнь человека. В то время как католически-средневековая жизнь определялась характерной дихотомией потустороннего и посюстороннего вместе с соответствующей “двойной моралью” религиозной и мирской жизни, а радикальная религиозная дисциплина считалась прерогативой исключительно монашеского, аскетического образа жизни, протестантизм, особенно в его кальвинистской редакции, сгладил эту дихотомию и подчинил также и мирскую жизнь требованиям аскезы, направленной на “внутренний мир”. В итоге идеальным образом жизни становилась неограниченная личная ориентация на успех; признание получило католическое предприятие, которое “по принципиальной установке на инвестирование и по расчетливой рациональной жизненной стратегии”7 планомерно нацеливало на достижение экономического успеха. Что обусловило теоретическое и практическое функционирование “философии экономики”, “этической экономии”, институциональных теорий, ставящих задачу осмысления данной ситуации.
Актуализация данного подхода в последние десятилетия стимулировала “методологический бум”, который и до сегодня не исчерпал себя. Поток публикаций о методологических и философских проблемах экономического познания приобрел широкое распространение. Результатом такой интеллектуальной активности стало выделение этих пробем в особую область исследований. Данная активность объединила экономистов, философов, методологов науки — всех, кто стремится осмыслить предпосылки, тенденции, проблемы и перспективы развития экономической науки, и одновременно за счет этого повы-
237


Раздел 6
сить уровень своего профессионального самосознания, оказывать содействие более адекватному восприятию новых экономических идей.
Акцент на философско-экономической и экономически-методологической проблематике — это лишь внешнее выражение процесса качественной трансформации данной области исследований: ее границ, тематики, целевых установок. Такая трансформация превращает методологию из преимущественно нормативной (то есть такой, которая определяла, какие исследования могут претендовать на действительную научность, какие методы могут считаться надежными и какие результаты — достоверными) в дескриптивную и позитивную. В новом качестве она стремится описывать и осмысливать новые структуры экономического знания, тенденции его эволюции, реальную практику научной деятельности. В частности, сблизить собственно научное знание и лежащую в его основе метафизику — “фоновое”, прежде всего философское, знание8.
Одновременно расширилось “поле” экономической методологии, которое охватило сегодня широкий спектр не только методологических, но и философских проблем экономической науки. Это уже не только и не столько теория метода, фокусировавшая внимание на инструментальной стороне научной деятельности. Методология философского подхода включает в круг своих интересов в первую очередь не только эпистемологическую проблематику (анализ экономического знания и познания), но наряду с ней и онтологическую, связанную с метанаучными (философскими, этическими, духовными, культурными и пр.) представлениями о самой экономической реальности9.
По мере накопления знаний науки претерпели процесс натурализации: сперва науки о природе, а затем даже науки о сознании стали позитивными. Они были поглощены объектом и потеряли следы субъекта, открывшего и породившего представления о нем. Естественные науки являются строгими в том смысле, что они подвергают критике собственные экспериментальные процедуры, но они не критикуют свои собственные основы. Это звучит так, как если бы виновата в этом недостатке в какой-то мере была философия. Однако же, натурализовавшись, науки оказываются неполными и не вполне самостоятельными. Цель состоит в том, чтобы вернуть их обратно, в материнскую утробу философии. Надо восстановить древо знания.
Фаго-Ларжо А. Легенда о стриптизе философии (современные тенденции в философии науки) / А. Фаго-Ларжо // Вопросы философии. — 2010. — № 8. — С. 128.
В условиях современной, все более возрастающей динамики научно-технического прогресса экономика вынуждена в каждый конкретный момент времени решать конструктивные задачи, что в свою очередь предусматривает наличие стадии предыдущего моделирования. В таком случае экономическая деятельность возникает в виде не статического, а динамического функциони¬
238


Экономико-философское знание
рующего знания, которое “раскрывает” объект исследования в его наполненности метафизическими смыслами. Динамизм предусматривает упорядоченное “включение” онтологического, гносеологического, аксиологического, праксеологического знания в объект исследования; когда в глубинах онтологического знания формируются целевые установки, а в гносеологической, аксиологической и праксеологической сферах знаний формируются проектномодельные представления о развитии10. Другими словами, происходит “проникновение” во внутренние свойства объекта (субъекта) исследования, которое предусматривает оперирование категориями и понятиями, относящимися к сфере “высших смыслов” (трансцендентного).
Необходимо учитывать, что со временем — о чем свидетельствует настоящее — изменилось само восприятие экономической науки как объекта методологического и теоретического анализа. Образ науки как единого “древа познания” (аналогия Р. Декарта), формирующего свои новые ветви-направления на твердом стволе-основе прежде усвоенных истин, уступает место новым представлениям, изображающих мир экономической науки плюралистическим, а само знание — ограниченным и фрагментарным. Подобные трансформации в сфере экономической теории отражают масштабные тенденции, которые сегодня определяют интеллектуальный климат эпохи. Каковы же основные направления этих тенденций?
6.2. 	Экономическая философия в системе теоретического знания
Усложнение общественной жизни, развитие форм ее организации, смены культурных форм, значимость интеллектуальных достижений, а, следовательно, интеллектуальной жизни возрастает, ибо творчество мыслящей личности становится “точкой” развития всей системы и перехода ее в новое качество. Научно-технический прогресс, интеллектуальное созидание дает в распоряжение человека мощные силы, способные не только на дальнейшее преобразование социальной жизни, но и наделение ее смыслом.
Однако в самосознании общества, отдельных индивидов эти тенденции понимаются явно недостаточно, оставаясь на обочине их активной деятельности. Об этом свидетельствует тот факт, что в условиях постоянных кризисов — экономического, духовного, экологического, антропологического — человек довольно медленно меняет свой менталитет, образ жизни, систему образования, в которых продолжают действовать установки, не всегда согласующиеся с реальными вызовами времени. Решение этих проблем предполагает изменение культуры эмоциональных переживаний, ценностные ориентации, а тем более способа мышления, как в индивидуально-личностном, так и в общественном масштабе.
Важнейшими средствами в ослаблении напряженности этих проблем, последовательного и терпеливого их решения являются культура, образование,
239


Раздел 6
наука, искусство и особенно — философия. Но для этого она и сама должна пройти “курс изменения” своего самосознания, сблизив предметное содержание научно-образовательной деятельности с аксиологической направленностью, введя антропогуманистические критерии в оценки результатов своей деятельности.
Предметное обеспечение образования — это прежде всего задача конкретных наук, решающих, что ныне должно входить в их “основы”. Здесь и возникает место для “философии экономики”. Образование в целом есть поле комплексных исследований, междисциплинарного подхода и всеобъемлющего анализа, поскольку оно является системным объектом и его основные проблемные ситуации системны. Для философской же рефлексии как нет особых “объектов” внутри этой системы, так нет и запретов — любая сфера отношений мира и человека может стать проблемой философского осмысления, однако под определенным углом зрения и со специфическими мировоззренческими и методологическими целями, а именно связей “частностей” с общей картиной мира, необходимой человеку для ориентации в нем и построения адекватных систем практического действия.
Формирование понятия “философии экономики” становится следствием расширения образовательно-культурного пространства и дифференциации философского знания. Основания этой дифференциации были начаты в теоретическом дискурсе баденской школы неокантианства Г. Риккертом и Б. Вин- делъбандом, которые сформировали общие принципы философии культуры, как специфической области исследования, и осуществили обоснование ценностного плюрализма, как источника качественно новых направлений философского анализа. Становление собственно философии экономики, таким образом, произошло в контексте общекультурного процесса формирования методологий комплексного анализа социоэкономической реальности и “средствами учета потенциала синергетического эффекта взаимодействия разных научных дисциплин, и формирования их средствами нового результативного знания, как фундамента научных концепций и теорий”11. Практика свидетельствует, что смысловой потенциал философско-экономических исследований в современном обществе выходит далеко за пределы научно обоснованного экономического знания, демонстрируя, что “четкая рациональность должна дополняться социальной мудростью, в частности экономической, которая иногда имеет иррациональные измерения, такие как традиционность, моральность, духовность и пр.”12. Как известно, рациональность без философской духовности теряет свое антропогуманистическое назначение.
Можно поставить вопрос: обладает ли философия экономики особым “предметом”, а соответственно и способом философской рефлексии, особым категориальным аппаратом, чтобы претендовать на особое место на общем “древе” философского знания, подобно классическим философским дисциплинам: онтологии, гносеологии, логике, аксиологии, этике, эстетике, философской антропологии и т. п.? По-видимому, это все-таки более частная сфера, которая может, например, образовываться в рамках социальной философии, на тех же
240


Экономико-философское знание
основаниях, как “философия техники”, “философия права” и пр. Однако очень многие проблемы философии экономики граничат с логикой и гносеологией, онтологией и аксиологией, этикой и эстетикой, философскими концепциями человека и т. п., поэтому проблемное поле ее сложносистемно.
Философия экономики — есть философия специфического раздела культуры. И в этом плане она, базируясь на результатах частных (в том числе экономической) наук, должна ответить на онтологические и антропологические вопросы: "куда” и “зачем” развивается нынешняя экономическая ситуация и какова ее социально-аксиологическая направленность. В этом плане пока делаются лишь первые шаги.
V
Мясникова Л.А. Экономика постмодерна и отношения собственности / Л.А. Мясникова // Вопросы философии. — 2002. — № 7. — С. 7.
В этом контексте необходимо методологически разделить философию экономики и экономическую философию. Философию экономики можно считать системой мировоззренческого анализа экономических знаний, что позволяет определить сущностные характеристики экономических явлений и процессов, а также меру социально-практической эффективности всего многообразия экономических концепций в их конкретно-исторических проявлениях. Относительно экономической философии, то это методологически отличная от философии экономики сфера знания, являющаяся системой последовательного обоснования той или иной экономической позиции, как ценностной основы социально-экономического развития общества. Соответственно, в качестве предмета философско-экономического анализа выступает “экономическая деятельность человека, смысл, цели и ценности его экономического поведения”13, а объектом — его экономическая деятельность.
Непосредственным поводом появления философии экономики стала необходимость осмысления усложняющегося социокультурного бытия человека в современном мире в XXI веке, предполагающего окончательную смену индустриального (экономического) общества информационным, постиндустриальным. Это изменяет системы деятельности, адаптации и выживания человека в новых условиях. Наблюдая и осмысливая результаты и последствия своей рациональной деятельности, человек оказался в ситуации, неадекватной его ожиданиям, с которой он не может пока справиться, опираясь на полученный в наличной системе образования и культуры багаж знаний и способностей. В этом контексте вопрос нужно поставить следующим образом, считает В.С. Степин: “Если мы говорим о видах социальных организмов как о цивилизациях, то недостаточно рассмотреть только лишь, как организована их экономическая жизнь. Нужно саму экономическую жизнь понять с точки зрения доминирующих культурно-генетических кодов, базисных ценностей соответствующих цивилизаций”14.
241


Раздел 6
Данный культурно-генетический код выступает информационной структурой, которая играет роль, аналогичную роли генов в развитии биологических видов. В качестве таких структур выступают базисные ценности культуры, частью которой является философия. Они представлены категориями культуры, мышления, мировоззренческими универсалиями, на основании которых функционирует и развивается огромное количество социоинтеллекту- альных программ человеческой деятельности, поведения и общения, представленных в виде различных кодовых систем и составляющих “тело культуры”. Мировоззренческие универсалии выполняют в жизни общества такую же функцию, как гены в живом организме. Они организуют в целостную систему сложнейший набор различных феноменов культуры и выступают в качестве базисных структур социокода, играют роль своего рода ДНК социальной жизни. Смыслы мировоззренческих универсалий (категорий “природа”, “космос”, “пространство”, “время”, “человек”, “свобода”, “справедливость” и т. д.), формируя целостный образ человеческого жизненного мира и выражая шкалу ценностных приоритетов соответствующего типа культуры, определяют, какие фрагменты из непрерывно обновляемого социального опыта должны попасть в поток трансляции, а какие — остаться вне этого потока, то есть не передаваться новому поколению и не играть сколько-нибудь важной роли в его становлении. Тем самым “они определяют, какие знания, верования, ценностные ориентации, целевые установки, образцы деятельности и поведения будут преимущественно регулировать поведение, общение и деятельность людей, формировать их социальную жизнь”15. В этом плане функционирование универсалий культуры действительно весьма похоже на роль ДНК как своеобразной матрицы синтеза белков и других веществ, из которых построены клетки и многоклеточные организмы, матрицы, которая определяет основную структуру и функции этих организмов. “Система мировоззренческих универсалий — это своеобразный культурно-генетический код, в соответствии с которым воспроизводятся социальные организмы. Радикальные изменения социальных организмов невозможны без изменения культурно-генетического кода. Без этого новые виды общества возникнуть не могут”16.
В этом контексте философия экономики может рассматриваться как область “социально-философского знания, сущность которого раскрывается в исследовании структуры экономического сознания и специфики экономического мышления современного человека, а также условий, средств и механизмов принятия максимально эффективных экономических решений и формирования их средствами позитивных социальных эффектов”17. Другими словами, философия экономики выступает своеобразным социокультурным генетическим кодом, методологические и мировоззренческие функции которой позволяют позиционировать ее в качестве теоретического основания организации социальной и экономической деятельности.
Все это побуждает к более глубокому изучению человеческого потенциала в экономической жизни с учетом форм его интеллектуально-культурного бытия, накопившихся изменений с целью создания защитных механизмов от
242


Экономико-философское знание
разрушительных сил социальных катастроф и культурного безразличия в историческом аспекте. Ведь в оценке экономических школ и направлений, их ответах на экзистенциальные проблемы жизни человека принципиально важны исходные позиции, а именно: в какой целостной социокультурной, исторической и национальной среде существует и развивается та или иная система экономических идей? Это предполагает классификацию и отбор предметного содержания экономических знаний, обеспечивающих информационный багаж и развитие личностных способностей, а также аксиологическое, смысложизненное обоснование мотиваций деятельности, предлагаемые тем или иным мыс лите лем-экономистом. Или, как говорит Р.Л. Хайлбронер, “философом от мира сего”. Экономисты всегда проводили исследования. Идеи, с которыми они выступали, с которыми имели дело, в отличие “от идей великих философов, играли заметную роль в нашей повседневной жизни; казавшиеся им нужными эксперименты не могли быть проведены в тиши лаборатории. Теории великих экономистов потрясали мир — а их ошибки оказывались для него гибельными”18. Важно учитывать и тот момент, что “превращение их еретических мнений в образец здравого смысла вкупе с их же обличением “здравого смысла” как набора предрассудков были “важнейшими элементами при строительстве интеллектуального здания современной жизни”19. Все это предполагает изучение философских смыслов каждого экономического учения в истории их развития.
6.3. 	Генезис экономико-философской мысли
История формирования и развития экономического знания показывает, что оно всегда было взаимосвязано с философией. Рождение философских идей происходило в пространстве определенного экономического бытия. Культура и философия Древней Греции, и сегодня являющихся эталоном красоты и высших устремлений человеческого Духа, который был неведом предшествующим цивилизациям и по многим параметрам недостижим и сегодня, могли появиться, кроме иных причин, благодаря введению в практику хозяйственной жизни денег. Наряду с другими способами наведения порядка в социальной жизни деньги стали одним из важнейших, позволив организовать хозяйство в немыслимо сложных формах. Эти формы — коммерция, финансовая деятельность, богатство, собственность, торговля и прочие явления — могли быть осознаны и поняты только на уровне философской рефлексии. Оказалось, что мало иметь деньги, обладать богатством и другими экономическими ресурсами. Возникают вопросы о смысле жизни и системе ценностей в ней, на которые пытаются ответить великие мыслители античной Греции — Сократ, Платон, Аристотель. Они включают в круг своих размышлений понятие “экономика” (oikonomikos), введенное одним из лучших представлений классической греческой культуры Ксенофонтом.
243


Раздел 6
Научное знание в собственном смысле — теоретическое: его девиз — формулируйте общие гипотезы и предоставляйте их “критерию эксперимента”, или демонстрации. Однако научное теоретизирование может выходить за пределы того, что может быть решающим образом установлено экспериментом. Спекулятивные попытки выйти за рамки уже известных фактов в поисках скрытых закономерностей, улавливать апологии и искать причины вещей”, рискованны, поскольку уводят от тех фактов, которые можно строго контролировать... В математике, физике, биологии, экономике есть доля философской спекуляции, от которой наука не может воздержаться, или же, если она от нее откажется, — предполагая, что это возможно, это будет за счет ее собственного достоинства.
ч.
Фаго-Ларжо А. Легенда о стриптизе философии (современные тенденции в философии науки) / А. Фаго-Ларжо // Вопросы философии. — 2010. — № 8. — С. 130.
Теоретическое пространство философско-экономических рефлексий, как и любого философского учения, вначале возникает в сфере метафизики, в частности метафизики Аристотеля. Именно он выделяет тематику общетеоретического исследования основных положений разных сфер хозяйственной жизни в качестве особенной предметной сферы философских исследований. В частности, таким является учение Аристотеля об “экономике и хрематисти- ке, которое основывается на принципиальном различии натурального и товарного хозяйства”20.
Именно на уровне философского осмысления можно было понять возникшие рынки и рыночные отношения, создавшие новую городскую географию, обусловившие рост городов, сконцентрировавшихся вокруг деловых центров, а не царских дворцов. Активизировавшийся обмен товаров вызвал необходимость поиска новых коммерческих путей не только на суше, но и на море, связав греческие города с другими странами и народами. Эта новая, основанная на коммерции, социально-экономическая сеть вызвала изменение политической системы. Все это стало главным условием расширения греческой культуры и языка во все части ойкумены. Авторитет духа Эллады подтверждался философско-экономическими размышлениями ее представителей, без которых ее достижения стали бы региональными мифоидеальными построениями.
Экономическая жизнь Древнего Рима представляет другую картину. По всем параметрам он является наследником античной Греции. Но его экономика представляет иную картину: из производящей, экспортирующей она превращается в потребительскую, импортирующую. Меняется не просто способ социально-экономических отношений, главное — меняется система ценностей.
Как писал Герберт Дж. Уэллс, Рим был “политической и финансовой столицей, ...новым типом города. Он импортировал прибыль и дань, и мало что уходило из него обратно”21. Рим обнаружил, что деньги — это не просто богат¬
244


Экономико-философское знание
ство и дань, чего домогались все цивилизации, а деньги можно было использовать для спекуляции, покупки и продажи земли и содержать на них весь новый класс “всадников”, раздражавший традиционных патрициев и конкурирующий с ними. “Деньги были чем-то новым в человеческом опыте и необузданным; никто не имел над ними власти. Они были неустойчивы, то их было много, то не хватало. Люди выдумывали хитрые и жесткие схемы, чтобы завладеть ими, сделать запас, взвинтить цены, пуская в оборот накопленные металлы”22.
Философия этого периода как бы дистанцируется от проблем экономики, становится на путь скепсиса, сомнения, разочарования, в лучшем случае — наставничества. А экономическая мысль и познание без философского обоснования и подтверждения приходят в упадок, происходит разрушение хозяйственной жизни. Возникший вакуум заполняет проект бытия — теоцентризм, представленный христианством.
В теоцентрической модели социально-экономической жизни, в эпоху средневековья философия, как и экономика, становится производной от религиозно-духовной сферы жизни. Происходит отход от классической средиземноморской (античной) культуры, сфокусированной на городе, на коммерции. Средневековая культура концентрируется на поместьях, на самообеспечении, на наследственности в услугах и платежах. Авторитет новозаветных сентенций и постулатов практически прекратил активное пользование деньгами, в силу чего произошла деформация не только экономической, но и интеллектуальной жизни, оказавшихся в зависимости от религиозной идеологии.
Вместе с тем, теологический анализ социальной, экономической и культурной жизни дал возможность осуществить интерпретацию почти всех проблем, вошедших в контекст системы Фомы Аквинского. Собственно, средневековая метафизика и является “дерзкой попыткой” посмотреть на мир “глазами Бога”, понять вещи в их отношении к собственной первооснове.
“Божественный взгляд” на первооснову вещей заставил обратить внимание и на экономическую проблематику. В силу чего анализ материальной жизни, хозяйства, денег приводит к анализу торговли и торговой прибыли, как и других экономических категорий, на основе принципа двойственной оценки с учетом цели определенного вида деятельности и размежевания разрешенного и неразрешенного в торговле. С одной стороны, Аквинат рассматривал обмен в непосредственной связи с понятием справедливости, “постоянности” твердого желания делать каждому то, на что он имеет право. Исходя из того, что различие естественных богатств разных стран предусмотрено провидением, он утверждал, что торговля является полностью законным занятием при условии, когда осуществляется ради “честной цели”: получения необходимых средств для обеспечения себя и своей семьи, помощи бедным, оплаты труда с улучшением товаров, компенсации затрат на хранение и транспортировку товаров, риска потерь и убытков. При этих обстоятельствах “получение баланса”, согласно которому государство становится тем более богатым, чем большей является разница между стоимостью вывезенных и ввезенных товаров23.
245


Раздел 6
Отметим, что если богатство во все времена рассматривалось схоластами как угодное Богу состояние, то их отношение к проблеме обогащения не всегда было одинаковым. Здесь Фома Аквинский был представителем принципиально статической точки зрения, — “той точки зрения покоящегося состояния общества, которая свойственна всему существу докапиталистической эпохи. Всякий стоит на своем месте и остается на нем всю свою жизнь: у него определенная профессия, определенное сословное положение, определенное пропитание, отвечающее его сословному положению: “содержание сообразно состоянию”. Всякие изменения, всякое развитие, всякий “прогресс”, все внутренние процессы и касаются отношений отдельного человека к Богу”24, — отмечает В. Зомбарт. Отсюда и мера богатства, которым мог каждый располагать, была также установлена раз и навсегда: каждый был в той мере богат, как это соответствовало его состоянию.
Подобная точка зрения ставила перед духовными отцами труднейшие проблемы, ибо, проведенная в точности, она приводит к такому окончательному выводу: никто не может своим трудом достичь более высокого общественного положения, никто не может нажить богатства, которое дало бы ему возможность покрыть издержки возросшего соответственно его состоянию содержания.
Против подобной точки зрения, уже в период поздней схоластики, или раннего меркантилизма, возражает кардинал Каэтан. Очевидно, полагает он, для всякого должна быть возможность подняться выше за счет своего труда, следовательно, разбогатеть. И он обосновывает эту возможность следующим образом: если кто-нибудь обладает выдающимися качествами (добродетелями), которые делают его способным перерасти свое сословное положение, то он “должен иметь и право добывать к этому средства, соответствующие более высокому состоянию: его стремление к наживе, его большее богатство остаются тогда все еще в границах его природы; высшее сословное положение отвечает его одаренности; его стремление перерасти свое общественное положение должно быть оцениваемо сообразно размеру его одаренности”25. Этим истолкованием положений Аквината был “освобожден путь капиталистическим предпринимателям для их восхождения”26.
У Фомы Аквинского понятие “капитала” находится еще в стадии зарождения. Но и он уже “все-таки отличает — хотя еще и по формальным в основе признакам — простую ссуду от помещения капитала и объявляет наживу от первой недопустимой, а от второго — дозволительной”27. Однако поздняя схоластика вводит понятие “капитала”: в форме ссуды деньги не приносят плодов, в качестве капитала они плодотворны. Отсюда простой ссудный процент в любом виде запрещен, а прибыль на капитал во всяком виде дозволена28.
Данные метафизические размышления с позиций теологии относительно экономической жизни исходят из общей позиции Фомы Аквинского, одним из главных элементов которой есть защита права частной собственности. Если право собственности является правом по природе, то право частной собственности — “условным” правом, в данном случае это уступка греховному миру,
246


Экономико-философское знание
который неспособен в данном пункте соблюдать “естественное право”. Отказ от частной собственности приведет только к приумножению грехов в мире, озлоблению, ссорам, войнам и пр.29
Не оставляет без внимания мыслитель и проблему богатства. Само по себе богатство не есть грех, оно не противоречит справедливости. Более того, богатство необходимо чтить за власть, которую оно дает. Но грехом является преклонение перед богатством как таковым, потому что богатство является не целью существования, а средством для обустройства мира и его совершенствования. Стремиться надо к иным, более высоким целям, достижение которых, возможно, требует наличия богатства. Поэтому грехом является не обладание богатством, а стремление к нему и использование его в греховных целях30.
Учение о богатстве, дозволенной прибыли свидетельствовало о наступлении новой эпохи, Нового времени — меркантилизма. А вместе с ней появляется новая, не схоластическая — экономическая философия. Вместе с ней рождаются новые смыслы, новое знание.
Попытки великого мыслителя-схоласта Фомы Аквинского упорядочить социально-экономическую жизнь на основе высшего Божественного промысла поставили проблему, но ее решение не дало желаемого результата. Наоборот, в установленной, казалось бы, до Страшного суда социальной и духовной иерархии вызревали энергии новых сил, новых возможностей и перспектив.
Однако это еще не рыночная экономика. Адам Смит мог стать “великим моралистом позднего Средневековья, но ни в коем случае не великим экономистом — ему было бы просто нечего делать”31.
Этой энергией стал “дух предпринимательства” (В. Зомбарт). Его носители — ремесленники, купцы, менялы, мореплаватели, искатели приключений и новых смыслов жизни — стали той новой силой, с которой начинается иная эпоха — экономическая. Ее представители подвергались гонениям, их объявляли еретиками, подвергали жестоким казням, как рыцарей-тамплиеров, фактически первых банкиров-финансистов. Но “дух предпринимательства” был неистребим. Меркантилизм утверждается как новая система социально- экономических отношений. Идеи экономического обустройства государства приходят на смену ставшим бесполезными схоластическим размышлениям о преимуществе “потустороннего” спасения. На основе практики меркантилизма возникает его философия. Это философия бережливости, накопительства, сохранения и приумножения богатства, отождествленные с деньгами. Ранний меркантилизм (Б. Стаффорд) может расцениваться как теория “денежного баланса”. Поздний меркантилизм (Т. Мен) представляет идею “торгового капитала”. “Как только банковская революция увеличила объем денег в обращении и свела торговцев всей западной Европы в единую коммерческую и финансовую систему, увеличение количества серебряных монет включило в эту систему низшие классы... Перераспределение богатства дало, особенно в XVII в., толчок к подъему среднего класса торговцев. Они, в свою очередь, породили новые профессии, связанные с деньгами”32. Все эти новые профессии создали новые источники благосостояния. В феодальном обществе богатство происхо¬
247


Раздел 6
дило от титулов, привилегий и земли, подаренной монархом или завоеванной. Теперь люди без титула, субсидий и земли имели больше денег, чем старые аристократы. Поднимающиеся торговцы обнаружили, что они в состоянии купить огромные земельные участки, которые не нужно было захватывать в ходе войны. “В новой социальной системе титул и привилегии все больше следовали за накоплением семейных денег и тщательно продуманными выгодными браками”33.
Декарт приписывает душе другой, нежели материи, способ существования, сделав ее непространственной и не парящей над пространством. Джон Локк чувствует необходимость дать место человеческой свободе независимо от метафизического решения проблемы взаимодействия души и мира. Так рождается эмпиризм, ограничивающийся тем, что дано в опыте, отказывающийся от глубокой метафизики, но зато утверждающий автономию человека в пределах доступного опыту, автономию, основа которой — это человеческий разум. В разуме теперь усматривается достоинство человека.
Янков В.А. Эскиз экзистенциальной истории / В.А. Янков // Вопросы философии. — 1998. — № 6. — С. 22.
Появляются иные мотивации деятельности человека, смыслом бытия становится обустройство “посюсторонней” жизни, а не абстрактные идеи, заменяющие действительность возможностью. На смену догматической схоластике приходит эмпирическая философия Ф. Бэкона, Дж. Локка, Т. Гоббса. Необходимость новой философии реализовалась в понятии “политическая экономия”, введенном французским мыслителем А. Монкретъеном в 1615 г. в его “Трактате политической экономии”. Утверждение системы новых ценностей фиксируется в творчестве выдающихся мыслителей эпохи Возрождения и Реформации Н. Макиавелли, Эразма Роттердамского, М. Монтеня. Происходит переход к Новому времени — эпохе Модерна.
Эпоха Модерна (Новое время) — это эпоха экономических революций, благодаря которым утверждается новый способ мышления и новое понимание жизни. Важными причинами революций в Европе Р.Л. Хайлбронер называет следующие: возникновение национальных политических единиц, то есть цивилизованной власти и поощрения ею заморских путешествий, что способствовало великим географическим открытиям, что привело со временем к созданию колониальной торговли и колониальных империй; постепенное “уменьшение роли религии под влиянием скептицизма, пытливости и гуманизма, характерных для Итальянского Ренессанса”34; рост уровня жизни, что, в конечном счете, привело к возможности рыночной системы. Ведь за столетия своего существования феодализм произвел тысячи городов, соединил их дорогами и поддерживал их население продовольствием, привозимым из деревень. Все это “породило привычку к деньгам, рынкам и основанному на купле-продаже образу жизни. В процессе этих изменений власть естественным образом
248


Экономико-философское знание
перераспределялась, переходя от не понимавшей денег высокомерной аристократии к прекрасно разбиравшимся в денежных вопросах купцам”35, — отмечает Р.Л. Хайлбронер.
Но самое важное изменение с точки зрения последующей истории — “это рост людского любопытства и, в результате, научного знания”36. Другими словами, на первое место выходит наука, поэтому этот период развития можно назвать сциенцентризмом. Динамика происходящих изменений в экономической жизни — переход от мануфактурного к фабричному и заводскому производству, начало промышленной революции, поиск новых видов энергии и их активное внедрение в практику хозяйственной жизни стали главным условием утверждения “духа капитализма” (М. Вебер). Начинает формироваться классическая политическая экономия, у истоков которой стоит В. Петти и физиократы. Своей задачей они видят поиск определенных закономерностей в экономической жизни. В частности, В. Петти выдвигает идею, согласно которой “каждый работник не только может, но и должен постоянно стремиться улучшить свое материальное благополучие”37.
В работах философов, определивших воззрение на человека Нового времени, проявляется, в отличие от эпохи Ренессанса (меркантилизма), тенденция создать схематичное, обобщенное представление о рациональном, “среднем” человеке. Исследуется обычный, хотя и образованный человек, не обладающий особыми способностями, творческим потенциалом. То есть “средний” человек выступает как личность в предпосылках этих философов. Со временем рационалистическое направление все больше продвигалось в сторону создания моделей каждодневного, обыденного поведения человека в самых обычных жизненных ситуациях, установления универсальных законов логики, принятия обоснованных решений, доказательства истины, каких бы аспектов жизни эти решения не касались. Проникнув в сферу экономики в период становления “духа капитализма”, эти законы обосновывали предложения об общих законах человеческой деятельности38.
В этом контексте в философии и зарождающейся политической экономии (философии экономики) формируются следующие основополагающие постулаты: рациональность в принятии решений; эгоизм как господствующий жизненный принцип; стремление к удовлетворению потребностей как главная цель человека. Исследование сущности богатства общества и путей его преумножения было основано именно на этих предположениях о поведении отдельного индивида. Чем дальше продвигалось исследование богатства общества, тем важнее становились предпосылки естественного поведения человека в сфере экономики39. Рассмотренные вопросы стали основой экономической антропологии, закономерного порождения философско-экономических размышлений.
Экономико-философское обоснование нового, рыночного строя осуществляет А. Смит. В его концепции, получившей название “экономический либерализм”, анализируется капитал, стоимость, природа богатства, и их результат — экономический человек. Развернутая панорама социально-экономиче-
249


Раздел 6
ской жизни “философа от мира сего” (Р.Л. Хайлбронер) А. Смита была альтернативой поисков “философов от мира того”, то есть мира трансцендентного. Переходя к исследованию собственно экономики, А. Смит сразу же исходит из постулата об эгоизме человеческой натуры, хотя прежде, в работе “Теория нравственных чувств”, он старался подробно рассмотреть симпатии, объединяющие людей в обществе. Очевидно, экономика сама по себе способна объединить людей только на основе эгоизма. А. Смит одним из первых выделил специфические черты, которые характеризуют поведение людей именно в экономике. Предшественники А. Смита — Д. Локк и Б. Мандевиль — рассмотрели роль и место эгоизма во всех сферах жизни, но именно экономическая сфера деятельности, по их мнению, наиболее полно демонстрирует благотворное влияние эгоизма на развитие и благосостояние всей страны40.
Однако Дж. Локк, Д. Юм, Дж. Беркли в Англии, Ж.-Ж. Руссо, Д. Дидро во Франции, И. Кант, Г. Гегель в Германии были не только метафизиками в лучшем смысле этого слова. Они также искали объективные законы развития мира человека, вводя в предмет своего анализа понятия “экономики”, “собственности”, “денег”, “свободы”, “прогресса”, “труда”, “деятельности” и пр. В этом плане экономическое и философское знание вступают в тесное взаимодействие, в котором доминирующее положение начинает занимать не “чистая”, а практическая философия, опредметившая себя в философии экономики. Именно так можно назвать теоретические системы А Смита, Д. Рикардо, Т. Мальтуса, Ж.-Б. Сея, Ф. Бастиа, Дж.С. Милля и других выдающихся мыслителей этого времени.
Их авторитет начинает занимать доминирующее положение в общественном мнении, их идеи начинают оказывать определяющее влияние на формирование способа мышления эпохи. Именно их изыскания намечают пути создания социального мира, построенного по принципам разума, целесообразности, целостности и гармонии. Однако благодаря такой устремленности возникает почва для создания утопических теорий с верой в победу истины, добра и справедливости. Таковой стала концепция марксизма, представившая в противовес “человеку экономическому” “человека социального”, продукта мира упраздненной частной собственности, мира “обобществившегося человечества”, совершившего прыжок из “царства необходимости” в “царство свободы”.
Попыткой реабилитации экономического бытия стали идеи “исторической школы”. Ее основатель Ф. Лист выступил с обоснованием “национальной системы политической экономии”, согласно которой каждая нация является продуктивной настолько, насколько сумеет усвоить наследие предыдущих поколений, насколько природные источники, пространство и географическое положение ее территории, численность и политическое могущество дают возможность ей гармонически развиваться и распространять свое моральное, умственное, торговое и промышленное влияние на другие нации и народы. С Ф. Листа начинается поиск новой философии экономики, составляющей которой являются не только рациональные, но также иррациональные основания. Такими стали менталитет, мораль, внутренние переживания субъектов экономической деятельности.
250


Экономико-философское знание
В конце XVIII века экономический организм внезапно разросся до такой степени, что, подобно раковой опухоли, поразил или задушил все остальное в человеческом организме. Из-за неспособности взглянуть со стороны или в силу нехватки философской культуры большинство критиков и деловых людей приняло это несчастье за нормальное состояние. Они провозгласили суверенитет экономического начала в истории и стали сообразовывать свои действия с его приоритетом...
Экономические проблемы не могут получить своего решения в отрыве от политики и духовного начала, которые возвышаются над ними и которым они внутренне подчинены, что имеет место при нормальном положении дел.
Мунье Э. Манифест персонализма / Э. Мунье. — М. : Республика, 1999. — С. 348.
Особого подъема философия экономики исторической школы достигла в творчестве ее молодых представителей — М. Вебера и В. Зомбартпа. Их главное внимание сосредоточено на духовных, а именно религиозных источниках экономической жизни. Будучи представителями немецкой философской традиции, каждый из них обращается к понятию “дух”. Для Б. Зомбартпа это “дух предпринимательства”, для М. Вебера — “дух капитализма”. Веберовская позиция — в акценте на “этике протестантизма”, его оппонента — на католицизме, как духовных предтечах и обоснованиях капитализма. Направление их размышлений продолжает С.Н. Булгаков, связывавший перспективу экономического развития с православием. А точнее — его благочестием. В итоге на “глубинном онтологическом уровне Булгаков решает проблему — какой тип хозяйственной жизни наиболее приемлем для России, имеющей своими истоками православную культуру, — и приходит к монастырскому типу хозяйственной жизни, что не имеет ничего общего с западноевропейским капитализмом”41. Другими словами, по аналогии с Платоном и Августином С.Н. Булгаков создает “свой проект идеального хозяйства — монастырский, не имеющий ничего общего с индустриальным обществом”42. Последнее Б. Зом- барт называет “капиталистическим”. В этом — главная идея его “Философии хозяйства”.
Процесс перехода от классики к неоклассике — это переход от объективизма (объектности) к субъективизму (субъектности). Если классическая политическая экономия коррелирует с классической философией, обоюдно стремясь к достижению объективной истины, то неоклассическая экономическая теория взаимодействует с сугубо субъективистски ориентированными философскими течениями — позитивизмом в его неопозитивистской версии, волюнтаризмом, фрейдизмом, социал-дарвинизмом, прагматизмом. Кардинальное переосмысление ценностей классической школы происходит в рамках маржи- нал изма в последней трети XIX в., получившее название “маржинальной революции”. Ее главной особенностью было применение методологии субъективизма, поскольку экономика рассматривается как система взаимозависимых
251


Раздел 6
хозяйственных субъектов, распоряжающихся экономическими благами, финансовыми и трудовыми ресурсами. Сегодня, писал Ж. Рюс, “принцип методологического индивидуализма нужно считать фундаментальным принципом не только в экономике, но и во всех общественных науках: истории, социологии, а также в политологии и в демографии”43. Имеются в виду принципы, в соответствии с которыми любое “социальное явление выступает как результативное действие, состоящее из индивидуальных действий. Каждое общественное явление — это результат взаимодействия совокупности индивидуальных действий”44.
В процессе дальнейшей эволюции в своих философско-методологических ориентациях представители маржинализма определялись как неоклассики. Ее представители отказываются от субъективизма и психологизма, утверждая, что целью “чистой экономики” всегда остается объяснение регулярного хода экономической жизни при определенных условиях. Поэтому мыслители новых маржинальных идей стали рассматриваться как преемники классической теории и называться неоклассиками. Наиболее значительный вклад в нее сделали А. Маршалл, Дж.-Б. Кларк, В. Парето. Неоклассики объединили сферы производства и потребления в объект целостного системного анализа, распространив характеристику некоторых экономических величин на сферы обмена и распределения. Направленность теоретическим размышлениям неоклассики дает А Маршалл. Его ориентация на прагматизм поставила главной задачей экономики объяснение того, как достигаются равновесные цены на рынке. Сопутствующий же вопрос касается того, как в обществе людей, каждый из которых лишь пытается достигнуть максимального уровня “полезности”, возникают и развиваются отношения власти и подчинения, лежащие в основе разделения этого общества на классы. Однако здесь речь идет не о марксистских классовых войнах, а о науке, объясняющей повседневное поведение человека. Речь идет об индивиде, чьи неустанные подсчеты прибылей и потерь не только символизируют суть рыночной системы, но и лежат в ее основании. Здесь уместным может быть положение, что “причинное мышление обеспечивает веские основания для веры в теоретические сущности”45. Иначе говоря, с точки зрения А Маршалла сами экономические условия воспитывают в людях наиболее подходящие качества. Выявление общих закономерностей в поведении человека, формировании рациональных установок его действия не отменяет многообразия исторических, географических, этнографических (обычаи, традиции) особенностей ведения хозяйства, государственного регулирования в различных странах. А Маршалл призывал различать “стратегию и тактику” в экономике: стратегия может опираться на общие, фундаментальные закономерности, а тактика — только на специфические для этого времени и страны особенности46.
Особый интерес представляет теория “предельной полезности” австрийской школы, представленной К. Менгером и его учениками Ф. Визером и О. Бем-Баверком. “Предельные величины” — один из главных параметров современной теории цены, изучения взаимосвязи между спросом и предложе-
252


Экономико-философское знание
ниєм. Анализ конкуренции рыночных эффектов и парадоксов опирается на изучение потребностей человека и законов их удовлетворения. Без понимания мотивов экономического поведения разных социальных групп невозможно выработать сколько-нибудь результативную экономическую политику. Особенно важным является “климат доверия”, понимание интересов и действий потребителей и фирм. Кроме того, австрийская школа исходит из того, что вся хозяйственная деятельность строится на соединении предельных величин — минимизации и максимизации; на сравнении затрат и результатов основывается оценка эффективности. Для обоснования этих положений К. Менгер, Ф. Визер и др. применяют принцип методологического индивидуализма. Его фундаментом стала философия второго позитивизма (эмпириокритицизма), философские положения В. Винделъбанда, Э. Дюркгейма, представителей “науки о духе” и аксиологических течений, которые начинают в этот период формироваться.
И все же самое важное изменение с точки зрения последующей исто- '
рии — это рост людского любопытства и, в результате, научного знания. И хотя во времена Адама Смита мир стал свидетелем фейерверка научных открытий, Промышленная Революция была бы невозможна без множества столь заметных продвижений в уровне нашего знания. Еще в докапиталистическую эпоху на свет появились печатный станок, бумажная фабрика, ветряная мельница, механические часы, картография и огромное количество других изобретений. Заняла достойное место в умах людей и сама идея изобретения — впервые за всю историю экспериментирование и инновации встречали дружелюбный прием.
Хайлбронер Р.Л. Философы от мира сего / Р.Л. Хайлбронер.
— М. : КоЛибри, 2008. — С. 42.
V J
“Мы не столько ищем и ожидаем от философии того, что она давала раньше, теоретическую картину мира... То, чего мы в настоящее время ожидаем от философии — это размышление о вечных ценностях, которые, возвышаясь над меняющимися временными интересами людей, обоснованы высшей духовной действительностью”47, — писал Б. Винделъбанд.
Особое значение для философии экономики имеет теория австроамериканского мыслителя ЙА. Шумпетера, в которой важное место принадлежит инновациям (нововведениям), являющимся основами экономической динамики. Предпринимательская функция неразрывно связана с введением нового в экономический процесс. Цель деятельности предпринимателя — саморазвитие личности, достижение успеха, преодоление трудностей. В этом плане прослеживается влияние на инновационную деятельность, фокусирующую творческие энергии экономических субъектов, философской концепции А. Бергсона, исследующей творческие энергии эволюционных изменений.
253


Раздел 6
Новый поворот экономической мысли демонстрирует Дж.М. Кейнс, по праву называемый гением экономической науки XX в. Основное отличие его теории от классической состоит в отрицании основного постулата экономического либерализма — принципа саморегулирования рыночной экономики. Именно поэтому он разрабатывает новую теорию занятости. Ее выводы должны согласовываться с действительностью, а именно — с наличием при капитализме периодических спадов производства и производной от них безработицы. Уверенность его позиции обоснована тем, что он как мыслитель формировался в интеллектуальной среде философов Кембриджа — Б. Рассела, Л. Витгенштейна, Л. Стрейчи и др. Это позволило Дж.М. Кейнсу представить экономическое учение, новизна которого в методологическом плане состояла, во-первых, в применении макроэкономического анализа и, во-вторых, в обосновании концепции эффективного спроса, то есть потенциально возможного и регулированного государством спроса. “Экономика не служит удовлетворению человеческих желаний, потому как потенциально они безграничны. Производя продукцию, она старается насытить предъявляемый спрос, объем которого никак не может превосходить содержимое кошелька отдельного человека”48.
Большое влияние на теоретические взгляды Дж.М. Кейнса оказала моральная философия Дж. Мура, книга “Принципы этики” которого стала революцией в области этики для многих философов, экономистов, писателей. Философ критикует всю предшествующую философию за “натурализм”, отождествляющий добро с удовольствием. Дж. Мур утверждает, что удовольствие, здоровье, честность могут быть добром, но добро не может быть сведено к частным вопросам. Таким образом Дж. Мур критикует гедонизм, утилитаризм, эволюционистскую этику, то есть как раз ту философию, которая составляет основу классической и неоклассической экономической теории. Для Дж.М. Кейнса этические воззрения Дж. Мура оказались залогом более свободного мышления, возможности пересмотреть устойчивые представления о рационально- ти поведения отдельного человека и оптимальности функционирования всей экономики49.
Экономическая теория неолиберализма в лице его основных представителей — Л. фон Мизеса и Ф. фон Хайека — опирается в основном на философию экзистенциализма, его разработку проблемы свободы. Благодаря этому главной темой праксиологии Л. фон Мизеса становится экономическая свобода, а Ф. фон Хайек предлагает “спонтанный порядок”, предполагающий свободное волеизъявление индивидов как субъектов экономической деятельности. Рыночный порядок развивается на основе собственной внутренней логики. Более того, любой сознательный контроль над хозяйственной жизнью, любая экономическая политика, нацеленная на получение определенных результатов, в принципе невозможна.
Необходимо отметить, что Ф. фон Хайек в определенной мере стремится ответить на вопросы, поставленные философом-экзистенциалистом М. Хайдеггером. Стремясь восстановить утраченное единство мира, М. Хайдеггер вынужден поднять вопрос о смысле бытия, провозгласив в связи с этим необходимость
254


Экономико-философское знание
“преодоления метафизики”, которая со времен Платона существование (iexistentia) ставила позади бытия — сущности {essentia). Метафизика, имеющая своим предметом сущее, за которым она теряет настоящее бытие (существование), должна быть переосмыслена. Бытие — это почва, из которой оно (сущее) вырастает и живет. Отличительное от сущего бытие и должно стать предметом фундаментальной онтологии, которая возвращает человека к нему как к действительному существованию. То есть к смыслу бытия, никогда не достижимого для метафизики. Последняя вместо бытия исследовала сущее — предметный мир, чуждый для человека, его собственного бытия, и потому бессмысленный. В “Письме о гуманизме” М. Хайдеггер писал: “Метафизика отмежевывается от того простого и важного обстоятельства, что человек принадлежит своему существу лишь постольку, поскольку слышит требования Бытия. Только от этого требования у него “есть”, им найдено то, в чем живет, находится его сущность. Только благодаря этому пребыванию у него “есть” его “язык” как крыша, которая сохраняет присущую ему экстатичность. Пребывание в отблеске бытия я называю экзистенцией человека. Только человеку присущ этот род бытия. Так понятая экзистенция — не просто основа возможности разума, ratio; экзистенция есть тем, в чем сущность человека сохраняет источник своего определения”50. Экзистенция — это выход человека из самого себя навстречу бытию. Человек вынужден быть бытийным, идти навстречу другим сущим. Поскольку М. Хайдеггер истолковывает бытие в беспредельно универсальном плане, то все вещи причастны к бытию. Для мыслителя человек — это предназначение к искусству быть. Это искусство и предполагает преодоление спонтанности как вызова бытия.
Иной вариант философского обоснования экономического бытия предлагает теория институционализма, в многообразии своих проявлений опирающаяся на систему современного философского знания. Это в первую очередь все течения с приставкой “пост”: постпозитивизм, постмодернизм, а также философская антропология, аксиология, а в качестве нового метода выступает синергетика. Именно с их позиций можно осуществить анализ постиндустриального и постэкономического общества, эпохи Постмодерна в целом. На его основании можно определить основные тенденции потери смысла бытия, упадок традиционных ценностей, крах больших идеологий, отказ от абсолютов, приоритет прагматизма перед нравственно-духовными ориентациями — основные моменты кризиса современного социокультурного бытия, находящегося в состоянии больших и тревожных ожиданий. Адекватным выражением этого состояния является философия постмодернизма. Характерные особенности постмодернизма как философского движения мы находим в работах его творцов — современных мыслителей — Ж. Деррида, Ж. Бодрийяра, Ж.Деле- за, Ф. Гваттари, Ж. Лиотара и др.
Справедливым является утверждение, что не вся современная философия может быть сведена к постмодернизму, и не все современные мыслители отрицают метафизику. Конец метафизики, как и философии, провозглашали не раз, что полностью закономерно для перехода от одной к иной эпохе, когда
255


Раздел 6
переосмысливаются фундаментальные принципы, создаются новые направления (методологии) мышления. Тем не менее, сохраняется и преемственность, наследственность. Несмотря на динамический цивилизационный процесс, стремительное вхождение в производство и экономику новых и новых технологий, не теряют своего значения и веса начала познания и понимания, принципы мышления. Они создают “метафизическое ядро” нашей культуры, основу продолжительности, непрерывности философского познания. “Очевидно вырастает потребность в духовной ориентации и посториентации и постижении смысла”51, что дает возможность говорить о постоянно обновляющемся интересе к философии.
Для экономического знания важно то, что философская рефлексия обладает высокой степенью свободы выбора позиций и их интерпретаций. Поликонцептуальность философской рефлексии есть выражение многогранности как объективного мира экономики, так и способов его субъективного освоения. Тем самым она предполагает логику и доказательность — это создает единое поле диалога, взаимопонимания и взаимообогащения разных экономических ориентаций. Тем более что задача философии состоит не только в том, чтобы проблематизировать ситуацию в стиле “вечного вопрошания” и критического мышления, но и в том, чтобы выявить альтернативы, обозначить возможные тенденции исследования проблемной ситуации и озадачить как отдельного человека, так и социальных субъектов в поисках решения и выбора путей выхода из кризисных ситуаций. И в этом аспекте философия вправе ставить свои диагнозы и прогнозы развития экономических систем и направлений, так же как субъекты познания и действия вправе воспользоваться ими или их отвергнуть. Те же функции философия сохраняет и по отношению к экономическому образованию человека, что и обусловливает появление и дальнейшее развитие философии экономики.
6.4. 	Сущностные элементы философии экономики
Постановка проблемы философского анализа экономической теории и хозяйственной деятельности закономерно подводит к вопросу о роли и значении “философии и экономики”, которая на сегодня является широко распространенной как в отечественной, так и зарубежной экономической и теоретической мысли. А нет ли здесь повтора, отождествления предметов? В предыдущем разделе мы уже говорили о тождестве и различии философии и метафизики в их историческом развитии и современном состоянии. Поэтому необходимо выявить отличия между предметом и методологией “философии экономики” и, с другой стороны, “экономической теории”.
“Философия экономики” — это сфера исследований, направленных на осмысление и понимание основ экономической жизни как одной из важнейших сфер человеческой жизни и общества. Опираясь на философские катего¬
256


Экономико-философское знание
рии и принципы, она показывает сущностные аспекты экономических явлений и процессов. Философский подход к экономической жизни предусматривает освещение фундаментальных тенденций и закономерностей отношений человека с природой, а также отношение человека к человеку в процессе трудовой деятельности.
В отличие от экономической теории, которая анализирует конкретные формы экономических отношений и структурные элементы экономики, философия экономики ориентирована на понимание общих универсальных закономерностей развития хозяйственно-экономического мира. В центре ее внимания находятся принципиальные вопросы природы экономики, тенденции формирования материальных условий жизни человека и общества в целом. Философская “точка зрения” предусматривает также выявление сущности поведения и деятельности человека в экономической сфере. То есть речь идет о гуманистической составляющей предмета “философии экономики”.
Как научная дисциплина “философия экономики” является областью исследования общих, закономерных процессов в экономике. Этот анализ осуществляется на основе философских традиций. Во-первых, речь идет о гносеологическом трактовании экономических знаний для выявления и описания существующих структур экономического знания и их адекватности объективным реалиям. Во-вторых, философия выступает как методологическая основа для рассмотрения экономических проблем. Принципиальную роль здесь приобретает конкретно-исторический подход к познанию экономической жизни, а также принцип системности. Конечно, философия не ставит целью заменить конкретные экономические знания, экономические теории и прикладные экономические дисциплины. Она вооружает преимущественно общими ориентирами, методологическими принципами, необходимыми для успешного решения экономических проблем. Философская методология нацеливает на рассмотрение экономики с разных позиций, освещает основные тенденции и движущие силы ее развития и функционирования52. Подобный подход открывает значительные возможности для глубокого познания экономических явлений и процессов.
В “философии экономики” ключевую роль выполняет антропологический подход, согласно которому человек, его потребности и интересы являются определяющими в социально-экономической деятельности. Личность, как движущая сила общественной жизни, трактуется как субъект экономической деятельности. Это фундаментальное положение находится в основе анализа экономики. В аспекте существования, то есть в аспекте социоэкономической жизни, человек приобретает ценности, идеалы, цели в окружающей социальной среде, а “искусство жизни” (М. Монтень) состоит в умении реализовать их в практической деятельности. Существование не сводится к субъективным переживаниям, поэтому важное место имеет объективность бытия, подтвержденного социальным статусом индивида, его семьей, имуществом и прочим. Возникает проблема выявления соотношения субъективного и объективного в экономическом поведении человека. В связи с этим философско-социо¬
257


Раздел 6
логические интерпретации аспектов экономического поведения обосновывают моральные ориентации, мотивы, связанные с понятием справедливости, размышлениями относительно престижного потребления, этики взаимопомощи и коллективного выживания.
( ...Разум может определить курс действий только в комбинации с кон- у кретными, нерациональными импульсами, и его функция, по существу, состоит в сдерживании эмоций или в управлении действиями, к которым побуждают другие факторы. Иллюзия, что разум сам по себе способен сказать нам, что делать, и поэтому все разумные люди могут и должны соединится в стремлении к общей цели, воплотить ее на практике. При этом, однако, не пропадет желание использовать наш разум для превращения всего общества в единую, рационально направляемую машину. Для его реализации всем навязываются общие цели, что невозможно оправдать средствами разума, а по сути дела представляет собой торжество чьей-то конкретной воли.
Хайек Ф.А. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Фридрих А. Хайек. — М. : ИРИСЭН, 2006. — С. 50.
V J
Важный аспект в философско-экономических исследованиях занимает проблема выявления характера и специфики деятельности, обусловленной определенными социально-политическими структурами. Тем самым социально-философские подходы значительно расширяют и обогащают наше видение хозяйственно-экономических процессов и роли в них человека. Принципы философской антропологии позволяют раскрыть сущность понятия социально-ориентированной экономики, глубже разобраться в механизме экономической социализации, формировании социальных типов личности, действующих в сфере производства, обмена, распределения и потребления.
Специфику предмета “философии экономики” характеризует также ценностный компонент. В социально-философской литературе ценности трактуются как материальные и духовные явления, обладающие положительной значимостью для человека, страты, общества в целом и служат средствами удовлетворения их потребностей и интересов. В экономической жизни ценности — это одновременно и потребительские блага, то есть то, без чего не может состояться жизнь. Все потребительские блага создаются в процессе материально-производственной деятельности людей. Именно производственный труд непосредственно обеспечивает появление продукта — блага. Однако этот важный социально-экономический процесс включает много иных аспектов. Их анализ лишь средствами экономической теории оказывается недостаточным вследствие наличия определенных ограничений применения количественного аналитического подхода.
Философский подход направлен на прояснение отношения людей к потребительским благам, к ценностям. Этот процесс связан с ситуацией выбора, ко¬
258


Экономико-философское знание
торый не всегда носит осознанный характер. Здесь довольно часто срабатывает инерция стереотипов и консерватизм стандартов потребления. Хотя от характера ценностных ориентаций зависит социальное поведение людей — активность или пассивность, в конечном счете определяющая общее положение человека в обществе, а также самого человека, его отношение к потреблению. Важным есть то, что характер, особенности ценностных ориентаций не только обусловливают образ, способ жизни отдельного человека, но и осуществляют влияние на результаты социально-экономического развития общества в целом.
В сферу проблем “философии экономики” входит понятие “духовность”, противопоставляемая современному “экономизму”. Сегодня очень распространена точка зрения, согласно которой мы являемся свидетелями “упадка” и “распада” духовности. Причем этот кризисный процесс якобы выявляет себя в результате “экспансии принципов рациональности” и распространения “императивов информационности”53. Знание, разум, наука занимают доминирующее место в обществе, порождая прагматизм, ведущий к “забвению” чувственно-эмоциональной сферы и способности к сочувствию, добру, сопереживанию и прочему. Происходит так называемая “потеря души” мира и человека. Потеря “душевности” равноценная аморальности и “бессердечности”.
Считается, что личность трансформируется в “дельца”, “деятеля”, “функционера” в процессе научно-технической революции, нарастания скорости и сложности социальных действий, опосредствования человеческих отношений вещественно-предметными. “Человеческая душа, — писал Н. Бердяев, — не может выдержать той скорости, какой от нее требует современная цивилизация. Это требование имеет тенденцию превращать человека в машину... Техническая цивилизация по своей сути имперсоналистическая. Она не хочет знать личности. Она требует активности человека, но не хочет, чтобы он был личностью”54. По мере того, как личность становится “дельцом”, “функционером”, культура как регулятор социальных отношений заменяется (подменяется) технологией и социотехникой.
Философский подход предусматривает анализ социального смысла духовности. Считается, что ее ядром, основой является выход отдельного человека за границы индивидуальной жизни, ориентация на общее благо. Это альтруизм, принцип служения, противостоящий эгоизму, расчету. В рамках этого подхода предлагаются разные рекомендации, которые должны вывести человека из данного кризиса. Все же подобные предложения носят большей частью просветительский характер, поскольку в них акцентируется внимание на воспитании, на выработке “идейного стержня”, “духовного ядра” в общественном сознании, которое еще называют “национальной идеей”. Ставится задача духовно-морального оздоровления общества, а вместе с ним — экономической жизни, предусматривающая усвоение и реализацию “вечных” моральных законов. Делается ударение на том, что без совести, без чести, без заботы о людях, без четкого выполнения моральных правил невозможны успешные социально-экономические преобразования”55. Тем самым будет достигнута цель
259


Раздел 6
объединения общества, выполнение им ясных и четких ориентиров на целый исторический период.
Размышления такого плана свидетельствуют о неполноте, недостаточности такого философского подхода к анализу перспектив развития общества. На него претендует “философия экономики”. Ее теоретизирование происходит на почве общефилософских положений и принципов^ благодаря которым внимание направляется на рассмотрение основ экономического бытия как одной из важнейших сфер человеческой жизни и общества. Однако акцент “на основах” не дает полностью возможности проникнуть в сущность проблемы “духовности”, всегда бывшей сугубо объектом метафизики. Только с ее позиций можно выявить действительный смысл “духовного”, неотъемлемого от бытия, которое сегодня, со вступлением общества в социотехническую стадию развития, перестает быть, собственно, исключительно человеческим и превращается в “человеческо-машинное” (ВЛ. Кутырев).
Понять сущность современного бытия и “новой духовности”, когда из-за контринтуитивности и контррациональности сверхсложных нелинейных “человеческо-машинных” систем индивид вынужден отказаться от своего приоритета среди них, довольно проблематично. Его децентрованность превращает общество, состоявшее из личностей, в цивилизацию, уже состоящую из “дельцов”, а цивилизацию — в “технос”, составляемый “из факторов”. Взаимодействие оператора и конкретной машины становится всеобщей формой бытия человека, цели которого возникают как отражение внутренних законов оптимизации и эффективного функционирования социотехноса. Целерациональное поведение “дельца” заменяется бессмысленной рациональностью. Все его поступки “сверяются по критериям рассудка и разума, но разума, который является чужим ему как субъекту жизни. Это пост/не/человеческая рациональность”56. Но она, эта “пост” и “не/человеческая” рациональность, и есть та новая духовность, то новое бытие человека, выявить которые не по силе “философии экономики”, выплывающей из просветительских основ “всеобщего” и “абстрактного человека”, конкретность которого детерминируется социально-экономическими условиями. Новая духовность, формирующаяся на основе приоритета экономического, информационного и материального бытия, разъединяющего по всем параметрам, имеет совсем другие измерения. Им не отвечают критерии альтруизма “всеобщего” — добра, блага, благосостояния, сопереживания, счастья для всех и т. п. Новая искусственная среда “сканирует” человека, принимает только его “вещно-социальный аспект”, вводя его как целостное существо в состояние кризиса. Проявить возможности бытия человека в новой духовной ситуации, когда речь идет о “смерти человека” как онтологическом состоянии, становится по силам метафизическому дис- курсу, не только определяющему в качестве объекта изучение вещи, а постигающему их сущность через силу мысли.
“Философия экономики” ставит задачу отойти от тенденции прагматиза- ции бытия человека. В отличие от экономических теорий, изучающих конкретные проявления экономических феноменов, в центре внимания “филосо¬
260


Экономико-философское знание
фии экономики” находятся природа экономической жизни, сущностные стороны экономических явлений и процессов. “Философия экономики” призвана дать представление о важнейших аспектах экономики, где воспроизводятся необходимые материальные условия существования людей. И она выполняет эту роль. Однако чем более сложным становится бытие человека в противоречиях, которые не вкладываются сегодня в определенные методологически взвешенные рамки, тем более важной становится необходимость поиска новых подходов.
Несомненно, анализ богатства возник иными путями и развивался иными темпами, чем всеобщая грамматика или естественная история. Дело в том, что размышления о деньгах, торговле и обменах связаны с практикой и с институтами. Однако если можно противопоставлять практику чистой спекуляции, то и одно и другое, во всяком случае, покоится на одном и том же фундаментальном знании. Денежная реформа, банковское дело и торговля могут, конечно, принимать более рациональный вид, развиваться, сохраняться или исчезать согласно присущим им формам. Они всегда основывались на определенном, но смутном знании, которое не обнаруживается для самого себя в рассуждении; однако его императивы — в точности те же, что и у абстрактных теорий или спекуляций, явно не связанных с действительностью.
Фуко М. Археология знания / М. Фуко. — М. : Прогресс, 1977.
— С. 195.
Данная ситуация обусловлена, помимо прочего, все большей дифференциацией экономического знания, ставшего сегодня основным измерением реальности. Что и выделило, наряду с “экономикой”, понятие “хозяйства”. Экономика в полной мере объективно возникает и формируется в недрах хозяйства вообще, она является продуктом человеческой истории, поэтому она не имеет той трансцендентности (тайны), которой владеет “хозяйство”. Не все в экономике “есть таинственным от ее собственной природы, как та же самая стоимость, много что оказывается сознательно скрытым, что насильно превращается в трансцендентное, как например, доходы, их источники, а часто и их пользователи. Экономика — полностью хитроумная техно-социальная наука, для которой техно-социальное лукавство — норма”. Экономика, как свидетельствует теоретическая экономическая наука, является слишком “версий- ной”. Предмет ее, построенный на принципе противопоставления “субъекта” “объекту”, есть “неуловимым”, что свидетельствует о недостаточности как теоретико-экономического, так и философско-экономического подходов. Как первый, так и второй не проникают в ее тайну, в сложность ее смыслов, что отстраняет от реальности, образовывая абстрактную картину экономики. Ее преодолением есть “философия хозяйства”, убеждены ее представители. Но в чем особенности этой науки, каковы ее роль и назначение?
261


Раздел 6
6.5. 	Рефлексии современного экономикофилософского знания
Не вызывает сомнения, что современное философско-экономическое знание во многом обязано немецкому мыслителю М. Веберу, который настолько ясно изложил доктрину свободы общественной науки от ценностей, что “сейчас непонимание сказанного им непростительно”57. Это обусловлено и тем, что новые экономические явления, казалось бы, навсегда заменяют многие прежние формы экономической жизни. Но проходит время, и реальность вызывает к жизни некоторые феномены прежних отношений, хотя их внешняя форма может быть совершенно иной. Базовые основания “старых” научных версий получают новые подтверждения в обновленной реальности. Такое нелинейное развитие экономической “материи” определяет значимость философских версий теории.
Для обсуждения этих проблем, — считает Т. Лоусон, — уместно использовать понятия “реализм” и “онтология”. В самом общем смысле любая точка зрения, называемая (философским) реализмом, характеризуется уверенностью в существовании некоторого особого объекта, причем его существование у других людей вызывает сомнение. “Скажем, кто-то убежден в том, что существуют кварки, черные дыры, классовые отношения, функции полезности или прибыли, состояния экономического равновесия и т. д. В этом смысле все мы окажемся того или иного рода реалистами, а разновидностей реализма будет множество. Понятие реализма тесно связано с “онтологией”, то есть с исследованием природы бытия в целом и природы изучаемых наукой объектов в частности. Именно интересом к онтологии, к выявлению основ и характерных черт социальной и природной реальности вызвано использование в дальнейшем термина “реализм”58. Представления о науке, о которых шла речь, основаны на философии позитивизма. Модель научного познания в целом и экономического в частности, основой для которого служит дедуктивизм, вырастает из позитивизма и связанной с ним онтологии. Под позитивизмом понимается его особая версия, восходящая к работам Д. Юма, в их наиболее распространенных интерпретациях. В этой трактовке позитивизм есть прежде всего теорией знания, его природы и границ59. С полным правом можно говорить в данном случае о философско-экономическом знании.
Речь идет о становлении философско-экономического знания, о статусе экономической системы в целом, отражением которой является как экономическое, так и философское знание. “Существенной чертой анализа, необходимой для выполнения условия внутренней закрытости системы, является возможность сведения результирующего события к начальным условиям, характеризующим систему, или к ее состояниям, которые уже известны. Даже если внутренняя структура каждой из рассматриваемых проблем выступает в
262


Экономико-философское знание
качестве постоянной, это еще не гарантирует нам, что при одинаковых внешних условиях деятельности получим один и тот же результат. Иначе говоря, условие внутренней закрытости системы с необходимостью удовлетворяется тогда, когда внутренняя организация каждой из анализируемых проблем определена так, что для любой данной внутренней структуры (или, по крайней мере, для той, которая принята за постоянную в рамках анализа) возможен лишь один исход в рамках каждого данного набора условий. То есть внутренняя организация проблемы должна быть такова, чтобы любой исход мог быть либо выведен (дедуцирован) из внешних условий или состояний, характеризующих систему, либо сведен к ним (то есть выражен через них функционально)”60, — отмечает Г. Лоусон. Другими словами, философско-экономическое знание выводится из внутреннего состояния экономической системы, в частности экономической политики.
Такое понимание начинается с философского подхода к экономической теории и деятельности, связанного с именами А. Смита пДж.С. Милля. В этой традиции “принцип laissez faire принимался по ряду причин — достижение эффективности было одной из них, но не обязательно самой важной. В конце XIX в. экономисты видели свою роль в определении политики еще более скромной, чем их предшественники. И Дж.М. Кейнс, и А. Маршалл подчеркивали ограниченность практического применения чистой теории и рассматривали экономическую теорию скорее как искусство, стоящее отдельно от позитивной и нормативной науки”61, — отмечает Д. Коландер.
Необходимость и актуальность философско-экономического знания обусловлена дальнейшим развитием междисциплинарных направлений. Будут развиваться новые гибридные формы: психоэкономика, нейроэкономика, социоэкономика, биоэкономика и многие другие. Без единых предпосылок экономическая наука перестанет быть целостным полем исследования — она будет существовать как совокупность слабо связанных между собой подходов. В похожем состоянии сегодня находится психология в ее соотношении с экономикой.
В еще большей степени пересмотру границ внутри экономической науки поспособствуют требования к прикладному анализу, который будет больше ориентироваться на конкретные институты. Возрастет значение новых, специфических разделов прикладной экономики, таких как экономика здоровья, макроэкономического прогнозирования или преступности. Объединять эти разрозненные направления будут не “три кита”, а общность прикладного математического инструментария: теория игр, статистические и экспериментальные методы. Но эти методы не принадлежат какой-то одной дисциплине, их должны использовать все представители общественных наук. В отсутствие специфичных для экономической науки предпосылок и методов изучение общества будет приобретать все более междисциплинарный характер. В конечном счете, исчезнут психологи, социологи и экономисты, останутся просто обществоведы. Они могут по-разному специализироваться внутри своего сообщества, и пути такой специализации сегодня невозможно предугадать62.
263


Раздел 6
Когда произойдет этот пересмотр границ между экономической теорией и остальными общественными науками, работа экономиста станет более специализированной, поскольку различные сферы будут развиваться порознь, а не преподаваться все вместе “под зонтиком” общей экономики. Например, макроэкономика станет изучением сложных систем и не будет иметь ничего общего с экономикой здравоохранения, которая, в свою очередь, отделится от, скажем, государственных финансов. И в то же время работа экономиста станет менее специализированной, поскольку новые разделы в экономической науке будут переходить существующие границы и повсеместным станет преподавание различных общественных наук и связанных с ними дисциплин, таких как психология или прикладная математика.
^ Бессмысленно сетовать на то, что жизнь и реальность нелогичны. Жизнь ^ и реальность ни логичны, ни алогичны; они просто даны. Но логика является единственным средством, имеющимся в распоряжении человека, для понимания и того, и другого.
Бессмысленно сетовать на то, что жизнь и история загадочны и невыразимы и что человеку никогда не удастся познать их внутреннюю сущность. Критики противоречат себе, говоря о невыразимости и одновременно развивая теории — безусловно, ложные — о непостижимом. Многое недоступно человеческому разуму. Но насколько человек вообще способен приобретать знание, пусть и ограниченное, он может использовать только один подход — открытый его разуму.
Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: трактат по экономической теории / Л. фон Мизес. — Челябинск : Социум, 2005.
V -с' 67- J
Второе предсказание касается природы экономических моделей будущего, считает Д. Коландер. Большое влияние на современную экономическую науку оказывает поведенческая экономика, бросающая вызов постулатам рациональности и своекорыстия. Однако она делает лишь первые шаги на пути грядущего изменения аналитического инструментария. Это изменение затронет и третье основание экономики — равновесие. Принятие поведенческих оснований для экономической науки требует отказа от предпосылки равновесия, поскольку взаимодействия становятся слишком сложными, чтобы получить равновесие аналитически. Для решения этой задачи экономисты сегодня строят агентные модели, в которых они буквально “выращивают” модель экономики. Они создают виртуальные экономические системы, в которых виртуальные агенты наделяются поведенческими характеристиками и становятся все более похожими на реальных агентов. Эти модели не требуют аналитического определения равновесия, нужны только данные о поведении агентов. Модельная имитация определяет, какими будут аттракторы, устойчивые состояния системы63. Бесспорно, это под силу широкому философско-экономическому анализу на основании современного экономического и философского знания.
264


Экономико-философское знание
Как и в любой науке, в экономической сегодня предпочтение отдается теоретической деятельности по созданию проектов, или моделей. Например, в области финансов экономисты создали модели, в которых агентам приходится выбирать из такого же набора альтернатив, с каким сталкивается любой человек с улицы. После многократного запуска симуляции были выдвинуты гипотезы относительно того, как в действительности функционирует система. Хотя в ней не существует равновесия, и симуляции могут иметь разные исходы, из повторяющейся симуляции можно получить их вероятностное распределение. Затем результаты корректируются с учетом реальных статистических данных и вычисляется степень точности модельного распределения64. Возможно, сегодня теоретическое проектирование (моделирование) станет главным методом в экономической науке будущего. Необходимо учитывать, что набор имитационных моделей, включающий в себя результаты наблюдений и экспериментов, а также эмпирические данные, сформирует теоретическую основу для каждого нового проблемного поля, которое возникнет из того, что когда-то называлось экономической наукой, с обязательным дополнением в виде статистических методов извлечения информации из данных и изучения специфических для каждого направления институтов.
Не вызывает сомнения, что дальнейшее усложнение экономико-теоретических исследований с необходимостью ставит задачу более углубленного философского анализа. Данное обстоятельство обусловливает выделение нескольких основных тенденций, определяющих развитие современной экономической теории (экономической науки в целом), и исследований экономики в социальных науках, в частности в философии. Во-первых, постоянно усиливающаяся математизация экономических исследований; превращение знаний математики в ключевой барьер для доступа на рынок идей; во-вторых, эмпирический поворот в экономических исследованиях, позволяющий сконцентрировать внимание на реальных процессах в обществе за счет распространения эконометрических исследований и прикладных моделей общего равновесия; в-третьих, рост влияния экспериментальной экономики и “смягчение” основных поведенческих парадигм неоклассики в пользу более плюралистического мейнстрима, в большей степени учитывающего достижения биологии, физики и психологии (при этом неоклассика сохраняет ведущие позиции в обучении и большинстве исследовательских работ, несмотря на всеобщее признание альтернативы); в-четвертых, расширение масштабов экономических исследований в неэкономических науках, постепенно вытесняющих традиционные “исторические” неортодоксальные школы65.
Все эти тенденции свидетельствуют не только о динамичном развитии экономических исследований в современном мире, но и об изменении облика экономической науки. И анализа их только на уровне экономической теории не вполне достаточно. Что делает возможным включение современного философского анализа. Речь идет об отходе от ортодоксальных теорий. Ведь ортодоксальный анализ не способен оперировать (и не оперирует) более конкретными положениями. Кроме того, эти “специальные теории” (например, применение
265


Раздел 6
конкретных производственных функций или прибыли) считаются сомнительными с эмпирической точки зрения и все выводы с использованием подобных формулировок воспринимаются настороженно. Вот почему более конкретные упорядоченности событий в ортодоксальной теории преподносятся не в виде аксиом, а в качестве предпосылок. Важно, что некая неопределенность, которую зачастую считают достоинством современной ортодоксальной экономической теории, возникает не потому, что представление о науке как о выявлении упорядоченностей событий всецело отвергается. Ведь признается, “что нам предстоит открыть еще немало эмпирических закономерностей в экономическом поведении”66. Скорее теоретики считают, что подобная неопределенность появляется в ортодоксальных моделях, поскольку мы не обладаем достоверным и эмпирически подтвержденным знанием об упорядоченностях событий, которое оставалось бы верным на более низких уровнях абстракции, то есть на том уровне, который Хан называет “специальной теорией”. Поэтому когда “экономисты восхваляют свои теории за то, что в них нет “однозначных ограничений” на состояния описываемого мира (то есть за то, что они не предсказывают конкретных событий или исходов), это является не чем иным, как риторическим приемом для сокрытия своего невежества”67, — считает Т. Лоусон. Ведь “как только мы предположим вслед за позитивистами, что познаваемая реальность состоит лишь из атомарных событий опыта, “исправить” или “дополнить” которые невозможно, то окажется, что единственной задачей науки будет выявление упорядоченностей событий, ибо только такой род обобщений становится возможным”.
Важно, что если эмпирико-реалистическая онтология начинает доминировать, наука становится возможной лишь при условии оперирования высказываниями типа “если происходит событие х, то всегда происходит событие у". Поэтому, прежде чем критиковать подобные высказывания в качестве идеала научности, следует разработать онтологическую теорию, в рамках которой в принципе могут существовать альтернативные концепции научного знания и объяснения, не сводящиеся к банальному “выискиванию” постоянных связей между событиями”68.
С точки зрения современного философско-экономического анализа ортодоксальность взглядов в экономической теории считается “несостоятельным метафизическим воззрением” (Т. Лоусон). Нельзя общий результат функционирования системы, в том числе и экономической, состоящей из множества разноплановых идей, положений, принципов, определять простым сложением их реакций на то или иное внешнее воздействие, то есть явление или событие. Хотя нельзя исключать осуществление ортодоксальных взглядов, упрощающих ситуацию. Это обусловлено тем, что, несмотря на обладание всеми индивидами сложной внутренней структурой, действующих в открытом, структурированном и постоянно меняющемся мире, все же остается теоретическая возможность наблюдения относительно стабильного отношения между некоторыми условиями и событием как результатом выполнения этих условий, по крайней мере, на ограниченном участке пространства и времени. Подобную
266


Экономико-философское знание
возможность нельзя отвергать до конца, хотя она и весьма маловероятна при решении любой значимой теоретической задачи. Однако те, кто подчеркивают теоретическую сущность ортодоксальной экономики, стремятся “объяснить” события определенным теоретическим способом (предусматривающим веру в универсальную применимость дедуктивной структуры научного объяснения). Это стремление побуждает их к созданию теоретических конструкций, внутри которых определены условия применимости формулировок типа: “Если происходит это событие, то всегда происходит то событие”. Деятельность ортодоксальных экономистов во многом может быть объяснена именно этим стремлением — обеспечить выполнение таких условий, при которых агенты-атомы действуют в относительно изолированных ситуациях69.
Если рассматривать данные процессы более подробно, то необходимо исходить из условия внутренней закрытости. В рамках ортодоксальной теории существуют предпосылки, обеспечивающие такое поведение индивидов, которое одинаково в одинаковых обстоятельствах. Во-первых, это достигается путем превращения индивида в едва ли не исключительную единицу анализа. Во- вторых, люди считаются рациональными, то есть оптимизирующими некоторую функцию (и тем самым обеспечивается постоянство их внутренней структуры). В-третьих, эта целевая функция фиксирована и имеет единственный (по крайней мере, локальный) оптимум, а значит, решение предусматривает единственный способ действия. Различные версии методологического индивидуализма и аксиомы рациональности столь упорно продолжают воспроизводиться в научном сообществе именно потому, что отвечают потребности в выполнении условия внутренней закрытости системы, — неважно, осознана ли эта потребность или нет.
Условие “внешней закрытости” выполняется, если действия каждого агента рассматриваются внутри изолированного и обычно весьма ограниченного набора условий. Скажем, производство чаще всего сводится к деятельности относительно изолированных друг от друга “предпринимателей” и принимает форму обмена потребляемых мощностей на выпуск продукта по некоторой фиксированной технологии. Важно отметить, что если рассматриваются совокупность агентов и их взаимодействия, то модель обычно представляется как экономика или игра в целом, то есть как некая полностью описанная и физически изолированная система. Как замечает Г. Капп, подводя итоги развития неоклассической экономической теории и оценивая ее: “Считается, что конкретные экономические системы ...можно адекватно представить в качестве изолированных, самодостаточных и самоподдерживающихся механических процессов, границы которых четко определены”70.
Возможной альтернативой в развитии теории может послужить расширение набора условий, в рамках которых действуют агенты. Если раньше экономисты пытались намеренно уменьшить количество факторов поведения, то теперь, когда стало более доступным компьютерное моделирование, в анализ могут быть включены более сложные исторические, биологические, социоло¬
267


Раздел 6
гические и иные обстоятельства. По крайней мере, возможность подобного усложнения имеется и обсуждается.
Философско-экономический анализ ортодоксальной экономической теории касается разных ее аспектов, в частности понятия “равновесия”. В своей наиболее общей и слабой форме равновесие интерпретируется как состояние, в котором все действия и/или планы и/или ожидания и пр. взаимно совместимы, а система уравнений разрешима.
С учетом сказанного нетрудно объяснить, почему в рамках стандартной теории вновь и вновь возникают различные модификации понятия “равновесие”. В рамках какой-либо теоретической модели (в том числе игровой) вводятся усложнения, отвечающие, однако, условиям закрытости системы, что делает эти модели неадекватными социальному миру, ибо социальный мир есть система открытая. Поэтому задачи, которые ставятся и решаются стандартной теорией, выдающей их решения за теоретическое достижение, касаются демонстрации внутренней связности формальной системы понятий71.
Крайне важно понимать, что достижения феноменологической, герменевтической\ франкфуртской, постмодернистской философии науки можно учесть в рамках научно-теоретического строя. Возможно обогащение аналитической философии науки феноменологическими, герменевтическими, постструктуралистскими идеями, но такое обогащение следует проводить очень осторожно, шаг за шагом, преодолевая скептицизм ортодоксов из различных философских лагерей. Несговорчивость ортодоксов определяется их неприятием плюрализма методологических принципов, приравниванием его к эклектике. Но плюрализм в отличие от эклектики может быть вполне последовательным с научной точки зрения.
Канке В.А. Философия экономической науки / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 200.
На уровне аксиом и предпосылок ортодоксальная теория оказывается довольно гибкой, но на уровне способов объяснения становится очевидной некритическая и неосознанная приверженность ее представителей дедуктивному способу объяснения, которая и является фундаментальной чертой этой теории. Если подобная оценка верна, то можно ожидать, что те экономисты, которые работают в русле ортодоксальной теории, но озабочены ее нереали- стичностью и хотели бы по крайней мере суметь объяснять происходящие события, будут реагировать на кризис своего проекта двумя возможными способами. С одной стороны, можно предположить, что неадекватно интерпретируется условие внешней закрытости системы. В таком случае, очевидно, будет сделан вывод о том, что следует учесть и проанализировать большее количество внешних факторов (быть может, зависящих от контекста исследования). Если же, с другой стороны, возникнут сомнения в правильной формулировке
268


Экономико-философское знание
условия внутренней закрытости, то последуют попытки уточнения свойств индивидов, описываемых той или иной моделью72.
Таким образом, тенденция дальнейшего следования ортодоксальности вкупе с потребностью в реалистичности ведет к разработке моделей, масштаб которых столь велик, что они включают в себя все. Элементами этих моделей являются индивиды, масштаб которых столь мал, что они не включают в себя ничего. Недавнее увлечение компьютерными симуляциями является отражением этой же тенденции. Альтернативное решение предполагает анализ поведения автономного, структурно сложного агента, находящегося где-то в промежутке между вселенной и атомом и действующего в структурированном, сложном, открытом и меняющемся мире. А это означает, что следует признать булыную адекватность философско-экономической перспективы и предлагаемой переориентации возможностей и задач экономической теории как науки.
Таким образом, экономическая теория и ее объяснение в той форме, которая предлагается в рамках философско-экономической парадигмы, можно разделить на два этапа. Одна позиция касается чистого или абстрактного объяснения, то есть выявление основополагающих структур и механизмов, которым подчиняются события. Но допускается и прикладное или конкретное объяснение, которое в экономической теории также значимо. Ведь поскольку конкретные явления опыта относительно новы или уникальны, будучи сочетаниями или результатами многочисленных разнонаправленных тенденций их объяснение влечет за собой, во-первых, использование полученного прежде знания об относительно стабильных структурах и механизмах (а не их выявление) и, во-вторых, исследование ex post той схемы, в рамках которой их сочетание породило новое событие, новое экономическое, социальное, культурно-политическое явление.
6.6. 	Философско-экономическое мышление
Экономика, основанная на разделении труда, представляет собой, помимо прочих определений, организованную в масштабах общества деятельность на удовлетворение человеческой потребности в обеспечении и качестве жизни. Соответственно, в центре экономической логики должны находиться люди. Но на практике, а также и в теории современной экономической теории то, что мы называем специальной экономической логикой, все чаще предстает перед нами как странная принудительная логика анонимно действующих правил, которая порой вступает в вопиющее противоречие с нашими интуитивными представлениями о справедливой организации совместной жизни людей: одних она делает безработными, других, которые еще остаются на рынке, держит в постоянно растущем напряжении. Она так безудержно нагнетает рост “производительности”, или того, что мы принимаем за “производительность”, и при этом не делает ничего, чтобы обеспечить людей необходимым для достойной
269


Раздел 6
жизни даже на национальном уровне, не говоря уже о глобальной перспективе. И она же поощряет необратимый экономический рост, который обеспечил части людей высочайший уровень потребления, уже давно превратившийся из социально-политической в глобальную экологическую проблему. Видимо, современная экономическая логика, то есть теория, с точки зрения жизненной целесообразности, не так уж совершенна. Чего ей не достает, так это философского измерения.
Сомнение в жизненной целесообразности динамично развивающегося независимо от человека процесса рационализации экономики обусловливает потребность в новых основополагающих ориентирах для экономического прогресса, в этико-философском осмыслении рыночной экономики. Ведь ее реальное развитие идет в направлении все более радикального обособления “выпущенных” сил “свободного” рынка, которые охватили уже весь мир. Поэтому так востребована сегодня новая интердисциплинарная область знаний — философия экономики. В определенном смысле философия экономики призвана стать ответом на эпохальный вызов времени. Речь идет о том, чтобы уточнить и даже дать новое определение, жизнеспособное и перспективное, действительно спорным отношениям между экономической логикой и этическим здравым смыслом, между экономизмом и антропологизмом, между прагматизмом и ценностным отношением к миру.
Можно было бы удивиться, почему для этого нужна новая дисциплина, гибрид философии и экономики. Разве мы говорим не об исконных, коренных вопросах той обладающей богатой традицией дисциплины, которая когда-то не случайно выделилась из моральной философии и вплоть до последнего столетия абсолютно верно обозначалась как политическая экономия? В принципе, конечно. Только эта дисциплина со временем возомнила себя свободной от всяких “ценностей”, “чистой” экономической теорией, в аксиоматике которой нет места для этических, философских категорий. Представители этой дисциплины, почти во всех аспектах “враждебной конкретной жизненной целесообразности, в качестве граждан, разумеется, не расположены заботиться о развитии реально существующей рыночной экономики, точно так же, как и другие мыслящие современники; однако в качестве “компетентных” специалистов они по парадигмальным причинам едва ли уже в состоянии сказать что- либо внятное по поводу той пропасти между анонимной, но зачастую странным образом партийной, экономической логикой, с одной стороны, и этической логикой человечности с другой, которая становится все более очевидной”73. Более того: сегодняшняя мейнстримовская economics, в известном смысле является скорее частью проблемы, чем действенным средством ее разрешения. Ведь она выстраивает лишь односторонние функции смоделированной в кабинетной тиши рыночной системы и, как правило, пытается нивелировать философско-экономические, этико-практические проблемы общественного хозяйства, полностью растворяя их именно в “логике системы”. Там, где “гуманитарные потребности или общественные стремления не могут найти соответствующего применения в рамках абстрактной функциональной логики рыночной систе¬
270


Экономико-философское знание
мы, или даже принципиально ей противоречат, “чистая” экономическая теория часто приводит аргументы — не особо рефлексируя по поводу собственных нормативных положений — против столь недвусмысленных притязаний общества в его хозяйственной практике на человечность и жизненную целесообразность”74.
Поэтому “задача конкретизации”75 постепенно оказывается в центре общественно-политических и экономико-теоретических дискуссий. В традиционной экономической мысли многое подлежит уточнению. Прежде всего необходимо точно разъяснить и обосновать основополагающее различие между горизонтом мышления обладающей реальной властью экономики, с одной стороны, и философско-экономическими резонами с другой. Совершенно очевидно, что для этого требуется интенсивная полемика с современной философской и экономической мыслью. “Чистой” экономической науке, как уже сказано, не достает безусловных этико-философских категорий, в силу ее парадигмаль- ной ограниченности (научно вполне легитимной) категориями экономической рациональности. Со своей стороны, современная философия экономики после заметных успехов, достигнутых в последнее время на пути “конкретизации” ее общих положений, к счастью, намерена, наконец, на правах “прикладной”, “практической философии” вмешаться в актуальные общественно-политические дебаты, имеющие жизненное практическое значение. И все же одного желания “применить” философию к хозяйственной, экономической сфере как что-то внешнее по отношению к экономической логике или даже как поправку к ней, недостаточно: эта логика обладает собственными нормами — задача в том, чтобы обнаруживать их внутри экономического мышления и осмысливать в свете философских принципов.
Следует точно понимать, где, сообразно экономической логике, могут скрываться эти нормативные моменты, как они влияют на формирование практических программ в экономической политике и как при этом в имплицитной форме происходит обращение к философским вопросам хозяйствования. За этой общей задачей фундаментального переосмысления экономической логики с точки зрения критики ее нормативной основы необходимо разглядеть также специфическую задачу философии экономики, которая выходит за пределы “практической философии”, с одной стороны, и “нормативной” экономической теории, с другой76.
Данные рассуждения служат отправной точкой для концепции философско-экономического мышления. Введение этого специального обозначения вполне оправдано и даже напрашивается, учитывая, что предлагаемый подход существенно отличается от уже представленных в философско-экономическом дискурсе. Методологически генеральную цель новой концепции философии экономики можно определить, в соответствии с упомянутым требованием критического переосмысления нормативной основы экономической теории, как философски осмысленную ориентацию в политэкономическом мышлении, которая не игнорировала бы нормативы, имплицитно выраженные в реальных хозяйственных условиях. “Ориентироваться в мышлении”77 — это выражение
271


Раздел 6
И. Канта подразумевает методически строгие действия, направленные на непредвзятое и логичное обоснование любой идеи, ее соответствия действительности. При этом речь идет о “способности думать за самого себя, принимать независимые решения”78. Именно эту независимость собственных философско-моральных суждений, ориентирующихся на самостоятельно избранные принципы, И. Кант обозначил как автономию и определил как основополагающую способность “мыслящего существа”79. В этом смысле тот, чьи слова продуманы и взвешены, кто “говорит за себя сам, потому что сам за себя подумал, а не повторил за кем-то”80, является зрелой личностью. Зрелость подтверждает лишь тот, кто не позволяет себе скороспелых суждений. Путь рефлексии, ведущий к овладению навыком самостоятельно ориентироваться в процессе мышления, И. Кант называет “просвещением”, или “выходом человека из состояния собственной незрелости”81. Автономное, просвещенное мышление и соответственные слова могут быть названы критическими в том смысле, что они безоговорочно выносят свои позиции на суд взыскательного анализа их аргументации. На философию экономики сегодня возлагается задача обеспечить возможность не просто некритично принимать заданные в реальности обстоятельства, а поставить вопрос об их этической обоснованности: реализовать на практике свободу самоопределения человека.
( Человеку доступны только два принципа мысленного понимания реаль- 1 ности, а именно принципы телеологии и причинности. То, что нельзя подчинить ни одной из этих категорий, является совершенно недоступным для разума человека. Для человека событие, не поддающееся объяснению с помощью одного из этих принципов, таинственно и непостижимо. Изменение можно объяснить только как результат либо действия механической причинности, либо целеустремленности поведения; третьего пути для человеческого разума не существует.
Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: трактат по экономической теории / Л. фон Мизес. — Челябинск : Социум, 2005.
V ~с- 28~
Ниже этого основополагающего уровня требований современной философии не может опускаться и философия экономики — и именно ввиду сложившегося положения вещей, при котором в области экономики речь зашла о критической рефлексии в рамках довольно влиятельных и властных мировоззрений и комплексов интересов. В этом отношении философия экономики всегда выступает еще и как безоговорочная и всесторонняя критика идеологии. Именно потому, что она, как минимум согласно ее философским концепциям и интенциям, не останавливается ни перед какими мнимыми или реальными законами мышления, она является лучшим противовесом от всякого рода идеологий. Поэтому она рассчитывает систематически содействовать формированию зрелого, ответственного, экономически мыслящего человека.
272


Экономико-философское знание
Само собой разумеется, что философия экономики не предлагает в готовом виде непосредственных практических решений конкретных проблем хозяйственного поведения или экономико-политического устройства. Она в большей степени нацелена на объяснение рациональной формы мышления в основных экономических, хозяйственно-этических вопросах. Задача систематической разработки и передачи философско-экономических знаний в общем и целом сводится к главным идеям, основополагающим для интегративного принципа. Во-первых, последовательное проведение философско-экономической “мыслительной линии”; во-вторых, критика “чистого” экономического разума; аналитический подход к основным вопросам жизненно-практического рационального хозяйствования; в-четвертых, включение в философско-экономическое мышление экономико-этической типологии, то есть учение о “месте” морали хозяйствования в современном обществе.
irk’k
Таким образом, философия экономики стремится обосновать разумную ориентацию в экономической теории и практике, даже если это идет наперекор определенным привычкам мышления. Соответственно, новая предметность обращения к основополагающим проблемам экономики предполагает, что весь привычный круг идей экономистов тщательно изучен и именно философско-экономический подход является критерием жизнеспособной, рационально целесообразной экономической деятельности в корреляции с другими сферами общественной жизни. В свою очередь доминирование, распространение этоса экономического проявляет тенденцию к экономизму, то есть к утверждению, абсолютизации и нормативному преувеличению экономической точки зрения. Данное обстоятельство требует его философской оценки, что позволит сохранить ценностно-гуманистическую среду обитания человека. Благодаря философскому подходу к экономике появляется возможность войти в сферу глубинных смыслов экономического знания — феноменологических, аксиологических, метафизических, экзистенциальных. Формирование и утверждение предмета философии экономики является ответом на усложнение общественной жизни, ответ вызовам глобализации.
Примечания
1 Ульрих А. Критика экономизма / А. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 15.
2 Глушко Т.П. Філософія економіки у структурі сучасної гуманітарної освіти / Т.П. Глушко. — К. : Наук, світ, 2008. — С. 9.
3 Быспгряков И.К. Метафизика экономики: реальность и виртуальность / И.К. Бы- стряков // Философия экономики. — К. : Альта-Пресс, 2002. — С. 330.
4 Там же. — С. 331.
273


Раздел 6
5 Элоян М.Р. Хозяйство и религия (М. Вебер, С. Булгаков, В. Зомбарт) / М.Р. Элоян // Философия хозяйства. — 2003. — № 1 (25). — С. 133.
6 Там же. — С. 133—134.
7 Ульрих А. Критика экономизма / А. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 29.
8 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: Методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 26.
9 Там же. — С. 27—28.
10 Быстряков И.К. Метафизика экономики: реальность и виртуальность / И.К. Бы- стряков // Философия экономики. — К. : Альта-Пресс, 2002. — С. 36.
11 Глушко Т.П. Філософія економіки у структурі сучасної гуманітарної освіти / Т.П. Глушко. — К. : Наук, світ, 2008. — С. 9.
12 Там само. — С. 8.
13 Там само. — С. 11.
14 Степин В.С. Философия и эпоха цивилизационных перемен / В.С. Степин // Вопросы философии. — 2006. — № 2. — С. 18.
15 Там же.
16 Там же.
17 Глушко Т.П. Філософія економіки у структурі сучасної гуманітарної освіти / Т.П. Глушко. — К. : Наук, світ, 2008. — С. 12.
18 Хайлбронер Р.Л. Философы от мира сего / P. Л. Хайлбронер. — М. : КоЛибри, 2008. — С. 17.
19 Там же. — С. 17.
20 Тутов ЛА. На пути к философии хозяйства: первые приближения / Л.А. Тутов // Вопросы философии. — 2003. — № 6. — С. 160.
21 Везерфорд Дж. История денег: Борьба за деньги от песчаника до киберпространства / Дж. Везерфорд. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. — С. 60.
22 Там же.
23 Базилевич ВД. Метафизика экономики / В.Д. Базилевич, В.В. Ильин. — К. : Знання ; М. : Рыбари, 2009.
24 Зомбарт В. Буржуа. Евреи и хозяйственная жизнь / В. Зомбарт. — М. : Айрис- пресс, 2004. — С. 244.
25 Там же. — С. 245.
26 Там же.
27 Там же. — С. 246.
28 Там же.
29 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 161.
30 Там же. — С. 162—163.
31 Хайлбронер Р.Л. Философы от мира сего / Р.Л. Хайлбронер. — М. : КоЛибри, 2008. — С. 34.
32 Везерфорд Дж. История денег: Борьба за деньги от песчаника до киберпространства / Дж. Везерфорд. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. — С. 122.
33 Там же. — С. 123.
34 Хайлбронер Р.Л. Философы от мира сего / Р.Л. Хайлбронер. — М. : КоЛибри, 2008.— С. 41.
35 Там же. — С. 42.
36 Там же.— С. 42—43.
274


Экономико-философское знание
37 Там же. — С. 28.
38 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 56.
39 Там же.
40 Там же. — С. 61.
41 Элоян М.Р. Хозяйство и религия (М. Вебер, С. Булгаков, В. Зомбарт) / М.Р. Элоян // Философия хозяйства. — 2003. — № 1 (25). — С. 145.
42 Там же.
43 Рюс Ж. Поступ сучасних ідей. Панорама новітньої науки / Ж. Рюс. — К. : Основи, 1998.— С. 415.
44 Там само. — С. 413.
45 Ну гаев Р.М. Проблема роста социогуманитарного знания / Р.М. Нугаев // Вопросы философии. — 2007. — № 8. — С. 63.
46 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 127.
47 Винделъбанд В. Избранное. Дух и история / В. Виндельбанд. — М. : Юрист, 1995.
— С. 355.
48 Хайлбронер РЛ. Философы от мира сего / Р.Л. Хайлбронер. — М. : КоЛибри, 2008. — С. 347.
49 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 137-138.
50 Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления / М. Хайдеггер. — М. : Республика, 1993. — С. 198.
51 Корэт Э. Основы метафизики / Э. Корэт. — К. : Тандем, 1998. — С. 21.
52 СамсинА.И. Основы философии экономики / А.И. Самсин. — М. : Экономика, 2003.— С. 10—12.
53 Там же. — С. 29.
54 Бердяев НА. Человек и машина / Н.А. Бердяев // Вопросы философии. — 1989.
— № 2. — С. 149.
55 Самсин А.И. Основы философии экономики / А.И. Самсин. — М. : Экономика, 2003. — С. 31.
56 Кутырев В А. Человек XXI века: уходящая натура / В. А. Кутырев // Человек. — 2001.—№1. —С. 13.
57 Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — М. : НП “Журнал Вопросы экономики”, 2004. — С. 197.
58 Лоусон Т. Современная “экономическая теория” в свете реализма / Т. Лоусон // Вопросы экономики. — 2006. — № 2. — С. 85.
59 Там же.
60 Там же. — С. 91.
61 Коландер Д. Революционное значение теории сложности и будущее экономической науки / Д. Коландер // Вопросы экономики. — 2009. — № 1. — С. 93 (84—99).
62 Там же. — С. 98.
63 Там же. — С. 90.
64 Computational Finance / В. LeBaron, Y. Abu-Mostafa, A. Lo, A. Weigend (ed.). — Cambridge, MA : MIT Press, 1999.
65 ЛибманА. Современная экономическая теория: основные тенденции / А. Либман // Вопросы экономики. — 2007. — № 3. — С. 54.
275


Раздел 6
66 Hahn Е. In Preise of Economic Theory: The 1984 Jevous Memorial Fund Lecture / E. Hahn. — London : University College, 1985. — P. 11.
67 Лоусон T. Современная “экономическая теория” в свете реализма / Т. Лоусон // Вопросы экономики. — 2006. — № 2. — С. 84.
68 Там же.— С. 85.
69 Там же. — С. 93.
70 Корр К. The Nature and Significance of Institutional Economics / K. Kopp // Kyklos. — 1976. — Vol. 29, — P. 209—232.
71 Лоусон T. Современная “экономическая теория” в свете реализма / Т. Лоусон // Вопросы экономики. — 2006. — № 2. — С. 94.
72 Там же.— С. 94—95.
73 Ульрих А. Критика экономизма / А. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 10.
74 Там же. — С. 11.
75 Müller-Ar mack A. Genealogie der Sozialen Markt wirtshaft. Frühschriften und weiterfuhren de Konzepte / A. Müller-Armack. — Bern — Stuttgart, 1974. — S. 134.
76 Ульрих А. Критика экономизма / А. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 12.
77 Кант И. Критика чистого разума / И. Кант. — М. : Эксмо, 2006. — С. 386.
78 Oser F. Moralische Selbs bestimmung. Modell der Entwicklung und Erziehung im Wertebereich / F. Oser, W. Althof. — Stuttgard, 1994. — S. 51.
79 Кант И. Критика чистого разума / И. Кант. — М. : Эксмо, 2006. — С. 374.
80 Adorno Th, Kritik / Adorno Th. Kleine Schriften zur Gesellschaft. — Frankfurt, 1971. — S. 10.
81 Кант И. Критика чистого разума / И. Кант. — М. : Эксмо, 2006. — С. 377.
276


Раздел 7
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ АНТРОПОЛОГИЯ
7.1. Проблема человека в политической антропологии и экономическом либерализме.
7.2. Экономическая антропология: истоки.
7.3. “Экономический человек” в модификациях экономической теории и философии экономики.
7.4. Новая модель “экономического человека" в перспективах развития общества.
7.5. От “человека в экономике" к “экономике в человеке".
Примечания.
В контексте институциональной теории вырисовывается новый аспект философии экономики — экономическая антропология. Это вполне закономерно, ведь каждая экономическая теория представляет и формирует условия, детерминанты, мотивы, способы поведения и деятельности человека. Вместе с тем экономическая теория для своей полноты и целостности эксплицирует определенную модель человека, что позволяет сохранять человекомерное, гуманистическое содержание. Экономическая теория не может состояться в своей целостности, если не будет поставлена цель — создание такой модели социально-экономического, культурного бытия, в котором человек должен находить полноту и смысл своего существования. Каковы основные содержательные аспекты экономической антропологии?
7.1. 	Проблема человека в политической антропологии и экономическом либерализме
Проблема человека — одна из центральных не только в философии, но и в экономической науке. Каким должно быть общество, устроенное благоприятным для человека образом? Ответ на этот вопрос зависит от того, кто такой этот человек. Может быть, этому человеку — для выживания или для процветания — необходим господин, хозяин, или же он способен развиваться свобод¬
277


Раздел 7
но, самостоятельно самоопределяться? Не удивительно, что априори мы не располагаем никаким определенным образом человека, знанием, которое могло бы руководить нами в той или иной сфере жизни. Образы, в которых предстает перед нами человек, порождены нашим опытом и знаниями, почерпнутыми из самых разных сфер жизни, в том числе и из экономики. Поиски природного, “естественного” человека строятся на сознательном абстрагировании, их цель — построение теории. Теоретически продуктивное упрощение позволяет различать в истории философии три образа человека, которые условно можно назвать пессимистическим, оптимистическим и реалистическим1.
В пессимистическом образе человек представляется как опасное животное, постоянно угрожающее как себе подобным, так и природе, в связи с чем его следовало бы поместить за решетку, иначе вряд ли можно мыслить порядок в обществе. Если бы агрессивность, страх смерти и обусловленная ими постоянная готовность ко всякого рода подлостям, коварство и радикальный эгоизм были сущностными свойствами человека, то логически исходя из этого государство должно быть клеткой. Если человек человеку — волк, то значит необходим Левиафан — огромный сверхзверь, способный укротить более мелких хищников. Конечно, выражение “человек человеку — волк” не раскрывает всего многообразия человеческих проявлений; пессимист допускает, что не всем людям присущи “волчьи” качества. Многие люди — “овцы”, некоторые — “лисы”. Встречаются и волки в овечьей шкуре, и привередливые волки, желающие слышать от овец подтверждения: да, нас пожирают по праву, и пр. Иными словами, зверей приходится разделять, изолировать друг от друга; отсюда государство — как “зверинец” под сильной рукой директора. Но возникает следующая проблема: хозяин, под чьей властью находят себе прибежище эти звери (директор зверинца), сам тоже, как считал И. Кант, становится зверем. Как решить проблему, как “накормить” ненасытного “зверя зверей”? Этот вопрос до сих пор остается важнейшей проблемой для всех политических теорий, базирующихся на пессимистическом образе человека2.
Если пессимистическому образу человека соответствует образ государства как “клетки” или “тюрьмы”, то оптимистическому — ничем не ограниченное пространство анархии. Если человек в основе есть не агрессивное, а “коллективное” существо, предназначенное не для смертоносных конфликтов, а для мира — иными словами, не опасный хищник, а скорее “незлобное травоядное”, — то для защиты его жизни от посягательств других людей нет надобности сажать его под надзор сурового господина. Он может наслаждаться природной свободой, и безразлично, самодостаточен ли он при этом (автаркия) или добровольно подчиняется общей воле — воле группы своих единомышленников (коллективная автономия). На оптимистическом образе человека строятся все теории свобод власти, то есть все политические теории, не довольствующиеся требованиями легитимности, но исходящие из того, что человек по природе способен жить совсем без власти (большинство анархистов и часть социалистов, в том числе марксизм)3.
278


Экономическая антропология
В реализме образ человека имеет тенденцию опираться на опыт экстремальных, кризисных ситуаций, что ведет к односторонним выводам. Тезис, отличный и от оптимистического, и от пессимистического, гласит: правильно понять человека сможет только тот, кто разглядит его двуликую, Янусову сущность. Человек — наполовину зверь, наполовину ангел (Дж. Пико делла Ми- рандолла), частью стадное, частью разумное существо {Платон), полуэгоист, полу альтруист (Д. Юм), он способен к коммуникации в интеллектуальной деятельности и к кооперации — в деятельности трудовой. Но и в том, и в другом своем качестве он ищет выгоды для себя. Он свободен, но это свобода не только для добра, но и для зла (И. Кант).
^ Якобы очевидная “рудиментарная антропология”, заключенная в опре- ^ делении Homo oeconomicus, при ближайшем рассмотрении оказывается не столь уж свободной от ценностных смыслов и не такой уж ненормативной, как внушает формальная и скупая на слова аксиоматика. Кредо “Экономическая теория не имеет никакой картины человека”, по нашему промежуточному выводу, можно заменить следующим, более точным высказыванием: чистая экономическая теория является ни чем иным, как экспликацией определенной картины человека — “просчитываемого”, стремящегося к максимизации своей выгоды человека Гоббса, чья потребительская натура полностью инструмента- лизирует разум и сжимает его до размеров “чисто” экономической рациональности.
Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 102.
Двуликой сущности человека философская и социально-политическая мысль противопоставляет идею правого государства. Государство — не тюрьма, но и не площадка для анархии. Оно — система правил и институтов, согласно которым и в рамках которых осуществляется господство определенных сил. В правовом государстве управление осуществляется не по произволу, а по праву и закону. Люди, находящиеся у власти, сами подчиняются законам и в ходе осуществления своих властных функций взаимно контролируют друг друга. Свобода граждан гарантируется, превышение власти и своевластия наказывается. Законы и институты направляют деятельность людей в безопасное русло и снимают с рядовых граждан и конкретных руководителей бремя ответственности, бремя личного знания и совести. Системой стимулов и наказаний правовое государство подкрепляет “доброе” и ослабляет “злое” в человеке.
Как известно, уже во второй половине XVII в. возникла особая форма критики абсолютизма и сословного государства: основная мысль заключалась в том, что без индивидуальной свободы не возможно правильное устройство социальной жизни. Во всех сферах, начиная с религиозной, включая хозяйственную и вплоть до политической, сторонники этой новой точки зрения
279


Раздел 7
сперва осторожно, а затем все настойчивее стали доказывать то, что не усиление регламентации, а увеличение гарантированной законом свободы составляет сущностную предпосылку мира и процветания. Конкретные требования звучали так: равенство основных прав, свобода торговли, форма правления, основанная на разделении властей и опирающаяся на представительские органы.
Этот образ мышления в конце XVIII в. породил политические программы, а в XIX в. — активизировал политические движения, которые получили название либерализм, с чем спорят до сих пор другие течения мысли. Образ человека, лежащий в основе либеральной мысли, играл при этом важную роль. Речь идет об индивидуализме, эгоизме, атомизации человеческого существа. Предполагается, что индивиды в либеральной теории мыслятся как разумные, расчетливые и эгоистичные существа, для которых другие люди — суть лишь средства для достижения цели — максимизации их собственного потребления. Если этим эгоистам дать свободу торговать и заключать договоры друг с другом, тогда, согласно либеральным воззрениям, воцарится всеобщая гармония интересов, Вседозволенность, “laissez-fairez” объявляется принципом либеральной политики; за счет механизмов рынка, с помощью “невидимой руки” (А Смит) всеобщее благосостояние, мир и порядок установятся сами собой. Консервативные критики полагают, что на практике либерализм “вместо права и свободы получит или анархию, или охлократию, или систему деспотического и неестественного равенства”4.
Исходя из того факта, что человек во многих отношениях есть существо легко уязвимое, а потому нуждающееся в защите, А. Смит выводит свою классификацию прав: люди уязвимы физически, психически и в том, что касается внешних условий их жизни. Отсюда следуют право на жизнь и здоровье, право на личную свободу и право на собственность. Наряду с этими правами, которые имеет каждый человек, поскольку он человек, существуют частное, семейное и публичное право.
Таким образом, А Смит предстает как теоретик естественного права в традициях Гуго Гроция. Как и Г. Гроций, он исходит из примата личных прав, восходящих не к воле законодателя (в конечном счете, Бога), а к нравственным свойствам индивидов, у А Смита — прежде всего к их уязвимости. Каждый человек, поскольку он человек, имеет право на уважение со стороны других людей и на защиту со стороны государства. Можно отметить по меньшей мере два следствия этого положения. Первое касается представления А Смита о справедливости. Для него справедливость — негативная добродетель, ее основной принцип — никому не вредить. Делать добро другим в положительном смысле, с целью уменьшить или увеличить счастье, достичь большего равенства и прочее — эти добродетели не принадлежат к сфере абсолютного, правового долга, а лишь к области благожелательности и благотворительности, долга любви к ближнему; к области желаемого, но не должного. Второе следствие касается трактовки государства как либерально-правового государства. Главная задача власти — следить за тем, чтобы права и свободы граждан не нару¬
280


Экономическая антропология
шались ни согражданами, ни внешними врагами. Граждане должны питать чувства сопричастности, совершать по отношению друг к другу добрые дела, выходящие за рамки правовых обязанностей.
В либеральном правовом государстве, каким оно видится А. Смиту, роль “незаинтересованного наблюдателя”, “беспристрастного судьи” берет на себя государственная власть. Принцип, положенный А. Смитом в основу объяснения экономического действия, — это не рациональная максимизация пользы, а принцип обмена. Этот принцип имеет структурное сходство с принципом симпатии: это принцип коммуникации; обусловливающий возможность поставить себя на место другого, согласовать свои интересы с общими, добиться взаимопонимания. А. Смит выражает мнение, что обмен имеет нечто общее с убеждением, а в “Лекциях о праве” отстаивает тезис, что обмен и убеждение связаны между собой: “Если мы углубимся в исследование принципа..., составляющего условие обмена, то ясно, что этим принципом будет естественная склонность убеждать, присущая каждому из нас. Предложить кому-то шиллинг — дело, кажущееся столь простым и ясным, — на деле означает предложить аргумент, способный убедить кого-то поступить так-то и так-то выгодным для него образом”5.
Если мы будем иметь в виду это риторическое обоснование акта обмена, то сможем обобщить и сформулировать критические аргументы А. Смита в адрес национальных экономических систем его времени: их проблема в том, что они не суть такие системы коммуникации, в рамках которых каждый мог бы воспользоваться своим правом убеждать других в ценности своего труда или своего товара. Они являются системами ограниченной коммуникации, где отдельные группы — прежде всего группы торговцев и работодателей — заключают соглашения о ценах и заработной плате и пользуются своей близостью к властям, для того чтобы обезопасить себя от угрозы свободной конкуренции, вводя запреты на импорт, таможенные пошлины и налоги. Смитова критика меркантилизма — это не просто критика плохой внешнеэкономической политики, но еще и критика той несправедливости, которую олигархические круги совершают по отношению к другим слоям населения.
В “Богатстве...” А. Смит в одном месте говорит об основном мотиве человеческого действия — улучшить свои жизненные обстоятельства — как о “желании, (...) присущем нам с рождения и не покидающем нас до могилы” (II, 28). Это побуждение мыслится не чисто экономически; скорее, А. Смит, имеет в виду динамику возникновения все новых потребностей и их удовлетворения, причем большую роль играют эстетические потребности. Стремление улучшить условия своей жизни движет как развитием отдельных индивидов (насколько то позволяет их свобода), так и историей народа в целом.
Жизнь есть соревнование: этот образ, известный столь различным источникам, как послания апостола Павла и труды Т. Гоббса, встречается и у А. Смита (в его теории — в контексте проблемы справедливости). Каждый человек по мере возможного заботится о самом себе, а не ждет милостей от другого — ив этом, по А. Смиту, состоит его долг. Но в то же время он старается и превзойти
281


Раздел 7
других, и это, разумеется, тоже в порядке вещей, но лишь до тех пор, пока при этом ему удается уважать право других людей поступать точно так же по отношению к нему. Представление о свободном рынке как о возможном состязании без посредника и судьи, борьбе, где выигрывает самый отчаянный, А. Смиту совершенно чуждо. А Смит — не сторонник вседозволенности, а ордолибе- рал. Свободный рынок предполагает государство (и государство отнюдь не слабое). Система естественной свободы и права, которую требует А Смит, представляет собой либеральное правовое государство6.
Стремление улучшать жизненные условия служит также объяснением исторического развития народов и культур. А Смит исходит из того, что разум в смысле экономической рациональности имеется у многих людей — хотя бы в какой-то степени — и просвещение может способствовать его развитию. Ведь, как правило, если индивиды преследуют свои личные интересы, то для общего блага это оказывается лучше, чем то, когда ссылками на общее благо кто-то пытается прикрыть корпоративный, частно-групповой интерес. Разум в более широком смысле, а именно в смысле долгосрочного общественного планирования и контроля, по возможности осуществляемого совершенно новыми, рациональными институтами, А. Смит считает недостижимой иллюзией, на которую опасно полагаться.
Образ человека, получивший выражение в трудах А Смита, можно обобщить следующим образом. Человек — уязвимое и лишь в ограниченной степени рациональное существо, руководимое собственными движущими силами. Он пытается улучшить свою жизнь и знает, что ему при этом надлежит считаться с другими, теми, кого он уважает и кому должен служить, если хочет, чтобы они послужили ему. Стоит ли за всем этим эгоизм в качестве последнего и коренного мотива? Этот вопрос не имеет большого значения. Для него очевидно, что, с одной стороны, большинству людей свойственны себялюбие и лишь ограниченное великодушие, но с другой — что большинство людей ради своего ребенка или ради друга способны отречься от всего. Основная проблема для А. Смита — не эгоизм отдельного человека, а пристрастность группы. Теоретическое решение этой проблемы в его нравственной философии дает “незаинтересованный наблюдатель”, в экономической науке — “свободный рынок”, а в политике — “система естественной свободы и права”. А Смита можно отнести к тем представителям реалистической антропологии, которые видели подходящую среду обитания для человека в либеральном правовом государстве7.
Всякий, предлагающий другому сделку какого-либо рода, предлагает сделать именно это. Дай мне то, что мне нужно, и ты получишь то, что тебе нужно, — таков смысл всякого подобного предложения. Именно таким путем мы получаем друг от друга значительно большую часть услуг, в которых мы нуждаемся. Не от “благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к их гуманности, а к их эгоизму, и никогда не говорим им о на¬
282


Экономическая антропология
ших нуждах, а об их выгодах. Никто, кроме нищего, не хочет зависеть главным образом от благоволения своих сограждан”8.
Если рассматривать этот отрывок изолированно, его легко истолковать в том смысле, что А. Смит исходит из гармонии личных интересов. Всякий участник рынка — эгоист, он ведет свой расчет, ориентируясь на такой же эгоизм других. Если же учесть контекст, то картина будет несколько иной. Речь идет о торговле и обмене как о некоторого рода взаимном убеждении. Для А. Смита достоинство человека предполагает способность ценить себя и быть интересным для других.
Индустриальному капитализму необходимо было рациональное обоснование для индивидуализма. Когда на протяжении одного столетия или двух до начала индустриализации прежняя земледельческая цивилизация приходила в упадок, когда расширялась торговля и множились города, разраставшееся купечество, заинтересованное в свободе торговли, кредитировании и развитии рынков, обусловило возникновение новой концепции личности, где человек рассматривался как атом... Каждый индивид имел право обладать собственностью, приобретать товары, заключать сделки, преуспевать или голодать в зависимости от степени собственной активности, мог выбирать себе религию и заниматься устройством личной жизни. Иначе говоря, представлял неделимую, неразрешимую, базовую частицу общества.
V.
Тоффлер Э. Третья волна / Э. Тоффлер. — М. : ООО “Издательство ACT”, 2002. — С. 195.
Для К. Маркса типичный человек буржуазного общества — тот, о котором говорит и А. Смит (как и Дж.С. Милль), — это не истинный человек, а человек экономический. Этот человек считает себя владельцем товаров, то есть благ, которые производятся для обмена; основной его мотив — иметь, главное желание — иметь как можно больше. Он действует последовательно-эгоистически, другие люди интересуют его лишь как средства для увеличениня его собственной пользы. Тем самым предметы получают власть над людьми. Пример — деньги. У кого нет денег, тот не стоит ничего. Некредитоспособный человек не имеет никаких достоинств. Тот, кто делится с другим своим несчастьем, поступает как самое презренное ничтожество. Здесь сказывается то, что в буржуазном обществе люди далеки от своего собственного определения, “отчуждены”. Человечным было бы, если бы каждый производил для других, чтобы удовлетворить их потребности.
Таким образом, истинный человек, согласно К. Марксу, — альтруист, для которого имеет значение счастье каждого другого человека. Совершенно логично получается, что последним определением для него оказывается жизнь без частной собственности и обмена, без товара и денег, без власти человека над человеком. На пути к этой цели необходимо преодолеть некоторые препятствия, ведь трудно ожидать, что отчужденные люди так легко дадут убедить
283


Раздел 7
себя. Революция, диктатура пролетариата, насилие, тирания партии понимаются как этапы того пути, что приведет не куда-либо, а к анархии. Такова логика террора, выводимая из антропологии “доброго человека”, как только “эта антропология становится политической”9.
Образ человека у А. Смита реалистичнее, а его представление о добром общественном порядке скромнее, чем у К. Маркса. Его прогрессизм, оптимизм не наивны, полностью дифференцированы, пронизаны телеологическим мировоззрением и надеждами эпохи начала промышленной революции. Оправдались они лишь отчасти. В связи с этим по-новому актуализируется проблема “человека экономического” (homo oeconomicus) в отдельной дисциплине, получившей название экономическая антропология. Каковы ее стоки?
7.2. 	Экономическая антропология: истоки
Предмет экономической антропологии возникает как одно из направлений в социокультурной антропологии. Экономическая антропология квалифицируется как субдисциплина, изучающая особенности хозяйственной (экономической) жизнедеятельности в традиционных, доиндустриальных обществах.
Термин “экономическая антропология” стал использоваться с 1927 г., но первые фундаментальные исследования были опубликованы ранее. Речь идет о цикле работ Б. Малиновского “Аргонавты западной части Тихого океана” (1922), “Преступление и обычай в обществе дикарей” (1926) и “Сексуальная жизнь дикарей Северо-Западной Меланезии” (1929). Существенную роль в развитии экономической антропологии сыграл труд М. Мосса “Очерк о даре” (1925). Безусловно, у названных исследователей были предшественники. Среди них Н.И. Зибер, автор труда “Очерки первобытной экономики” (1881), и К. Бюхер со своим трудом “Возникновение народного хозяйства” (1893)10.
Экономическая антропология во многом продолжила традиции немецкой исторической школы в политэкономии. В центре внимания антропологов оказывались те же проблемы, которые интересовали экономистов исторического направления, — обусловленность экономических процессов особенностями культур, идея о специфическом, ином по сравнению с развитым товарным обществом, типе хозяйства в первобытном обществе, в традиционных культурах охотников и собирателей и первых стадиях земледелия. Большинство антропологов отрицали возможность применения господствующих в то время в экономической науке концепций для изучения экономики традиционных культур.
Экономическая антропология актуализировалась на развитии и утверждении концепции “экономического человека”, истоки концепции которого находятся в атомистическом материализме Т. Гоббса и экономической теории А. Смита. Ключевые положения Т. Гоббса: человек стремится к выгоде, пользе, и только к ней; человек обладает неизменной эгоистической природой и ве¬
284


Экономическая антропология
дет войну против всех (конкуренцию) в погоне за прибылью; разум, рациональность человека состоит в исчислении (вычислении) пользы (выгоды). Аналог рационального действия человека — счетная машинка (арифмометр). В действительности объективно существуют только отдельные единичные объекты. Не существует классов, типов, видов, есть лишь скопление единичных индивидов (номинализм). Последнее положено в основу методологического индивидуализма — методологии современной экономической теории. Кроме этого в ней отрицается существование каких-либо целостностей, есть лишь своеобразие элементов, которое в механической сумме образует целое11.
Как уже говорилось, А. Смит в своем классическом труде “Исследование о причинах и богатстве народов”, следуя Т. Гоббсу, объявил эгоизм наиболее продуктивным способом поведения людей. Впоследствии в политэкономии сложилась формула, разделяемая многими экономистами по сей день. Она гласит, что эгоистические интересы отдельных индивидов посредством конкуренции послужат благу всех. Данное утверждение, как и многие другие положения маржинализма, есть предмет веры и до сих пор не подтверждено фактически. Не случайно поэтому, что в середине XIX в. многие ученые-экономисты разочаровались в классической политэкономии и обратились к социалистическим и коммунистическим идеям как основе экономического анализа.
В результате маржиналистской революции произошли изменения в трактовке предмета исследований. Если в классической политэкономии А Смита и других ученых объектом исследования была хозяйственная жизнь (страны или группы людей), то теперь предметом анализа становятся изолированные индивиды, выступающие на рынке как независимые субъекты. Если в предшествовавших концепциях изучение осуществлялось со стороны предложения (то есть со стороны предпринимателей, торговцев и т. д.), то в маржина- лизме анализ осуществлялся уже со стороны спроса (то есть объектами анализа становились потребители, или все люди)12. Маржиналисты, не отрицая существования и иных экономик, кроме капиталистической, притязали на создание универсальной экономической теории, в равной степени относящейся ко всем экономическим системам без исключения. Но это фактически означало не что иное, как отрицание качественного различия между экономическими системами, сведение его к различию в степени. И в полном соответствии с этим утверждение о том, что отличие первобытной экономики от рыночной носит не качественный, а всего лишь количественный характер, содержится в работах всех западных исследователей экономики доклассового общества, придерживающихся маржинализма, не исключая и современных.
Маржинализм внешне действительно выступает как универсальная экономическая теория, не несущая в себе ничего специфически капиталистического. Исходным его пунктом является утверждение, что количество благ (вещей, услуг) и средств, с помощью которых эти блага создаются, всегда ограниченно по сравнению с человеческими потребностями. В результате перед каждым человеком с неизбежностью встает проблема экономии, проблема наиболее экономного распределения благ между альтернативными нуждами, а средств —
285


Раздел 7
между альтернативными целями. Он должен тщательно рассчитывать с тем, чтобы из всех возможных вариантов распределения выбрать такой вариант, который обеспечивал бы максимальное удовлетворение потребностей, максимальную отдачу. Человек, утверждают маржиналисты, по самой своей природе всегда стремится к рациональному калькулированию, “максимизации”. И маржинализм, выражая эту сущность человека, является теорией рационального выбора, теорией наиболее экономного, наиболее эффективного распределения средств вообще, производственных ресурсов в первую очередь, между альтернативными целями, является универсальным экономическим учением13.
Итак, согласно маржинализму, индивиды ориентируются только на личные предпочтения, игнорируя традиции и нормы, принятые в обществе. С их точки зрения, существуют только силы отталкивания или “безличного безразличия”. Таким образом, в обществе отсутствуют горизонтальные связи, игнорируется активное и тесное взаимодействие людей друг с другом. Притягивает всех изолированных индивидов выгода, польза, получаемая в результате операций на рынке, который “невидимой рукой” манипулирует ими. Притяжение же людей друг к другу исключается из модели человека маржиналистов. Его место занимает стремление к выгоде-прибыли. Особенностью “человека экономического”, в отличие от Робинзона Д. Дефо, является пассивность. “Экономический человек” лишь должен сделать выбор, предварительно просчитав максимальную выгоду. Внешняя действительность (рынок, политические выборы) предлагает ему явно или неявно набор вариантов будущих действий, а он лишь должен выбрать какой-то из предложенных. “Экономический человек” не формулирует проблему, задачу, исходя из сложившихся условий (это уже сделано за него), и не стремится ее решить. Он лишь выбирает тот или иной готовый ответ, часто случайно, ввиду недостатка информации и времени. Наконец, важнейшим качеством “экономического человека” (и соответственно, индивида вообще) является неуклонный рост потребностей как естественная человеческая черта. Данное положение весьма спорное, поскольку рост потребностей — это результат воздействия рынка, рекламы и общего давления товарного образа жизни14.
Система рыночной экономики вознаграждает тех персон, которые — на основе "строго расчета” — категорически и без оглядки на побочные житейские издержки устремлены к максимальному личному успеху, поскольку только так они могут в жесткой конкуренции добиться решающего сравнительного превосходства над своими конкурентами в соотношении прибыли и затрат, которое делает их победителями, а их соперников — проигравшими. Тот, кто прошел этот "отбор”, может оставаться на "свободном” рынке в качестве свободного хозяйствующего субъекта.
V
Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 34.
286


Экономическая антропология
Итак, еще раз отметим особенности “экономического сознания” и черты поведения “человека экономического”: он стремится к максимальной прибыли, максимально рационален в своем поведении (вычисляет, рассчитывает каждый шаг), относительно пассивен (лишь высчитывает наиболее выгодный выбор), руководствуется такими чертами, как алчность и жажда наживы, жадность, страсть к накоплению. Он представляет собой рационалистично-эгоистического индивида, существующего безлично, вне связей с другими людьми. Аномальным (патологическим) для него являются систематические отступления от принципа предельной полезности. Следует иметь в виду, что проблема максимизации выгоды-пользы при ограниченных ресурсах существует в реальности индустриального общества (необходимость приобретения тех или иных благ при ограниченности доходов). Но существует ли такая ситуация в каких-либо аспектах в традиционном обществе? Применимы ли к описанию хозяйственной жизни в традиционном обществе категории формальной экономической науки? На этот вопрос и попытались дать ответ основатели собственно экономической антропологии в представлении ее представителей, обратившихся к анализу особенностей ведения хозяйства в традиционном обществе охотников и собирателей, а также ранних форм земледеления. Американский антрополог М. Салинз в своей работе “Экономика каменного века” (1973) на конкретных примерах жизнедеятельности различных народов рассматривает центральную проблему экономической антропологии — сравнительный анализ индустриальной бизнес-модели и реального поведения людей в процессе решения хозяйственных задач в традиционном обществе. Американский антрополог развенчал мифы, касающиеся жизни людей на ранних стадиях развития хозяйства. Один из наиболее распространенных мифов об охотниках и собирателях состоял в том, что они живут на пределе физических возможностей, работают от зари до зари и, тем не менее, нередко остаются голодными. Другими словами, их система хозяйствования может регулярно давать сбой в обеспечении продуктами питания. В результате люди постоянно находятся в состоянии стресса, привыкли к жесткости в отношениях друг с другом, изнурены тяжелейшим трудом и подвержены болезням. Общая картина жизни почти как по Т. Гоббсу — люди постоянно напряжены, агрессивны и почти ведут войну друг против друга, пытаясь как-то выжить. Примерно такая же картина рисовалась и для обществ ранних форм земледелия.
Американский исследователь противопоставил этому мрачному образу жизни “ранних людей” противоположный тезис об обществе ограниченного изобилия. М. Салинз отмечал, что изобилие возможно в двух случаях: “потребности можно легко удовлетворить либо много производя, либо немного желая”15. Круг потребностей и желаний охотников предопределен природными условиями и традициями народа, к которому они принадлежат. В связи с этим М. Салинз приводит слова французского философа Д. де Траси о том, что “у бедных наций люди ощущают довольство”, в то время как у богатых наций “они в большинстве своем бедны”16.
287


Раздел 7
Результаты длительных исследований жизнедеятельности отдельных общин, наблюдений за каждодневным поведением отдельных людей в традиционном обществе позволили М. Салинзу сделать выводы. В обществе охотников и собирателей отсутствует погоня за ростом добываемых продуктов. В нем отсутствует даже идея такого поведения. Аборигены тратят мало времени на работу по жизнеобеспечению и много — на общение, уход за детьми, сон17.
Человек в традиционном обществе, согласно М. Салинзу, “относительно свободен от материального прессинга”, проявляет “недостаточную заинтересованность в развитии технологической оснащенности”18. М. Салинз подчеркивает, что по отношению к охотникам и собирателям нельзя сказать, что они сдерживают свои потребности или подавляют свои желания. Он полагает, что подобный подход предполагает наличие “экономического человека”, отсутствующего в культуре традиционных народов. Именно существование матрицы “экономического человека” “предполагает добровольный отказ от жажды наживы, способность к которой никогда не была развита, и подавление желаний, о которых никогда не было речи. Это не означает, что охотники и собиратели обуздали свои материальные импульсы; они просто не сделали из них института”19.
Особым правилам подчиняются и процессы обмена в изучаемых антропологами обществах. Внутриобщинный обмен подчиняется традиции и исключает конкуренцию. Межобщинный обмен играет значительную роль в жизни аборигенов. Но главная задача этого типа обменов — коммуникационная, установление дружеских чувств между участниками обмена. Если этого не происходило, то задача обмена считалась невыполненной. “Мы имеем дело с обществом, — писал М. Салинз, — где в контексте отношений и форм обмена не предполагается получить выгоду за чужой счет”20.
Описывая межобщинный обмен, американский антрополог отмечал, используя слова А. Рэдклифф-Брауна, что “каждый мужчина и каждая женщина пытались превзойти друг друга щедростью. Там было своего рода дружелюбное соревнование: кому удастся раздать наибольшее количество ценных подарков”21. Важнейшей чертой обмена в традиционном обществе М. Салинз выделял взаимную обязанность быть щедрыми. Тех, кто не склонен к выполнению этой обязанности, постепенно “разлучали” с процессами обмена, вытесняли из круга участников. М. Салинз пришел к выводу: “Рынки в подлинном понимании этого названия в Меланезийских обществах отсутствуют. Скорее всего, их нет и ни в каких архаических обществах вообще”22.
Таким образом, индивиды существуют в традиционных обществах неизолированно и небезлично. Их действия, в том числе в сфере хозяйственной жизни, вплетены в сложные сети социальных взаимодействий, в процессе обмена образуются партнерские отношения. У них нет проблемы рационалистического выбора, так же как и стремления к максимизации выгоды. Жадность, скупость, желание обогатиться за чужой счет, рациональное, а не эмоциональное отношение к людям не приветствуется среди меланезийцев, так же как и среди других дотехнологических народов. Экономическое сознание не содержит
288


Экономическая антропология
стремления к обогащению, в нем слабо развито чувство собственности, а самое главное качество поведения — щедрость. Обмен служит в первую очередь налаживанию коммуникации, общению. Огромную часть свободного времени аборигены тратят на общение друг с другом и исполнение различных ритуалов, общая задача большинства которых — опять же коммуникация, поддержание чувства идентичности, мы-единства23.
Итак, если проводить сравнение с “экономическим человеком” на самом общем уровне, все равно различия с человеком традиционного общества, общим вектором его экономики будут огромны. В некоторых аспектах в традиционном обществе распространены противоположные модели поведения в экономической сфере. Это обстоятельство рельефно подчеркивал Н. Миллер, автор обобщающей работы об экономической антропологии, написанной в 1930-е годы. Описывая образ жизни в традиционном обществе, он отмечал, что “своекорыстные чувства или совсем отсутствуют, или быстро перевешиваются давлением коллективных требований через обращение к личному тщеславию индивида. Богатство, как думается, состоит не столько в обладании, сколько в даче и отдаче, в постоянном распределении или циркуляции ценностей от человека к человеку. Так как побуждение к активному распределению проистекает из социальных чувств личного достоинства и престижа, то отсюда следует, что экономическая жизнь не управляется простой, количественно рассчитанной выгодой. Этот тип обмена скорей характеризуется этикетом и формализмом”24. Неслучайно абсолютное большинство экономических антропологов настаивало на существенных различиях экономики традиционных обществ и индустриальных стран. Основное отличие они видели в фундаментальном, часто определяющем значении социокультурных факторов для хозяйственной деятельности и в осознании этого процесса индивидами (экономического сознания).
Так, по мнению Р. Ферса25, в “примитивных общностях индивид как экономический фактор персонофицирован, а не анонимен. Он занимает определенное экономическое положение в силу конкретного социального положения. Переместить его — экономически означает нарушить социальный порядок”26. Р. Ферс большое значение придает фактору престижа в функционировании первобытной экономики и критически относится к прямому переносу положений маржинализма на экономику традиционного общества. Перечисляя формы обмена и распределения, существующие в традиционном обществе, он подводит итог: “Все это — экономическое поведение, ибо связано с выбором способа распоряжения богатством. Но оно не исчерпывается идеей, что максимизация удовлетворения материальных потребностей является экономической целью”27. Р. Ферс отлично осознает, что экономика есть средство, а не цель общества. Он уверен, что “экономическая деятельность подчинена социальным целям. Только путем изучения этих целей можно увидеть, как действует отдельная экономическая система”28.
По мнению более радикальных критиков универсальной экономической теории, именно особенности культуры и воздействие ее отдельных элементов
289


Раздел 7
обеспечивают функционирование экономической системы в традиционном обществе. “Обычай и закон, магия и религия кооперируются в побуждении индивида к подчинению правилам поведения, которые, в конечном счете, обеспечивают его функционирование в экономической системе”29. “Элементы экономики погружены в неэкономические институты, экономический процесс институализирован посредством родства, брака, возрастных групп, секретных обществ, туземных ассоциаций и публичных торжеств”30.
...Замена индустриальной прибыли спекулятивным барышом, ценностей творчества — ценностями комфорта, мало-помалу развенчала индивидуалистический идеал и открыла сначала для правящих классов, а затем и для народных масс дорогу к тому, что мы называем буржуазным духом, который представляется нам наиболее ощутимым антиподом всякой духовности. Каковы его ценности? Он горделиво хранит вкус к силе, но силе легковесной, перед которой деньги устраняют любое препятствие, готовясь к фронтальному наступлению; к силе, которая гарантирована от всякого риска, которой обеспечена безопасность. Таковой была ничтожная победа, о которой мечтает и богач нынешних времен; спекуляция и автоматизм сделали ее доступной любому.
Мунье Э. Манифест персонализма / Э. Мунье. — М. : Республика, 1999. — С. 276.
Культурные ценности, принятые в данном обществе, влияют на понимание смысла труда, значение хозяйственной деятельности и, что весьма существенно, во многом предопределяют функции обмена в дотехнологических культурах. М. Салинз показал в своих работах по крайней мере вторичность материальной стороны обмена, иной общий смысл рынков в архаическом обществе31. Но при этом в его исследованиях не всегда получали полноценное отражение всесторонний анализ, раскрытие всех особенных черт обмена в традиционном обществе. Более последовательным описанием обмена и смысла труда в традиционном обществе является работа Б. Малиновского о жизни аборигенов на Тробрианских островах, общества которых находятся на такой стадии земледелия, как садоводство, и представляют собой довольно развитые социальные организмы32.
Ведущим моментом в организации труда и производства на Тробрианских островах является престиж, звание хорошего работника. Немаловажным также считается эстетический аспект хозяйственной деятельности. Естественно, что такой образ туземца не соответствовал экономической мифологии, распространенной во многих трудах западных ученых. Б. Малиновский развенчал миф о дикаре-лентяе, беспечном и избегающем всяких усилий, ожидающем щедрых плодов тропической природы, которые сами упадут ему в рот. “Истина, наоборот, такова, что туземец может и упорно трудиться, <...> работая систематически, стойко и целенаправленно, не ожидая, что настоятельные потребности вынудят его трудиться”33. В земледелии туземцы производят боль¬
290


Экономическая антропология
ше, чем могут потребить. Много времени и труда затрачивается в эстетических целях. Огороды и местность вокруг них должны быть опрятны и красивы.
В свете новых фактов, а также других обстоятельств естественно, что Б. Малиновский называет фикцией представление о “первобытном экономическом человеке”, который во всех своих действиях руководствуется рационалистическими, индивидуалистическими интересами достигать своих целей с минимальными затратами. Мотивы деятельности туземца имеют комплексную социальную (коллективную) и традиционную природу. Он способен работать хорошо, производительно и систематически при наличии эффективного для него (и предопределенного культурой) стимула, будь то престиж, традиция или обычаи племенной жизни. Прибыль не является для него стимулом, поэтому туземец нередко плохо работает под руководством миссионеров. В связи с этим Б. Малиновский дает очень важное объяснение таких случаев. Туземец адекватно осуществляет жизнедеятельность в привычных для него культурных условиях. “Если вы вырвете человека из его социальной среды, то тем самым лишите его почти всех стимулов моральной устойчивости, экономической производительности, даже интереса к жизни”34. (Сейчас подобное явление называется культурным или модернизационным шоком.)
Исследование Б. Малиновского вносит дополнительные штрихи в особенности экономического сознания и поведения в традиционном обществе: оно показывает сложную систему взаимодействий, образующих целостный организм — культуру (социум). В дополнение к положениям М. Салинза о влиянии культурных особенностей на хозяйственную сферу Б. Малиновский отстаивает тезис о включенности экономических процессов в социокультурную структуру; в его работах появляется положение об экспрессивном характере труда (труд сам есть цель) наряду с инструментальным аспектом его функционирования (труд есть средство жизнеобеспечения общности); Б. Малиновский выделяет эмоционально-психологический и эстетический аспекты труда и обмена; он выдвигает на первый план престижно-статусное значение труда и экономической активности в целом; английский антрополог подчеркивает доминантность щедрости как принципа экономического поведения и нормы для традиционного общества, тогда как скупость, своекорыстность есть патология для тробрианцев; отмечается приоритет сотрудничества, социальных связей среди аборигенов по сравнению с эгоистическим индивидуализмом; на основе анализа образа жизни тробрианцев отрицается эквивалентность разумного, исчисляемого рационального и, соответственно, выгодного (так как разумно и выгодно здесь быть щедрым). В связи с этим различаются и представления о норме и аномальности поведения; в жизнедеятельности тробрианцев, как и охотников и собирателей, описанных М. Салинзом, приоритет имеет личностное общение друг с другом внутри общности, с детьми и соседями. Основная задача межобщинного обмена — налаживание коммуникации; основное содержание экономического сознания связано с культурной интерпретацией значения труда и обмена35.
291


Раздел 7
На основании выделенных ключевых положений, касающихся экономического сознания и поведения в традиционных обществах, за период 1925— 1970 гг. было опубликовано огромное количество работ, посвященных хозяйственной жизни в традиционных обществах, находящихся в различных уголках Земли. Практически все они в той или иной форме подтверждают выводы ученых, и самый главный из них — существенное влияние на хозяйственную жизнь социально-структурных и культурных особенностей. Вполне закономерен в связи с этим вопрос о возможном влиянии разнообразия культур на экономическое поведение и экономическое сознание в индустриальных странах. В начале XX в. ответить на него было очень трудно, так как развитые индустриальные страны были достаточно близки по культуре, и их экономическое развитие различалось деталями. Но уже после Второй мировой войны появляются существенные различия для того, чтобы разделить все развитые индустриальные страны на два типа экономических систем: более жесткую англо-американскую экономическую форму организации труда и более социально ориентированную континентальную систему развитого товарного производства, существующую в Европе. В 1950—1970 гг. большая группа стран из Азии и Ближнего Востока вовлекается в систему индустриализма, в них происходит бурное развитие капитализма. В 1960—1970 гг. многие экономические антропологи перешли от изучения традиционных обществ Океании, Австралии, Африки и Южной Америки к изучению крестьянских хозяйств в странах, ставших на путь индустриального развития. Предметом экономической антропологии становится разнообразие индустриализма в новых капиталистических странах, которые стремились не потерять свое культурное разнообразие и специфику. У антропологов расширяется предмет исследования. С одной стороны, становятся объектом анализа влияние процессов модернизации на культуру» а с другой — не менее существенное влияние культурных особенностей на своеобразие экономических процессов. Появляется широкая сфера исследований экономики и культуры. В 1990-е годы публикуется вначале статья, а затем монография С. Хантингтона “Столкновение цивилизаций” (1996), основной тезис которой — фундаментальность и первичность культурных различий по сравнению с политическими и даже экономическими36.
Экономическая теория маржинализма, возродившись в 1970-е годы и превратившись в единственно правильную теорию, не претерпела значительных изменений в трактовке основных понятий и особенностей поведения человека. Правда, существенным изменениям был подвергнут предмет экономической науки. Еще в начале XX в. значительное влияние в маржинализме приобрело универсалистское направление, получившее затем широкое распространение. Особая заслуга в этом принадлежит Л. фон Мизесу, представителю новоавстрийской школы экономики. В чем состояла основная направленность изменений в предмете экономического анализа? В расширении его сферы и в распространении на нее все тех же принципов исследования (образца XVII в.). От рационального выбора в условиях ограничений универсалисты перешли к анализу любого рационального выбора человека. Не все экономисты согласны с
292


Экономическая антропология
выведением понятий этой науки за ее границы, но они констатируют данную объективную тенденцию. Например, с принципами универсализма не согласен российский ученый В.С. Автономов, Тем не менее, он вынужден признать претензии новой экономики на все сферы деятельности человека: “Эта готовность исходить из предпочтений любого содержания как данности позволяет применять экономический анализ к любому человеческому поведению и дает экономической теории основания претендовать на статус универсальной социальной науки”37. Дальнейшая эволюция сферы применения экономической теории состояла в анализе деятельности человека вообще (поскольку любая деятельность содержит выбор). У Л, фон Мизеса это имело вид цепочки высказываний: “Всякая деятельность человека рациональна. Вся рациональная деятельность есть предмет экономического анализа. Вся деятельность человека — предмет экономического анализа”.
Последний этап экспансии теории экономики состоялся в конце XX в., когда на основе маржиналистской теории было выдвинуто положение о новой общечеловеческой культуре — консьюмеризме, которая в результате глобализации должна распространиться по всему миру (культурный империализм и цивилизационное насилие). В соответствии с этим в мире должна быть лишь одна модель экономики и одна монетарно-либеральная теория экономики. Таким образом, из абстрактной теории (пусть даже универсальной для социальных наук) маржинализм вместе с “человеком экономическим” превратился в модель практического поведения, внедряемую по всему миру. Содержание консьюмеризма было адекватно отражено на рекламном плакате, висевшем в течение нескольких месяцев на Садовом кольце в Москве: “Три доллара лучше, чем два — вот и все принципы”.
В конце XX — начале XXI в. в экономической науке явно проявляется тенденция исследовать значение культуры для функционирования экономики. Наиболее интересны в этом плане страны, где доминирует буддизм (Таиланд, Ньянма, Шри Ланка, Камбоджа и Лаос) и учение Конфуция (Китай, Япония, Корея и Вьетнам). Чем же отличается организация хозяйственной жизни в связи с доминированием той или иной религии? Отношением к труду, собственности, богатству и нищете, соотношением человека и продукта труда, мотивацией к труду и т. д. Но, видимо, наиболее существенным отличием образа жизни во всех указанных странах будет совершенно иное, в отличие от западной модели, понимание функционирования индивида. Безусловно, что в буддийских странах понимание индивида и его роли отличается от конфуцианского, но они близки друг к другу. Их близость определяется неприятием доктрины атомизированных, независимых друг от друга индивидов с их эгоистическими, корыстными интересами38. Данная ситуация заслуживает отдельных исследований, которые должны показать иные пути развития и взаимодействия человека и экономики.
На эту проблему постоянно указывают современные исследователи, политики, экономисты. В частности, не лишено оснований утверждение, что неумеренное насаждение рационалистической модели поведения “человека эко¬
293


Раздел 7
номического”, насильственное продавливание “новых общечеловеческих ценностей” в виде квазикультуры консьюмеризма (общества “купи-продай”, общества потребления), обязательной для всех культур и народов, является одной из причин кризиса индустриализма в целом. Это касается хозяйственной жизни (экономики) и ценностных ориентиров в жизнедеятельности людей. Что стало причиной нынешнего состояния экономики? Жадность, обман и неудержимая патологическая страсть к наживе, при этом для самых богатых — совершенно бессмысленная, так как на состояния миллиардеров уже нечего купить, они превышают стоимость всего, что произведено на Земле. По-новому зазвучала тема дара, которая является одной из центральной в экономической антропологии. Необходим отказ от модели перепотребления, существующей в развитых странах, которая давно стала не столько экономической, сколько индустриально-культурной формой жизнедеятельности. Именно опережающее потребление остается источником кризисных явлений в культуре индустриальных стран39.
Радость и гордость капиталистического предпринимателя от сознания того, что при его участии многим людям “дана работа”, что он содействовал экономическому “процветанию” родного города в том ориентированном на количественный рост населения и торговли смысле, который капитализм вкладывает в понятие процветания, — все это, безусловно, является составной частью той специфической и, несомненно, “идеалистической” радости жизни, которая характеризует представителей современного предпринимательства.
V
Вебер М. Избранные произведения / М. Вебер. — М. : Прогресс, 1990. — С. 94.
Таким образом, сложность современного момента в том, что уже сегодня необходимо переориентировать систему ценностей индустриального мира с безличной прибыли на реального человека, удовлетворение его потребностей и развитие его способностей (Лоренц, Фромм, Маслоу, Пенней)4°. Необходимо пересмотреть и отказаться от показателя роста как приоритетной цели для всей экономической системы41, от истерического поклонения росту и другим мифологемам индустриализма-монетаризма. Человечество должно стать на путь понимания уже накопленных данных и технологических изменений. Именно понимание должно оставаться сутью образования и отношения человека к окружающему миру людей. Человечество должно вмешиваться в процессы стихийных экономических процессов, а не ждать, пока гигантский коллапс накроет мир.
В послании потомкам “Экономические возможности для наших внуков” (1929) Дж.М. Кейнс рассматривал время, когда будет относительное изобилие товаров и появится возможность жить мудро и в согласии с миром. По его прогнозу, это время наступит примерно через 100 лет, т. е. приблизительно в 2020-х годах. Именно “когда накопление богатства перестанет быть обще¬
294


Экономическая антропология
ственно значимым, глубокие изменения произойдут и в моральных установках. Мы сможем отбросить многие псевдоморальные принципы, которые преследовали нас в течение 200 лет, когда мы возвели некоторые наиболее отвратительные свойства человеческой природы в ранг наивысших добродетелей. Жажда денег как средства накопления, в отличие от способа достижения радостей и целей жизни, будет рассматриваться как то, чем она в действительности является, — как болезненная страсть”. Правда, в конце послания Дж.М. Кейнс предупреждал: “Однако не спешите! Время еще не пришло. Еще 100 лет мы должны притворяться, что черное — это белое, а белое — это черное, ведь в подлости есть польза, а в благородстве — нет. Так что ростовщичество, алчность пока еще остаются нашими божествами”42. Поэтому необходимы изменения в ценностных ориентациях наряду с экономическо-финансовыми мерами, трансформация в экономическом сознании вместе с реформами в хозяйственной жизни развитых индустриальных стран. Нужно менять символы веры с либерального монетаризма на действительный гуманизм, тем более что либеральные мифы в очередной раз потерпели крах. Безусловно, это дело будущего. Какого именно — покажет ход глобальных процессов в ближайшие годы.
7.3. 	“Экономический человек” в модификациях экономической теории философии экономики
Главными компонентами каждой экономической теории, демонстрирующей модель человека, являются гипотеза о доступной ему информации и определенное представление о физических, а главное, интеллектуальных возможностях человека, а также гипотеза о целевой функции экономической деятельности.
Ретроспекция истории экономической мысли позволяет эксплицировать следующие модели человека, являющиеся основанием экономической антропологии, составной части философии экономики: идущий от А. Смита “компетентный эгоист”, или “экономический человек”, действующий ради собственного интереса, обладающий квалификацией и сообразительностью при достижении своего экономического интереса, а также отличающийся степенью своей активности в зависимости от своей роли в производстве и классовой принадлежности; гедонист, появляющийся у Дж.С. Милля и преобладающий в концепции И. Бентама, в трудах которого капиталист предстает не как целеустремленный и деятельный, экономный человек, а как человек, испытывающий отвращение к труду и стремящийся к работе своих средств ради достижения наслаждения и стремления к “максимуму счастья”; немецкая историческая школа (Б. Гилъдербрандт, К. Книс) утверждала, что человек в экономической теории — эгоист, облагородивший это качество чувствами солидарности и справедливости; К. Маркс исходил из представления об общественной сущности человека, его развитии в предложенных обществом обстоятельствах и
295


Раздел 7
видел главными фигурами капиталистических отношений капиталиста, получающего прибавочную стоимость, и экономически зависящего от него рабочего; моделью человека маржиналистской теории (У.С. Джевонс, К. Менгер, Л. Вальрас) был “рациональный максимизатор”, рационализирующий потребление, понимаемое как обмен благ, выражаемых через денежный эквивалент. Достижение предельной рациональности рассматривалось ими как психологический мотив. Деньги, механизм обмена, превращение политической экономии в точную математическую науку отвечали этому видению; попытка синтеза в теории А. Маршалла — основателя неоклассического направления — приводила в результате к пониманию экономики как науки, изучающей нормальную жизнедеятельность человеческого общества, и к модели человека как обычного человека из плоти и крови, отличающегося определенным уровнем рациональности; согласно Дж.М. Кейнсу, обладающий неполной информацией и пребывающий в состоянии неопределенности экономический субъект — это человек, который для рационализации ситуации прибегает к помощи более информированного государства; у Ф. фон Хайека имеется предпосылка, которая в более развитом виде появляется на выходе его теории. Его модель человека — “истинный индивидуалист”, который вносит свой вклад в общую копилку знаний людей, участвующих во взаимодействии на рынке. “Истинный индивидуалист”, представленный у Дж. Локка, Д. Юма, А. Смита, рождается в результате спонтанной работы общественных институтов, их самоорганизации, при которой взаимодействует множество людей и не царит предзаданный план. “Ложный индивидуалист”, в отличие от этого, является, согласно Ф. фон Хайеку, результатом чрезмерных рациональных притязаний теорий, убеждения во всесилии и всезнании человека. Он представляет собой продукт сверху возникающего порядка, имеющего конструктивистские претензии на создание особого человека. Этот тип человека восходит к физиократам, Ж.-Ж. Руссо, И. Бентаму, Р. Декарту43. Такова общая картина формирования представлений об экономическом человеке и его мотивации.
Следовательно, имплицитно присутствующая в экономических теориях та или иная модель человека мысленно конструирует различные социальные реальности. И даже “истинный индивидуалист” либерала Ф. фон Хайека как продукт сложившейся саморегуляции общества и рынка в неолиберальных теориях предстает как конструируемый человек.
Онтологизация теоретических моделей дает разные онтологии не только экономических отношений, но и общества в целом. Процедура онтологизации всегда осуществлялась как частичная, многоступенчатая и отдающая себе отчет в неединственности стоящей за ней реальности, корректируется поиском эквивалентных описаний, ограничением сферы своего распространения.
Особенность разбираемой проблемы состоит в том, что она рассматривается в условиях изменения отношения науки и практики. Традиционное разделение эпистемы и доксы, говорит В.Г. Федотова, начинает исчезать. Научное знание в области социальных наук теряет свою автономность и независимость от целей применения. Так, идеи социологии знания Штарнбергской группы
296


Экономическая антропология
(Германия) 70—80-х годов о том, что цели функционирования знания влияют на его производство и что их концепт “финализация” — формирование научных теорий под влиянием внешних целей характеризует не прикладное знание, а любое научное знание, в том числе фундаментальное, сегодня представляются вполне обоснованными. Неолиберальные экономические теории (Дж. Бьюкенена, М. Фридмана и др.) исходили из требования максимальной эффективности экономики. Эффективность была там, где был экономический человек и еще больше там и тогда, где и когда природа человека стала отождествляться с экономической. Используя эту концепцию, легко получить вывод, что “модель экономического человека”, экономического по природе и есть самая эффективная модель экономики, что не вполне согласуется с реальностью.
С помощью модели рационального детерминизма чистая экономиче- ' ская теория в своем методе элиминирует этническое измерение из проблематики рациональной социальной практики и редуцирует его до проблемы межличного согласования индивидуальных преимуществ, не предусматривающего саму этическую постановку вопроса, абсолютно в духе утилитаристской традиции. Как системный итог, чистая экономическая теория развивает исключительно логику рационального поведения индивидов, нацеленных на максимизацию личной выгоды — можно еще сказать, логику индивидуального самоутверждения и обусловленной взаимной кооперации (обусловленной теми или иными соображениями личной выгоды).
Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 98.
V J
Важной для социальной эпистемологии является концепция полезного знания, существующая в сегодняшних теориях общества знания. Отмечается, что хотя человечество благодаря полезному знанию является наиболее успешным биологическим видом, контролирует среду и господствует над ней, доминирующая формула “чем больше, тем лучше” принесла немало бед экономике. Знание здесь должно иметь не только утилитарную, но и автономную ценность. Эпистемологическая база может иметь автономную ценность, никогда не имея возможности быть оцененной как правильная или неправильная, эпистемологическая база привлекательна своей широтой, дающей больше вариаций совершенствования и применения на практике полезного знания.
Можно предположить, что динамика парадигм экономического знания все больше соответствует переходу от восприятия экономики как системы хозяйства к встраиванию ее в общество и социальный порядок, чему посвящен институциональный подход, а также к рассмотрению ее в контексте исторической эволюции той или иной общественной системы и ее хозяйственной деятельности. Выделяемые в разных парадигмах типы агентов — экономический человек, институциональный человек, одновременно наследующий и приоб¬
297


Раздел 7
ретающий новые навыки экономического и социального поведения — свидетельствуют о расширении границ персональной модернизации. Экономический человек действует в узком пространстве потребительских ожиданий и в большей степени соответствует потребительским ожиданиям не агента капиталистических отношений, а персонажа, заполняющего пустоту досуга потреблением. Здесь — минимальная рационализация поведения. Реальные же агенты экономических отношений могут ставить не только экономические, но и творческие задачи, ориентироваться не на этику успеха, а на этику дела и ответственности.
Сравнивая “человека экономического” и “человека институционального”, можно отметить направленность целей первой группы на максимизацию материальных благ, а второй — на упрочение своего положения и статуса в обществе. Но акторы капиталистического производства в своей реальности могут становиться экономическими людьми, только если они, работая за прибыль, живут ради прибыли, а будучи ориентированны на максимум потребления, в том числе и символического, престижного, живут ради этого потребления. Кроме того, “экономический человек” становится реальным продуктом неолиберальной политики, ее социальных технологий, полностью реализуясь в материальной сфере и сфере рынка, ограничивая при этом не только себя, но и эти сферы. Такая замкнутость экономической среды противоречит целям ее собственного развития. Работая на прибыль, можно, однако, “не жить прибылью, равно как работая за деньги, не жить ради денег”44. То есть нужна не однозначность, а спектр представлений.
Бюрократический человек может быть обнаружен за пределами госслуж- бы, равно как экономический человек за пределами экономической деятельности, в потребительской массе, а институциональный — за пределами статусных отношений. Экспликация некоторого частичного человека из экономической теории, как правило, достаточно легко осуществима. Задача может состоять о построении экономической теории на основе понимания природы человека или, как у А Смита, использования обществом людей не с лучшими качествами в лучших целях.
Бюрократ — это человек, которого интересует не дело, не его суть, а формальная правильность. Ведь он никогда не обсуждает дело, а только процедуры. Но и экономический человек по большей мере существует в потребительской массе, а не в экономике. А рациональный максимизатор может о маржи- нализме даже не знать. Названы те модели человека экономических теорий, которые являются их же предпосылками.
Стремясь к положению в обществе и статусу, можно быть институциональным человеком, живущим этим статусом, а можно не быть им, стремясь к статусу как рациональному средству осуществления иных целей, например творческих, социально-преобразующих, дающих новые степени свободы, экономических, позволяющих больше сделать, и, следовательно, не быть институциональным человеком. Эти размышления В.Г. Федотовой открывают новые горизонты представлений о человеке экономическом. Как и ином.
298


Экономическая антропология
Модели человека в экономике нередко предстают в форме предпосылочного знания, полученного из других дисциплин, и уточняются в экономических теориях. Иногда они эксплицируются из тех или иных социальных теорий, давая новый повод к рассмотрению модели человека в экономике. Они могут быть жестко построены в самой экономике или в социальных исследованиях, но чаще они являются результатом междисциплинарного синтеза. Классическим примером выработки модели человека является историко-социологическое исследование М. Вебера о формировании духа капитализма, где полученная в социологии модель человека переносится в экономику.
Согласно М. Веберу, генезис капитализма был обеспечен рутинизацией идей протестантской секты, искавшей пути спасения в условиях разрушения правил средневековой жизни. Человек, рутинизировавший протестантскую идею, мог раньше жить, подобно протестанту, а теперь уверовал в правильность своего пути. Модель такого человека — следование трудовой аскезе, бережливости, скромности и нахождение в своих материальных успехах признака угодности Богу. Однако “если бы социальные учения Реформации действительно строго применялись, то это затормозило бы развитие капитализма, к чему, быть может, М. Лютер и стремился, ибо он рассматривал торговлю как возвращение к язычеству”45. У Ж. Кальвина принимались и получали одобрение все современные формы хозяйственной деятельности, успешность которой была признаком религиозной добродетели. Однако не столько религия удерживала строгие нормы протестантских стран, сколько “жадность городов Северной Италии явилась главным фактором усиления строгих нравственных правил в Швейцарии и Германии”46, — отмечал Б. Селигмен. Другим случаем формирования модели человека в социально-философской теории были более адекватная истории капитализма в католических странах концепция Э. Дюрк- гейма и влияние учения Фомы Аквинского на трансценденцию реально сложившихся экономических отношений. Этот путь по существу показал, что ру- тинизация харизматических идей как способ проникновения этики в капиталистическую экономику и капиталистическое общество в ходе его генезиса — “случай уникальный”47. Но весьма показательный.
Гораздо более распространенной является ситуация стихийного складывания капиталистической экономики и попытка поднять, трансцендировать ее до некоторых религиозно-этических идей. Возможно, такой способ исторически сложился в капитализме католических стран, ведь капитализм на Западе возник не только в протестантских странах, но и в католических. Обычно капитализм в католических странах Запада объясняется не концепцией М. Вебера, а открытиями Э.Дюркгейма — разделением труда, рационализацией, органической солидарностью. Очевидно также влияние опыта протестантских стран на католические в плане приобретения обществом относительной независимости от государства. Но этический источник, скорее всего, — Фома Аквинский. Такие черты его учения, как богоподобие человека, естественный закон тождества божественного и человеческого, рассуждения о приемлемом и неприемлемом в финансовой деятельности, признание роли государства в до¬
299


Раздел 7
стижении общего блага, порядка и рациональности, тождество сущего и блага, морального добра как меры снятия противоречий порочных склонностей, сыграли роль в становлении этики при формировании капитализма в католических странах Запада. Главное здесь — рациональность и мера как принципы этики. Человек в экономике здесь рационален, подчинен разделению труда. Исторически встраиваясь в культуру этих стран через католицизм, учение Фомы Аквинского подготовило в католических странах почву для капитализма. И все же “капитализму католик сопротивлялся как дисциплине, порядку, твердому знанию. Поэтому протестантские страны остаются более успешными, чем католические, в экономике”48. В этот ряд не совсем вписываются православные страны.
Следовательно, онтологические воплощения человека из моделей экономических теорий могут быть разными, в том числе и противоречащими самим этим моделям, опирающимся на модели человека других социальных наук. Однако в любом случае заявленная в них функциональность, частичность ставит вопрос о том, как человеку в ходе персональной модернизации, особенно экономической, не потерять свою универсальную сущность. Этому способствуют три процесса: межпарадигмальный синтез, приводящий к модели более целостного человека; пересмотр перспектив капиталистических отношений и появление неокапиталистических теорий, в частности связанных с иным прочтением А. Смита, введением понятий внеэкономического капитала; осознание роли идеальных факторов в экономическом развитии и, тем более, в развитии человека.
^ Предположение, что в широком смысле единственные узы, соединяю- ^
щие воедино Великое общество, имеет чисто “экономический" (точнее, “капиталистический") характер, вызвало сильное эмоциональное сопротивление. Но вряд ли можно отрицать этот факт, а равно и тот, что в обществе, столь обширном и сложном, как современная страна или мир, по-другому быть не может. Большинство людей и до сих пор не склонны признавать, что Великое общество скреплено воедино презренными “денежными отношениями" и что великий идеал единства человечества в конечном итоге зависит от отношений между его частями, которыми правит стремление к лучшему удовлетворению своих материальных потребностей.
Хайек Ф.А. Право, законодательство и свобода: современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Ф.А. Хайек. — М. : ИРИСЭН, 2006. — С. 280.
V J
Можно выделить три модели синтеза, существующие в экономической теории: 1) Г. Саймон (США) применяет модель рационального принятия решений. Максимизация полезности заменена здесь достижением приемлемого результата; 2) Ю. Эльстер (Норвегия) предлагает модель взаимного обеспечения норм и интересов, рассматриваемых как в экономике, так и в обществе. Ана¬
300


Экономическая антропология
лиз этих, действующих там и там, норм связан с таким набором понятий, как зависть и честь; 3) П. Вайзе (Германия) считает социальные нормы и рынок координирующими механизмами. “Экономический человек” и “социологический человек” представляются ему монстрами социальных наук. Действительно, “экономический человек”, которого мы можем обнаружить лишь в одной экономической теории — неолиберализме, полностью “очищен” от социокультурных политических характеристик, от моральных императивов и по существу является некоей упрощенной экономической машиной, максимизирующей монизм, который обеспечивает в этой теории экономический успех. Со- циоэкономический человек как модель человека в социальных науках отличается подобным упрощением.
Переход Запада в постиндустриальную стадию существенно расширил применение терминов “информация” и “знание” для описания общества и экономики. Появились термины “общество знания”, “сообщество знания”, “экономика знания”. В совокупности в их описание включаются рост производства и значимости знания, инноваций, революция в инструментах получения знания, ускоренное изменение роли знаний в экономике, в том числе рост математических методов, расшифровка “черного ящика” знания, включающая разделение знания и информации, кодификацию знания. Формируются “сообщества знания”, роль которых в обществе непрерывно растет, превращая их в “общества знания”, а экономику в “экономику знания”. Так, А. Шюц феноменологически исследовал повседневное знание и показал его значимость в социальном конструировании реальности с учетом различий жизненных миров. Дж.М. Кейнссчитал, что частичность знаний каждого человека пополняется более осведомленным государством. Также он считал инд ви дуализм проигравшим экономическое соревнование и полагал, что сознательное управление денежным обращением со стороны государства выражает коллективную волю и коллективный разум.
Особое место принадлежит Ф. фон Хайеку, который относится к рынку как к эпистемологической проблеме, сравнивая рынок и науку (институциональный план) и применяя к рынку концепцию рассеянного знания (он считал ее своим открытием). Рассеянное знание — это разным образом распределенное среди людей и качественно различное знание — абстрактное-конкретное, крат- ковременное-долговременное, своевременное-несвоевременное, локальное-об- щее, явное-неявное. Хотя Ф. фон Хайек против “натуралистической парадигмы”, рассеянное знание создает органическую солидарность рынка, делает рынок самоорганизованным и в какой-то мере квазиприродным процессом. Ф. фон Хайек — либерал, а не неолиберал, и смысл рынка для него — не в свободной торговле, а в установлении спонтанного порядка (как у А. Смита), но в отличие от последнего, — порядка, основанного на взаимодействии знаний локальных, явных, неявных, частичных и, может быть, где-то в пределе абстрактных. Рассуждая об этом знании, Ф. фон Хайек методологически разделяет уровни знания — эмпирического, модельного, предпосылочного, теоретического обобщения, картины мира, теоретического49.
301


Раздел 7
Идеальными моделями хайековской “экономики знания” и “общества знания”, еще не употребляющего эти термины, являются “совершенный рынок” и “совершенное знание”. Здесь живет человек в экономике, которого можно назвать экономическим человеком. Но это не экономический человек неолибера- лов — жадный и рациональный одиночка, устремленный к максимуму удовлетворений при минимизации издержек. Экономический человек предстает тут не в грубой неолиберальной схеме, он, скорее, похож на того, кого эксплицировал А Смит — как взаимодействующий с другими в достижении своего и общего интереса индивид.
Однако истоки рассуждения А Смита несколько другие. Он изучил задолго до “Богатства народов...” в “Теории нравственных чувств” альтруистические свойства человека, его склонность к симпатии, сочувствию, способность поставить себя на место другого. В “Богатстве народов...” он исследует эгоистические чувства, алчность, жадность, но показывает, что их носители могут послужить обществу, если направят их в экономику. Как известно, пивовар ценен для нас не тем, что он добр, а тем, что варит хорошее пиво. Это занятие делает его полезным членом общества, а совокупность воль, интересов и качеств людей уравновешивается в обществе. Будучи ценен обществу в этом отношении, он, тем не менее, контролируется обществом, а также моралью, с тем, чтобы его стремление к наживе не превзошло границы и не вывело из-под контроля общества его дело. А Смиту, как человеку верующему, нелегко было вычленить теоретическую абстракцию экономического человека из общественной целостности и божественной природы человека. Поэтому критика онтологизации экономического человека, превращение этого концепта из методологического средства в легитимный результат человеческого развития в ходе капиталистической модернизации имеет важное значение.
Если А Смит и говорил о “невидимой руке” рынка (а Дж.М. Кейнс сомневался в этом), то это не означает, что он отрицал “невидимые руки” общества, морали, культуры, то есть способность людей социализироваться не в ближайших средах соседства, родства, а в обществе в целом, в морали как социальном институте, в культуре как программе человеческой деятельности. “Невидимая рука” общества, культуры — это социализация и усвоение ценностей и программ жизни. Есть авторы, которые считают, что А Смит говорил не о “невидимой руке” рынка, а о невидимой руке провидения. Он говорил о силе Бога, которая приводит божественное создание — общество в состояние уравновешивания качеств его членов не посредством государственного вмешательства, а на уровне его собственной деятельности. Как верующему человеку, А Смиту нелегко давалась теоретическая абстракция экономики как особой сферы, человека в экономике как эгоистического человека. Он боролся с этим человеком не посредством моральной проповеди, а путем поиска для него места в обществе, полезного для общества.
Однако в своей концептуальной полноте “экономический человек” появляется не у А Смита и даже не у Д. Рикардо, а в современных неолиберальных теориях, где сама природа человека мыслится как направленная на максимум
302


Экономическая антропология
удовлетворений (невольно включая сюда как экономический материальный успех, так и удовлетворение материальных потребностей) при минимизации издержек. Универсализация этой модели человека в экономической теории неолиберализма связана с тем, что, во-первых, отмеченная природа человека мыслится как всеобщая; во-вторых, исключения воспринимаются как особенности традиционных докапиталистических обществ или нехватка персональной модернизации в капиталистических; и в-третьих, эта природа присуща, по мнению неолибералов, всем людям в обществе, а не только непосредственным акторам капиталистического производства.
В настоящее время стремление к наживе, лишенное своего религиозно-этического содержания, принимает там, где оно достигает своей наивысшей свободы, а именно в США, характер безудержной страсти, подчас близкой к спортивной. Никому не ведомо, кто в будущем поселится в этой прежней обители аскезы; возникнут ли к концу этой грандиозной эволюции совершенно новые пророческие идеи, возродятся ли с небывалой мощью прежние представления и идеалы или, если не произойдет ни того, ни другого, не наступит ли век механического окостенения, преисполненный судорожных попыток людей поверить в свою значимость.
V
Вебер М. Избранные произведения / М. Вебер. — М. : Прогресс, 1990. — С. 207.
Экономическую и социологическую модели человека ввел американский мыслитель К. Бруннер. Причем экономическая модель представляется им как более обобщенная и пригодная для социологии, а не социологическая для экономики и даже для самой социальной философии. Экономическая модель человека К. Бруннера получила широкую известность и именуется REMM (resoursful, evaluative, maximazing man) — человек изобретательный, оценивающий, максимизирующий. Эти черты человека в экономике, по мнению К. Бруннера, отмечаются со времен А Смита.
Изобретательность характеризует эволюционные возможности не только человека, но и общества, их способность открывать новые возможности. Оценивание включает предпочтения, наличие экономических и неэкономических мотивов, а также личных интересов и эгоизма. Для оценивания характерно то, что индивид предпочитает их делать самостоятельно, причем в отношении любого вида благ, а не только экономического блага. “Человеку свойственно оценивать... Он дифференцирует, сортирует и упорядочивает состояние мира и в процессе этой деятельности редуцирует объект, с которым сталкивается, до соразмерной ему величины. Он предпочитает большее количество благ, имеющих положительную оценку. Кроме того, оценка зависит от контекста. Любое фиксированное приращение положительно оцениваемого блага оценивается все ниже, по мере того, как растет его общее количество... Человек стремится вступить в обмен по всем направлениям. Он всегда готов поступиться некото¬
303


Раздел 7
рым количеством любого, имеющего ценность, блата в обмен на некоторое количество альтернативного блага, которое он ценит выше”50. Это общая формула конвертации, которая была более подробно раскрыта в трудах тех, кто обратился к понятию внеэкономического капитала и его связи с экономическим.
В социальном мире “островной” характер порядка на фоне множества неупорядоченных явлений — аксиома. Между типами порядков, которые можно обозначить как тоталитарный и демократический порядок, существует “ничейная земля” плохо сформированных социальных структур, воспринимаемых часто как беспорядок, отсутствие порядка, при котором, однако, общество достаточно долго существует и функционирует. Эта “ничейная земля” должна быть проанализирована с точки зрения тех промежуточных типов порядка, которые размещаются на ней, ибо, если бы речь шла о полном отсутствии порядка, о хаосе, общество не могло бы пребывать в нем в течение продолжительного времени. Другим отличием порядков является понимание источников его становления. Порядок не осуществим без воспроизводства и сохранения культурного образца. Он имеет иерархический восходящий характер, связанный с вертикальной интеграцией основных проблем, решаемых любой социальной системой. Феноменологическая парадигма рассматривает порядок как растущий снизу из взаимодействия воль, представлений и правил игры. Существует новая тенденция рассмотрения упрощенных формальнорациональных схем порядка с горизонтальной интеграцией, построенной на основе предельной эффективности, калькулируемости — любви к количественной исчисляемости успеха, таланта, прогресса и всего остального, предсказуемости — привычности поведения в отличие от смутных времен и контроля. Синергетики говорят о сетевом, самоорганизующемся порядке, переплетающемся с хаосом, и в этом плане их методология может быть успешно применена для анализа смены порядков.
На “ничейной земле”, где воспроизводятся порядки низшего уровня, мы выделяем два типа порядка — анархический и спокойный, а также тенденции к появлению нового типа порядка низшего уровня, который мы назовем формально-рациональным.
Тем не менее “экономизм” удерживает свои позиции. В самой экономической науке возникла идея о преобладающей роли экономики в обществе. Экономическая рациональность отождествляется с рациональностью вообще, так как везде присутствует логика выбора, постановки целей, поиска средств и пр. Социальный порядок стал трактоваться как продукт экономической деятельности, в то время как на деле он производится социальными и политическими преобразованиями и лишь обслуживается экономикой. Рынок сам по себе “не обеспечивает социализации”51. Это всегда нужно знать и помнить.
Целый ряд теорий демонстрирует, что неспособность экономической науки объяснить новые реальности и является признаком ее кризиса. Существует, скорее, кризис не экономической теории вообще, а неолиберальной экономической теории, ошибочность ее основного постулата, согласно которому экономическая деятельность первичного агента экономической жизни детерминируется прежде всего его экономическим интересом, суть которого заключается
304


Экономическая антропология
в максимизации индивидуальной полезности при минимизации издержек (получение максимума удовлетворения за минимальную плату). Следует признать, по крайней мере, неуниверсальность этой формулы экономической эффективности, ее большее соответствие характеру деятельности, чем природе человека.
Проблема экономического человека не отъемлема от институциональной теории. Развитие общества потребления привело к тому, что модель “экономического человека” была распространена посредством экономической техноструктуры, социальных технологий на поведение тех, кто не был причастен к производству иначе, чем через потребление. Потребительская идеология, пришедшая во многие страны раньше, чем возможность потреблять, привела к тому, что новый массовый человек обвиняется в разрушении трансцендентного (Ю. Хабермас), социального (Ж. Бодрийяр), политического, культурного, он становится “экономическим человеком” не только теоретически, но и онтологически. В этом плане и необходима экономическая антропология, позволяющая проникнуть в сущность поставленной проблемы, а именно — человека эпохи экономико-финансовой цивилизации.
7.4. 	Новая модель “экономического человека” в перспективах развития общества
Основой неоклассической теории “экономического человека” является модель рационального человека, который осознанно выбирает максимально выгодный вариант с учетом всей имеющейся информации. Сегодня развитие экспериментального и эволюционного подходов позволяет построить новую модель человека. Напомним, что одной из основных проблем неоклассической модели человека был постоянный методологический конфликт между теоретической моделью выбора (рациональная максимизация полезности) и его реальным осуществлением (под воздействием различных психологических “особенностей”, привычек, эмоций, культуры и т. д.). Сначала экономисты рассматривали все культурные и психологические факторы как “шум”, который искажает, но не опровергает действие рационального выбора. А области, где “шум” достигал критического значения (например, дружба или политика), были объявлены “неэкономическим поведением”, для которых теория максимизации выбора слабо применима и которые составляют предмет других социальных наук.
Данное разделение труда было вполне продуктивным, но имело свои ограничения. Экономисты успешно усложняли и применяли модель рационального выбора, систематически игнорируя “шум”, который на самом деле составлял существенную часть жизни человека. Социологи успешно описывали нормы и структуры, но во многих случаях не могли или просто не пытались объяснить их происхождение52.
305


Раздел 7
В семидесятые годы прошлого века “экономические плюралисты” распространили рациональный выбор на все области поведения, обвинив философов, социологов, психологов в методологической неполноценности”. Новая модель в экономической науке не отвергает неоклассическую теорию рационального выбора, а встраивает ее в более целостную модель человека и устраивает традиционную дилемму теории рационального выбора. Предполагаемая модель также базируется на рациональном выборе, но теперь этот выбор моделируется иначе. Здесь существует три уровня принятия любого решения. На нижнем уровне находятся биологические инстинкты, которые представляют собой правила поведения, унаследованные человеком генетически. На следующем уровне находится культура — правила поведения, которые приобретаются человеком в результате жизни в обществе. На верхнем уровне этой пирамиды находится сознательный выбор, который понимается как осознанные логические решения по поводу достижения поставленной цели (поиск максимума).
Любое решение, которое принимает человек, формируется тремя уровнями. Биологический и культурный уровни выполняют похожие функции. С одной стороны, они устанавливают цели, которые преследуются с помощью сознательного выбора. С другой стороны, они устанавливают ограничения на определенные типы поступков, которые человек не должен совершать, или наоборот — предписывают жестко заданные модели поведения в определенных ситуациях. Новое заключается в том, что биологический и культурный уровни тоже можно рассматривать как результат рационального выбора, который осуществляется в более длительной перспективе. Это означает, что все содержимое указанной иерархии (и культура, и инстинкты) может стать сферой единой теории, а не отдельных, не связанных друг с другом социальных наук.
Принципиальным отличием новой модели рационального выбора является главная цель деятельности человека. Если в традиционной модели этой целью была максимизация полезности, то в новой модели максимизация представляет собой в лучшем случае одну из подзадач, а единственная конечная цель деятельности — выживание. Соответственно, все, что увеличивает шансы на выживание, считается в новой модели рациональным выбором, и наоборот53.
В модели существует два основных механизма выбора. На уровне интеллекта действует традиционный для экономистов сознательный выбор, под которым подразумевается рациональное принятие решений для достижения необходимой цели при минимуме затрат. На уровне биологических инстинктов действует естественный отбор: новые “правила поведения” изменяются и отбраковываются исключительно случайным образом в ходе мутации. Сознательный выбор здесь пока не возможен, хотя в будущем, вероятно, генетика позволит людям “выбирать” свои биологические программы по собственному желанию. На уровне культурных норм также действует естественный отбор: правила появляются и распространяются как “мемы” или вирусы, механизм их формирования аналогичен механизму естественного отбора среди живых существ. Особенность культурного уровня в том, что здесь новое правило может появляться в результате сознательных решений (люди специально вводят
306


Экономическая антропология
некоторое правило), а не только в ходе стихийного развития событий (правила формируются в неявном виде в процессе взаимодействия людей), но при этом за тестирование правила на оптимальность все равно отвечает эволюционный механизм.
Одна из основных гипотез новой модели человека — предположение о том, что генетический и культурный уровни компенсируют слабость и недостаточность интеллектуального выбора. Если бы осознанный выбор мог гарантированно приводить человека к достижению его основной цели (в данной модели это выживание), то никакой потребности в генетическом или культурном программировании человека не было бы, и данных уровней просто не существовало бы, так как эволюция избавляет живых существ от всего лишнего. Только потому, что интеллект может ошибаться, существуют специальные генетические и культурные программы, которые держат его в определенных рамках и не позволяют принять ошибочные решения54.
N
Для ответа на вопрос об основах капиталистического духа достаточно констатировать, что во всяком случае существуют особенные буржуазные натуры (совмещение предпринимательских и мещанских натур), то есть люди, предрасположение которых делает их способными развивать капиталистический дух быстрее других, когда на них воздействует внешний повод, внешнее возбуждение. Эти люди затем скорее и интенсивнее усваивают стремления капиталистического предпринимателя и охотнее принимают мещанские добродетели; они легче и полнее усваивают экономические способности, чем иные, чужеродные натуры.
Зомбарт В. Буржуа. Евреи и хозяйственная жизнь / В. Зом- барт. — М. : Айрис-пресс, 2004. — С. 204.
Другая важнейшая гипотеза — предположение о том, что задача культурного уровня заключается в исправлении недостаточности генетического уровня. В общем виде эта идея встречается у Т. Веблена, который считал, что инстинкты и культура определяют поведение человека, причем культура модифицирует инстинкты, подстраивая их под нормы цивилизации55.
Генетический и культурный уровни принятия решения дополняют друг друга так же, как “железо” и “софт” в компьютере. Человек рождается с определенным “железом” (способностью испытывать эмоции, предпочтениями, автоматическими реакциями), которое он наследует от предков и не может изменить в течение своей индивидуальной жизни. Но после рождения в человека “загружаются” определенные культурные нормы, которые, подобно “софту”, выполняют роль надстройки к функциям, жестко запрограммированным в “железе”. Данная культурная надстройка может выполнять по отношению к генетическому уровню три функции: во-первых, дополнять биологические функции, встраивая в человека новые программы поведения, которых нет у него в генах; во-вторых, усиливать заложенные в генах программы, если их
307


Раздел 7
естественного действия недостаточно; в-третьих, блокировать генетические программы поведения, если они явно ведут человека к неэффективному результату56.
Для проверки и иллюстрации данных предположений можно проанализировать действие конкретных генетических и культурных программ. Например, честность — норма, которой следуют многие люди. Эта норма может быть рациональной потому, что человеку, во-первых, выгодно утверждать правило честности, если он хочет, чтобы в будущем к нему относились честно. Во- вторых, человеку важно демонстрировать честность своим партнерам, чтобы уменьшить в их глазах угрозу оппортунистического поведения с его стороны. Снижение этой угрозы снижает затраты на контроль, увеличивает вознаграждение и пр. Даже если появляется возможность скрытого обмана, но существует вероятность выявления обмана и безвозвратной потери репутации, оптимальным будет отказ от обмана.
Осталось ответить на вопрос: зачем нужно программировать эту норму, если ее выгоды понятны? Такая потребность есть только в одном случае — если разум человека ограничен и он либо совсем не способен увидеть рациональных выгод честности, либо эгоистический инстинкт получения краткосрочной выгоды перевешивает и вытесняет любые мысли о потенциальных выигрышах и потерях в будущем. “Программа” честности блокирует подобное стремление к обману и защищает человека от ошибок. Но программа честности — генетическая или культурная. Существует масса доказательств, что программирование честности происходит на уровне культуры. Однако существует и другая версия. Например, студенты, которые прослушали вводный курс по экономике, демонстрируют в конце курса снижение честности и повышение эгоизма по сравнению со студентами, которые прослушали вводный курс по астрономии57.
Следующая норма — страх. Его вызывает мысленная или реальная необходимость принятия того или иного важного решения, которое может нанести ущерб благосостоянию человека. Для чего нужна эта программа, если человек понимает отрицательные последствия опасных действий?
Объяснение таково: интеллект не является идеальным механизмом предотвращения опасных событий, поэтому аналогично другим случаям “интеллектуальной недостаточности” его нужно “поддержать” инстинктом. Чувство страха — это генетическая программа, которая помогает интеллекту блокировать опасные действия. Но возникает вопрос: если это биологическое чувство страха человек унаследовал от животных, то насколько эта “древняя” программа эффективна в современной экономике, и не мешает ли она принимать рациональные решения, действительно максимизирующие выигрыш?
Эксперименты показывают, что в инвестиционной деятельности “бесстрашные” люди достигают более высоких результатов, чем “нормальные”. Отсюда можно было бы сделать вывод, что страх является в значительной степени “устаревшей” программой, которая мешает современному инвестору. Однако в реальной жизни страх все-таки оказывает положительное влияние,
308


Экономическая антропология
побуждая людей избегать зон опасности58, хотя эту эмоцию нужно контролировать.
Программа накопительства (“жадности”) объясняется тем, что заставляет “неразумный интеллект” в благоприятной ситуации запасаться на будущее. Непредвиденное бедствие может лишить человека средств к существованию, следовательно, чем больше он создаст запасов в благоприятное время, тем меньше вероятность пострадать от непредвиденного голода.
Необходимо заметить, что этот древний инстинкт “наедания” запасов оказался весьма актуальным в рыночной экономике, где задача менеджера фирмы состоит в максимизации прибыли (то есть неограниченная “жадность”). Т. Веблен писал, что инстинкт хищничества — один из основных инстинктов человека и играет огромную роль в капиталистической экономике59. По логике новой модели человека, культурная норма может блокировать генетическую программу, которая в определенных условиях оказывается неэффективной.
Несмотря на ярко выраженную эгоистическую природу человека, ему свойственно испытывать положительные эмоции по отношению к другим людям. Подобные типы поведения — любовь, дружба, альтруизм — долгое время рассматривались экономистами как некоторое исключение из общего правила, поскольку в них очевидным образом нарушался фундаментальный принцип эгоизма.
Если любовь и дружба — это два хорошо замаскированных эгоистических рациональных действия типа “ты мне — я тебе”, то как быть с чистым альтруизмом? Что побуждает человека помогать совершенно незнакомым ему людям, которых он впоследствии может никогда не встретить?
В “большом” обществе вероятность повторной встречи с чужим человеком не значительна, что подрывает действие механизма взаимности. Следовательно, с увеличением размеров общества можно наблюдать снижение готовности помогать чужим людям. В 1971 г. “эволюционный биолог” Р. Триверс предложил теорию взаимного альтруизма (reciprocity altruism), которая объясняла склонность помогать неродственникам: эта норма эволюционировала только в том случае, если помогающие друг другу особи существовали в непосредственной близости и была высока вероятность получить встречную помощь в будущем. По мнению Р. Триверса, в ранних обществах людей шла речь именно о такой помощи, поскольку люди жили в небольших общинах60.
А как быть с формами самопожертвования? Объяснить самопожертвование в большом обществе может теория группового отбора (group selection): сообщество, члены которого готовы умереть за спасение друг друга, более эффективно в конкурентной борьбе за ресурсы с другими сообществами. В 1998 г. Э. Собер и Д. Уилсон собрали воедино все математические, эмпирические и философские аргументы в обоснование этой теории, предложив считать родственный отбор и взаимный альтруизм частными случаями общей модели61.
Еще одно объяснение альтруизма по отношению к чужим людям заключается в том, что, помогая нуждающимся, человек демонстрирует свое превосходство, свой более высокий статус. В литературе подобное поведение называ¬
309


Раздел 7
ется репутационным альтруизмом (reputation-based altruista). Одну из таких моделей предложили М. Новак и К. Зигмунд, назвав подобное поведение косвенной взаимностью (indirect reciprocity)62. В данной модели альтруист демонстрирует всему сообществу свое благородное поведение, завоевывает всеобщее доверие и затем получает вознаграждение в виде дополнительных контрактов со стороны общества.
Логика успеха в конкуренции насильственно внедряет себя. Личная свобода хозяйствующих субъектов, будь то фабрикант или продавец собственной рабочей силы (и конкурент на рынке труда), в этой своеобразной совокупности законов выступает как свобода хотеть быть лучше конкурентов — и это всегда означает только одно: быть успешнее на рынке — и воспринимать этот экзистенциальный закон как предоставленную возможность.
V.
Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 35.
Как видно, в модели человека происходят различные мутации, которые могут оказаться непригодными для обычной жизни обычного человека, но полезными в какой-то сфере экономики. Такие отклонения, как психопатия, которые уменьшают шансы обычного человека на выживание, оказываются конкурентным преимуществом на высших руководящих должностях крупных компаний.
Важное значение для экономики имеет чувство прекрасного. У этой программы существует рациональное объяснение: чувство прекрасного позволяет человеку действовать более экономно, так как “прекрасным” человек называет то, что одновременно и экономично по ресурсам, и работоспособно технически. Есть мнение, что именно хорошо развитое чувство прекрасного позволяло японцам создавать лучшие продукты и выигрывать в конкуренции. Заметим, что через всю систему образования в Японии проходит сильная эмоциональная составляющая — литература, рисование, лепка, пение, художественная гимнастика63.
К похожим программам относится инстинкт мастерства (instinct of workmanship), о котором писал один из пионеров институциональной экономики Т. Веблен64. Данный инстинкт заключается в том, что людям нравится качественно выполненная работа. Многие профессионалы принципиально не могут делать что-либо плохо, так как это полностью демотивирует их деятельность. С точки зрения эволюционной модели человека, эта способность выглядит весьма логично. С одной стороны, она помогает человеку выполнять работу качественно длительное время, компенсируя психологическую нагрузку, связанную с необходимостью концентрировать внимание и т. п. С другой стороны, она не дает халтурить, когда появляется такая возможность. Обратим внимание, что инстинкт мастерства вместе с программой честности отлично препятствует оппортунизму в отношениях агента и принципала. Агент, который об¬
310


Экономическая антропология
ладает сочетанием этих качеств, идеален и не требует никакого мониторинга со стороны принципала65.
Важное влияние на поведение человека оказывают чувства мстительности, ненависти, злости, ярости, обидчивости. В различных ситуациях люди проявляют различную степень указанных чувств. Можно утверждать, что у эффективного человека существует некий “оптимальный” уровень возбудимости, позволяющий “продавливать” решение задач, которые относительно важны и которые можно “продавить”, и отказаться от тех, для которых сочетание трудности и важности не оптимально.
Другую сторону представляют чувства счастья, долга, религиозности. Если в рыночном обществе наблюдается дифференциация доходов, то счастливой себя будет ощущать только определенная доля людей (скажем, 30—40%), считающих себя относительно богаче (то есть успешнее) других. При этом абсолютный уровень богатства общества (например, ВВП на душу населения) может быть разным, но пока наблюдается дифференциация доходов, средний уровень “счастья” в обществе будет постоянным. Эту закономерность обнаружил Р. Истерлин в 1970-х годах66 в ходе эксперимента, где людей из разных стран просили отметить уровень своего “счастья”. Выяснилось, что уровень богатства страны не влияет на долю людей, которые считали себя счастливыми. Это наблюдение получило название “парадокс Истерлина” и вскоре стало популярной темой для обсуждения в различных социальных науках, породив в экономической теории целое направление — “экономику счастья”. Правда, вместо слова “счастье” (happiness) для устранения ненужных ассоциаций зарубежные экономисты и социологи применяют термин subjective well-being (SWB), под которым понимается “общее удовлетворение жизнью”. Позже было обнаружено, что при межстрановых сравнениях за конкретный год парадокс Истерлина не подтверждается. Это означает, что население богатых стран счастливее, чем население бедных. Но при межвременных сравнениях в отдельной стране ВВП действительно очень слабо влияет на показатель счастья67.
В новую модель человека вполне укладывается религиозное чувство. Как и другие чувства (эмоции), религиозное чувство способствует выживанию человека как в индивидуальном, так и групповом отборе. Религиозное чувство порождает уникальный механизм принуждения к следованию нормам — Божья кара за нарушение божественных заповедей — и помогает принять эволюцион- но эффективный моральный кодекс на ранних стадиях развития человека, когда интеллект не в состоянии оценить долгосрочные преимущества данного кодекса. С этой точки зрения, нет ничего удивительного в том, что в эволюционной борьбе победили люди с хорошо развитым религиозным чувством, которое выполнило роль фундаментальной точки опоры для хорошо прописанной системы морали68.
Возникает вопрос: на каком именно уровне — генетическом или культурном — запрограммирована та или иная норма? В английском языке эта дилемма традиционно обозначается через игру слов: “Nature or nurture?” (“природа или воспитание”). Значит ли это, что в современном рыночном обществе
311


Раздел 7
большинство этих генетических программ оказываются неоптимальными и должны быть модифицированы культурой? И с помощью каких целевых переменных нужно проверять рациональность выбора? В неоклассической теории критерием рациональности была полезность, или прибыль. В новой модели че- ловека главным критерием стало выживание, но здесь возникает несколько методологических трудностей. Во-первых, существует неоднозначность причинно-следственных связей. Даже если человек выживает, не известна точная роль всех программ. Во-вторых, человек может выживать с различным благосостоянием. Не будет ли выживание слишком затратным? В-третьих, строго говоря, эксперимент по выживанию еще не закончился. Внешняя среда постоянно меняется, и качество, которое кажется устаревшим и неэффективным сегодня, может оказаться ключевым завтра. Можно сказать с уверенностью только то, что в условиях меняющейся внешней среды необходимы вариация (постоянная мутация) всех качеств человека и постоянная отбраковка менее эффективных вариантов. В-четвертых, современное общество не однородно, в нем множество различных профессиональных ниш, в которых могут выживать разные типы людей. Психопаты эффективны в роли топ-менеджеров, а лгуны — в роли политиков. В-пятых, в современном обществе естественный отбор сильно замедлился благодаря социальной защите людей и развитию медицины, но при этом человечество оказалось на грани открытия возможности сознательно модифицировать генетические программы69. В рамках будущего развития модели человека мы должны будем ответить на все эти вопросы.
7.5. 	От “человека в экономике” к “экономике в человеке”
Проблема “экономического человека” прошла определенный эволюционный путь в учебной литературе по экономике. Это очень важно для современного этапа экономического образования, в котором должны быть отражены тенденции развития представлений о человеке в экономической теории в модусах “Как?” и “Что?”. Вопрос “Как?” относится главным образом к пропорции между научной и образовательной направленностью изложения материала: от науки к преподаванию и далее — к обучению. Гений А Смита позволил ему создать произведение, ознаменовавшее крупную веху в экономической науке и в то же время ставшее доступным пониманию людей, далеких от науки вообще. “Зато читал Адама Смита...” — писал А Пушкин в “Евгении Онегине” о русском человеке, не имевшем экономического образования. В “Принципах экономии” Дж.С. Милль пытался совместить популярность изложения со строго научным ходом рассуждений.
Если быть точным, то “после Смита” к тому времени в науке на сопоставимом с ним уровне появился только Д. Рикардо, его соотечественник и последователь. Поэтому задача у Дж.С. Милля оказалась намного проще, чем у А Мар шалла. Именно в период между серединой и концом XIX в. произошла “мар-
312


Экономическая антропология
жиналистская революция”, в которой сам А. Маршалл непосредственно не участвовал. На его долю выпало попытаться синтезировать “до-” и “послереволюционные” подходы в экономической науке, ориентируясь прежде всего на читателей — не ученых.
Цивилизация позволила среднему человеку утвердиться в избыточном ^ мире, воспринятом как изобилие благ, но не забот. Он очутился среди сказочных машин, чудодейственных лекарств, услужливых правительств, уютных гражданских прав. А вот задуматься над тем, как непросто создавать эти машины и лекарства и обеспечивать их появление впредь и как шатко само устройство общества и государства, он не успел и, не заботясь о трудностях, почти не ощущает обязанностей. Такой сдвиг равновесия калечит его и, подрезав жизненные корни, уже не дает ему ощутить саму сущность жизни. Ничто так не противоречит человеческой жизни, как ее же собственная разновидность, воплощенная в “самодовольном недоросле". И когда этот тип начинает преобладать, надо бить тревогу и кричать, что человечеству грозит вырождение, едва ли не равносильное смерти.
Ортега-и-Гассет X. Восстание масс / X. Ортега-и-Гассет. — СПб. ; М. : ООО “Издательство ACT”, 2001. — С. 95—96.
Даже по оформлению видно, что это, скорее, учебник, чем научная монография: на полях — краткий конспект содержания, внизу — обширные примечания, часто более важные в научном аспекте, чем основной текст; в конце третьего тома — математическое приложение, предполагающее знакомство с дифференциальным и интегральным исчислением. Конечно, А. Маршалл и сам многое сделал в теории, причем, в отличие от Дж.С. Милля, отдававшего предпочтение логике как инструменту научного исследования, А. Маршалл применял в основном математику (правда, заимствованную у физиков).
Наконец, полностью соответствует формату учебника труд П. Самуэлъсо- на. Лишь очень малая часть сделанного им самим как ученым нашла отражение в материале, который почти не содержит формул, но насыщен графиками, выполненными в цвете, таблицами с эмпирическими данными. В каждой главе — вопросы для повторения, предназначенные не для преподавателя, а для облегчения самостоятельной работы обучающегося. Этот труд — учебник вводного уровня, преследующий две разные цели: а) подготовить будущего профессионала к восприятию и применению все более сложного математического аппарата на так называемом промежуточном уровне с тем, чтобы он мог затем, на продвинутом уровне, свободно приобщаться к переднему краю экономической науки; б) вооружить непрофессионала минимальным “набором знаний и умений, необходимых каждому, чтобы ориентироваться в развитой рыночной экономике, принимать осмысленные решения относительно своих денежных доходов и расходов70.
Если не обращать внимания на только что отмеченную нашу аномалию, то логичным продолжением тенденции “наука — преподавание” будет появление
313


Раздел 7
учебника, еще более насыщенного наглядными материалами, при этом информация не обязательно будет исключительно количественной. Современная компьютерная полиграфия позволяет без какого-либо труда создавать весьма разветвленные логические схемы, их комбинации. Очень многое (например, динамика) гораздо проще выражается в электронных версиях, чем в твердой копии. Уже сейчас заметен рост именно этой части в англоязычных учебниках, хотя основным остается “двучленка”: “микроэкономика” и “макроэкономика”, расходящиеся на промежуточном уровне в отдельные дисциплины. На такую тенденцию “работают” две независимых группы факторов: внешние и внутренние. Внешние связаны с экономикой как реальностью, внутренние — с экономикой как наукой71.
Однако главной проблемой этих учебных пособий остается отсутствие в этой тенденции ответа на вопрос, кто является главным субъектом прогресса, в том числе и экономического. Тем паче, что все более усложняющийся мир даже в странах с развитой рыночной (“смешанной”) экономикой не формирует у людей “чувствования” правил ее действия, которые остается только оформить, окультурить с применением инструментария экономистов-профессиона- лов. На важность именно общего взгляда на экономику, выходящего за ее пределы, обращал внимание уже Дж.С. Милль, сформулировав цель социального прогресса — сочетание наибольшей личной свободы со справедливым распределением плодов труда, которая и сейчас не выглядит устаревшей, точно так же, как и понимание постепенного изменения институтов (“законов собственности”) как фактора “улучшения человеческой натуры”72. Ведь в своих “практических приложениях политическая экономия неразрывно переплетается со многими другими отраслями социальной философии. Если не считать сугубо частных проблем, то едва ли найдутся практические вопросы, даже стоящие по своей природе ближе всего к чисто экономическим, которые можно решать, основываясь лишь на одних экономических посылках”73.
Одни из главных базовых компетенций современного образования, как общего, так и профессионального, — “обучение быть”, то есть овладение способностью существовать осознанно, самостоятельно, суверенно, и “обучение жить вместе”, то есть овладение способностью общаться в мультикультурной среде — имеют самое прямое отношение к экономике как “предмету освоения”. Дело не только в том, что суверенитет каждого экономического агента при принятии им решений — одна из аксиом поведенческой модели современной экономической теории, а мультикультурность — ее естественное следствие в теории и исходное положение отношений обмена на практике. Глобализация, трансконтинентальный обмен — это не только доминирующая тенденция современной экономики, но и феномен, впервые появившийся уже несколько тысяч лет назад. Сами эти понятия — суверенитет, культура — экономистами-профессионалами пока только используются. Любой образованный человек сейчас должен понимать, каково экономическое преломление, содержание этих понятий, но он совсем не обязан осваивать “птичий язык” экономистов. Как и в пользовании компьютерами, имеется явная общественная потребность в “дружественной оболочке”: с
314


Экономическая антропология
виду — на обычном языке, на самом деле — внутренне структурированной, определенной. Не надо забывать и о том, что оборотной стороной резкого роста массовости высшего образования является понижение среднего уровня подготовленности студента к использованию математического аппарата74.
Внутренние факторы связаны с возросшей активностью научного изучения институциональной динамики, растущим осознанием несовершенства традиционных количественных экономических показателей как индикаторов качества жизни, естественным для любой науки “углублением в основание”. Строго говоря, нет “фундаментальности”, о которой мы сами часто пишем, как некоего состояния “подлинной науки”, а есть фундаментализация — процесс, без которого действительно наука обречена переродиться в нечто иное — в чисто прикладное знание. Очень нужное, но не более того. И даже не в знание, а в информацию, хранимую и используемую без участия самого человека. Следовательно, логичным завершением тенденции “наука — преподавание” было бы появление учебного материала, не имеющего внешних признаков традиционной “фундаментальной” науки и не имеющего адресатом преподавателя. Это будет, скорее, путеводитель для обучающегося. В случае с экономикой в него войдет материал, предполагающий определенный уровень общей культуры обучающегося, его владение всеми основными предметами школьного образования, а также его личную заинтересованность в добавлении к имеющимся знаниям и в тесной с ними увязке еще и современного экономического взгляда на мир. Этот взгляд можно обозначить как “экономика в человеке”. Если чуть подробнее — экономика в жизни человека, общества как часть этой жизни75.
Видимо, правильнее было бы говорить о том, что чрезмерное педалирование науки, сайентизм (или “сциентизм”), ставший спутником Нового времени, промышленной революции и во многом доминировавший в индустриальном обществе, начинает уступать место более уравновешенному соотношению трех “ребер жесткости” европейской культуры, включающей в себя помимо науки также философию и религию. Каждое из них отражает свой аспект парадигмы “субъект-объектного” подхода к жизни, свойственного именно европейскому семейству цивилизации.
Капиталистического предпринимателя там именно, где он как организатор совершает гениальное, сравнивали, пожалуй, с художником. Это представляется, однако, совершенно ошибочным. Они оба представляют собою резко отграниченные противоположности... Капиталистические предприниматели и художники поят свои души из совершенно разных источников. Те — целестремительны, эти — целевраждебны; те — интеллектуально-волюнтаристичны, эти — полны чувства; те — тверды, эти — мягки и нежны; те знают свет, эти чужды свету; у тех глаза устремлены вовне, у этих — вовнутрь; те поэтому знают людей, эти — человека.
Зомбарт В. Буржуа. Евреи и хозяйственная жизнь / В. Зом- барт. — М. : Айрис-пресс, 2004. — С. 199.
315


Раздел 7
Особенное значение имеет антропологический аспект, который относится к вопросу “что?”. В исходном пункте ответ на вопрос “что?” дан уже в названии труда А Смита: “богатство народа”, иными словами — мир вещей, составляющих это богатство. Причем в первых же главах в качестве средства увеличения этого богатства выступает разделение труда. Первая глава так и называется: “О разделении труда”. Тем самым была задана не менее, чем на век, траектория содержания экономики как науки: субъект = человек — всего лишь средство, а вещное богатство = объект — цель. “Люди не являются богатством для самих себя, хотя и служат инструментом его приобретения”76, — писал Дж.С. Милль.
Механическая инструментальность, служебность человека, проявляющаяся в подобных высказываниях, производна от индустриального общества, подмятого под себя экономикой. Ее подспудное давление можно заметить и в механическом, бездумном дублировании роли знаний в расхожих выражениях: “экономика, основанная на знаниях”, “общество, основанное на знаниях”, хотя, казалось бы, речь при этом идет о постиндустриальном, информационном обществе. Отсюда и выражение — “человек в экономике”. Здесь мы и имеем дело с конструкцией “часть — целое” и, во-вторых, целым является экономика, а частью — человек. Это взгляд профессиональный, узкоспециализированный, сам уже подвергшийся операции “разделения труда”, разделения человека. Вся европейская наука Нового времени пошла за хозяйственной практикой в том, что касается как раз разделения труда. Разумеется, не могла этого избежать и экономическая наука. В этом и сила ее, и слабость, как и любой другой науки. Но в случае с экономикой насилие над природой особенно велико: “расчленение целого на части убивает целое (неслучайно говорится: “части есть только у трупа”). “Объектное” рассмотрение субъекта — это что-то похожее на “горячий лед”. Но другого пути у “чисто научного” способа познания нет”77, — утверждает Л. Гребнев.
Очевидно, основатель классической политической экономии понимал ограниченность сугубо профессионального взгляда на экономику. Именно он задолго до “Богатства народов” написал “Теорию нравственных чувств” и стремился создать всеобъемлемую систему общественных наук78. Но традиция была заложена, и следующий в рассматриваемом ряду труд — “Принципы политической экономии” Дж.С. Милля — структурирован строго по логике “жизни вещей”: Книга I. Производство; Книга И. Распределение; Книга III. Обмен. Эта традиция оказалась настолько сильна, что даже полвека спустя, М. Туган- Барановский пишет свой труд с такой же структурой, оговаривая: “Английские экономисты обычно исходят из понятия не хозяйства, а богатства, определяя политическую экономию как “науку о богатстве”. Французы в большинстве своем следуют примеру англичан, и только немцы выдвигают на первый план понятие хозяйства. Но понятие богатства уже потому не пригодно для такой центральной роли в экономической науке, что под ним подразумевают внешний результат хозяйственной деятельности — совокупность имеющих ценность (хозяйственных) предметов, между тем как политическая экономия изучает саму эту деятельность и возникающие в ее пределах общественные от¬
316


Экономическая антропология
ношения... Вот почему следует признать существенным улучшением точку зрения немецких экономистов, имеющую все шансы стать господствующей”79.
Необходимо напомнить, что “Капитал” К. Маркс начинает словами: “Богатство обществ, в которых господствует капиталистический способ производства, выступает как “огромное скопление товаров”, а отдельный товар — как элементарная форма этого богатства. Наше исследование начинается поэтому анализом товара”80. Если взять учебник уже следующего, XX века, но идейно опирающийся на выше процитированный труд, то и в нем первые же страницы посвящены человеку как причине (“средству”) появления благ: “Введение. Предмет и метод политической экономии. § 1. Процесс труда. § 2. Производство, обмен, распределение, потребление...”81.
Между тем было бы ошибкой считать, что упомянутые выше экономисты ничего в человеке, кроме фактора производства внешних вещей, не видели. О позиции А Смита уже говорилось. Что касается Дж.С. Милля, то вслед за названными выше книгами, целиком обращенными к жизни вещей, в его учебнике следуют еще две книги82, в которых он все больше внимания уделяет именно людям. Кроме того, современные методологи отмечают его сверхвысокий интерес к темпам роста народонаселения как, по сути дела, основному “конечному результату” любых политических решений, в том числе и экономического характера83.
Единственное, но весьма существенное для того времени проявление человека в экономической теории, обращенной к вещественному богатству, — это попытка за количественными соотношениями в обмене отдельно взятых вещей увидеть количественные соотношения отдельных же “затрат труда” людей, попытка создать трудовую теорию явлений в сфере обмена. Эта раздельность, отдельность “затрат труда”, заданная уже первой главой труда А Смита, получила логичное завершение в описании особенностей “абстрактного труда” К. Марксом. Нетрудно заметить, что обычно перечисляемые “расходуемые элементы” — нервы, мускулы и т. п., к которым можно было бы добавить кровь, здоровье, саму жизнь (точнее, смерть, ведь уже самым первым охотникам приходилось рисковать собой, а многие массовые профессии и сейчас остаются смертельно опасными), — это “части” отдельных индивидов, чего-то неделимого “по определению”. Даже если бревно несут двое, их “расходы” не поддаются суммированию: потеет, устает каждый “сам за себя”. Переход от этих “расходов” к “затратам времени” — это своего рода прыжок через пропасть от одного, отдельно взятого индивида, к обществу в целом84.
“Богатство народа”, о котором говорилА Смит, — это средство продолжения его существования, а не только текущего ублажения прихотей, желаний отдельно взятых индивидов. Иначе говоря, жизнь вещей, входящих в состав этого богатства, представляет собой часть жизни людей, точнее — народа, еще точнее — человеческого рода. Этот взгляд на экономику, совершенно естественный для любого непредвзятого человека, пока что чужд многим экономи- стам-профессионалам. Его отличает масштаб объективности, который заставляет иметь в виду коллизию “часть — целое” в паре: “индивид — вид”. Это,
317


Раздел 7
видимо, пока считается ими слишком большой роскошью. “Причина, возмож' но, в том, что при таком масштабе вещность становится эфемерной. Появляет' ся необходимость в равной мере учитывать оба элемента в паре: “вещь — про' цесс”. Первичность процесса жизни народа по отношению к миру вещей, об' служивающих этот процесс, делает жизнь этих вещей инобытием совсем дру' гой жизни. В свою очередь повторяемость жизненных процессов с участием вещей позволяет применять техники мышления, уже давно используемые для: работы с циклическими процессами”85.
Кроме того, объективность бытия внешних вещей — благ — как отправного пункта экономического теоретизирования ведет к тому, что и причина этого бытия — человек трудящийся — предстает только своей объективной стороной. Как правильно было замечено, веществу природы человек в этом качестве сам противостоит как сила природы, не более того. Поэтому следующие сразу вслед оговорки типа: “мы предполагаем труд в такой форме, которой он составляет исключительное достояние человека”86 положения не спасают.
Из двух различающихся последовательных этапов целенаправленной деятельности — постановка цели (принятие решения) и движение к ней (исполнение решения) — только второй объективен, точнее, объектен, материален. Но он при этом совсем не специфичен, не требует участия именно человека. В качестве средства воздействия на силы природы человек может и с успехом использует другие силы природы, по возможности исключая себя самого из этого процесса. Достижением человека является скорее целеполагание, причем далеко не всякое целеполагание, как показывает уже наше время.
...Современный средний европеец душевно здоровей и крепче своих ^ предшественников, но и душевно беднее. Оттого он порой смахивает на дикаря, внезапно забредшего в мир вековой цивилизации. Школы, которыми так гордился прошлый век, внедрили в массу современные технические навыки, но не сумели воспитать ее. Снабдили ее средствами для того, чтобы жить полнее, но не смогли наделить ни историческим чутьем, ни чувством исторической ответственности. В массу вдохнули силу и спесь современного прогресса, но забыли о духе. Естественно, она и не помышляет о духе, и новые поколения, желая править миром, смотрят на него как на первозданный рай, где нет ни давних следов, ни давних проблем.
Ортега-и-Гассет X. Восстание масс / X. Ортега-и-Гассет. — СПб. ; М. : ООО “Издательство ACT”, 2001. — С. 50—51.
Следующим большим шагом вперед во второй половине позапрошлого века как раз и стала попытка включить в “что?” экономической теории хотя бы элементы человеческой субъектности, принятия людьми решений по использованию ресурсов, хозяйствованию. Собственно, именно в этом и состояла содержательная сторона маржиналистской революции, хотя математическое оформление ее во многом затеняло, а то и просто искажало. Учебник, резюми¬
318


Экономическая антропология
ровавший эту революцию, имеет уже совсем другую структуру. Из шести книг, составляющих “Принципы экономике” А. Маршалла, первый параграф первой главы первой книги гласит: “Экономическая наука — это одновременно исследование богатства и часть исследования человека. История человечества формировалась под влиянием религиозных и экономических сил”. Несмотря на все же преобладающую традиционность, поворот в сторону человека был сделан в работе А Маршалла.
Одним из таких шагов, причем сделанных на математическом поле, является показатель эластичности. Его общее определение — процентное соотношение изменений аргумента и функции — применимо где угодно, в любой сфере науки и практической деятельности. Но сама идея соотносить изменения не сами по себе, как это обычно делают физики, а в привязке к конкретной точке в системе координат, рассматривая как ее (точки) свойство, — это идея, глубоко человеческая по происхождению. Человек меняется. Он сравнивает себя не с другими телами, а с самим собой — бывшим. Самоизменение — это, математически, и есть изменение в долях, процентах. Латинский термин “interest” здесь очень уместен, и даже жаль, что он затем очень прочно закрепился как характеристика свойства изменчивости только одного экономического объекта — капитала. Строго говоря, все так называемые “реальные величины” в экономике (ВВП, заработная плата, процент) — это особым образом определяемые, рассчитываемые отражения действительно наблюдаемых “номинальных” величин, принимаемых за “зеркало”, “рефлектор” величин тех же самых явлений, процессов87.
Что же касается не математической формы, а экономического содержания, то субъектное начало во многом оставалось под сильным прессом объективного. Говоря языком профессионалов, условия совершенной конкуренции — это как раз ситуация, когда ничья воля не определяет цены на рынке, все экономические агенты — и покупатели, и продавцы — выступают как “ценополуча- тели”, а не “ценоустановители”. На языке непрофессионалов это выразил в то же время М.И. Туган-Барановский: “Цена возникает как результат столкновения множества интересов противоположного характера, благодаря чему каждый отдельный интерес бессилен определить цену”88.
Однако и здесь человек остался все-таки на периферии по сравнению с вещами, специфика его как субъекта хозяйствования осталась без адекватного учета. Необходимо отметить, что во многих определениях экономической теории в центре внимания остается мир вещей.
Главное — редкость благ, объектов. Разумеется, редкость относительная — по сравнению с желаниями людей, субъектов. Иначе говоря, гипотеза о бесконечности желаний субъектов-индивидов — абсолютно необходимая для существования экономики как науки. Так считают не только П. Самуэльсон, но и едва ли не все профессионалы. “Экономическая теория есть наука о том, какие из редких производительных ресурсов люди и общество с течением времени, с помощью денег или без их участия, избирают для производства различных то-
319


Раздел 7
варов и распределения их в целях потребления в настоящем и будущем между различными людьми и группами сообщества”89, — писал П. Самуэлъсон.
Между тем в самой экономической теории есть альтернативный вариант рациональности, использующий тот же математический инструментарий, но не нуждающийся в столь сильной гипотезе: минимизация затрат на получение определенного результата.
Что такое редкость блага как ресурса, средства? Она возможна только по отношению к цели. Нет определенной цели — нет потребности в средстве, нет и оценки имеющегося блага как редкого, недостаточного для достижения цели. Оно ведь может оказаться и достаточным. Строго говоря, есть только одно благо, которое поддается рассмотрению без привязки к конкретным целям, — деньги90. Но их ограниченность, редкость в современном мире “кредитных денег” весьма сомнительна.
Обратим внимание на то, как нами, “профессионалами”, доказывается всем остальным наша необходимость: “от противного”. Если предположить, что люди достаточно мудры, чтобы не желать больше того, что реально возможно, то всем всего будет хватать, “цены и рынки стали бы неуместны”. Не нужны в таком случае и мы, то есть человек, значит будем исходить из предположения, что желания безграничны. Под этот вариант и понимание эффективности можно подвести сугубо профессиональное, “редкостное”, ничего общего с целевой деятельностью не имеющее: “экономика работает эффективно, если она не может произвести больше одного блага, не производя при этом меньше какого- либо другого блага”. Обратите внимание, коллеги: “экономика работает”. Как субъект или как объект? Формально — как субъект, который что-то может, чего-то не может. А на самом деле?
Давайте вдумается в три вопроса, с которых вслед за живым классиком экономической теории и ее преподавания мы начинаем знакомить с нашей наукой: “Что (производить)?”, “Как (производить)?”, “Для кого (производить)?”. Кто задает эти вопросы на самом деле и кто на них дает ответы91? Эти вопросы вообще вне экономической науки и имеют в данном случае сугубо риторический характер.
•к**
Все больше внимания уделяется включению экономики в мир людей. Достаточно напомнить, что современные макроэкономические модели уже промежуточного, а не только высокого уровня, опираются на идею последовательно сменяющихся поколений людей. Проблема человека является центральной не только в философии, но и в экономической науке. В процессе становления рыночной экономики проблема человека решалась в политическом и экономическом либерализме. Собственно “экономическая антропология” во многом продолжила традиции немецкой исторической школы. То есть в центре внимания исследователей оказываются проблемы обусловленности экономических процессов особенностями культур в традиционных, доиндустриальных обще¬
320


Экономическая антропология
ствах. Проблема “экономического человека” прошла определенную эволюцию, что очень важно для современного этапа экономического образования. Понимание человека не только как средства, но и цели экономики становится все более органичным для самой экономической науки. Экономика должна быть не только экономной (рациональной), но и человечной. Иначе — зачем она?
Примечания
1 Баллестрем К.Г. Homo oeconomicus? Образы человека в классическом либерализме / К.Г. Баллестрем // Вопросы философии. — 1999. — № 4. — С. 42.
2 Там же. — С. 43.
3 Там же.
4 Там же. — С. 44—45.
5 Там же. — С. 49.
6 Там же. — С. 49—50.
7 Там же. — С. 51.
8 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов / А. Смит. — М. : Эксмо, 2009. — С. 77.
9 Баллестрем К.Г. Homo oeconomicus? Образы человека в классическом либерализме / К.Г. Баллестрем // Вопросы философии. — 1999. — № 4. — С. 53.
10 Наиболее полный список работ по экономической антропологии см. : Семенов Ю.И. Экономическая антропология / Ю.И. Семенов // Этнология в США и Канаде. — М., 1989. — С. 81—163. Примечания — 6, 19, 21, 22. О работах французских экономических антропологов см.: Гофман А.Б. Социальная антропология М. Мосса / А.Б. Гофман // Мосс М. Общества. Обмен. Личность/М. Мосс. — М., 1996. — С. 351. Из отечественных отметим работы: Семенов Ю.И. Экономическая этнология / Ю.И. Семенов. — М., 1993; Очерки экономической антропологии. — М.,1999; Автономов В.С. Модель человека в экономической науке / В.С. Автономов. — СПб., 1998. Последнее по времени и, пожалуй, наиболее фундаментальное исследование: Су соколов АА. Культура и обмен: введение в экономическую антропологию / А.А. Сусоколов. — М., 2006. Особенностям обмена в традиционном обществе посвящена книга французского антрополога Годе- лье М. Загадка дара / М. Годелье. — М., 2007.
11 Гоббс Т. Основы философии / Т. Гоббс // Соч. : в 2 т. — T. 1. — М. : Мысль, 1989. — С. 285, 287—289.
12 БеликАА. Экономическая антропология: взаимодействие экономики и культуры. Культурная (социальная) антропология / А.А. Белик. — М., 2009. — С. 36.
13 Семенов Ю. Экономическая антропология / Ю. Семенов // Научно-просветитель¬
ский журнал “Скепсис” [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://scepsis.ru/ library /id 136. html
14 Белик АА. Экономическая антропология: взаимодействие экономики и культуры. Культурная (социальная) антропология / А.А. Белик. — М., 2009. — С. 39.
15 Салинз М. Экономика каменного века / М. Салинз. — М. : ОГИ, 1999. — С. 19.
16 Там же. — С. 20.
17 Там же. — С. 34, 36—38.
18 Там же. — С. 30.
19 Там же.
321


Раздел 7
20 Там же.— С. 152.
21 Там же. — С. 265.
22 Указ. соч. — С. 262.
23 Eibl-Eibesfeldt I Aggression in the Ko-Bushmen // Psychological Anthropology. — Paris, 1975. — P. 330.
24 Семенов Ю.И. Теоретические проблемы экономической антропологии / Ю.И. Семенов // Этнологические исследования за рубежом. — М., 1973. — С. 44.
25 Раймонд Ферс — ученик и последователь Б. Малиновского, автор фундаментальных эмпирических исследований, посвященных хозяйству традиционных обществ, — “Примитивная экономика новозеландских маори” (1929); “Примитивная полинезийская экономика” (1939); “Малайские рыбаки: их крестьянская экономика” (1947).
26 Firth R. Elements of social organization / R. Firth. — L., 1951. — P. 157.
27 Firth R. Human types: An introduction to social anthropology / R. Firth. — L., 1956.
— P.157.
28 Firth R. Elements of social organization / R. Firth. — L., 1951. — P. 153.
29 Primitive, archaic and modern economics / Essays of K. Polanyi. — N.Y., 1968. — P. 99.
30 Op. cit. — P. 84.
31 Салинз M. Экономика каменного века / M. Салинз. — М. : ОГИ, 1999. — С. 268.
32 Малиновский Б. Аргонавты западной части Тихого океана / Б. Малиновский // Избранное. — М. : РОССПЭН, 2004. — С. 112.
33 Там же. — С. 76.
34 Там же. — С. 70.
35 Белик АА. Экономическая антропология: взаимодействие экономики и культуры. Культурная (социальная) антропология / А.А. Белик. — М., 2009. — С. 48.
36 Там же.
37 Автономов В.С. Модель человека в экономической науке / В.С. Автономов. — СПб. : Экономическая школа, 1998. — С. 15.
38 Белик А А. Экономическая антропология: взаимодействие экономики и культуры. Культурная (социальная) антропология / А.А. Белик. — М., 2009. — С. 51.
39 Там же.— С. 52.
40 ВиханскийО. Homo economicus должен умереть / О. Виханский // Эксперт. — 2008. — №17—18.
41 Маккиббен Б. Отказаться от роста / Б. Маккиббен // В мире науки. — 2010. — № 7.
42 Белик АА. Экономическая антропология: взаимодействие экономики и культуры. Культурная (социальная) антропология / А.А. Белик. — М., 2009. — С. 53.
43 Федотова В.Г. Человек в экономических теориях: пределы онтологизации / В.Г. Федотова // Вопросы философии. — 2007. — № 9. — С. 20—21.
44 Там же. — С. 23.
45 Селизмен Б. Основные течения современной экономической мысли / Б. Селизмен.
— М. : Прогресс, 1968. — С. 54.
46 Там же.
47 Федотова В.Г, Человек в экономических теориях: пределы онтологизации / В.Г. Федотова // Вопросы философии. — 2007. — № 9.
48 Там же.— С. 25.
49 Там же. — С. 26.
50 Бруннер К. Представление о человеке, концепция социума: два подхода к пониманию общества / К. Бруннер // Thesis. — 1993. — № 3. — С. 56.
322


Экономическая антропология
51 Федотова В.Г. Человек в экономических теориях: пределы онтологизации / В.Г. Федотова // Вопросы философии. — 2007. — № 9. — С. 30.
52 Сторчевой М. Новая модель человека для экономической науки / М. Сторчевой // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 80 (С. 79—98).
53 Там же. — С. 81.
54 DamasionA.R. Descartes’ Error / A.R. Damasion. — N.Y. : Putman, 1994.
55 Веблен T. Теория праздного класса / T. Веблен. — M. : Прогресс, 1984. — 367 с.
56 Сторчевой М. Новая модель человека для экономической науки / М. Сторчевой // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 81.
57 Frank R.H. Does Studying Economics Inhibit Cooperation? / R.H. Frank, T. Gilovich, D. Regan // Journal of Economic Perspectives. — 1993. — Vol. 7. — No 2. — P. 159—171.
58 Сторчевой M. Новая модель человека для экономической науки / М. Сторчевой // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 84.
59 Веблен Т. Теория праздного класса / Т. Веблен. — М. : Прогресс, 1984. — С. 216— 218.
60 Тrivers R.L. The Evolution of Reciprocal Altruism / R.L. Trivers // Quarterly Review of Biology. — 1971. — Vol. 46. — No 1. — P. 35—57.
61 Sober E. Unto Others: The Evolution and Psychology of Unselfish Behavior / E. Sober, D.S. Wilson. — Cambridge, MA : Harvard University Press, 1998.
62 Nowak MA. Evolution of Indirect Reciprocity / M.A. Nowak, K. Sigmund // Nature.
— 2005. — Vol. 437. — No 7063. — P. 1291—1298.
63 Борее Ю. Бизнес идеальных пропорций : интервью / Ю. Борев// Harward Business (Россия). — 2005. — Декабрь.
64 Веблен Т. Теория праздного класса / Т. Веблен. — М. : Прогресс, 1984. — С. 219— 236.
65 Сторчевой М. Новая модель человека для экономической науки / М. Сторчевой // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 92.
66 East erlin R. Does Economic Growth Improve the Human Lot? Some Empirical Evidence / R. Easterlin // David PA. Nations and Households in Economic Growth: Essays in Honour of Moses Abramowitz / P.A. David, M. Reder (ed.). — N.Y. ; L. : Academic Press, 1974.
67 Там же.
68 Сторчевой M. Новая модель человека для экономической науки / М. Сторчевой // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 97.
69 Там же. — С. 98.
70 Гребнев Л. От “человека в экономике” к “экономике в человеке?” / Л. Гребнев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11. / Л. Гребнев // Вопросы экономики. — 2006.
— №11. —С. 47(46—58).
71 Там же. — С. 48.
72 Милль Дж.С. Основы политической экономии / Дж.С. Милль. — М. : Прогресс, 1980. — T. 1. — С. 78.
73 Там же. — С. 76.
74 Гребнев Л. От “человека в экономике” к “экономике в человеке?” / Л. Гребнев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11. — С. 49.
75 Там же. — С. 50.
76 Милль Дж.С. Основы политической экономии / Дж.С. Милль. — М. : Прогресс, 1980. — T. 1. —С. 90.
323


Раздел 7
11 Гребнев Л. От “человека в экономике” к “экономике в человеке?” / Л. Гребнев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11. — С. 52.
78 Блауг М. 100 великих экономистов до Кейнса / М. Блауг. — СПб. : Экономическая школа, 2005. — С. 279.
79 Туган-Барановский М. Основы политической экономии / М. Туган-Барановский.
— М. : РОССИПЭН, 1998. — С. 34 и Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс. — Т. 23. — С. 43.
80 Курс политической экономии / под ред. Н. Цаголова. — 3-є изд. — М. : Экономика, 1973. — С. 818.
81 Книга IV “Влияние общественного развития на производство и распределение”, особенно последняя глава: “О вероятном будущем трудящихся классов”. Книга V. “О влиянии правительства”.
82 Блауг М. 100 великих экономистов до Кейнса / М. Блауг. — СПб. : Экономическая школа, 2005. — С. 217.
83 Гребнев JT. От “человека в экономике” к “экономике в человеке?” / Л. Гребнев // Вопросы экономики. — 2006. — №11. — С. 53.
84 Там же. — С. 54.
85 Там же.
86 Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс. — М. : Политиздат, 1965. — Т. 23. — С. 188—189.
87 Гребнев Л. От “человека в экономике” к “экономике в человеке?” / Л. Гребнев // Вопросы экономики. — 2006. — №11. — С. 55.
88 Туган-Барановский М. Основы политической экономии / М. Туган-Барановский.
— М. : РОССИПЭН, 1998. — С. 31—32.
89 Самуэльсон П. Экономика / П. Самуэльсон. — М. : Алгон, 1992. — T. 1. — С. 7.
90 Миллъ Дж.С. Основы политической экономии / Дж.С. Милль. — М. : Прогресс, 1980. — T. 1. — С. 86.
91 Гребнев Л. От “человека в экономике” к “экономике в человеке?” / Л. Гребнев // Вопросы экономики. — 2006. — № 11. — С. 57.
324


Раздел 8
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ АКСИОЛОГИЯ
8.1. Ценность в контексте целей экономики.
8.2. Многомерность ценностного бытия.
8.3. Экономическая теория ценностей: польза, прибыль, смысл.
8.4. Дуализм “фактов” и “ценностей”.
8.5. Теория “цены” и “ценности” в классической политической экономии. Примечания.
Аксиология является важнейшим разделом метафизики, поскольку касается ценностных устоев человеческого отношения к миру, его предельных смыслов и целей. Аксиология закладывает категориально-метафизические основания не только под этику, философию культуры и философскую антропологию, но и философию экономики. Философское изучение ценностных смыслов экономики аккумулирует в себе и онтологическую, и теоретико-познавательную проблематику, придавая экономике не абстрактный и умозрительный, а личностный и конкретный характер, выступая тем самым квинтэссенцией хозяйственно-рациональной, жизненной мудрости, к которой стремится каждый человек. Какие причины обуславливают необходимость дискурса экономической аксиологии?
8.1. 	Ценность в контексте целей экономики
Многообразие наук свидетельствует о многообразии концептов. Их природа меняется от одной науки к другой. Если бы этого не было, то существовала бы только одна наука. В чем же состоит специфика экономических концептов? Конкретизации ответа на этот вопрос помогут некоторые наработки семиотики — науки о знаках, в рамках которой целесообразно различать синтаксические, семантические и прагматические науки. Согласно Ч. Моррису, синтакти- ка, семантика и прагматика изучают, соответственно, отношение знаков друг к другу, отношение знаков к их объектам и отношение знаков к интерпретаторам1.
325


Раздел 8
В связи с этим обращает на себя внимание статус, соответственно, логикоматематических, естественнонаучных и гуманитарных наук. Представителям логико-математических наук можно рассмотреть простейшую из них — арифметику. В ней “речь идет о свойствах чисел, прежде всего натуральных. Числа 1, 2, 3 ничего не обозначают, их смысл реализуется в соотношении друг с другом, и только так. В качестве представителя естественнонаучных дисциплин можно рассмотреть физику. В отличие от арифметики физика имеет дело с реальными явлениями, каковые обозначаются посредством понятий и терминов. Люди при всей их творческой активности не в состоянии изменить или же отменить физические явления и законы. Они вынуждены принимать их такими, какими они являются. Семантика всегда имеет дело с фиксациями природного. Физика, химия, геология, биология — это семантические науки”2.
В качестве представителя гуманитарных наук можно рассмотреть экономику. Концепты и законы экономических явлений установлены не природой, а конституированы людьми. Статус экономических явлений зависит от самих людей. Он неизбежно воспроизводится их поступками, к которым относится даже бездействие. Человек вынужден проектировать экономику, выражать к ней свое отношение. В отличие от законов природы экономические законы не воспринимаются как нечто, данное свыше на вечные времена. Проективный характер экономических качеств принуждает к терминологическим новациям. Очевидно, что недопустимо характеризовать экономические концепты в том же самом ключе, что и физические3.
Концепты естествознания выступают в качестве констативов, они констатируют природные явления. В свете предыдущих разъяснений можно назвать экономические концепты проективами. Отметим, что констативы часто классифицируются как описательные понятия (дескрипции), а проективы — как ценности. Такова известная научная форма, избежать обсуждения которой не возможно. Это обусловливает обращение к теме ценностей.
Ценность — это концепт. Такой весьма обязывающий вывод подкрепляется тем, что в экономической науке используются переменные. Но, как отмечалось выше, использование переменных — характерный признак концептуального устройства науки. В экономической науке любой концепт специфицируется в соответствии с ее тремя уровнями: фактуальным, ментальным и языковым. Рассмотрение ценности как понятия вынуждает обратиться к истории вопроса.
Увязать тему ценностей с научным методом одними из первых пытались представители баденской школы неокантианства В. Виндельбанд и Г. Рик- керт. Но у них не обошлось без очевидной проблемности. Оба считали, что для гуманитарных наук, в отличие от наук о природе, характерен не генерализирующий (общий), а идеографический (особенный), или индивидуализирующий, метод. Наукам о природе они приписывали закономерности, а наукам о культуре — отношение к ценностям. Ценности противопоставлялись любым понятиям. Правильная же логика состоит в противопоставлении ценностей не любым понятиям, а только конструктам логико-математических
326


Экономическая аксиология
наук и дескрипциям естествознания. Недопонимание сути принципа концептуальности не позволило неокантианцам придать теме ценностей научный характер.
^ Однако ценности никак не являются общей идеей, хотя некоторая уяз-^ вимость то и дело заставляет их опускаться до ее уровня. Общая идея — это определенная сумма детерминаций, и сила ее только в повторении... Ценность же — это живительный и неисчерпаемый источник определений, это избыточность, всепроникающий призыв. Кроме того, ценность неотделимо стремится воплотиться в конкретном субъекте — индивидуальном или коллективном. Наиболее основательные ценности обладают историческим существованием. Они рождаются в сознании человечества в ходе его развития, как если бы каждый этап был призван открыть или изобрести какую-то новую область ценностей.
Мунье Э. Манифест персонализма / Э. Мунье. — М. : Республика, 1999. — С. 504.
; J
Более удачно распорядились темой ценностей в конце 1920-х годов феноменологи М. Шелер и Э. Гартман. Они отлично осознавали характер ценностей. Их проблема состояла в том, что они оставались на позициях сугубо философских рассуждений. Согласно М. Шелеру, религия в ценностном отношении состоятельнее науки. По поводу научного характера ценностей он, равно как и Э. Гартман, мог сообщить немногое.
Совсем другое отражение получила тема ценностей в неопозитивизме. От имени философии, которая претендовала на высокое звание философии науки, Л. Витгенштейн заявил, что в мире нет ценностей, ибо они — нефактуалъны. По сути, имелось в виду, что не возможны предложения не только этики, но и всех гуманитарных наук4. “Добро лежит вне пространства фактов”5. Основу такого рода утверждений составляет физикализм — наиболее яркая форма натурализма. Но даже отказ от него, явившийся результатом взаимной критики неопозитивизма, постпозитивизма и аналитической философии, не придал теме ценностей подобающиего ей статуса. Ярко выраженные в этих трех философских направлениях номиналистические тенденции, выпячивание единичного в ущерб общему не позволяют многим исследователям признать безо всяких оговорок, что концептами гуманитарных наук являются не понятия-дескрипции, а ценности. Есть немало и таких ученых, которые избегают темы ценностей вследствие нежелания стать заложником субъективизма с его явной ориентацией на навязывание науке личностных предпочтений. Достаточно очевидно, что это нежелание имеет метафизические корни. Бесспорно, что ценности изобретаются людьми, но отсюда никак не следует их произвольный характер. Нет никаких оснований ставить знак равенства между субъективностью ценностей и субъективным произволом. Homo economicus регулирует свои поступки. Отмечая этот факт, приходится признать, что “человек использует особые концепты, позволяющие ему ставить перед собой определенные
327


Раздел 8
цели. Именно их разумно называть ценностями. Если бы ценностно-целевое начало пронизывало природу в той же самой степени, что и общество, то не было бы смысла в различении дескрипций и ценностей”6.
Ценности и цели — это разные, но не существующие друг без друга диспозиции концептов. Ценность по отношению к цели есть ее основание. Цель не является основанием самой себя. Она достигается в процессе совершения поступков. Человек, поставивший перед собой определенную цель, всегда делает это в силу своей воли к реализации некоторой ценности. В качестве смысловой мотивации ценность содержит в себе цель как свою динамическую возможность-перспективу. Цель не возникает сама по себе, она рождается из ценности. Применительно к цели всегда правомерен вопрос: “Почему?”. На вопрос: “Почему ты поставил перед собой именно эту цель?” следует ответ: “Такова моя ценность”7.
Понимание ценности в качестве понятия, очевидно, не сопряжено с особыми трудностями. Пожалуй, большинство исследователей согласится с тем, что ценности вырабатываются самим человеком, причем в специфических для его природы сферах деятельности, то есть в ментальности и языке. Сложнее обстоит дело с уразумением природы ценностей как признаков товаров, услуг, действий. С одной стороны, вроде бы не приходится сомневаться в их реальности, но, с другой стороны, они не обнаруживаются в предметных телах экономических явлений. Выход из обозначенной коллизии видится в том, что выработанные людьми ценности вменяются природным телам, в результате последние приобретают символическое (знаковое) значение. Ценностное бытие предметов является символическим. Символическое — не значит иллюзорное. Его жизненную силу не следует недооценивать.
Взаимосвязь ценностей образует аксиологический закон. Следует отметить, что в научной литературе крайне редко рассматриваются варианты взаимосвязи концептов. Но это, бесспорно, важнейший вопрос. Чтобы обнаружить его главные точки, необходимо сопоставить экономику с другими науками. Так, в исчислении высказываний, являющемся простейшим разделом математической логики, простые высказывания объединяются в сложные посредством пропозициональных связок: и (А), или (В, “если ..., то...” (—>) и т. д. И в логике, и в математике используются определенные правила вывода из исходных формул новых. И физик, и экономист с успехом используют аппарат логики и математики, он им необходим, но недостаточен. Физику важно установить не только координацию физических признаков, но и их субординацию. Можно показать, что пространственно-временные характеристики выступают проявлениями импульсно-энергетических характеристик, то есть те и другие не равнозначны. Такова природа физических явлений8.
Экономист имеет дело с ценностями, любая формула экономического закона выступает как связь экономических ценностей. Но и здесь не обходится без субординационных связей. Существенно в этой связи, что сами люди инициируют ценности. А это означает, что они вольны в субординации ценностей. Анализ всего спектра экономических школ и воззрений показывает, что едва
328


Экономическая аксиология
ли найдется такая экономическая ценность, которая кем-то не водружалась на вершину иерархии экономических ценностей. Исследователь вынужден признать автономность всех экономических ценностей и их известную самодостаточность.
Очевидно, что успех экономического дела зависит от изобретательности экономиста, его умения сочетать уже известные экономические ценности и придумывать новые. Этот аспект дела настолько актуален, что резонно, придавая ему самостоятельное значение, выяснить природу собственно сущности ценностной сферы жизни.
8.2. 	Многомерность ценностного бытия
Попытки человека, даже имеющего опыт систематической философской рефлексии, сразу ответить на вопросы: что конкретно может быть отнесено к ценностям; отделимы или, наоборот, не отделимы они от материальных вещей и процессов мира; могут ли ценности существовать без индивидуальных актов целеполагания и оценки или же коренятся исключительно в сфере человеческих предпочтений и переживаний, — чаще всего заканчиваются неудачей и путаницей.
Впрочем, такому результату не следует удивляться. Если бы ответы на краеугольные вопросы человеческого существования были такими простыми и очевидными, то философии бы попросту не существовало. Ее дело — обретение мудрого “ученого незнания” (Николай Кузанский), вопреки самоуверенному словоизлиянию невежд. Метафизика не столько претендует на решение вечных философских проблем (хотя и не предлагать позитивных решений она не может, ибо это противоречило бы самой сути процесса познания), сколько пролагает пути в противоречиях, чтобы индивидуальный дух свободно и самостоятельно шел по ним к обретению твердых устоев индивидуального существования.
Погружение в теоретическую проблематику экономической аксиологии можно начать с анализа подчеркнуто простого примера, помогающего наглядно очертить всю парадоксальную сложность и многомерность ценностного бытия человека, лежащего в основании диаметрально различных направлений аксиологической мысли.
Предположим, что человек сходил в магазин и купил батон свежеиспеченного ароматного хлеба из муки высокого качества. “Хорошего хлеба купил”, — радостно возвещает он, возвращаясь к семейному очагу. На вопрос: “А в основе оценки хлеба как “хорошего” лежат объективные свойства купленного хлеба или ваши собственные ценностные пристрастия?”. “Самого хлеба”, — вероятнее всего ответит покупатель. И будет иметь веские причины считать себя правым. В самом деле, с гастрономической позиции (и экономической), хлеб ценен именно своей свежестью, качеством муки и выпечки. Однако если
329


Раздел 8
бы в это же самое время в комнате оказался случайно пришедший туда врач- диетолог, то он мог бы констатировать нечто, прямо противоположное, а именно: посоветовал бы присутствующим воздержаться от употребления свежеиспеченного хлеба вообще, а из очищенной муки — тем более, так как это вредно для процессов пищеварения. С его медицинской точки зрения, свежий хлеб как раз “плохой” по тем же самым, совершенно объективным, свойствам самого предмета9.
Таким образом, обе противоположных оценки не равнодушны к качествам реально существующего хлеба и без наличия последних не могли бы быть вынесены, но ракурсы-то субъективного видения и, соответственно, оценки этих качеств диаметрально противоположны. Значит, несмотря на все объективные свойства вещей и процессов, ценностное отношение к миру определяется все же установками самого субъекта: системой имеющихся у него знаний, потребностей, побуждений и переживаний. Но даже если дело обстоит именно так, то ситуация отнюдь не становится легче.
В самом деле, означает ли эта субъективность ценностного отношения абсолютное равноправие полярно противоположных оценок (как в случае вышеприведенного примера с хлебом), или же какое-то одно ценностное суждение- отношение более ценно и более истинно, чем другое, а следовательно, мы должны обязательно выбирать между противоположными мнениями? И тут выясняется, что обе эти противоположные ценностные позиции относительно противоположных ценностных позиций имеют право на существование.
С одной стороны, вроде бы мнение врача-профессионала научно обоснованно, и его надо предпочесть. Такое решение проблемы кажется очевидным, ведь в жизни мы сплошь и рядом сталкиваемся со случаями, когда потакание своим маленьким телесным слабостям и прихотям доводило людей до смертного одра, и сколько вообще болезней подстерегает человека из-за его элементарной телесной распущенности. В конце-концов человек, тем и отличается от животного, что способен разумно относиться к своим потребностям и волевыми актами обуздывать иррациональные импульсы тела, ориентируясь на какие-то более высокие ценности, скажем охраны собственного здоровья, уважения к рациональным доводам науки или просто, повинуясь требованиям профессии. К примеру, выводы профессиональной балерины или боксера самого легкого веса в данном примере с хлебом, скорее всего, будут однозначными: они откажутся от свежеиспеченного хлеба, дабы не набрать лишнего веса. Таким образом, здравый смысл и рассудительность являются хорошими “ценностными поводырями” в жизни, и это позволяет сделать нам первый твердый теоретический вывод.
Разумное “Я”, ответственно и сознательно относящееся к своим потребностям и целям жизни, — важнейший, если не ключевой, элемент ценностного бытия. Без разума нет истинных ценностей и верного практического применения ценностных мерил к повседневной жизни. Разумное “Я” — основа экономической целерациональности.
330


Экономическая аксиология
Но, с другой стороны, почему абсолютно здоровый человек, обожающий свежий хлеб, должен отказывать себе в его потреблении? Сам отказ, тем более грубый запрет могут ввергнуть его в дурное расположение духа, а поглощение нелюбимого несвежего хлеба может привести к ряду неприятных последствий. Вроде бы совершенно рациональные мотивы и характер поведения могут привести к самым печальным последствиям. И наилучший выход из данной ситуации — повиноваться доводам научного разума, дать возможность удовлетворить маленькие телесные прихоти. К тому же сами “научные медицинские рецепты” довольно быстро меняются. Что было полезно вчера, оказывается вредным сегодня.
Ценность отнюдь не является объективным, внутренним свойством ма- ' териальных благ, присущим им по природе; точно так же нельзя рассматривать ее и как феномен чисто субъективный, коренящийся исключительно в свойствах человеческого организма; напротив, ценность представляет собой результат своеобразного отношения между объектом и субъектом... Я совсем не думаю отрицать наличность объективных моментов ценности — я хочу только резче оттенить то громадное и непосредственное значение, какое имеет субъективный момент в ценности.
Бем-Баверк О. фон. Избранные труды о ценности, проценте и капитале / О. фон Бем-Баверк. — М. : Эксмо, 2009. — С. 67.
V J
Сфера ценностного бытия человека неустранимо субъективна и ситуативна, а посему надо всегда принимать во внимание уникальный характер ценностных ситуаций, в которые попадает человек, а также его психологическое состояние в данный момент, социально-профессиональную принадлежность, половозрастную и культурно-национальную специфику как конкретного субъекта конкретного ценностного акта. Здесь, как совершенно справедливо подчеркивал М. Шелер, не приемлемы ни сугубо формальные ценностные квалификации, ни самодовлеющий рациональный анализ10.
Напротив, огромную роль в динамичном и неповторимом ценностном скрещении воль и обстоятельств играют мудрость и жизненный опыт, дар предвидения и такая пока еще во многом загадочная способность сознания, как дар эмоционального сопереживания, или эмпатии. Если же перейти на более высокий уровень ценностных обобщений, то разве не сойдутся все во мнении, что качественное изготовление вещи, какой бы характер она ни носила, всегда лучше некачественного; профессионализм всегда предпочтительнее непрофессионализма; грамотная и красивая речь всегда и везде приятнее сквернословия; здоровье, безусловно, лучше болезни, а честность и мужество выше лживости и трусости. Иными словами, существуют вполне объективные — материальные, а вовсе не сугубо логико-рациональные — критерии, которые позволяют нам осуществлять осмысленные акты выбора, целеполагания и творчества.
331


Раздел 8
Сам мир, окружающая нас природная и культурная среда, словно сопротивляются актам человеческого произвола и ценностного субъективизма, в какие бы внешне рафинированные рациональные одежды они ни рядились. Во всяком случае долго ценностно обманывать и обманываться нельзя, даже в условиях возможного манипулирования сознанием, ибо есть какая-то внешняя необходимость в ценностном бытии человека, которую он не в силах ни отменить, ни игнорировать.
Ценностное бытие человека, какой бы ситуативный и субъективно-волевой характер оно ни носило, не возможно вне предметов, процессов и событий окружающего мира, который сегодня во многом является экономическим. Причем объективные свойства последних — важное средство противостояния равно и субъективистскому ценностному произволу, и механическим аксиологическим рационализациям. Сами материальные — в самом широком смысле — носители ценностей и объекты оценки являются необходимым условием и осуществления ценностного акта как такового, и его объективности.
При этом нельзя путать устойчивые (как бы априорные) жизненные стремления человека и предпочтения в модальности “приемлю — не приемлю” с субъективно-психологическими — временными и частными — влечениями и пристрастиями в модальности “нравится — не нравится”. Последние в подавляющем большинстве случаев действительно подлежат преодолению и изживанию по мере взросления. Но даже и в этом случае со стороны родителей требуются максимальные деликатность и выверенность воспитательных шагов. Ценностный “диктат” в сфере педагогики “опасен”11, а жесткое проведение аксиологической линии может осуществляться посредством самой что ни на есть гибкой и взвешенной воспитательной формы. Впрочем, бывают педагогические ситуации, когда необходимо жесткое волевое нормирование.
Равным образом никакая рациональная аргументация и апелляция к здравому смыслу не заставят человека поступать в противовес его экзистенциальным априорным предпочтениям и психологическим пристрастиям, иногда даже несмотря на то, что к этому его принуждает все социальное окружение. Так, Э. Фромм замечает, что “объективное доказательство вовсе не показалось бы неотразимым тем, кто не согласен с системой ценностей, превосходство которой признано большинством”12. В художественной литературе этот ценностно-психологический феномен был блестяще проанализирован Ф.М. Достоевским в “Записках из подполья”. Там главный герой поднимает настоящий аксиологический бунт против этики рационально-принудительного добра, дерзостно заявляя, что он намеренно, вопреки всяким рациональным аргументам и даже вопреки реальному всеобщему счастью (если последнему суждено когда-нибудь сбыться?!), будет совершать аморальные действия, лишь бы сохранить свою автономию и свободу ценностного самоопределения13.
“Да осыпьте его (имеется в виду — человека. — Авт.) всеми земными благами, — пишет Ф.М. Достоевский, — утопите в счастье совсем с головой, так, чтоб только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж больше ничего не
332


Экономическая аксиология
оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекра- щении всемирной истории, — так он вам и тут человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и нарочно пожелает самого пагубного вздора, самой неэкономической бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему этому положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент. Именно свои фантастические мечты, свою пошлейшую глупость пожелает удержать за собой, единственно для того, чтобы самому себе подтвердить (точно это так уж очень необходимо), что люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши...”14 Мало того, доказывая, что он не “фортепьянная клавиша”, человек может даже переживать чувство глубокого психологического удовлетворения от своего, как бы мы сказали сегодня, “девиантного” поведения.
Впрочем, человек может рационально убедить самого себя в необходимости смириться и принять то, к чему чувствует явную инстинктивную антипатию; может чисто волевым образом сделать то, к чему не лежит его душа и что противоречит его априорным ценностным предпочтениям. Но чаще всего такое насилие над собой приводит лишь к состоянию устойчивого социального дискомфорта и психологической подавленности и может в конце концов закончиться общим расстройством психики.
От этого состояния депрессивной подавленности из-за измены самому себе, хотя грани здесь, как и везде в сфере ценностного бытия, весьма тонки, следует отличать прямо противоположный процесс — мужественное преодоление своих низших субъективно-психологических влечений и пристрастий, лишь искажающих подлинный личностный ordo amoris и препятствующих исполнению жизненного предназначения. Изживание (но опять-таки не мгновенное и не сугубо волевое) этих низших влечений и пагубных привычек способно, напротив, давать самое глубокое психологическое удовлетворение. Словом, есть какая-то внутренняя, экзистенциально-имманентная необходимость именно в такой, а не в другой ценностной ориентации личного бытия.
Несмотря на огромное влияние динамичного социокультурного контекста, важную роль рационально-волевых аспектов в ценностном поведении, а также учитывая объективные характеристики материальных носителей ценностей, без которых не возможны никакие ценностные отношения, следует, тем не менее, четко констатировать: “существует внутренний, укорененный в недрах личности, априорный характер ее базовых ценностных предпочтений и отталкиваний, а также неустранимый и важный факт психологического переживания ценностей и актов ценностного выбора — чувство ценности”15.
Противоречащие друг другу закономерности ценностного бытия человека синтезируются в структуру ценностного акта. При всех бесконечных содержательных вариациях в нем присутствует некое безусловное и достаточно прозрачное единство.
Во-первых, любой ценностный акт, понимаемый в самом широком смысле (оценки чего-либо, самооценки, целеполагания, творческой интерпретации и т. д.), не возможен без деятельного “Я”, то есть без живого субъекта ценностного действия. Человек, по определению, — существо самосознающее и рацио¬
333


Раздел 8
нальное, призванное отвечать за свои слова и поступки, а потому обреченное на разумное отношение к ценностным максимам своего поведения. Они должны быть им по возможности ясно осмыслены и четко обоснованы. Человек же, находящийся в состоянии аффекта, то есть лишенный дара рационального осмысления окружающего и своих собственных действий, оказывается вне сферы ценностных отношений. Но это означает, что классический рационалистический подход в аксиологии, получивший наиболее полное и яркое оформление в теоретическом наследии И. Канта, отнюдь не утратил своего эвристического потенциала.
С другой стороны, ясно, что огромную роль в ценностных актах человека, каким бы даром аксиологической рефлексии он ни обладал, играют историко- культурный, национальный, социально-ролевой, биографический и другие контексты. Подобного влияния попросту невозможно избежать, а посему действия ценностных “Я” будут существенно разниться между собой по причинам несхожести этих контекстов. Изучение последних — чрезвычайно увлекательная и важная задача. В этом плане социально-психологический, этнопсихологический, биографический и кросскультурный подходы в аксиологии очень важны и интересны. Надо сказать, что они, пожалуй, и наиболее обстоятельно разработаны в науке. Достаточно указать на классическое исследование религиозной ценностной детерминации субъекта предпринимательской деятельности в работе М. Вебера “Протестантская этика и дух капитализма” или на показ существенной зависимости ценностных приоритетов в системе социализации индивида от характера культурной среды16.
При этом очевидно, что в ценностной деятельности “Я” многое определяется не только разумом и влиянием социокультурного окружения, но и совокупностью базовых витально-эмоциональных потребностей и желаний, относительно инвариантных у разных индивидов и культур. Они во многом определены общей биофизиологической спецификой человеческого антропологического типа, и в этом плане привлечение идей натуралистической парадигмы в аксиологии кажется весьма важным и полезным. К примеру, до сих пор не до конца использован объяснительный потенциал биогенетического закона Э. Геккеля о повторении ключевых этапов и черт филогенеза в онтогенезе.
При всей обоснованности классического рационалистического, социоцен- трического и натуралистического подходов надо отдать должное платоническим и априористским аксиологическим парадигмам в исследовании исходных ценностных предпочтений субъекта. Долгое время они представлялись чем-то сугубо умозрительным, а иногда и просто фантастическим для позитивистски ориентированного научного ума. Однако сегодня уже не вызывает сомнений наличие поразительных явлений в нашей душевной жизни (таких, как явления ксеноглоссии или пренатального опыта), которые свидетельствуют о глубине и непрозрачности нашего внутреннего ценностного “Я” для обычной рациональной интроспекции.
Именно эти темные глубины нашего внутреннего мира многое определяют в системе наших ценностных притяжений и отталкиваний. Поди попробуй
334


Экономическая аксиология
иначе объясни, почему человек с самого раннего детства предпочитает одни цвета, запахи и мелодии и игнорирует другие; почему он тяготеет ко вполне определенным видам деятельности, местам проживания и кругу общения. Из материального генотипа, какую бы сложную информацию он ни нес, этого объяснить невозможно в принципе. Несомненен и тот факт, что у детей, воспитанных в одной семье, в практически одинаковых социально-бытовых условиях, наблюдаются серьезные различия в ценностных ориентациях, особенно духовного характера.
Ценность — это важность, которую деятельный человек приписывает конечным целям. Только конечным целям присваивается первичная и подлинная ценность. Соответственно, средства оцениваются относительно полезности их участия в достижении конечных целей. Их оценки — производное от оценок соответствующих целей. Они важны для человека только в той степени, в какой делают возможным достижение некоторых целей.
Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: трактат по экономической теории / Л. фон Мизес. — Челябинск : Социум, 2005. — С. 92.
Подобные феномены нельзя также полностью объяснить ни социокультурными влияниями, ни непосредственным научением. Здесь налицо действие ценностного a priori человека, предшествующего любому его эмпирическому волевому акту. Думается, что непредвзятое и обстоятельное научное исследование таких ценностно-экзистенциальных a priori, а также их последующая синтетическая философско-теоретическая интерпретация — дело вполне рациональное и весьма перспективное, причем это отнюдь не должно умалить значимости ни социоцентрических, ни натуралистических подходов к исследованию субъекта ценностного акта.
Во-вторых, сами по себе ценностные акты, рассмотренные в своей чистой экзистенциальной процессуальное™, представляют самостоятельный и важный предмет аксиологических исследований. Они предстают или в форме рационально-волевых оценивающих и планирующих действий, или в виде специфических ценностных психологических состояний и переживаний, или же в форме направленных желаний и стремлений.
Четкое разграничение телесного вожделения и духовного устремления можно найти уже у Платона. Довольно любопытный и интересный анализ соотношения желания (влечения) и стремления дали впоследствии М. Шелер и В. Франкл. Последний весьма тонко разводит телесно-физиологический акт влечения и духовного стремления. “С точки зрения экзистенциального анализа, — подмечает выдающийся австрийский психолог, — человек стоит перед лицом ценностей. С точки зрения психодинамики, за его спиной стоят влечения... Лишь насилие над языком допускает применительно к ценностям такие выражения, как “влекомый” или “движимый” ими. Ценности не толкают
335


Раздел 8
меня, а притягивают. Я выбираю свободу и ответственность ради осуществления ценностей, я решаюсь на осуществление ценностей, я открываю себя миру ценностей, но влечение... здесь ни при чем”17.
Возможно, В. Франкл излишне категоричен. Влечение (желание) и стремление, как разные ценностно-волевые акты, просто связаны с разными ценностными модальностями (соответственно, витально-материальными и духовными) и потому — в идеале — вполне гармонично согласуются друг с другом. В принципе, исследования различных видов внерациональных ценностных актов, проводимые без крайностей ницшеанского, фрейдистского или мистического толков, являются чрезвычайно интересными и многообещающими. Это направление аксиологии располагается на стыке психологии, культурологии, религиоведения и философии.
Однако ценностный акт может включать в себя не только интенционально направленные — рациональные и внерациональные — волевые акты, но и различные психологические ценностные переживания: удовольствия и неудовольствия, наслаждения и страдания и пр. Они испытываются человеком в зависимости от успеха или неуспеха волевого акта, возможности или невозможности осуществления ценностного априорного предпочтения и т. д. Анализ сущности удовольствия можно найти уже у греков. В частности, у Аристотеля в “Никомаховой этике” постулируется высший тип удовольствия, связанный с совершенствованием в каком-либо деле, в первую очередь — деятельности познавательной. Обстоятельный анализ различных видов удовольствия предпринимает Э. Фромм18.
Наконец, есть ценностные эмоциональные состояния-переживания, которые являются значимыми сами по себе, безотносительно содержания волевых ценностных актов, а также переживаний по поводу успеха или неуспеха последних. Например, чувство радости позитивно в любом, даже самом неблагоприятном предметно-ситуативном контексте, а состояние уныния, напротив, всегда негативно и разрушительно. Отсюда — почитание радости как особой мудрости и осуждение уныния как греха во всех мировых религиях, а также повсеместное разведение духовной радости и чувственно-эмоционального удовольствия практически у всех авторов.
Пограничными между интенциональным ценностным актом, имеющим предметное содержание, и ценностным психологическим переживанием являются такие состояния, как аффект и страсть. Их различению уделил специальное внимание М. Шелер: “Аффект остр и по существу пассивен; страсть есть постоянная потенция, и она, по своей природе, активна и агрессивна. Аффект по существу слеп..., страсть... односторонняя и изолирующая, но она зряча относительно ценностей, это сильное, длительное движение импульсивной жизни в этом ценностно специализированном направлении. Нет ничего великого без большой страсти — но все великое свершается, конечно, без аффекта”19. Думается, что М. Шелер прав относительно аффекта, но не прав относительно страсти.
336


Экономическая аксиология
У него здесь есть несомненное противоречие: “длительность” никак не согласуется с “импульсивностью”. Длительная же и импульсивная страсть есть типичная мания. Страсть есть именно “ослепленная” субъективностью любовь, как бы заслоненное и помраченное эмоциональным аффектом объективное ценностное содержание стремления, или, что бывает много чаще, неукротимое телесное влечение к антиценности. Поэтому ничего великого страстью никогда не совершалось — разве что романтические безумства. Г. Гессе в своей “Игре в бисер” был более тонок в квалификации страсти как “трения души с внешним миром”. М. Шелер, скорее всего, просто спутал телесную страсть (неукротимое желание) с духовной устремленностью к познанию высших ценностей. Духовное стремление, принимающее самые разнообразные формы, действительно лежит в основе всех великих достижений человеческого гения20.
Можно констатировать, что парадигма психологизма отнюдь не исчерпала себя в аксиологии и — при разумном самоограничении своих притязаний (особенно психологизма гедонистического плана) — является вполне жизнеспособной и взаимодополнительной по отношению к другим парадигмам.
В-третьих, помимо волевых ценностных актов, переживаний и состояний субъекта, необходимы реальные или воображаемые предметные (вещные) носители ценностей и объекты (опять-таки реальные или воображаемые), относительно которых выносятся ценностные суждения и испытываются ценностные переживания. Ценностный акт в принципе не может существовать без материальной объективации, что принимается в расчет практически всеми аксиологическими направлениями. По меткому замечанию того же В. Франкла, “для настоящего человека существенными являются не какие-то состояния его души, а реальные предметы во внешнем мире; первично он направлен именно на них, и лишь невротик уже не ориентирован, как нормальный человек, на предметы, а интересуется лишь своими состояниями”21.
Итак, ценностные представления о прекрасном и изящном человек во многом черпает, созерцая конкретные произведения искусства, читая книги и повседневно вращаясь в мире бытовых и технических форм. Свою нравственную интуицию и моральный опыт он формирует на основе конкретных жизненных ситуаций, профессиональных и личных отношений. Именно социальная действительность является той реальностью, вне которой нельзя ни сформироваться, ни реализоваться творческому субъекту нравственного, эстетического и социального творчества. Поэтому вполне естественным и важным является упор на предметной объективации (опредмечивании) ценностей, что опять-таки совсем не исключает правомерности предыдущих подходов.
Наконец, в-четвертых, всегда существовали и существуют попытки выявить всеобщие природные основания ценностного поведения человека. Например, в универсальной системной упорядоченности и взаимозависимости элементов мира ищутся истоки человеческих ценностных представлений о красоте, гармонии и порядке. В общей векторизованности процессов эволюции — основания стремлений личности к духовному совершенствованию. Корни
337


Раздел 8
самопожертвования и альтруизма пытаются найти на уровне существования биологических видов, где отдельная особь часто жертвует собой ради сохранения целого и т. д.22
Результат, к которому стремится деятельность, называется ее целью, намерением, замыслом... Средством является все, что служит достижению цели, намерению или замыслу. В данном нам мире средств нет; в этом мире существуют только предметы. Мыслящий человек видит пригодность предметов, то есть их способность оказать помощь в достижении его целей, а действующий человек делает из них средства. С самого начала важно понять, что части внешнего мира становятся средствами только в результате работы человеческого разума и его следствия — человеческой деятельности... Экономическая теория — это не наука о предметах и осязаемых материальных объектах; это наука о людях, их намерениях и действиях.
Мизес Л. фон. Человеческая деятельность: трактат по экономической теории / Л. фон Мизес. — Челябинск : Социум, 2005. - С. 89.
Думается, что эта сфера аксиологических исследований на стыке философии и естественных наук также важна и перспективна, ибо ясно, что сколь бы специфичным ни было человеческое ценностное бытие, оно не может не иметь онтологических оснований в самом существовании Космоса, в его структурнофункциональных и эволюционных универсалиях. Эта универсалистская линия аксиологических поисков представлена такими именами, примыкающими к различным аксиологическим традициям, как писатель О. Хаксли, христианский проповедник и писатель К.С. Льюис, социобиологи Е.О. Уилсон и К. Лоренц, психолог Ж. Пиаже, физикА. Эйнштейн, этнограф К. Леви-Строс.
Таким образом, структура ценностного акта, и в более широком смысле — ценностное бытие человека исключительно сложны и многомерны, а потому могут быть целостно описаны и поняты лишь с привлечением всего богатства накопленного аксиологического методологического инструментария. Думается, что ключевые ходы аксиологической мысли уже выявлены в ходе ее исторической кристаллизации, и их теоретический синтез — дело ближайшего будущего, учитывая ценностные вызовы нынешней кризисной эпохи.
В решении проблемы экономических ценностей необходимо отметить, что во всех элементах ценностного акта (в строении ценностного “Я”, в его актах и переживаниях, в бытии предметных носителей ценностей и т. д.) ценность, как таковая, несомненно присутствует, но ни к одному из этих проявлений себя она непосредственно сведена быть не может.
Здесь мы подходим к самой трудной и загадочной проблеме аксиологии — к уяснению той незримой субстанции ценностного бытия человека, которую можно обнаружить всюду и одновременно нигде; которая везде явлена и опред- мечена, но которая неизменно ускользает от попыток целостного рефлексивно¬
338


Экономическая аксиология
рационального схватывания, соблазняя исследователя ограничиться фиксацией каких-то отдельных ее аспектов и именно их положить в основу своего понимания сущности ценности.
Ценность является по сути своей сверхфизической и сверхприродной, сверхпсихологической и сверхсоциальной — идеальной реальностью. Ценностное измерение бытия — это его идеально-целевое, идеально-оценочное, идеально-понимающее и идеально-созидающее измерение, осуществляющееся в бесконечно-динамичном эмпирическом многообразии осознаваемых и неосознаваемых, рационализируемых и не подлежащих никакой рационализации, опредмеченных и не подлежащих никакому материальному опредмечиванию ценностных актов.
Носителями идеальных ценностных содержаний являются вещи, природные процессы, культурные артефакты, социальные отношения и институты, а также люди. Воплотителями — только люди, наделенные психической активностью и способные осуществлять ценностные акты. Однако эти ценностные идеальные содержания по своему онтологическому статусу не сводимы ни к вещам, ни к психическим процессам под черепной коробкой.
Совсем наоборот, благодаря им вычленяются в качестве ценностно значимых вещи, процессы и явления окружающего мира, а также совершаются конкретные психологические акты оценивания, смысловой интерпретации и це- леполагания. Эти идеальные образования передаются от поколения к поколению в процессах воспитания и в актах коммуникации. Они воплощаются в трудовой материальной деятельности, в социальном и художественном творчестве. Благодаря им, доселе безликое скопище людей превращается в некое упорядоченное социальное целое наподобие профессиональной корпорации, этнической группы или нации. Лишь вследствие функционирования системы идеальных социальных ценностей государственные органы облекаются властными полномочиями и принимаются обществом в качестве таковых. Без своего идеального ценностного наполнения не могут работать ни система права, ни моральные нормы и санкции. Без идеальных ценностей нет даже полноценного витального существования человека, не говоря уже о его духовном творчестве23.
Идеальное бытие ценностей всюдно и универсально; оно — важнейший атрибут собственно человеческого — сознательного и устремленного в будущее — существования. Одни из этих идеально-ценностных содержаний можно причинно объяснить и генетически реконструировать, а какие-то такому рациональному объяснению попросту не поддаются. К примеру, возможен рациональный ответ, почему мир между людьми воспринимается как абсолютная социальная ценность, но не возможен рациональный ответ на вопрос, почему конкретному мужчине нравятся пурпурные тона, определенный стиль одежды и пышные женщины-блондинки. Это — черты его экзистенциального ordo amoris, непроблематизируемые априорные ценностные предпочтения.
В трактовке ценностей и ценностного бытия как именно идеальной реальности — безотносительно вопроса о природе и происхождении этой идеально¬
339


Раздел 8
сти — едины и социоцентрист К. Маркс, и адепт здравого смысла Дж. Мур, и христианский персоналист Н.О. Лосский, для которого всякая ценность или “сполна идеальна’’, или, по крайней мере, заключает в себе “идеальный аспект”, и психолог, испытавший большое влияние шелеровской концепции, В. Франкл, и сторонник натурализма К. Лоренц.
Однако при этом идеальная природа ценностей реализуется и существует не иначе, как через вариативные предметно-материальные воплощения, в конкретных психологических переживаниях и ценностных актах живых людей, а также во вполне определенных социокультурных и исторических контекстах. Ценностное бытие человека принципиально противится абстрактному единообразию и чистой умозрительности. Все это многообразие и многомерность вовсе не исключают наличия достаточно жесткой категориальной структурированности идеального царства ценностей. Однако существует и материальное, а значит, экономическое “царство ценностей”, которые имеют свои особенности.
8.3. 	Экономическая теория ценностей: польза, прибыль, смысл
Начало развития экономической аксиологии связано с деятельностью школы маржинализма, появление которой вызвано кризисом традиционных религий. Глубинной причиной, подтолкнувшей философскую мысль к этому своеобразному аксиологическому повороту, стало утверждение европейской цивилизации как техногенно-потребительской. Последняя четверть XIX — начало XX в. ознаменовались возникновением целого ряда принципиально новых тенденций во всех сферах общественной жизни. В сфере техники происходит переход к массовому индустриальному производству и использованию гигантского потенциала новой — электромагнитной энергии, умноженной на энергию капитализма. Это сопровождается не только дальнейшей механизацией, стандартизацией, но и неизбежно вытекающим отсюда обезличиванием труда, в том числе специализацией и технизацией труда интеллектуального.
В сфере экономических отношений происходят не менее существенные сдвиги. Капитализм переходит в монополистическую стадию своего развития, формируются первые транснациональные корпорации, образуются зачатки глобального товарного и финансового рынков. Начало процесса глобализации сопровождается, помимо всего прочего, формированием культа массового и ничем не ограниченного материального потребления. Отсюда вся философия маржинализма, утверждающая приоритет потребления, интенсивность индивидуального потребления, его первоочередность. Возникают тенденции культурной унификации, что вызвало реакцию философии и появление концепций В. Винделъбанда, Э. Кассирера, Г. Риккерта и др. От философии ожидается уже не теоретическая картина мира, а “размышление о вечных ценностях, которые, возвышаясь над меняющимися временными интересами
340


Экономическая аксиология
людей, обоснованы высшей духовной действительностью”24, — писал В. Вин- делъбанд.
Стремление к обретению твердой ценностной почвы в исторической ситуации, когда трещину дали прежние системы ценностей — и просветите льски- рационалистические, и традиционно-религиозные, послужило импульсом к рождению теоретической аксиологии. Важнейшей же идейной причиной рождения аксиологии стали труды Ф. Ницше, чье творчество впитало в себя все противоречия и изломы его эпохи. Именно с волюнтаризма и нигилизма этого мыслителя, как следствия европейского эгоцентризма и рационализма, начинает формироваться новая система ценностей.
Ницшеанский опыт “переоценки” всех ценностей означает разоблачение романтической риторики, псевдохристианского аскетизма, “метафизического камуфляжа идеализма” (творящего антимир), претензии позитивизма “зашнуровать” реальность в “убогие и смешные сети”. Мыслитель не скрывает сарказма и к теории эволюционизма: в видовом развитии нет никакого совершенствования, слабые “душой и обескровливают сильных”. Ч. Дарвин забыл (вполне по-английски) про дух. Больные и слабые, конечно же, более духовны. Вызов “метафизическим системам, открытость возможным интерпретациям истории, антидогматический пафос, признание ограниченности человека, критика религии”25, — всем этим наполнены произведения выдающегося немецкого мыслителя.
Надо отдать должное его критической проницательности: он тонко подмечает бессильный и бесплодный, лишенный подлинной ценностной укорененности характер многих научных и философских абстракций, в которые самозабвенно играет интеллект, утративший чувство живой жизни и загоняющий себя в башню из “слоновой кости”. Немецкий мыслитель безжалостно вскрывает и ханжеский характер современной ему христианской морали, примиряющей личность с безобразной действительностью, оправдывающей человеческую лень и слабости, выдающей свою систему мертвых предрассудков за единственно истинную систему ценностей. Ф. Ницше одним из первых поднимает и так называемую проблему дискурса власти, подмечая инструментально-манипуляционный характер многих расхожих понятий (той же категории “истина”), метафор и даже целых идейных комплексов. Он пророчески — задолго до эпохи массовых коммуникаций — восстает против ложных политических и духовных авторитетов, попросту маскирующих свою низость и духовное убожество искусно подаваемой словесной мишурой.
Философ беспощадно, порой с явными перегибами и откровенным эпатажем, воюет с ценностным догматизмом (религиозным, философским и научным) современной ему эпохи. Никакие рациональные, как и внерациональные (типа веры или мистической интуиции) формы обоснования ценностей не представляются ему возможными.
Ценности можно только утверждать, как бы укоренять в бытии личностным волевым усилием — хотя бы живым сподвигающим словом или поступком, если иного не дано. Он и верит, что именно его воля сокрушает ста¬
341


Раздел 8
рые и пробивает дорогу к какой-то новой, еще неведомой миру системе ценностей. В этом кроется тайна столь сильного воздействия Ф. Ницше на умы современников и на последующую аксиологическую мысль. Он провозглашает невозможность рационального обоснования ценностей. Он вообще отвергает саму возможность логического и общезначимого обсуждения проблемы ценностей. Позиция позднего Ф. Ницше может быть квалифицирована как “натуралистический волюнтаризм”26, из которого следует вывод о непригодности старых идеалов и ценностей для жизни, ибо никаких общезначимых смыслов, никаких всеобщих целей и никаких принудительных истин в мире нет и быть не может. Остаются ценности блага и потребления.
В этом плане К. Менгер в своих экономических размышлениях доказывает, что при определении ценностей благ необходимо брать за основу конкретные потребности конкретного человека. В соответствии с этим мыслитель выстроил школу полезностей на основании ранжирования благ за их ценностью для потребителя. При этом предельная полезность и субъективная ценность измеряются количественно.
Ученик К. Менгера, профессор Пражского и Венского университетов, Ф. фон Визер посвятил проблеме ценности работы “Происхождение и основные законы хозяйственной ценности” (1884), “Естественная ценность” (1889) и др. Он создал теорию приписывания, в соответствии с которой ценность потребительских благ обусловливает оценку производственных ресурсов, формируя затраты производства. Другими словами, потребительские блага наделяют ценностью те факторы производства, которые берут участие в их изготовлении. При этом ученый исходил из того, что индивиды не в состоянии непосредственно оценить далекие от них факторы производства, не связанные с конечным потреблением. Отсюда производительные блага (труд, капитал) оцениваются опосредствованно — через предельную полезность товаров, приготовленных с их помощью.
Выдающимся представителем австрийской школы был известный мыслитель-экономист, государственный деятель, профессор Венского университета О. фон Бем-Баверк. В своих работах “Критическая история теорий дохода с капитала” (1886), “Основные теории ценности хозяйственных благ” (1886), “Позитивная теория капитала” (1891) и других мыслитель изложил развернутую теорию ценностей, основанную на идее предельной полезности. Исходя из того, что теория трудовой стоимости есть “пустой выдумкой”, в которую поверили “необразованные массы”, мыслитель утверждал, что ценность не может быть объективным внутренним свойством материального блага. Он понимает ценность как суждение о значимости хозяйственных благ, находящихся в распоряжении людей, результат “своеобразного отношения между объектом и субъектом”.
Отстаивая позицию субъективно-психологического подхода в экономических исследованиях, О. фон Бем-Баверк понимает экономическую деятельность как результат согласования действий и мотивов поведения отдельных индивидов. “Ценность, — писал мыслитель, — отнюдь не является объектив¬
342


Экономическая аксиология
ным, внутренним свойством материальных благ, присущим им по природе; точно так же нельзя рассматривать ее и как феномен чисто субъективный, коренящийся исключительно в свойствах человеческого организма; напротив, ценность представляет собой результат своеобразного отношения между объектом и субъектом”27. Вместе с тем, настаивая на преимуществе субъективного момента, он не думает отрицать наличность объективных моментов ценности, а хочет “только резче оттенить то громадное и непосредственное значение, какое имеет субъективный момент в ценности, и таким образом подчеркнуть коренное различие, существующее между нашей “субъективной ценностью... и чисто объективной меновой силой”28, а также родственными ей понятиями ценности.
' Старая теория ценности совершенно напрасно отклонилась от самого ' естественного объявления величины ценности. Величина пользы, приносимой человеку материальными благами, действительно и повсюду является вместе с тем и мерой ценности материальных благ. Чтобы убедиться в этом, требуется только одно — беспристрастно и с казуистической строгостью исследовать, какая выгода в смысле человеческого благополучия зависит при данных условиях от данной вещи... Вся теория субъективной ценности представляет собой не что иное, как обширную казуистику по вопросу о том, когда, при каких обстоятельствах и в какой мере наше благополучие зависит от разного рода материальных благ.
Бем-Баверк О. фон. Избранные труды о ценности, проценте и капитале / О. фон Бем-Баверк. — М. : Эксмо, 2009. — С. 77.
J
Ценность вещи измеряется величиной полезности этой вещи. Однако в реальной хозяйственной жизни мы встречаемся с господствующим фактом, что количество материальных благ находится в обратном отношении к их ценности.
Чем больше существует налицо материальных благ данного рода, тем меньше при прочих равных условиях ценность отдельной штуки их, и наоборот. “Как известно, — отмечает мыслитель, — политическая экономия воспользовалась этим основным фактом лишь для своего учения о ценах: она вывела отсюда свой закон спроса и предложения. Однако же вышеупомянутое явление обнаруживается и независимо от обмена и цен. Во сколько раз выше ценит, например, собиратель редкостей какой-нибудь единственный экземпляр, которым представлен данный род вещей в его коллекции, чем один из дюжины совершенно одинаковых экземпляров! Нетрудно убедиться, что все подобные факты, тщательно проверенные, объясняются самым естественным образом нашей теорией предельной пользы. В самом деле, чем больше имеется в нашем распоряжении экземпляров данного рода материальных благ, тем полнее могут быть удовлетворены соответствующие потребности, тем маловажнее последние, предельные потребности, которые еще удовлетворяются с помощью
343


Раздел 8
наличного количества материальных благ, но которые не получают удовлетворения в случае утраты одного экземпляра, тем ниже, другими словами, предельная польза, которой определяется ценность отдельного экземпляра. Если же имеется налицо такая масса экземпляров данного рода материальных благ, что за полным удовлетворением всех соответствующих потребностей остается еще много лишних экземпляров, которым уже нельзя дать никакого полезного употребления, то в таком случае предельная польза равна нулю и отдельный экземпляр данного рода материальных благ не представляет никакой ценности”29, — делает вывод О. фон Бем-Баверк.
Вместе с тем “теория предельной пользы дает вполне естественное объяснение и тому, столь поразительному, на первый взгляд, факту, что малополезные вещи, вроде жемчуга и алмазов, имеют такую высокую ценность, вещи же гораздо более полезные, например хлеб, железо, — ценность несравненно более низкую, а безусловно необходимые для жизни вода и воздух и совсем не имеют ценности. Жемчуг и алмаз находятся в таком ограниченном количестве, что потребность в них удовлетворяется лишь в очень незначительной степени, и предельная польза, до которой простирается удовлетворение, стоит относительно очень высоко; между тем как, к нашему счастью, хлеба и железа, воды и воздуха у нас обыкновенно бывает такая масса, что удовлетворение всех более важных из соответствующих потребностей оказывается вполне обеспеченным и от обладания отдельным экземпляром или небольшим количеством данного рода материальных благ либо зависит лишь удовлетворение самых маловажных, либо совсем не зависит удовлетворение никаких конкретных потребностей”30. Также и другие важные проблемы своей теории мыслитель выводит из своей установки: ценность вещи измеряется ее полезностью.
Главным для нас является сам факт тщательного исследования экономистами проблемы ценности как таковой. В контексте философских концепций и особенно теории Ф. Ницше предложение австрийской школы маржинализма, и особенно О. фон Бем-Баверка, было своеобразным ответом на вопрос: что же должно стать ценностью для человека? Философский стиль размышлений позволяет экономисту О. фон Бем-Баверку проникнуть в сущность проблемы. Благодаря этому открывается сложность проблемы полезности, дифференцированная на абстрактную (простую), конкретную (квалифицированную), субстанциальную.
В свою очередь проблема полезности — это проблема удовлетворения личных, субъективных потребностей, о чем заботится каждый благоразумный человек. “По отношению к материальным благам люди являются эгоистами — это ясно как божий день. Они ценят материальные блага, желают их, хлопочут из-за них не ради их самих, а ввиду того, что считают их необходимыми для своего собственного благополучия. Очевидно, стало быть, что ключ к хозяйственным действиям людей следует искать в заботах о благосостоянии, в том значении, какое имеют вещи с точки зрения человеческого благополучия”31, — делает вывод мыслитель.
344


Экономическая аксиология
В духе субъективизма создает О. фон Бем-Баверк теорию ценообразования. Он выделяет субъективную (индивидуальную) ценность, основанную на личных оценках товаров отдельными субъектами хозяйствования (покупателями и продавцами); объективную (рыночную) ценность — меновые пропорции, которые формируются под влиянием конкуренции. То же можно сказать и о теории процента, получившей название субъективной, поскольку процент — это обмен благ сегодняшних на будущие. Причины этой отдачи — это “оптимизм” субъектов хозяйствования, их “близорукость”, недостаточность воображения и надежда этого же субъекта на будущее, должное компенсировать технические преимущества сегодняшнего, не доступные субъекту.
Размышления О. фон Бем-Баверка о благе, ценности, цене, субъекте хозяйствования стали своеобразным философским обоснованием субъективизма австрийской школы маржинализма. В теории цены получил обоснование важный этап экономической теории — субъективистский. В этот период экономическая теория открывает для себя превосходство человека, полного живой творческой силы в своем желании блага и потребления. Тем самым философия экономики оказалась перед необходимостью решения новых проблем — антропологических, вытекающих из решения аксиологических проблем в экономии. В целом же мыслители школы маржинализма выводят все объективные категории из субъективных оценок и, в конечном счете, из полезности, но в то же время на эту последнюю они распространяют целый ряд свойств, заимствованных у объективных категорий, что свидетельствовало о дальнейшем усложнении проблематики, решаемой философией экономики.
8.4. 	Дуализм “фактов” и “ценностей”
В сфере методологии экономической теории проблема ценностей стала объектом рассмотрения М. Блау га. Здесь он следует за М. Фридменом, а в области философии — за К. Поппером и отчасти за И. Лакатосом. Как и М. Фридмен, он уделяет основное внимание двум проблемам: а) различию между позитивной и нормативной экономической наукой и б) возможностям фальсификации, опровержения экономических концепций.
Относительно первой проблемы, то здесь М. Блауг принимает различие между позитивной и нормативной наукой за методологическое требование. Признавая дуализм фактов и ценностей, М. Блауг в отличие от М. Фридмена стремится придать ему насколько возможно мягкую форму. Во-первых, он заявляет, что “границы позитивной экономической теории уже, а нормативной — шире, о чем часто заявляют экономисты”32. Во-вторых, М. Блауг считает, что “взаимодействие фактов и ценностей как раз и является тем “топливом”, которое питает научную работу в общественных науках ничуть не меньше, чем в естественных. Научный прогресс происходит только тогда, когда мы стремимся максимизировать роль фактов и минимизировать роль ценностей”33.
345


Раздел 8
Итак, взаимодействие между фактами и ценностями признается актуальным и необходимым. Не следует доводить дуализм фактов и ценностей до их противопоставления. Однако факты, с одной стороны, и ценности, с другой, М. Блауг оценивает по-разному. Роль ценностей следует минимизировать; иначе говоря, в отличие от фактов они чужды существу науки и представляют собой неизбежное зло. Взаимодействие между фактами и ценностями должно ослаблять последние в пользу первых34.
Для М. Блау га ценности — это непроверяемые фактами утверждения. В конечном счете принцип фальсификации должен позволить выделить ценности как нежелательный для науки элемент. М. Блауг не замечает противоречивости своих суждений: то, что именно является ценностью, определяется исходя из ценности, ибо, согласно его аргументации, принцип фальсификации (проверка теории фактами) является ценностью.
Мыслитель масштаба М. Блауга, естественно, ни одно сколько-нибудь обязательное утверждение не принимает без соответствующей аргументации. Ему надо убедиться, что проводимое им различение между позитивной и нормативной экономической теорией состоятельно. С этой целью он проводит соответствующие исторические исследования, рассматривая идеи Дж.С. Милля, Дж.М. Кейнса. Не обнаружив в их воззрениях по поводу дуализма экономической теории каких-либо решающих противоречий35, он сосредоточивает свое внимание, как ему представляется, на трех самых главных, причем неудачных, атаках на вышеупомянутый дуализм.
В рассуждениях Р. Хейлбронера мыслитель М. Блауг обнаруживает противоречие: с одной стороны, он утверждает, что методы естественных и общественных наук различны, но, с другой, приходит к выводу, что экономистам надо брать пример с представителей естественных наук и стремиться к объективности проводимых ими анализов36. Г. Мюрдаля, не признающего саму возможность позитивной экономической науки, М. Блауг обвиняет в двойной непоследовательности. Во-первых, он утверждает, что в экономической теории отсутствуют этически нейтральные фактологические утверждения. В действительности же они есть. Во-вторых, Г. Мюрдаль не показывает, каким образом ценностные суждения вторгаются в экономические рассуждения37.
Занимая общую позицию, Р. Хейлбронер и Г. Мюрдаль отрицали позитивную экономическую теорию. В принципиально другой манере действуют авторы, которые вслед за В. Парето стремятся исключить нормативную экономическую науку. Согласно В. Парето, оптимум, достигаемый в условиях совершенной конкуренции, обеспечивает коллективное счастье. Все, что касается оптимума, формируется без всякого обращения к ценностям, к которым приходится обращаться лишь тогда, когда речь заходит о предписаниях и эффективности теории. Логику приведенного рассуждения М. Блауг не принимает.
Во-первых, ему не нравится, что Парето-оптимальность интерпретируется двояко — и позитивно, и нормативно. Это “напоминает попытки “подковать блоху”38. Во-вторых, М. Блауг показывает, что в основе аргументации по поводу Парето-оптимальности лежит смысл теоремы о “невидимой руке”. Но эта
346


Экономическая аксиология
теорема, как отмечает М. Блауг, эмпирически не опровержима. В случае понижения цен на товар, для которого характерна кривая спроса с положительным уклоном, его будут покупать меньше, а значит, расширится множество выборов, доступных другим потребителям нормальных благ. “Следовательно, существует реаллокация ресурсов, которая может улучшить положение по крайней мере одного человека, не ухудшив положение других, что противоречит теореме о “невидимой руке”39. Так как теорема о “невидимой руке” не опровержима, то она, согласно логике М. Блауга, относится к нормативной теории. Вопреки многим ее интерпретациям, она не относится к позитивной теории. Всякая попытка отказаться от услуг нормативной экономической теории приводит к противоречиям. В связи с этим он делает глубокое замечание: “невероятная путаница как раз и возникла в результате претензии экономистов “научно” высказываться по вопросам “эффективности”, не связывая себя никакими ценностными суждениями”40. В исполнении М. Блауга дилемма дуализма выглядит следующим образом: позитивная наука руководствуется критерием истинности, нормативная — критерием эффективности. Лишь позитивная наука подвержена принципу фальсификации.
Убедившись в том, что не удается преодолеть дуалистичность экономической теории, М. Блауг считает себя вынужденным признать ее в качестве методологического принципа. Нормативным оказывается признание и дуалистич- ности экономической теории, и наличия позитивной экономической теории. Последняя изначально признается отмеченной печатью нормативности.
г По договору, я приобретаю собственность в виде особенного характера '
вещи и вместе с тем по ее внутренней всеобщности частью по ценности, частью же из собственности другого. ...Чтобы против принятия вещи только как этой и против только мнящей, а также произвольной воли объективное или всеобщее было частью узнано в качестве ценности, частью имело силу в качестве права, частью же чтобы противный праву субъективный произвол снимался, — все это пока здесь только как требование.
Гегель Г.В.Ф. Философия права /Г. В. Ф. Гегель. — М. : Мысль, 1990. — С. 141.
J
В отличие от М. Фридмена и других коллег, М. Блауг не избегает обсуждения статуса нормативной экономической теории. Он идет навстречу самым неожиданным выводам, порой весьма забавным. В стремлении не покидать почву подлинной, то есть позитивной, науки М. Блауг одобряет “образ экономического советника правительств, желательно прячущего от посторонних глаз свои суждения”41, и сетует по поводу того, что, “к сожалению, политики обычно обращаются к экономистам не только для того, чтобы прояснить функцию возможностей, но и за советами в отношении функции предложения”42. Не ясно, почему советнику надо прятать свои убеждения, неужели они столь пагубны? Не ясно также, почему политики не должны обращаться за рекоменда¬
347


Раздел 8
циями к экономистам там, где не они, а их советники являются признанными научным сообществом специалистами. Образ ученого-экономиста, знающего, как обстоят дела и что можно сделать, но отказывающегося дать соответствующую конкретную рекомендацию, поистине забавен. Если ученый возлагает бремя принятия решения на неспециалиста, то он, уходя от ответственности, услужливо склоняет голову перед ненаукой. Признание дуалистичности экономической науки неизбежно приводит к признанию идеалов безответственности43. Но действительно ли их, оставаясь в пределах науки, невозможно избежать?
Проблема М. Блауга состоит в том, что он, подобно всем тем авторам, работы которых он анализирует, не владеет представлением о ценности как концепте (понятии). Без ценностных концептов любые рассуждения о ценностной проблематике не попадают в область науки. Отказ от понятий, от концептуальности равносилен отказу от науки. Вполне сознательно оперируя представлением о ценностных концептах, поясняя их статус, отметим, что в составе уравнений экономической теории они представлены переменными, обладающими не физическими, а экономическими размерностями. Простейшие и вместе с тем базовые экономические ценности — это ни что иное, как цены товаров.
В анализе М. Блауга под ценностями понимаются: субъективные притязания; неэкономические, прежде всего политические, предпочтения; идеологические убеждения; нормы, устанавливаемые государством или другими влиятельными властными институтами; методологические требования. Напомним, что экономическая теория оперирует ценностными концептами, значит, и их взаимосвязью (законами). Руководствуясь этим соображением, можно рассмотреть перечисленные выше постулаты, претендующие на статус ценностей.
Субъективные притязания недопустимо рассматривать неконцептуально. Они непременно имеют некий смысл, и выражается он ни чем иным, как экономическими ценностями. В научном анализе субъективные притязания должны быть сведены к экономическим ценностям. Понимание статуса экономической ценности есть также понимание статуса любых субъективных притязаний.
Неэкономические представления относятся к проблеме междисциплинарных связей. Их статус, по сути, ничего не разъясняет относительно природы экономической науки. Решающее же положение состоит в том, что любые типы ценностей связаны с отношениями вменения. Так, политические ценности могут вменяться экономическим ценностям. Итак, статус неэкономических ценностей никак не разъясняет вопрос о специфике экономической теории44.
Идеологические убеждения выступают, как правило, в форме квазипонятий. При их научном анализе исследование должно проходить две стадии: во- первых, определяется, по отношению к каким ценностным концептам они выступают в качестве эрзац-понятий; во-вторых, устанавливается, насколько они искажают действительное положение дел. Вновь суть дела сводится к цен¬
348


Экономическая аксиология
ностным концептам. Нормы — это закрепленные тем или иным властным институтом экономические ценности. И их смысл сводится в конечном счете к экономическим ценностям.
Этические предпочтения, подобно всему существующему в мире, имеют определенные истоки. Находясь вне экономического, они в контексте проводимого анализа не представляют какого-либо особого интереса, ибо относятся к междисциплинарным связям, никак не определяющим статус экономической теории. Если же этические предпочтения вырастают из недр самой экономической теории, то они опять же не определяют ее природу. Экономическая этика занимается вопросами эффективности и ответственности. Их смысл не только не автономен от экономических ценностей, но именно от них и зависит45.
Методологические требования применительно к экономической науке определяют способы действий с экономическими ценностями. Сами по себе, безотносительно к экономическим ценностям, они лишены смысла. Поддаются ли методологические положения проверке? Поддаются, но не иначе, как вместе с экономическими ценностями. Допустим, следование принципу фальсификации способствует развитию экономической теории. В таком случае он признается истинностным, а не ложным. Методология не “нависает” над экономической теорией как доминирующая над ней сила, а заключается в ней самой. Фальсификация экономических ценностей определяется, строго говоря, не принципом фальсификации, а их собственным статусом.
Итак, смысл всех претендентов на статус ценностей сводится в конечном счете к определенности экономических ценностей и их взаимосвязей. Другой вывод гласит, что в составе экономической теории нет других понятий, кроме экономических ценностей. Сторонник дуалистичности экономической теории с этим выводом категорически не согласен. Но в таком случае он, избегая обвинений в научной некомпетентности, должен привести хотя бы один пример утверждения, в котором речь шла бы не о ценности, а об описательном, дескриптивном понятии. М. Блауг это понимает, а потому он считает себя обязанным привести соответствующий пример.
Однако, вопреки М. Блаугу, можно настаивать, что все утверждения экономической теории говорят об экономических ценностях как концептах. Нет ни позитивной, ни нормативной экономической теории. Любая экономическая теория носит в концептуальном отношении аксиологический характер. Почему последователям В. Парето не удалось превратить экономическую теорию в позитивную науку? Потому, что это в принципе не возможно. Почему Р. Хейл- бронер и Г. Мюрдаль не сумели обосновать аксиологический характер экономической теории? Потому, что они не владели представлением об экономических ценностях как концептах. Почему М. Блаугу не по силам преодолеть дуализм позитивной и нормативной науки? Потому, что у него отсутствует концептуальное понимание ценностей. Именно недостаточно глубокое концептуальное понимание института ценностей сохраняет уже полтора века в незыблемости догму о дуалистичном устройстве экономической науки. И дело тут не
349


Раздел 8
только в слабости именно экономической науки. В других науках, в том числе в философии, дела обстоят не лучше, чем в экономике46.
Возвращаясь непосредственно к воззрениям М. Блау га, следует отметить, что демонстрируемая им бескомпромиссность в защите фундаментальной значимости принципа фальсификации не является излишней и заслуживает одобрения. Принципа фальсификации никогда не бывает слишком много. Но и ему не чужды требования известной умеренности. Речь идет о том, что надо адекватно оценивать значимость теории, с одной стороны, и фактов — с другой. Настаивая на очной ставке теории и фактов, М. Блау г делает упор на фактах. О теориях и их содержательном устройстве он рассуждает как-то нехотя, вскользь. М. Блауг в значительно большей степени эмпирицист, чем К. Поппер. Выражаясь несколько прямолинейно, можно констатировать, что у К. Поппера теория более первична, чем у М. Блауга.
Проблема сопоставления теории и фактов возникает постольку, поскольку экономическая реальность трехуровневая. Ценностный характер имеют: высказывания; ментальные образования (эйдосы, мысли и чувства), услуги и товары. Истина предполагает согласованность всех трех уровней экономических явлений. Но ее может и не быть. Уже отдельный человек может говорить одно, переживать нечто другое, а делать третье. Но ведь следует учитывать также сложную мозаику ценностных взаимоотношений людей. Очевидно, что она от вышеупомянутых рассогласований никак не застрахована47.
Экономическая истина выступает как соответствие, во-первых, высказываний и эйдосов (переживаний); во-вторых, высказываний и фактов (товаров и услуг, а значит, и их ценовых показателей); в-третьих, эйдосов и фактов. Итак, строго говоря, имеется целых три типа экономической истины. Под теорией обычно понимают высказывания, но порой она отождествляется с высказываниями и эйдосами. Но как в свете невозможности внедрения непосредственно в товарные тела и услуги наших высказываний и переживаний понимать теоретическую нагруженность фактов?
В качестве фальсификациониста М. Блауг предлагает тот факт, что ценности непроверяемы. Этот тезис присутствует на очень многих страницах его книги, хотя и никак не обосновывается. Вопреки мнению значительного числа экономистов, утверждения по поводу ценностей поддаются проверке не хуже, чем высказывания о природных реалиях. Экономические наблюдения всегда имеют дело с ценностями. На первый взгляд, кажется, что проверка аксиологических высказываний расстраивается решающим образом из-за сопряженности ценностей с целями. Наблюдение осуществляется сейчас, т. е. в настоящем, а цели расположены в будущем. Временный модус проверок и целей, дескать, разный; следовательно, их совместить невозможно. Но такая аргументация весьма поверхностна. Дело в том, что будущее и настоящее не противостоят друг другу, а скреплены процессуальной связью. Не будучи в состоянии переместиться в будущее, мы можем его предсказать, а затем, дождавшись его актуализации в качестве настоящего, осуществить интересующие нас наблю¬
350


Экономическая аксиология
дения и измерения. Если поставленная цель оказалась нереализованной, то ее постановка считается ошибочной48.
Разумеется, следует иметь в виду, что экономическое измерение всегда имеет дело не с констативами (как в естествознании), а с оценками. Даже там, где экономисту кажется, что он всего лишь нечто констатирует, он в действительности измеряет оценки экономических ценностей. Оценки измеримы. Вот почему принцип фальсификации не только уместен в экономической теории, но и предельно актуален для нее.
8.5. 	Теория “цены” и “ценности” в классической политической экономии
По мере развития экономического знания в его контексте все большее место начинала занимать теория ценности.
Во второй половине XIX и практически на протяжении всего XX в. взгляды экономистов-классиков на ценность было принято классифицировать следующим образом: затратная теория А. Смита, трудовая теория Д. Рикардо и “по- лезностная” теория Ж.-Б. Сэл49. Однако со временем их начали трактовать как версии одной теории затратного объяснения цен. ЙЛ. Шумпетер говорил об этом только как о рабочей гипотезе. Причем только в отношении воззрений А. Смита, выделив у него “три несовместимых трудовых теории ценности”. Й. Шумпетер заключил: “Совершенно ясно, что объяснять товарные цены А. Смит собирался издержками производства”. Что касается теории ценности Д. Рикардо, то ее Й. Шумпетер характеризирует как “теорему аппроксимации” относительных цен в сравнительной трудоемкости товаров50. Теперь эта гипотеза воспринимается зачастую как доказанная.
В то же время в рамках первой интерпретации сегодня конкурируют по меньшей мере три традиции. Во-первых, предложенная ранними маржинали- стами трактовка, согласно которой акцент делается на “реальных” затратах, трактуемых либо как себестоимость производства, либо как ресурс (или несколько ресурсов, как правило, труд и земля), априорно наделенный свойством создавать продукт, из которого затем оплачиваются остальные ресурсы. Однако были и возражения против такой точки зрения: утверждалось, что сами затраты производны от фактора (субъективной) предельной полезности. Впоследствии этой позиции придерживались как сторонники вальрасианской теории общего экономического равновесия, так и отрицающие подобного рода обобщения экономисты австрийской школы. Объяснения ценности, основанные на “реальных затратах”, во избежание терминологической путаницы мы будем называть теориями ресурсоемкое™51.
Во-вторых, существует неоклассическое представление о классической теории ценности как имеющей значение частного случая модели спроса и предложения в условиях, когда на всех рынках действует постоянная отдача от
351


Раздел 8
масштаба, и потому спрос не влияет на цены. Эта интерпретация берет свое начало из “Принципов экономической науки” А Маршалла, где предприняты попытки показать взаимодополняемость принципов затрат производства и предельной полезности. В настоящее время именно такая точка зрения доминирует в учебной литературе и подвергается наибольшей критике со стороны представителей других традиций.
Хотя сторонники предыдущих двух традиций признают взаимозависимость всех элементов товарной экономики, они (за исключением представителей австрийской школы) допускают, что: все варианты реакции индивидуальных и групповых субъектов на изменение экономической конъюнктуры можно представить в виде функциональной зависимости; эти поведенческие функции допустимо задавать экзогенно; при этом соблюдается требование их независимости друг от друга. Осознание низкой практической значимости первой предпосылки и логической несостоятельности третьей побудили экономистов переключить внимание с анализа функций поведения экономических субъектов на анализ состояний товарной экономики.
* Действительная цена всякого предмета, то есть то, что каждый предмет ^ действительно стоит тому, кто хочет приобрести его, есть труд и усилия, нужные для приобретения этого предмета. Действительная стоимость всякого предмета для человека, который приобрел его и который хочет продать его или обменять на какой-либо другой предмет, состоит в труде и усилиях, от которых он может избавить себя и которые он может возложить на других людей.
Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов / А. Смит. — М. : Эксмо, 2009. — С. 88.
На такой анализ, в-третьих, опирается воспроизводственная традиция, предлагающая интерпретацию затрат производства в контексте межотраслевых связей. Это характерно для марксистской и неорикардианской школ. Самостоятельность воспроизводственного (или, как его еще называют, кругового) подхода следует особо подчеркнуть. Ведь неоправданным упрощением было бы отождествлять воспроизводственный подход с методом межотраслевого анализа. Сам по себе этот метод служит только аналитическим инструментом, и, как показывает практика, в его основу можно положить любые, даже самые жесткие предпосылки52.
Одновременно наблюдается стремление сформулировать еще одну интерпретацию, выдвинутую русскими экономистами начала XX в. М.И. Туган-Ба- рановским и В.К. Дмитриевым и восходящую к идее “органического синтеза”53. По замыслу она должна включать все важные элементы предыдущих традиций. Однако полного согласия о том, как это должно быть осуществлено, пока не наблюдается. Например, В.С. Афанасьев описывает согласованность теорий субъективной (индивидуальной) полезности и трудовой ценности в единицах общественно необходимого труда в рамках частичного анализа отдель¬
352


Экономическая аксиология
ных рынков (то есть в духе “маршаллианского синтеза”). Такое объяснение внутренне противоречиво, поскольку определение общественной необходимости подразумевает анализ состояния товарной экономики, а не условий частичного равновесия или индивидуального выбора54. В свою очередь существует стремление подчеркнуть воспроизводственный аспект идеи “органического синтеза”. Но предпринятые русскими экономистами попытки интегрировать элементы теорий и равновесия функций спроса и предложения в анализ условий воспроизводства товарной экономики нельзя признать в полной мере успешными55. Во всяком случае, окончательная оценка того, насколько они “органичны”, а не эклектичны, пока не дана.
Дискуссии между сторонниками различных интерпретаций ведутся уже полтора столетия без какой-либо надежды достичь консенсуса. В такой ситуации полезно посмотреть на обсуждаемую проблему с другой стороны. Однако выступая с интерпретацией классической теории ценности, необходимо предварительно определить позиции, с которых она ведется. В этом плане нужно исходить из того, что объектом любой экономической теории ценности, то есть теории объяснения пропорций товарного обмена (относительных цен), выступает товарная экономика. И чтобы понять ту или иную ее версию, необходимо сначала ознакомиться с моделью производства и обращения товаров, на которой она основана. Классические исследования в этой области основываются на двух сформулированных А Смитом логических цепочках. По мнению Й. Шумпетера, все стоящее в наследии А. Смита есть у его предшественников, причем в ряде случаев с лучшей аргументацией. Например, в вопросе о логике развертывания категорий товарной экономики предпочтение отдается Ф. Галиани. Заслугу А. Смита он видит только в том, что именно благодаря ему последовательность “разделение труда — бартер — деньги” получила “освящение временем”56. Как показывает история экономической науки, существенное значение имеет не происхождение идей, а их преемственность и развитие. И в этом аспекте вклад А Смита достаточно значителен.
Первая “логическая цепочка” А Смита демонстрирует эволюцию отношений обмена с тех пор, как стало проявляться разделение труда. Эта цепочка включает последовательность моделей прямого продуктообмена излишками производства (“в варварском состоянии общества”), общего товарообмена (когда “общество превращается в торговый союз”, а один или несколько товаров наделяются функциями средства обмена) и, наконец, товарно-денежного обмена (“цивилизационное общество”, атрибутом которого выступают деньги)57.
Вторая — развертывание модели производства продуктов как товаров58. В качестве отправного пункта предлагается рассматривать индивидуальное ручное производство (“общество первобытное и малоразвитое”), чтобы потом в исходную модель последовательно вводить усложняющие элементы, например образование капиталов и обращение земли в частную собственность.
Таким образом, классическая модель производства товаров описывает условия производства продуктов предпринимательского сектора экономики посредством трех видов первичных ресурсов: труда, запасов, средств производ¬
353


Раздел 8
ства и земли. Неявно подразумевается, что предприниматели наделены соответствующим (продуктовым или денежным) капиталом или фондом покупки первичных ресурсов.
В данном контексте необходимо отметить, что здесь и далее первичными называются ресурсы, которые, во-первых, необходимы по технологическим условиям производства продуктов, а во-вторых, оплачиваются в начале заданного периода товарного обращения, для чего предпринимателям требуется соответствующий фонд покупательной силы, именуемый капиталом. Наиболее строгое противопоставление первичных ресурсов (“первоначальных и всеобщих условий производства — труда и природных сил” или просто “первичных затрат”) и капитала (“предварительно накопленного запаса продуктов”) провел Дж.С. Милль59. Но, как и его учителя А Смит и Д. Рикардо, в своем определении капитала он смешивает два аспекта: “необходимые для производственной деятельности” средства производства (их запасы в роли первичных ресурсов) и “средства существования для работников во время производственного процесса” (фонд предметов потребления, за счет которого нанимаются рабочие). По всей видимости, это стало следствием допускаемого классиками отождествления фигур предпринимателя и собственника средств производства (и, возможно, неправильной трактовки физиократической теории авансов).
Формируемая описанным путем модель товарной экономики охватывает объектную область всего многообразия моделей классической теории ценности. Позднее они станут предметом подробного рассмотрения. Пока бессмысленно отрицать тот факт, что неоднозначность восприятия классических воззрений на ценность обусловлена в первую очередь неоднородностью аргументов А Смита. Согласно наблюдению И. Шумпетера, “первопроходцы” всегда намечают несколько путей исследования60. И только благодаря этому каждый желающий находит у А. Смита то, что намеревается найти.
Логика предложенного А Смитом порядка построения модели товарной экономики прямо указывает на то, что по мере ее усложнения все больше факторов включается в анализ. Однако монизм теории ценности подразумевает не некий единственный фактор количественной оценки меновых отношений, а однородность их теоретического объяснения. И с этих позиций аргументация самих классиков и существующие ее интерпретации имеют общий недостаток: либо игнорирование, либо ошибочное описание фундамента, на который она опирается”.
Намеченный А. Смитом подход к изучению отношений обмена товаров и тесной привязке к условиям их производства предопределил центральное место категории затрат в классической теории товарной экономики. Явно или неявно затратное объяснение цен доминирует во всех представленных в ней моделях ценности. Здесь можно согласиться с тем, что из ближайших последователей А Смита только Ж.-Б. Сэй буквально называл цены продуктов “справедливым вознаграждением за издержки их производства”61. Но даже Д. Рикардо, который, как считается, наиболее последовательно отстаивал трудовой подход, всегда подразумевал именно затраты производства, отводя труду более
354


Экономическая аксиология
скромную роль либо “почти исключительного” или “главного” фактора относительных цен”, либо средства их выражения. И если в раннем “Опыте о прибыли” и в первых главах “Начал политической экономии” трудоемкость действительно доминирует, то затем акценты меняются: “цена товаров регулируется в конечном счете издержками производства”62. Прямое подтверждение выдвинутого тезиса содержится и в “Предметном указателе”, составленном ближайшим соратником Д. Рикардо Дж.С. Миллем, где в рубрике “Стоимость” фигурирует “количество труда”, затраченного на производство товаров, как “главный источник меновой стоимости”, а в рубрике “Товар” говорится: “Издержки производства регулируют цены товаров”. Наконец, самая категоричная формулировка содержится в “Примечаниях к книге г-на Мальтуса”: “Издержки производства есть стержень, вокруг которого колеблются рыночные цены”, а “естественная цена — только иное название для издержек производства”63. Однако, несмотря на разность идей, можно объединить их в одну теорию, построенную на принципах воспроизводственного подхода. Для этого товарная экономика должна описываться замкнутой моделью товарного обращения, то есть как система дезагрегированных потоков товаров (продуктов и первичных ресурсов), циркулирующих между секторами домохозяйств и предприятий, важнейшим свойством которой является ценностная эквивалентность всех актов обмена. Отмеченные черты воспроизводственного подхода заметно отличаются от альтернативных традиций затратного объяснения цен: априорного признания продуктов результатом одного только труда, последовательного способа выведения продуктовых цен из факторных доходов, а кроме того — от анализа макроэкономических агрегатов и австрийского тезиса о бессодержательности понятия “ценностей эквивалентности”.
Цена — вещь одновременно вольная и невольная. С одной стороны, цена как будто бы вольна, она, кажется, может быть любой, а с другой — ничего подобного, цена вовсе и не вольна, она обязана быть вполне определенной. Общественное ценообразование все это допускает и исполняет — волею и неволею. Само ценообразование и есть основной закон ценообразования. Цены бывают разные — на один и тот же товар, но они в то же время испытывают внутреннее — в ценообразовании — давление к каким-то мерам, которые цены, конечно же, нарушают, но которые и соблюдают.
Булгаков Ю.М. Философия хозяйства / Ю.М. Булгаков. — М. : Юристъ, 2001. — С. 128.
Как можно предположить, неоднозначность восприятия затратного объяснения цен порождается двояким толкованием понятия “затраты производства” самими классиками. С одной стороны, они определяются с позиций системы товарного обращения — как затраты для покупателя товаров, то есть с включением в них прибыли. Закон ценности или эквивалентности обмена товаров по таким образом понимаемым затратам их производства выполняется
355


Раздел 8
по умолчанию, а главное — независимо от того, какое значение принимает прибыль. В то же время в качестве объекта критики классики выбирали более узкую категорию затрат для предпринимателя, покупающего необходимые по технологическим условиям производства ресурсы. Понятно, что относительные цены пропорциональны таким затратам только при нулевой прибыли. Но в данном случае важно, что отмеченное разночтение прямо указывает на игнорируемый оппонентами воспроизводственный аспект применения принципа затрат производства64.
Употребление затрат производства в узком смысле дало впоследствии повод обвинить теорию классиков в недостаточном внимании к условиям, лежащим на стороне спроса. Как известно, классики признавали влияние рыночной конъюнктуры лишь в переходные между нормальными состояниями экономики периоды, в остальных ситуациях сами колебания величин спроса и предложения они связывали с изменением условий производства, а значит, и затрат65. Критики утверждали, что при переменной отдаче от масштаба (отраслевого) производства спрос перестает быть нейтральным фактором ценообразования. Такие замечания могли быть высказаны только с позиций метода частичного анализа отдельных рынков. И хотя классики допускали следующие отсюда исключения, это, скорее, демонстрирует слабость их аналитического инструментария, нежели конкретизирует границы допустимости затратного объяснения цен. Дж.С. Милль упоминает три исключения: невоспроизводимые блага, совместное производство продуктов и международную торговлю66.
В классической теории ценность выступает неотъемлемым атрибутом товарной экономики. Ее природа выводится из двух свойств товара: быть носителем потребительских качеств и иметь возможность обмениваться на другие товары. Причем акцент делается на том, что эти свойства “проявляются” в употреблении (первое) и в обмене (второе) благ, а не существуют как некие их внутренние свойства. Иными словами, для классиков ценность выступает свойством не отдельных товаров, что приписывают им критики, а мира товаров в целом, структурным параметром единой системы товарного обращения. Причины, содержащиеся в товарах, с которыми мы сравниваем данный товар, влияют на его стоимость по отношению к этим товарам, а причинны, коренящиеся в самом данном товаре, влияют на его стоимость по отношению ко всем товарам67. Акцент на меновой ценности обусловлен тем, что не существует иного способа оценки неоднородных потребительных свойств: “Нет такой меры, с помощью которой мы могли бы измерить потребительную стоимость: разными лицами она оценивается различно”68. В этом, собственно говоря, и состоит ключевая идея воспроизводственного подхода к изучению товарной экономики.
Его реализация подразумевает определение периода, к которому приводятся потоки товарного обращения. И когда такой период определен, все структурные дисбалансы (не участвующие в кругообороте товаров запасы продуктов и рабочих рук, как и неудовлетворенные потребности экономических субъектов) остаются за пределами объекта исследования (вне модели данного состоя¬
356


Экономическая аксиология
ния товарной экономики, хотя они, безусловно, играют важную роль при объяснении переходных процессов). Поэтому апелляции к “спросу” как к необходимому условию ценообразования, по сути, только дублируют (в лучшем случае уточняют) содержание свойства потребительской ценности, без которого предлагаемые к обмену блага никогда не стали бы товарами.
^ N
Текущие цены служат индикатором того, что следует делать в данных
обстоятельствах, и не имеют закономерной связи с тем, что делалось в прошлом для обеспечения поставок каких-либо товаров на рынок. Цены, определяющие направленность разных усилий, отражают события, не известные производителю, и получаемый ним доход часто будет не таким, на какой он рассчитывал. Так и должно быть, чтобы цены могли должным образом направлять производство. Обеспечиваемое рынком вознаграждение функционально связано не с тем, что люди делают, а с тем, что они должны делать.
V
Хайек Ф. фон. Право, законодательство и свобода: современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Ф. фон Хайек. — М. : ИРИСЭН, 2006. — С. 284.
Тем не менее в арсенале критиков сохраняется, пожалуй, наиболее веский аргумент против классической теории ценности. Речь идет о том, что, поставив цены продуктов в зависимость от затрат, а значит и цен ресурсов, классики попали в логический круг выведения продуктовых цен из факторных доходов, а тех, в свою очередь, — из цен продуктов. Для опровержения данного обвинения необходимо сначала реконструировать классические модели ценообразования.
Понимая неразрешимость системы продуктовых цен, классики обратились к исследованию “действительных оснований” ценности. По стечению обстоятельств они не разграничивали два аспекта экономических измерений: масштабирование меновых пропорций в пределах отдельного периода и сравнение разведенных во времени (или в пространстве) систем товарного обращения. Недопустимость такого смешения была замечена практически сразу. При смене состояния товарной экономики бессмысленно искать причинно-следственные связи между одновременно изменяющимися ценами отдельных товаров. Поэтому вопрос, какая изменилась первой, не корректен69.
Представители классической школы этого не поняли. В том бесспорном факте, что затраты производства всех без исключения товаров подвержены обусловленным технологическим прогрессом изменениям, им виделась непреодолимая трудность. Исходя из этого, они почти обреченно утверждали, что “совершенной” (пригодной для межвременных сравнений) меры ценности в мире товаров не существует. “Неизменность есть существенное качество мерила реальной стоимости”, и оттого “ничто не должно приниматься во внимание при выборе меры стоимости, кроме ее неизменности”. Однако “иметь такую меру невозможно” и приходится выбирать “между несовершенной мерой мено¬
357


Раздел 8
вой стоимости и такой мерой, которая неизбежно ошибочна в своей основе”70, — писал Д. Рикардо.
Некоторые из классиков затратили немало усилий на разъяснение логической несостоятельности концепции общего (одновременного) повышения всех цен, апеллируя именно к изменчивой ценности счетных денег, но в вопросе о межвременных сравнениях это не находило никакого отражения. Не желая учитывать колебания общего уровня цен (то есть собственно ценового масштаба), они лишили себя возможности адекватно изучать динамику цен отдельных товаров. В итоге, пройдя мимо известной с давних пор концепции счетного товара, они инициировали бесплодные поиски таких товаров, затраты производства которых изменяются, но в наименьшей степени.
На этом фоне Т. Мальтус говорил о подчиненности затратного объяснения цен более общему закону спроса и предложения. Впоследствии эту линию рас- суждений продолжил Дж.С. Милль, который придал ей пригодный для неоклассического употребления вид. Другую позицию занял А. Торренс, сделавший акцент на авансируемый предпринимателями капитал и поставивший цены в линейную зависимость от капитальных вложений с общей нормой прибыли в качестве коэффициента пропорциональности. При этом он упорно не замечал, что в случае предполагаемого отсутствия промежуточного потребления продуктов величина капитала точно равна затратам производства (сумме факторных доходов). Решение проблемы “ценовой тавтологии” эти новации не приблизили, но явно способствовали реанимации полезностной трактовки ценности и закона спроса и предложения71.
Выбор счетного товара позволяет сократить число неизвестных ценовых переменных только на единицу, чего не достаточно для определения системы продуктовых цен в случае с двумя и более первичными ресурсами. Поэтому наряду с поисками приемлемой меры ценности классики изучали возможность количественной (не связанной с ценами или какими-либо иными стандартами ценности) редукции отраслевых комбинаций первичных ресурсов к количеству одного из них. Говоря современным языком, это позволило бы заменить матрицу технологических коэффициентов расхода множества первичных ресурсов вектором полученных после редукции однородных коэффициентов и моделировать условия ценовой задачи так, как будто в производстве используется один первичный ресурс.
Эволюция метода количественной редукции привела к появлению теорий ресурсоемкости, согласно которым задача ценообразования решается в три этапа. Сначала устанавливается ресурс, которому вменяется вся вновь создаваемая ценность (поэтому ресурс называется субстанцией ценности). Затем рассчитывается полная ресурсоемкость обмениваемых продуктов (“воплощенное” в них или “используемое” для их производства количество ресурса- субстанции”). Наконец, определяются относительные цены товаров как отношения их полных ресурсоемкостей. Однако не всякая структура экономики позволяет осуществить эту процедуру, поскольку здесь появляется новый аспект полной ресурсоемкости, состоящий в том, что выше было определено
358


Экономическая аксиология
как количественная редукция нескольких первичных ресурсов к количеству одного из них.
Высшую ступень формальных способов решения ценовой задачи олицетворяет классическая теория распределения. Она была призвана дать независимое от продуктовых цен объяснение факторных доходов путем выявления закономерностей распределения конечного продукта между собственниками первичных ресурсов и тем самым привести число искомых неизвестных переменных в соответствие с исходными данными.
Выделяется две традиции в реализации этой идеи “субординации” задач. Согласно одной, факторные доходы определяются одновременно и независимо не только от продуктовых цен, но и друг от друга. Другую отличает взаимосвязанное моделирование факторных доходов. В “Богатстве народов” эти традиции только формируются, а потому еще не противопоставляются друг другу, что будет наблюдаться впоследствии. Жизненный путь первой традиции пролегает через труды Ж.-Б. Сэя и Т. Мальтуса и ведет к неоклассической теории рынков. Ее альтернатива стала неотъемлемой частью творческого наследия Д. Рикардо и до сих пор вдохновляет представителей неорикардианской и частично марксистской школ. Аргументация в рамках обоих подходов страдает серьезными недостатками72.
Параллельное определение факторных доходов, которое сегодня ассоциируется с именем А Смита, основывается на наборе плохо взаимосвязанных тезисов о конъюнктуре спроса и предложения на рынках первичных ресурсов. Во-первых, переход от естественных продуктовых цен к рыночным ценам первичных ресурсов основан на подмене режима анализа. Во-вторых, обращение к спросу и предложению не дает ответа на вопрос, в какой мере доходы собственников первичных ресурсов свободны от влияния цен потребительских продуктов. В самом деле, цены последних невозможно количественно оценить в отрыве от конъюнктуры товарных рынков (и уж тем более до анализа этой конъюнктуры), так как последняя входит в определение “прочих равных условий” частичного анализа рынков первичных ресурсов.
Альтернативный последовательный подход к проблеме распределения воплощен в концепции прибавочного продукта и остаточных доходов73. По сути, речь здесь идет лишь об иной формулировке с той разницей, что чистый продукт теперь не просто выражается в натуральных единицах одного из первичных ресурсов, а вменяется его затратам в физическом смысле. Поскольку в этом случае на пропорции обмена не влияет распределение конечного продукта, относительные цены равны частному проявлению их “ресурсоемкостей”. Но, как уже отмечалось, цена продукта эквивалентна его действительной цене (“ресурсоемкости”) только в крайне специфических ситуациях.
Возможно, именно поэтому Д. Рикардо с самого начала пошел по пути последовательного исключения “избыточных” цен первичных ресурсов из условий ценовой задачи. Вся аргументация его версии теории “ценности и распределения” построена таким образом, чтобы избавиться от понятия “распределение”. По всей видимости, главную трудность он видел в доходе землевладель¬
359


Раздел 8
цев. Во всяком случае, в первую очередь из анализа Д. Рикардо устранил именно земельную ренту. После этого зарплату и прибыль он изучал взаимосвязанно и определил одновременно при помощи функции нормы прибыли от фонда оплаты труда. Последний, однако, зависит от продуктовых цен, из-за чего предложенный Д. Рикардо алгоритм повторял логический круг, который был призван преодолеть74.
Таким образом, критический анализ классической теории распределения показывает, что представленные в ней модели были вынужденными и надуманными, а главное — не обеспечивали разрешимости ценовой задачи, обусловленной недоопределенностью ее исходных условий. На самом деле теория цен, равных затратам производства, не нуждается в такой поддержке.
Рассмотренные способы преодолеть неполноценность условий ценовой задачи в классическом исполнении объединяет общая идея — концепция продуктовой зарплаты. Она фигурирует в рассуждениях В. Петти о “естественном уравнении труда и земли”, в смитовой теории действительной цены труда, в рикардианской функции нормы прибыли от ставки зарплаты. Согласно ей, потребление рабочих является исторически и социально обусловленной переменной экономического анализа, а потому для каждого данного периода товарного обращения задается определенным набором продуктов. Отсюда в условиях ценовой задачи ставку зарплаты можно заменить суммой произведений потребительских коэффициентов домохозяйств рабочих и искомых продуктовых цен.
Вместе с тем идея продуктовой зарплаты применима в частном случае, когда труд выступает в роли единственного первичного ресурса. Для понимания ее более общего значения требуется устранить дефект классической модели товарной экономики, то есть дополнить ее сектором домохозяйств, а не удовлетворяться экзогенным определением скаляра или вектора потребительских коэффициентов.
Поскольку в реальном договоре каждый сохраняет туже собственность, с которой он вступает в договор и от которой он одновременно отказывается, то эта остающаяся тождественной собственность отлична в качестве в себе сущей в договоре от внешних вещей, которые при обмене меняют собственника. Она — ценность, по которой предметы договора при всем внешнем качественном различии вещей равны друг другу, есть их всеобщее.
Гегель Г.В.Ф. Философия права/Г.В.Ф. Гегель. —М. : Мысль, 1990. — С. 141.
В целом можно заключить, что концепция продуктовой зарплаты предвосхитила современное понимание множества потребительских предпочтений и стала прообразом недостающей в классической теории товарной экономики модели сектора домохозяйств. Из нее следует, что цены первичных ресурсов, а также норма прибыли устанавливаются вместе с продуктовыми ценами, а не
360


Экономическая аксиология
до или после них, а задача распределения конечного продукта не отделима от задачи ценообразования на продукты предпринимательского сектора экономики75.
Таким образом, несмотря на многие формальные различия, содержательные ошибки классического анализа товарных отношений имеют общие причины. В первую очередь это касается его объекта и предмета. Объект ограничивается рамками предпринимательского сектора, модель которого подменяет собой модель товарной экономики. Соответственно, предметом исследования оказываются структурные параметры товарного производства только продуктов.
Подобная узость проблемного поля естественным образом приводит к неполноценному моделированию условий ценовой задачи, которое выражается в подмене системы уравнений товарных цен (цен продуктов и первичных ресурсов) подсистемой уравнений только продуктовых цен и влечет за собой дисбаланс числа неизвестных переменных и уравнений. Как следствие, получить решение без дополнительных предпосылок невозможно, и у классиков не было иного выхода, кроме как ужесточать условия ценовой задачи.
Сегодня известно, что аппарат линейной алгебры позволяет решать задачи, в которых число искомых переменных превышает число уравнений на единицу. Большее число избыточных (относительно числа уравнений) неизвестных допускается, только если между ними дополнительно задано функциональное отношение. На реализацию этих возможностей, как представляется, и были направлены усилия экономистов классической эпохи.
Во-первых, они были склонны упрощать технологические условия производства продуктов, для чего принимали допущения об отсутствии их промежуточного потребления, о единственности первичного ресурса или о межотраслевом равенстве структуры отраслевых наборов первичных ресурсов, необходимом для их количественной редукции. Во-вторых, они изучали способы искусственного сокращения числа неизвестных переменных посредством выбора счетного товара, ошибочного применения принципа замыкающих затрат для избавления от ренты (третьего факторного дохода), а также функционального агрегирования факторных доходов (в форме зависимости нормы прибыли от ставки зарплаты). В-третьих, стоит упомянуть также апелляции к институциональным факторам (аргументам классовой борьбы), преследующие цель вывести отношения распределения из сферы экономического анализа в область социологии76.
Указанные приемы представлены в наследии классиков в различных сочетаниях, что не только затрудняет восприятие, но и объясняет многообразие его интерпретаций. Однако за всеми этими формальными ухищрениями скрывается содержательная неполноценность модели изучаемого объекта. В товарной экономике как товары обращаются не только производимые продукты, но и первичные ресурсы. Поэтому наряду с предпринимательским сектором в ее модели должен фигурировать сектор домохозяйств, реализующий своеобразные технологии товарного производства первичных ресурсов посредством потреб¬
361


Раздел 8
ления продуктов предпринимательского сектора. Применительно к задаче ценности это означает, что в составе системы ценовых уравнений наряду с уравнениями продуктовых цен обязательно наличие уравнений цен первичных ресурсов.
***
Таким образом, ценность как категория метафизики имеет непосредственное отношение к экономической науке. Ценности определяются людьми, но это не значит, что они имеют произвольный характер. Успех экономической деятельности зависит от умения субъекта экономической деятельности использовать уже известные экономические ценности и придумывать новые. Закономерности ценностного бытия человека синтезируются в структуру ценностного акта. Во всех элементах ценностного акта ценность как таковая, несомненно, присутствует, но ни к одному из этих своих проявлений она не может быть сведена. В экономических размышлениях при определении ценностных благ необходимо брать за основу конкретные потребности конкретного человека. Хотя ценность вещи измеряется величиной полезности этой вещи, но в реальной хозяйственной жизни количество материальных благ находится в обратном отношении к их ценности. Как наследие классической, так и современная экономическая теория представляет многообразие интерпретаций проблемы ценностей.
Примечания
1 Моррис Ч.У. Основания теории знаков / Ч.У. Моррис // Семиотика : антология. — М. : Екатеринбург, 2001. — С. 50.
2 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 20.
3 Там же. — С. 21.
4 Витгенштейн JI. Философские работы / Л. Витгенштейн. — М. : Гнозис, 1994. — Ч. 1. — С. 70.
5 Там же. — С. 414.
6 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 22.
7 Там же. — С. 22—23.
8 Там же. — С. 24.
9 Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике / А.В. Иванов, В.В. Миронов.
— М. : Современные тетради, 2004. — С. 585.
10 Там же.— С. 587.
11 Там же. — С. 588.
12 Фромм Э. Психоанализ и этика / Э. Фромм. — М. : Республика, 1993. — С. 289.
13 Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике / А.В. Иванов, В.В. Миронов.
— М. : Современные тетради, 2004. — С. 589.
362


Экономическая аксиология
14 Достоевский Ф.М. Записки из подполья // Собр. соч. в 10 т. / Ф.М. Достоевский.
— М. : Сов. писатель, 1978. — Т. 6. — С. 158.
15 Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике /А.В. Иванов, В.В. Миронов.
— М. : Современные тетради, 2004. — С. 589—590.
16 Там же. — С. 591.
17 Франкл В. Человек в поисках смысла / В. Франкл. — М. : Прогресс, 1990. — С.122.
18 Фромм Э. Психоанализ и этика / Э. Фромм. — М. : Республика, 1993. — С. 135— 149.
19 Шелер М. Избранные произведения / М. Шелер. — М. : Гнозис, 1994. — С. 373.
20 Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике / А.В. Иванов, В.В. Миронов.
— М. : Современные тетради, 2004. — С. 594.
21 Франкл В. Человек в поисках смысла / В. Франкл. — М. : Прогресс, 1990. — С.120.
22 Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике / А.В. Иванов, В.В. Миронов.
— М. : Современные тетради, 2004. — С. 594—595.
23 Там же. — С. 596.
24 Винделъбанд В. Избранные: Дух и История / В. Виндельбанд. — М. : Республика, 1995. — С. 355.
25 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней : в 4 кн. / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — Кн. 4. — С. 271.
26 Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике /А.В. Иванов, В.В. Миронов.
— М. : Современные тетради, 2004. — С. 571.
27 Бем-Баверк О. фон. Избранные труды о ценности, проценте и капитале / О. фон Бем-Баверк. — М. : Эксмо, 2009. — С. 67.
28 Там же.
29 Там же. — С. 90—91.
30 Там же. — С. 91.
31 Там же. — С. 63.
32 Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — М. : Вопросы экономики, 2004. — С. 218.
33 Там же.— С. 222.
34 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 245.
35 Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — М. : Вопросы экономики, 2004. — С. 203, 205.
36 Там же. — С. 198—201.
37 Там же. — С. 203.
38 Там же. — С. 211.
39 Там же.— С. 212.
40 Там же.
41 Там же. — С. 215.
42 Там же.
43 Канке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 247—248.
44 Там же. — С. 248.
45 Там же. — С. 249.
46 Там же. — С. 251.
363


Раздел 8
47 Там же. — С. 255.
48 Там же.— С. 257—258.
49 Афанасьев В.С. Первые системы политической экономии: метод экономической двойственности / В.С. Афанасьев. — М. : ИНФРА-М, 2005. — Гл. 6—8.
50 Шумпетер ЙЛ. История экономического анализа / Й.А. Шумпетер. — СПб. : Экон. школа, 2001. — T. 1. — С. 241—242.
51 Бодриков М. Классическая теория ценности: современное звучание нерешенных проблем / М. Бодриков // Вопросы экономики. — 2009. — № 7. — С. 98 (97—118).
52 Там же. — С. 99.
53 Дмитриев В.К. Экономические очерки / В.К. Дмитриев. — М. : ГУ-ВШЭ, 2001.
54 Афанасьев В.С. Вклад российской школы в развитие трудовой теории стоимости (к проблеме единства экономической науки) /В.С. Афанасьев // Вопросы экономики. — 2002. — № 2. — С. 102—117.
55 Клюкин П.Н. “Экономические очерки” В.К. Дмитриева: опыт органического синтеза” или прелюдия к посттрудовой теории ценности? 11 Дмитриев В.К. Указ. соч. — С. 23—46; Клюкин П.Н. Творческое наследие Г.А. Харазова в контексте развития экономической теории воспроизводства / П.Н. Клюкин // Вопросы экономики. — 2008. — №2. — С. 133—149.
56 Шумпетер ЙА. История экономического анализа / Й.А. Шумпетер. — СПб. : Экон. школа, 2001. — T. 1. — С. 240.
57 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов / А. Смит. — М. : Эксмо, 2007. — С. 82—87.
58 Там же. — С. 103—105.
59 Милль Дж.С. Основы политической экономии с некоторыми приложениями социальной философии / Дж.С. Милль. — М. : Эксмо, 2007. — С. 136, 519.
60 Шумпетер ЙА. История экономического анализа / Й.А. Шумпетер. — СПб. : Экон. школа, 2001. — T. 1. — С. 306.
61 СэйЖ.-Б. Трактат по политической экономии / Ж.-Б. Сэй. — М. : Дело, 2000. — С. 50—51.
62 Рикардо Д. Начала политической экономии / Д. Рикардо. — М. : Эксмо, 2009. — С.328.
63 Бодриков М. Классическая теория ценности: современное звучание нерешенных проблем / М. Бодриков // Вопросы экономики. — 2009. — № 7. — С. 102.
64 Там же. — С. 103.
65 Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов / А. Смит. — М. : Эксмо, 2007. — С. 506, 554.
66 Милль Дж.С. Основы политической экономии с некоторыми приложениями социальной философии / Дж.С. Милль. — М. : Эксмо, 2007. — С. 607, 611, 619.
67 Там же. — С. 498.
68 Рикардо Д. Начала политической экономии / Д. Рикардо. — М. : Эксмо, 2009. — С.361.
69 Бодриков М. Классическая теория ценности: современное звучание нерешенных проблем / М. Бодриков // Вопросы экономики. — 2009. — №7. — С. 108.
70 Рикардо Д. Начала политической экономии / Д. Рикардо. — М. : Эксмо, 2009. — С.401,423.
71 Бодриков М. Классическая теория ценности: современное звучание нерешенных проблем / М. Бодриков // Вопросы экономики. — 2009. — № 7. — С. 110.
72 Там же. — С. 114.
364


Экономическая аксиология
73 Рикардо Д. Начала политической экономии / Д. Рикардо. — М. : Эксмо, 2009. — С.142.
74 Там же. — С. 147.
75 Блауг М. Экономическая мысль в ретроспективе / М. Блауг. — М. : Дело, 1994. — С. 165.
76 Бодриков М. Классическая теория ценности: современное звучание нерешенных проблем / М. Бодриков // Вопросы экономики. — 2009. — № 7. — С. 116—117.
365


Раздел 9
ЭТИКА И ЭКОНОМИКА
9.1. Проблема соотношения морали и “экономической выгоды” в новоевропейской философии.
92. Этика утилитаризма в решении соотношения частных и общественных интересов.
9.3. Мотивы рационального поведения в контексте соотношения этики и экономики.
9.4. Нравственные начала экономики.
9.5. Свобода и экономическая эффективность в этическом измерении. Примечания.
Характер теории определяется целью ее создания. В этом плане научный анализ предполагает проведение исследования с целью достижения понимания исследуемого предмета. Процесс превращения экономической теории в науку оказывается неразрывно связанным с последовательным исключением нормативных элементов из экономического мышления. Преодоление элементов нормативности в рамках экономической мысли включает в поле философско-экономических размышлений проблему соотношения морали и экономики.
Эта проблема в определенном аспекте — “справедливой цены” — поставлена еще Аристотелем, но свое концептуальное проявление нашла в эпоху становления и утверждения экономического общества. В общественных науках, к которым относится экономическая теория, предметом анализа является человек и его благо как ценность высшего порядка. В этом контексте возникает проблема морали (этики) и экономики как вечного спора о соотношении “добра” и“зла”.
366


Этика и экономика
9.1. 	Проблема соотношения морали
и “экономической выгоды” в новоевропейской философии
В эпоху становления экономического общества (Новое время) возникает новый тип социальной философии, оказавшей значительное влияние на развитие экономической мысли, позволив по-новому решать проблему соотношения общественных и частных интересов. Возникают “индивидуалистические” теории общества, представленные роботами Дж. Локка, Г. Гоббса, Б. Мандевиля, Д. Юма и др.
Проблема соотношения этики и экономики в эпоху Нового времени формировалась в контексте процесса рационализации знания, освобождения его от различных догм, не поддающихся анализу. Основным источником нормативности, безусловно, являлась религия, устанавливавшая рамки научного анализа и его исходные постулаты, которые были взяты из Священного Писания и вводились как аксиомы. Поэтому в первую очередь рационализация наук была связана с секуляризацией мышления; пик этой борьбы приходится на XVI в.
Норма сохраняет свое свойство нормы, пока отождествляется с истиной. В рассматриваемую эпоху моральные истины, отождествляясь религиозными истинами благодаря работам естествоиспытателей, начинают уступать место новому критерию истины — опыту, который заменяет Священное Писание и становится альтернативным “компасом” научных исследований. Отправной точкой исследования становится предмет этого исследования. Зарождается эмпирический метод анализа. Для общественных наук, к которым относится экономическая наука, предметом анализа в первую очередь является человек. Развитие и популярность эмпирического метода в эту эпоху приводит к зарождению индивидуалистических общественных теорий1.
Ярким примером нового типа мышления в этот период является социальная философия Т. Гоббса. Неприязнь к схоластическим теориям, которые продолжали доминировать в университетах XVI в., приводит его к категоричному отрицанию любых форм спекулятивного знания и поиску новой теории, опирающейся на чувственный опыт. Свою социальную философию Т. Гоббс начинает строить с анализа понятий “добро” и “зло”, которые играют определяющую роль при формировании различных социальных норм и в схоластической традиции имели универсальный и теологический характер. Он пишет, что основой представлений людей о “добре” и “зле” могут быть только их субъективные ощущения. “Добро”, как и “зло”, не является общим понятием, не существует в природе отдельно от человека, не абсолютно, как утверждает христианская мораль, и не имеет своего основания ни в чем, кроме как в человеке и его ощущениях. Более того, человеческие ощущения различны и изменчивы, и отношение к одной и той же вещи будет различным не только у разных людей, но и у одного человека в разное время и в разных ситуациях. Поэтому Т. Гоббс утверждает, что нельзя говорить о добре и зле вообще — можно говорить о до¬
367


Раздел 9
бре и зле для данного конкретного человека, “ибо слова “добро”, “зло” и “пустяк” всегда употребляются в относительном смысле в зависимости от того, кто их употребляет, так как ничто не бывает чем-либо таковым просто и абсолютно и никакое общее правило о том, что есть добро и что — зло, не может быть взято из природы самих объектов, а устанавливается или каждым отдельным человеком соответственно своей личности..., или ...лицом, ...которое расходящиеся во мнениях люди изберут по взаимному соглашению и чье решение они сделают указанным правилом”2.
В философии Т. Гоббса находим простое определение “добра”: это то, чего человек желает или к чему испытывает чувство любви. Соответственно, “злом” является то, к чему человек испытывает чувство отвращения или ненависти. Между этими двумя чувствами находится третье — пренебрежение или безразличие, которое определяет понятие “пустяк”. Таким образом, восприятие “добра” и “зла” Т. Гоббс отождествляет с субъективным чувством “хорошего” и “плохого”. Это наглядно демонстрирует эмпирическую основу его теории, с одной стороны, и антинормативность подхода — с другой.
Можно сказать, что основное различие между порядком общества, к которому стремился классический либерализм, и тем, который мы имеем сегодня, заключается в том, что первый направлялся бы принципами справедливого личного поведения, а новое общество подчинено требованиям “социальной справедливости” — или, иными словами, первое требовало от людей быть справедливыми, тогда как второе все в большей степени перекладывает долг справедливости на власти, получающие полномочия диктовать людям, что и кому делать.
Выражение “социальная справедливость” смогло привести к подобному результату оттого, что с течением времени его заимствовали у социалистов не только все прочие политические движения, но и большинство учителей и проповедников нравственности. В частности, оно было подхвачено значительной частью всех христианских конфессий, которые, все больше теряя веру в божественное откровение, обратились в поиске пристанища и утешения к новой “социальной” религии, заменившей небесную справедливость на земную и открывшей новые надежды стремлениям творить добро.
Хайек Ф.А. фон. Право, законодательство и свобода: современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Ф.А. фон Хайек. — М. : ИРИСЭН, 2006. — С. 235.
Философ меняет также представление о разумном поведении, считая таким любое действие, которое соответствует выгоде действующего человека. Эту выгоду человек определяет путем сопоставления своих ощущений о возможных благоприятных или неблагоприятных последствиях совершенного действия. Такая логика рассуждений напоминает используемую в экономической теории модель рационального поведения индивида, основанную на подсчете выгод и издержек от возможного поступка. Характерно, что у Т. Гоббса нет по¬
368


Этика и экономика
нятия ошибки в оценке человеком “добра” и “зла”. Любое мнение относительно последствий действия, которое приводит к самому действию или отказу от него, признается разумным, если вся нить рассуждений была основана на расчете собственной выгоды.
В последующем Дж. Локк дополнит эту модель поведения понятием об ошибочном суждении о “добре” и “зле”, обусловленном аффективным желанием, которое часто заставляет человека “зло” считать “добром”. Причиной аффективного желания Дж. Локк считает слепоту человеческой природы, которой свойственно предпочитать ближайшие блага благам будущего, и, соответственно, недовольство в будущем — недовольству в настоящем.
Легко заметить, что в концепции Дж. Локка появляется нормативный элемент — внешняя, объективная оценка полезности или вредности действия для человека, которая ему навязывается. Поскольку сам он не осознает рациональной основы этой оценки, то может воспринимать ее лишь как норму, некое долженствование. В рассуждениях же Т. Гоббса сохраняется последовательный субъективизм, который защищает его теорию от любых нормативных элементов в виде нравоучений о том, что есть добро или зло. Каждый человек решает это сам в соответствии со своими ощущениями.
Но в целом индивидуалистическая философия и Т. Гоббса, и Дж. Локка привела к важному следствию — к восприятию понятий “добро” и “зло” как субъективных ощущений, основанных на рациональном анализе последствий тех или иных явлений. Это дало толчок к формированию нового критерия оценки поведения: человек поступает адекватно, если он следует своим рационально-эгоистическим мотивам. Этот новый критерий освобожден от давления моральных норм и является более аналитическим по своей природе, хотя сам по себе вводит в ранг нормы собственно рациональное и эгоистическое поведение, подспудно осуждая, ставя под сомнение все иные его виды.
На основе индивидуалистической интерпретации понятий “добро” и “зло” меняется и содержание понятия “благо”. Основой понятия “благо” является чувство человека, воспринимающего тот или иной предмет как благо или не благо для себя. Следовательно, благо может быть только субъективным индивидуализированным ощущением. Все иные представления о благе являются спекулятивными, а значит, не имеющими под собой реальной почвы. Поэтому и понятия “общее благо” не существует. Вместо него вводится понятие суммы индивидуальных благ, которое в дальнейшем стало одной из основ социальных теорий индивидуализма3. Отрицание “общего блага” освобождает человека от необходимости преследовать какие-либо цели, кроме своих собственных.
Социальная концепция Т. Гоббса еще не содержит идеи гармоничного свободного сочетания частных интересов и желаний. Описываемое ним “естественное состояние войны всех против всех” демонстрирует, что, с его точки зрения, автоматического объединения частных благ в общее благо не происходит. Человеческая природа настолько пагубна, что индивидуальные устремления, наиболее интенсивным из которых является стремление к власти, порождают гражданскую войну. Решением этой проблемы является создание опреде¬
369


Раздел 9
ленной законодательной базы, которая регулировала бы действия людей. Этот закон становится основой концепции Т. Гоббса о государстве. Социальная концепция мыслителя носит менее нормативный характер в силу того, что нормы, устанавливаемые им, имеют индивидуалистическую и рациональную, а не трансцендентную основу. Эти нормы являются результатом проявления свободной воли граждан, которые, поняв невыгодность состояния войны, готовы отдать свои права суверену и подчиниться установленным им законам4. Таким образом, базой законодательной нормы является осознанная человеком выгода от усмирения некоторых собственных желаний, которые могут нанести вред другим, в обмен на аналогичные действия остальных членов сообщества5. Такая норма уже не носит безусловный характер, она может в любой момент подвергнуться критическому анализу. Любой человек сохраняет за собой право решать, выгодно или невыгодно ему становиться членом общества и подчиняться его законам.
Еще одно доказательство того, что основой концепции Т. Гоббса являются индивидуальные, а не общественные интересы: при практически абсолютной власти суверена, олицетворяющего общественный договор, за человеком тем не менее сохраняется некое неотчуждаемое пространство, куда не имеет права внедряться никакой закон — это право на защиту собственной жизни. Ни один суверен не может требовать от человека пожертвовать своей жизнью во имя любых общественных интересов. Вернее, любые действия человека в целях сохранения собственной жизни рассматриваются законными, даже если при этом он совершает предательство или рискует жизнями других людей. Т. Гоббс аргументирует свою позицию тем, что если право на жизнь оказывается подчиненным общественному закону, последний теряет свое основание: ведь если нет человека, то нет и участника договора. Это положение наглядно демонстрирует, что первенство в иерархии ценностей имеет индивид, а не норма в виде общественного интереса6.
Продемонстрировать влияние нового типа социальной философии на экономическую мысль можно, сопоставив теории цены Т. Гоббса и Фомы Аквинского. Несмотря на то, что Фома Аквинский часто подчеркивает субъективный характер этих представлений, а значит, субъективную основу цены, тезис о том, что реальная цена может быть выше или ниже справедливой, свидетельствует о существовании некоего априорного критерия оценки. Согласно Т. Гоббсу, справедливая цена устанавливается договором между продавцом и покупателем на добровольной основе: “цена вещей, являющихся объектом договора, измеряется желанием договаривающихся сторон, и справедливой ценой поэтому является та, которую они согласны дать”7. При таком подходе расхождения между рыночной и справедливой ценами быть не может, потому что они совпадают; следовательно, нет оснований для нормативного анализа цены, для утверждений, что она завышена или занижена. Если же рассматривать понятие справедливости у Т. Гоббса в более широком плане, то справедливость — это соблюдение установленного договора, то есть уважение достигнутого соглашения между двумя людьми или более. Таким образом, основанием спра¬
370


Этика и экономика
ведливости становится не универсальный миропорядок, а порядок, устанавливаемый человеком в ходе обмена правами на добровольной основе и с целью достижения личной выгоды. В случае, если не установлено никакого договора, не может идти речи о справедливости или несправедливости. Такая концепция справедливости, в том числе справедливой цены, имеет чисто позитивный характер и не содержит даже нормативного требования разумности заключенного договора. Соглашение может быть каким угодно8.
Концепция свободного взаимодействия людей на основе достижения частных интересов появляется позже. Главным ее тезисом является то, что человек, свободно стремящийся к реализации своих личных (эгоистических) целей, в наибольшей степени способствует росту благосостояния всего общества. В результате полностью исчезает проблема достижения общественного блага, а следовательно, и момент подчинения человека внешним для него целям. Утверждается мысль, что пороки — один из важных стимулов процветания общества, и необходимость борьбы с ними становится абсолютно неэкономической задачей. Эта идея наглядно проиллюстрирована Бернардом Мандевилем в его известной работе “Басня о пчелах, или Пороки частных лиц — блага для общества”, в которой рассказывается о пчелином улье, процветающем и богатом, но в котором использовались обман, корысть и вражда. Уставшие от своих пороков пчелы взывают к богам, чтобы те сделали их честными. Услышав их мольбы, боги совершают выпрашиваемое чудесное превращение — результатом становится полное разорение улья. В комментарии к басне Б. Мандевиль анализирует, каким образом человеческие пороки способствуют процветанию общества и почему их устранение приводит к экономическому упадку, приходя к выводу, что именно пороки (расточительность, тщеславие, зависть, гордыня и др.) являются основным стимулом прогресса: “Я убежден, что ни одно общество не может возвыситься и стать богатым и могущественным королевством или, возвысившись подобным образом, поддерживать свое богатство и могущество в течение сколько-нибудь продолжительного времени без пороков людей”9.
Новая концепция общественного блага и общественной морали снимает всякие нормативные ограничения с человека, предоставляя ему полную свободу преследовать исключительно собственные индивидуальные (эгоистические) цели. Именно эта теория общества станет основой классической экономической теории и моральным обоснованием концепции экономического либерализма. Модель “невидимой руки”, предложенная позже А. Смитом, во многом повторяет логику этой теории, поскольку исходит из того, что свободные действия людей по достижению эгоистических целей являются главным средством роста благосостояния нации. Таким образом, появление индивидуалистических концепций общества сняло проблему соотношения частных и коллективных интересов, которая является первым из рассматриваемых нами элементов нормативности экономических теорий.
Вторым источником нормативности, указанным во введении, является проблема волеизъявления людей на основе свободного выбора. Поскольку лю¬
371


Раздел 9
бой выбор предполагает определение приоритета среди различных вариантов действия, критерии определения этого приоритета и становятся предметом нормативных рассуждений. Эта проблема также была снята в эпоху формирования экономической науки, чему способствовало появление механистической модели экономики. Новая механистическая модель была перенесена в социальную философию, а затем стала применяться и в экономической науке. На ее основе было сформировано “новое понимание экономики и рынка как автоматически регулирующегося механизма”10.
В неоклассической экономической теории навязывание гедонистических идей маскируется аксиоматичной формой их подачи: максимизации личной выгоды не требуют прямо, но дефинируют ее как "рациональное” индивидуальное поведение. Как мало общего имеет “чисто” экономическое определение рациональности с разумом в подлинном смысле слова, становится очевидным, если мы вдумаемся в нелепость выдвижения в качестве высшей инстанции, определяющей правильность нашего поведения, не разума человека, а его потребительской натуры в чистом виде, а ведь именно это предлагает этический гедонизм; разум представляет собой в этой схеме не более чем средство. Если перспектива преодоления ограниченности и нехватки земных благ находится на пути критико-рационального культивирования наших потребностей, то критический по отношению к потребностям подход к искусству "хорошей жизни” заведомо лежит за рамками экономической рациональности — сам смысл хорошей жизни для Homo oeconomicus аксиоматически сужается до гедонистической цели максимизации выгод. Не (хозяйственно-этическая) рефлексия по поводу потребностей, а только (экономически-техническое) производство благ представляется с экономической точки зрения “необходимым” и рациональным.
Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская
книга, 2004. — С. 86.
С этого времени экономическая мысль начинает различать две сферы экономического анализа: экономическую политику и экономическую теорию. Первая представляется как область, где решаются вопросы целенаправленного действия правителей по изменению экономической ситуации, вторая — как сфера, изучающая естественные, не зависящие от воли людей причины экономических процессов.
Четкое разграничение этих двух сфер можно встретить уже у А. Смита, который делил экономическую теорию на политическую экономию, исследующую “естественные законы” рыночного механизма, и экономическую политику, то есть теорию регулирования данного механизма. Естественно, что экономическая политика, исходящая из зависимости экономических процессов от воли человека, более подвержена появлению нормативного анализа. Экономическая же теория оказывается освобожденной от указанного типа нормативности.
372


Этика и экономика
Таким образом, механистическая модель способствовала дальнейшему очищению экономической теории от нормативных элементов. Этот “очищенный” научный тип экономического знания, который теперь основывается на причинно-следственном анализе, создал свою — новую антропологию. Экономическая наука исключила из рассмотрения такие важные с точки зрения любой нормативной теории элементы, как воля человека и цель действия. Поступки людей стали рассматриваться не как направленные к определенной осознанной цели, а как обусловленные определенными причинами. Эти причины могут быть как внешними (влияние окружающей среды), так и внутренними11.
Таким образом, даже внутренние устремления человека, которые раньше интерпретировались как свободный выбор, теперь рассматриваются как результат длинной причинно-следственной цепочки. В такой модели поведение человека уже не зависит от его воли, а следовательно, от его морального выбора между возможными вариантами поведения. Человек предстает как часть механической системы, функционирование которой не зависит от его воли. Действия человека и даже его собственные желания в такой картине мира не могут рассматриваться как свободные. Их основой является не сознательный выбор, а импульсивное реагирование на внешние изменения.
В результате никакие поступки человека не могут поддаваться морально- этической оценке. Неправомерным становится и предъявление каких-либо этических требований к поведению человека. Все вопросы, касающиеся свободы действия, проблем выбора цели и пр., то есть те вопросы, которые создают почву для нормативного подхода, остаются за рамками теоретического анализа. Частично они сохраняются в разделе экономического знания, которое формирует область экономической политики.
В рассматриваемую эпоху механистическая модель экономики, в которой действия экономических агентов полностью деперсонифицированы и подчинены исключительно законам рынка, представлялась еще достаточно новой и, скорее, желаемой, чем реально существующей. Характерно высказывание А. Смита о том, что от дружелюбия и морального облика мясника не должно зависеть, получим ли мы мясо и по какой цене. Из этого видно, что механистический принцип функционирования экономики, подразумевающий, что все участники рынка реагируют только на экономические показатели, представляется желательным, позволяющим освободиться от неэкономических мотивов поведения предпринимателей, в том числе от морально-этических. Важно то, что применение в экономической теории модели естественного механизма, который обеспечивает саморегулирование всей системы без целенаправленного вмешательства человека, создало предпосылки для развития идей экономического либерализма.
Формирование нового типа экономического знания было связано с отделением экономической науки от экономической политики. Характерно, что сразу стал обсуждаться вопрос о том, как эти две части экономической мысли будут соотноситься друг с другом. Ведь если экономическая наука отныне
373


Раздел 9
исходит из существования безличного механизма, который определяет развитие экономики, а следовательно, строится на принципах этического нейтралитета и невмешательства человеческой воли, то экономическая политика тесно связана и с этическими проблемами, и с волевым вмешательством в экономическую сферу.
Решение этого вопроса предложил Д. Юм, который противопоставил понятия “наука” и “искусство (техника)”. С его точки зрения, в области науки формируется знание на основе понятий истинного и ложного, которые, в свою очередь, означают соответствие или несоответствие тех или иных выведенных законов реальной действительности. В сфере же человеческого действия нет понятия истинного и ложного, ибо здесь речь идет о волевом акте, а в реальности возможно любое поведение человека.
Таким образом, мир науки представляется ним как мир причин и законов, который формирует позитивное знание объектов; мир человеческой практики — как мир целей и норм, в который человек вступает не как ученый, а как техник, творец. Чтобы сформировать чистую науку, необходимо четко разграничить эти два мира.
Если обратиться к собственно экономической теории, то наиболее последовательно принцип отделения теории от проблем практики представлен в работах Ж.-Б. Сэя и Д. Рикардо.
В частности, в теории Д. Рикардо законы социальные столь же безусловны и неизбежны, как и законы естественные. Их изменение не возможно, поэтому сфера экономики не может подвергаться корректировке на основе морально- этических норм. Ярким примером такой логики является его утверждение, что низкий уровень заработной платы — это неотвратимый закон современной экономики.
Согласно С. де Сисмонди, А. Смит еще стремится наблюдать за фактами и учитывать социально-исторические условия, в которых проявляются те или иные закономерности, а также интересоваться вопросами конкретной политики. Теории же “новых экономистов”, Д. Рикардо и Ж.-Б. Сэя, окончательно уходят в сферу абстракции и действия универсальных законов. Сам С. де Сисмонди ратовал за сохранение нормативного характера экономической теории, называл ее “нравственной наукой” и главной целью анализа считал поиск путей достижения счастья всех людей, объединенных в общество. Тем не менее именно абстрактный метод Д. Рикардо и Ж.-Б. Сэя станет классическим для экономической науки.
Сформированный в эпоху Нового времени метод носит позитивный характер, поскольку по своей сути является аналитическим. Преодолеваются два вида нормативности, связанные с проблемой соотношения частных и общественных интересов, а также проблемой волевого поведения людей. В целом формируется новый тип научного мышления — экономический, в который включается проблема морали.
374


Этика и экономика
9.2. 	Этика утилитаризма и проблема соотношения частных и общественных интересов
Одной из фундаментальных основ позитивной экономической науки является индивидуализм, позволивший избавиться от ограничений, налагавшихся на поведение людей со стороны религии и государства с целью подчинения их интересам “общественного блага”. Новая философия и экономическая наука исходили из правомерности эгоистического, индивидуального поведения. Укреплению и развитию этой концепции способствовало ее осмысление английским философом и правоведом И. Бентамом в период становления классической политической экономии. В своей основной работе “Деонтология, или наука о морали” он утверждал, что критерием моральности поведения является разумное следование своим интересам, своей пользе и выгоде.
Если общественное благо — это “наибольшее счастье для наибольшего числа людей”, то человек, который успешно удовлетворяет свои желания, вносит максимальный вклад в достижение общественного интереса, следовательно, ведет себя морально. Выбор поступка, согласно И. Бентаму, должен основываться на математическом подсчете ожидаемых от этого поступка удовольствий и страданий.
Эта моральная философия получила название “утилитаризм”, поскольку отдает приоритет выгоде человека. Ее часто критикуют за утверждение эгоизма и нежелание ограничить поведение человека какими-либо нормами. Но эта моральная концепция не столько аморальна (в традиционном понимании этого слова), сколько эмпирична. Она является логичным следствием индивидуализма, которому следует автор и согласно которому, кроме индивида и его личностного ощущения счастья или несчастья, в мире доказательно больше ничего не существует. Все разговоры о более общих понятиях — спекуляции12.
Одним из последователей философского утилитаризма был выдающийся английский мыслитель Дж.С. Милль. Он стремился доказать, что философия не является аморальной, а лишь представляет собой результат последовательного индивидуализма. В своей работе “Утилитаризм” он пишет, что положение о моральности стремления человека к собственному удовольствию еще не означает, что речь идет исключительно о низменных и чисто эгоистических удовольствиях. Природа человека, по мнению автора, тем и отличается от природы других существ, что человек способен испытывать не меньшее удовольствие, наблюдая или создавая счастье других13.
Этот вид удовольствия Дж.С. Милль называет удовольствием высокого порядка, и не потому, что оно занимает более высокое место в иерархии ценностей (нормативный подход), а потому, что, по его убеждению, человек, однажды испытавший такого рода наслаждение, уже не променяет его на наслаждения эгоистические.
Сначала Дж.С. Милль идет по пути И. Бентама, утверждая: “Я полагаю приемлемой мораль пользы, или принцип морального счастья, согласно кото¬
375


Раздел 9
рому действия справедливы в той мере, в какой они увеличивают счастье, и не справедливы, когда они ведут к противоположному состоянию. Под счастьем подразумевается удовольствие и отсутствие страдания”14. Однако, в отличие от И. Бентама, Дж.С. Милль подчеркивает аспект качества (а не количества) удовольствия. В этой связи его известное высказывание “лучше быть больным Сократом, чем лоснящейся жизнерадостной свиньей” звучит не мо- рализаторски, а вполне прагматично, — как фраза “лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным”. К удовольствиям высокого порядка Дж.С. Милль относит любое ощущение счастья, сопряженное с действием в интересах окружающих — благородством, честностью, милосердием, состраданием и т. д.
( В случае “социальной справедливости" мы имеем дело всего лишь с ' квазирелигиозным суеверием, от которого можно отворачиваться до тех пор, пока оно остается источником удовлетворения для верующих, но с которым нужно бороться, когда его используют как предлог для насилия над людьми. А в настоящее время широкая вера в “социальную справедливость” является едва ли не самой опасной угрозой для большинства ценностей свободной цивилизации.
Прав был Эдвард Гиббон или нет, не вызывает сомнений, что нравственные и религиозные верования способны разрушить цивилизацию, а когда подобные доктрины одерживают победу, не только самые заветные убеждения, но и самые уважаемые лидеры, настоящие праведники, в бескорыстии которых невозможно усомниться, могут обратиться в грозных врагов тех самых ценностей, которые ныне считаются незыблемыми. Чтобы защитить себя от этой опасности, есть только один способ — даже самые дорогие мечты о лучшем мире нужно подвергнуть безжалостному рациональному анализу.
Хайек Ф.А. фон. Право, законодательство и свобода: современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Ф.А. фон Хайек. — М. : ИРИСЭН, 2006. — С. 236.
V _ J
Его теорию можно сопоставить с моральной философией эпикурейцев, которые также превыше всего ставили удовольствие человека и воспринимали удовлетворение телесных желаний как самый “низкий” вид счастья, предпочитая удовольствия умственные и нравственные. Но их аргументы в защиту такой иерархии ценностей были более прагматичными, чем логика Дж.С. Милля: эпикурейцы предпочитали интеллектуальные блага материальным, потому что они более продолжительные (прочитанная книга не исчезает, как съеденный кусок мяса), более стабильные (ими нельзя пресытиться) и, что немаловажно, более дешевые. Как подчеркивает мыслитель, эта аргументация использовалась и всеми последующими сторонниками этой теории, однако его она не совсем устраивает. Дж.С. Милль убежден, что человек стремится к возвышенным удовольствиям в силу своей природы, которая интерпретируется
376


Этика и экономика
у него в контексте мирового разумного порядка. Он почти эмпирически выводит свой тезис, не доказывая его, и строго его придерживается, допуская лишь несколько возможных исключений из правил15.
В своей работе “О свободе” Дж.С. Милль защищает право индивида жить так, как ему нравится. “Каждый из нас” самодостаточен относительно собственного здоровья, как телесного, так и “умственного и духовного”. Социальное развитие есть следствие роста всех разнообразных индивидуальных инициатив16.
Такая концепция утилитаризма решает вопрос соотношения частных и общественных интересов уже не механически, а, скорее, органически. Она исходит из того, что благо общества является наивысшей формой индивидуального блага. Для человека, который однажды испытал чувство счастья от осознания, что положение его ближнего улучшилось благодаря его действию, не существует противоречия между благом личным и благом общественным. Интересы общества становятся частью его собственных эгоистических интересов, основанных исключительно на чувстве удовольствия. Поэтому Дж.С. Милль утверждает, что принцип утилитаристской философии заключается не в том, чтобы ставить во главу угла высочайшее личное счастье, а в том, чтобы стремиться к общей сумме высочайшего счастья для всех. Ведь при жизненных испытаниях приходится полагаться на мнение большинства — тех, у кого богатый опыт. Противоречия “между счастьем одного и процветанием всех ни при чем, поскольку сама жизнь воспитывает и укореняет в нас бескорыстные чувства”17.
Исходя из этих положений, Дж.С. Милль формулирует общий принцип соотношения частных и общественных интересов, описывая три типа их взаимосвязи. Первый тип основан на чисто эгоистическом поведении, результатом которого, тем не менее, становится реализация общественного интереса. В качестве примера он приводит случай, когда человек спасает утопающего ради получения денежного вознаграждения. Он действует исключительно в корыстных целях, но тем самым спасает жизнь другому. Второй тип — врожденное чувство отвращения к антиобщественным поступкам. Например, большинство людей не решаются убить человека или совершить кражу не потому, что они считают интересы других важнее возможных собственных выгод, а потому, что испытывают отвращение или брезгливость к подобного рода действиям. Третий тип соотношения частных и общественных интересов связан с поведением людей, которые сознательно ставят интересы общества выше своих собственных. Таких высоконравственных людей, по мнению Дж.С. Милля, очень мало — не более 1 % , поэтому данный тип поведения не является нормой для всего общества18.
Таким образом, механизм достижения общественного блага путем сложения частных благ является у Дж.С. Милля также закономерным, хотя имеет несколько неожиданное для утилитаризма основание — свойство человеческой природы получать больше удовольствия от счастья других, чем от счастья собственного. Действие этого механизма зависит от уровня культурного раз¬
377


Раздел 9
вития общества и каждого человека. Единственной категорией людей, к которой предъявляются определенные нормативные требования, являются стоящие у власти, чьи действия в силу их общественного положения оказывают большое влияние на все общество. Для них соблюдение общественных интересов должно быть первостепенным.
Развитие этики утилитаризма стало основой создания новой позитивной теории, что способствовало быстрому развитию экономической науки. Вместе с тем вызвало и волну критики, в первую очередь, “механистической” модели экономики. В этой связи заслуживает внимания позиция выдающегося мыс- лителя-экономиста Дж.М. Кейнса. Он считает, что экономическая наука не может строиться на принципах естественных наук. Она связана с фактами, более сложными и менее единообразными, чем те, с которыми имеют дело науки, изучающие природу. Поэтому не достижима та строгость метода, которая восхищает экономистов в науках естественных. Решить проблему Дж.М. Кейнс предлагает путем использования нескольких методов, в том числе и естественнонаучных. Задача ученого — лишь указать каждому из методов его законное место и относительное значение19.
Разрабатывая свою концепцию, Дж.М. Кейнс возвращается к теории Д. Юма, который первый обосновал разделение на науку и искусство. Основой этого разделения был его тезис, что из понятия “есть” нельзя вывести понятие “должно быть”. Если опыт не дает человеку знания о причинах вещей, будучи до конца честным, исследователь может сказать лишь о том, что уже свершилось, то есть что “есть”, но ничего не может сказать о том, что может свершиться или должно свершиться, следовательно позитивное, основанное на анализе свершившихся фактов, не является основой для представлений о “должном”. Научный анализ не дает нам знаний об истине, следовательно он не может ничего предписывать. Предписания — это совершенно другая сфера человеческой деятельности, не относящаяся к науке. Это сфера искусства.
Разделяя эту точку зрения, Дж.С. Милль свою модель науки делает не двух-, а трехчленной, хотя основное деление на науку и искусство сохраняется. Основой модели является разделение всех наук на две группы в соответствии с предметом анализа. Этим предметом может быть либо реальная действительность (то, что “есть”), либо формируемый идеал (то, что имеет отношение к понятию “должно быть”). Изучение действительности строится на поиске, выявлении и систематизации существующих единообразий, которые, будучи формализованы, получают статус закона. Результатом исследования становится “совокупность систематических знаний, относящихся к тому, что есть”20.
Результатом исследований, занимающихся “идеалами”, являются правила, регулирующие практическую деятельность. Дж.М. Кейнс разделяет эти исследования на два вида. Первый занимается выработкой самого идеала и формирует “совокупность систематических знаний, относящихся к тому, что должно быть, и имеющих своим предметом идеальное как нечто, отличное от действительного”21. В экономической теории это исследование и моделирова¬
378


Этика и экономика
ние идеальных экономических систем, соответствующих требованиям определенных норм. На основе этого идеала формируются критерии, при сравнении с которыми может проводиться оценка существующих или будущих действий экономических агентов. Речь идет именно об агентах, то есть о тех составных частях экономической системы, которые обладают волей. К ним относятся человек (его поведение) и экономические институты. Второй вид теорий, занимающихся вопросами “должного”, анализирует пути достижения сформированного идеала на практике, то есть вырабатывает практические рекомендации для оптимального достижения целей, определяемых идеалом. Три вида исследований — поиск единообразий реальной действительности, формирование идеала как направления для действия и выработка практических рекомендаций — составляют основу экономической теории22.
( По мнению Фридмена, позитивная экономическая наука принципиально ' независима от какой-либо этической позиции или нормативных суждений. Как говорит Дж.М. Кейнс, она занимается тем, “что есть”, а не тем, “что должно быть”. Видимо, Фридмен понимает под этикой нечто ненаучное. При таком ее понимании она действительно чужда экономической теории. Но если иметь в виду научную этику, то придется установить характер связи экономической теории и этики. В таком случае этика обнаруживается в философских пробле- матизациях экономической науки, в придании им значимости в русле принципа ответственности. Выступая против этого, ученый-экономист принимает значимость своей избранницы, то есть экономической науки. Статус последней никак не совместим с позицией экономического индифферентизма, согласно которой экономист якобы не заинтересован во всесторонней реализации потенциала экономической теории.
Канке В.А. Философия экономической науки : учеб, пособие /
В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 233.
J
Важным оказывается то, что часть теории, которая занимается вопросами “должного”, то есть относится к нормативному виду знания, определяется Дж.М. Кейнсом как наука: “Необходимо заметить, что если какая-либо отрасль знания занимается тем, что должно быть, то это еще не достаточное основание для отнесения ее к категории искусства, как чего-то отличного от науки. Как логика, так и этика — науки, несмотря на то, что первая занимается правильным мышлением, а вторая — правильным же поведением”23. Таким образом, под термином “нормативная наука”, понимается своего рода моральная арифметика, строящаяся на законах логики. Специфика заключается лишь в том, что аксиомами для нормативной науки являются этические нормы.
Позитивная политическая экономия должна изучать экономические единообразия, независимо от экономических идеалов и не формулируя экономические предписания: “Функция политической экономии состоит в том, чтобы исследовать факты и обнаруживать истину, касающуюся их, а не предписы¬
379


Раздел 9
вать правила жизни. Экономические законы представляют собой теоремы, а не практические предписания. Другими словами, политическая экономия не является искусством или частью этики. Она нейтральна по отношению к конкурирующим социальным схемам. Она дает информацию о вероятных последствиях тех или иных действий, но сама по себе не предлагает моральных оценок и не говорит о том, что должно быть, а чего не должно”24.
Это не значит, что позитивная экономическая теория полностью исключает из предмета своего анализа вопросы этики. Она вполне может, например, изучать нравственные составляющие поведения человека. Чтобы оставаться позитивной, она лишь должна изучать их с позитивной точки зрения, подобно психологии, которая хотя и включает в свой анализ влияние различных норм на поведение человека, все равно остается наукой. Основным элементом предлагаемого подхода является отсутствие нормативных оценок тех или иных явлений. Анализ должен заключаться в исследовании влияния норм на экономические явления. В рамках такого анализа экономическая теория будет сохранять характер позитивной науки.
То же касается вопросов, относящихся к области искусства. Позитивная экономическая наука часто вынуждена исследовать явления, которые представляют собой результат реформаторских действий людей. Чтобы сохранить позитивный характер исследования, по мнению Дж.М. Кейнса, не нужно выносить эти явления за рамки анализа — необходимо просто придерживаться научного подхода. Если экономист изучает элементы экономической политики и исследует влияние этой политики на экономику, он не выходит за рамки науки; если он начинает указывать, какая политика является необходимой, — он вступает в область искусства. Отсюда убеждения о возможности создания независимого позитивного анализа и его применения ко всем экономическим явлениям.
Позитивная экономическая наука, которая занимается исключительно констатацией фактов и описанием произошедших событий, не несет в себе элементов нормативности. Установив тезис о возможности создания позитивного знания, Дж.М. Кейнс обосновывает необходимость его создания. Хотя он признает, что конечной целью любого серьезного научного изыскания являются рекомендации для практической деятельности, он утверждает, что на первом этапе это изыскание должно быть абсолютно нейтральным и независимым. Это позволит справиться с целым рядом негативных элементов. Наиболее важным для самого Дж.М. Кейнса является то, что это позволит разрушить установившуюся в обществе привычку считать выводы науки предписаниями к действию, которая вызывала у него резкую критику: “Истины, устанавливаемые в качестве теорем чистой науки, сплошь и рядом понимаются как правила для практического руководства. Вопреки многократным протестам самих экономистов, у известной части публики упорно держится склонность рассматривать основные положения политической экономии преимущественно как правила поведения, хотя единственным намерением тех, кто их формулировал, было определить то, что есть, а не предписывать то, что должно быть”25.
380


Этика и экономика
Искусство политической экономии, с точки зрения Дж.М. Кейнса, — скорее, экономическая сторона политической философии, законодательства или социальной философии. Это также сфера компетенции экономистов, но здесь экономисты выступают уже не как ученые, а как публицисты. Проблемы, которые решаются в рамках искусства политической экономии, — это в основном макроэкономические вопросы обеспечения стартовых условий для процветания экономики страны, вопросы преумножения благосостояния нации, а также эффективного и справедливого распределения дохода.
С точки зрения Дж.М. Кейнса, искусство должно как можно дальше стоять от позитивной теории. Во-первых, искусство не может быть тесно связано с наукой, поскольку если оно будет основано на простом применении научных выводов, его рецепты будут слишком глобальными и условными. Дж.М. Кейнс выдвигает вполне исторический тезис о том, что одни и те же рецепты могут быть приемлемы в один исторический период и для одной нации, и могут быть абсолютно неприемлемыми (невыполнимыми или вредными) для другой нации или в другой исторический период26.
Второй аргумент в пользу четкого отделения науки от искусства связан с проблемой нормативности самого знания. Выводы науки в силу их абстрактного характера люди всегда склонны воспринимать как беспрекословные истины. Если же наука будет приближена к искусству, то есть начнет заниматься более узкими, частными проблемами, то ее выводы потеряют свой универсальный характер, но будут также восприниматься людьми как выводы научные, а следовательно безусловные. Результатом создания такой науки станет применение ее выводов без учета реальной действительности. Негативное последствие смешения науки и искусства — размывание предмета анализа. Дж.М. Кейнс считает, что если развивать экономическую науку как вид знания, стремящегося к полному осмыслению практических проблем, то характер этого знания станет в значительной степени неэкономическим, а его предмет — трудноопределимым. Такой вид знания потеряет ясность и определенность своих выводов и лишится своей значимости. Поэтому Дж.М. Кейнс выделяет сферу политического искусства из области позитивной теории и относит ее к политической или социальной философии27.
Третьей составляющей экономического знания является этика, определяемая как сфера, которая занимается вопросами поведения человека в их связи с этикой. Но предмет анализа не является главным для характеристики области знания. Как мы видели, позитивная теория также может затрагивать вопросы поведения человека и этической составляющей этого поведения. Важен подход, который используется при анализе этого поведения. Этика политической экономии, в отличие от позитивной теории, не занимается простым исследованием последствий поступков людей, она определяет обязанности всех действующих агентов экономической системы — это обязанности людей в отношении друг друга (в рамках экономических отношений) и обязанности общества в отношении граждан. Еще одной важной составляющей этики политической экономии является определение идеальной системы производства и распределе-
381


Раздел 9
ни я богатства, которая соответствовала бы требованиям справедливости и нравственности28.
Оценив ход развития экономической науки, можно сделать вывод, что те вопросы, которые изначально вносили нормативный элемент в теорию, сохранили свою нормативность. Они только были вынесены за скобки позитивной теории, которая, в свою очередь, сформировала свой самостоятельный предмет и метод анализа. В теории Дж.М. Кейнса все три составляющие экономического знания дополняют друг друга, решая смежные задачи и тем самым обеспечивая полноту представлений человека об экономике. Положительная (позитивная) экономическая теория исследует настоящий порядок вещей, экономические факты, их взаимосвязь и взаимовлияние, создавая базу для всего “здания”. Этика политической экономии вырабатывает критерии оценки фактов, формирует идеал экономической системы; на основе ее выводов задается цель человеческого действия. Искусство политической экономии, используя накопленные позитивной теорией знания, вырабатывает средства достижения целей, выдвинутых этикой.
9.3. 	Мотивы рационального поведения в контексте соотношения этики и экономики
Решение проблемы этики и экономики предполагает неолиберализм. Как направление философско-экономической мысли, он оказал влияние на сам процесс постановки экономических проблем, причем в русле именно морально-ценностного отношения к действительности. В этом плане особый интерес представляет позиция американского экономиста Ф.Х. Найта. Интерес представляет то, что он не был последователем Дж.М. Кейнса, пользовавшегося огромной популярностью в США и Англии. Ф. Найт поставил под сомнение адекватность применения строго научного (позитивистского) подхода в экономике. В своей книге “Этика конкуренций” (1935 г.) мыслитель анализирует проблему философского плана — соотношение экономики и этики, приобретающую в условиях утвердившегося капитализма, особенно в американских условиях, необычайно актуальное значение. Фактически же речь шла о человеке — главной проблеме неолиберализма29.
Вопросы, которые Ф. Найт ставит в своей работе, касаются экономических агентов. Он считает, что именно потому, что экономическая теория имеет дело с поведением людей, а это поведение опирается на ценностные понятия, она соприкасается с вопросами этики.
Современная экономическая теория пытается рассмотреть поведение человека с чисто научных позиций. Для этого формируется представление о мотивах деятельности, понимаемой как рациональное преследование эгоистических интересов. Другой вариант, не столь упрощенный, признает многоплановость причин, определяющих действия экономического агента, а также
382


Этика и экономика
учитывает нормативный характер этих причин, но также использует позитивный анализ для их исследования. Мы уже говорили, как решают этот вопрос Дж.С. Милль и Г. Шмоллер. С их точки зрения, вариативность действий людей определяется различием норм, влияющих на эти действия. Если изучить характер и силу воздействия этих норм, то вектор поведения человека будет являться результатом сложения векторов действия нормативных сил. Поскольку исследовать индивидуальные мотивы поведения сложно, предлагается изучать национальные или культурно обусловленные типы поведения, которые зависят от установленных общественных норм. Эти нормы имеют форму институтов и могут быть рассмотрены как естественнонаучный факт. Следовательно, и поведение людей, интерпретируемое как результат влияния этих институтов, получает характер действия, детерминированного естественными причинами30.
Научная интерпретация действий человека не устраивает Ф. Найта. С его точки зрения, мотивы поведения не носят характер научного факта. “Являются ли мотивы, которыми занимается экономическая наука, желаниями, имеющими характер, адекватно описываемый понятием научного факта, или “ценностями”, “долженствованиями” с их принципиально отличным значением, не поддающимся научному описанию и логическим манипуляциям”31, — ставит вопрос мыслитель. По его мнению, естественнонаучный анализ опирается на эмпирический метод, то есть исследует эмпирически проверяемые факты. Однако в экономике таких фактов не существует: “Проверяемые факты — это не экономическая наука... Можно сожалеть, а можно не сожалеть по поводу этой непроверяемости; в любом случае, это так”32. То, что факты экономики не проверяются эмпирически, по мнению Ф. Найта, связано с тем, что их основу составляет поведение человека. Именно поведение человека не поддается эмпирическому исследованию, потому что является целенаправленным действием. Все рассуждения о нем могут опираться лишь на интуитивное понимание его характера.
Как видим, направленность мысли Ф. Найта качественно отличается от традиционного американского прагматизма, далекого от внутренних, экзистенциальных реминисценций. Это объясняется тем, что в Соединенных Штатах не только торжествовал прагматизм и авторитет кейнсианства. В стране успешно развивалась философия, проявившая себя в плюрализме мнений и многообразии направлений. Достаточно назвать “концептуальный прагматизм” К.И. Льюиса; бихевиористская “теория значения”, “методологический холизм” и “натурализированная эпистемология” У.О. Куайна; “парадоксы подтверждения”, плюрализм и когнитивный характер искусства Н. Гудмана; основания семантики Ч. Морриса; “идеалистический прагматизм” Н. Решера; “широкая теория рациональности” У. Бартли; “внутренний реализм” X. Патнэм; “каузальная теория действий” Д. Дэвидсона и др. Но особое влияние на Ф. Найта оказал Мортон Уайт своей философией “бунта против формализмаі”. Он критикует формализм не только в философии, но и в социологии, истории и, конечно, экономике. С его точки зрения, вера в существование “незыб-
383


Раздел 9
лемой скалы” в качестве гносеологического основания есть одна из самых больших химер западной мысли33.
В книге “Основы исторического познания” (1965 г.), вызвавшей немало споров, М. Уайт пишет, что и позитивисты (Д. Юм, О. Конт, Дж.С. Милль), и идеалисты (В. Дилътей, Б. Кроче) преувеличивали аспекты исторического поиска (мотивируя зависимость историка от ценностных суждений). Не согласен мыслитель и с точкой зрения, согласно которой модель исторического объяснения состоит из общих законов и начальных условий. Он защищает позицию так называемого “экзистенциального регуляризма”: исторические трактовки используют экспликативные обобщения, полученные индуктивным путем из определенного набора случаев, ценность полученных обобщений зависит от определенного контекста, не универсального и прагматического по характеру. Обнаружив множество критической литературы против либеральной традиции, М. Уайт пишет книгу в ее поддержку. Для него либерализм помогает решать неотложные проблемы современности.
Позиция А. Смита объясняет в конечном итоге не только моральное оправдание частнического стремления к прибыли, но и различные проявления социальной черствости и суровости по отношению к не добившимся успеха и нуждающимся в помощи, которые всегда отличали экономический либерализм. И это же вполне объясняет ту напоминающую крестовые походы догматическую ожесточенность, с которой экономические либералы XIX века защищали свою доктрину laissez faire, не обращая внимания ни на какие углубляющиеся социальные дисгармонии и обостряющиеся конфликты. Результатом явились слишком долгое вытеснение и забвение социального вопроса в рамках индустриального общества и, как следствие, политическая радикализация начала XX века (фашизм, с одной стороны, коммунизм — с другой), так же, как и международного вопроса растущей несбалансированности и нестабильности мировой торговли вследствие абсолютизированной, вплоть до Первой мировой войны, доктрины свободной торговли.
Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 80—81.
В идеалистическом прагматизме Н. Решера указывается на то, что человек жив не только познанием. Существует множество различных и важных других начинаний, и наука — только одно из них в широком контексте целей и интересов. Относительно конфликта различных философских позиций, то он не может быть разрешен только логическим путем. Несовместимость предлагаемых решений проистекает из предпочтения философом одних познавательных ценностей, а не других. Познавательные ценности, входящие в цепочки философских аргументов, отражают то, что мы принимаем за начальный аргумент. Конечно, мы не можем говорить о прямом влиянии названных философских концепций на экономическую теорию Ф. Найта. Однако нельзя не заметить его философского подхода к решению сугубо экономических проб¬
384


Этика и экономика
лем. Так, он утверждает, что человек в своих желаниях стремится не к конкретным благам, а к определенному состоянию своего бытия, преимущественно его улучшению. Даже когда речь идет о средствах к существованию, человек стремится не к получению куска хлеба, а к удовлетворению чувства голода, а чувство голода — это не научный факт, оно не имеет материальной эмпирически устойчивой формы. Такой мотив относится к области мышления и ценностных суждений и может быть познан лишь интуитивно. Мыслитель считает, что человек в своих поступках стремится не к конкретному благу, а к изменению своего состояния на основе своих представлений о том, каким должно быть это состояние34.
Поэтому попытки придать характер эмпирического факта желаниям людей, увязав их с материальной формой благ, к которым люди стремятся, Ф. Найт сравнивает с попыткой буквально истолковать образные выражения и литературные символы.
Помимо этого, с точки зрения Ф. Найта, наука занимается статическими явлениями, которые имеют неизменный характер хотя бы на период, когда действует причинно-следственная связь между ними и другими явлениями. Если же предмет анализа оказывается изменчивым, то любое утверждение о нем теряет значение истины. Поэтому поведение человека и мотивы его поведения могут рассматриваться как научный факт только в том случае, если мы найдем их неизменную основу. Экономическая наука ищет такую основу, сводя действия людей к удовлетворению желаний. Если сами желания являются фиксированными и имеют характер научного факта, то и мотивы поведения и само поведение могут быть описаны. С его точки зрения, именно это предположение позволяет экономической науке избегать нормативных вопросов экономического поведения. Если смысл действий человека заключается в приобретении желаемого блага, то достижение или недостижение этого блага становится единственным критерием оценки поведения. Позитивно оценивается удовлетворение потребностей, негативно — существование потребностей неудовлетворенных. Все потребности рассматриваются как равноценные. Лучшей является та потребность, удовлетворение которой наиболее легко достижимо35.
Основой такого подхода, по мнению Ф. Найта, является материалистическое (экономическое) понимание потребностей людей. Стремление приобрести какое-то благо рассматривается как диктуемое физиологической необходимостью, восходящее к инстинкту и имеющее свое основание в полезных свойствах вещей. Такие потребности действительно могут интерпретироваться как научный факт, эмпирическим проявлением которого являются физические (экономические) свойства желаемой вещи. Однако это не всегда так, процесс выбора благ соприкасается с их оценкой. Стремлению к какому-то благу всегда предшествует оценка этого блага собственно как блага. Только на первом этапе эта оценка обусловлена примитивными физиологическими потребностями — далее она приобретает характер этический: человек оценивает благо с точки зрения собственных представлений о том, что такое для него добро и зло. Эти
385


Раздел 9
представления не сводятся к экономической калькуляции издержек и прибыли.
Основное желание человека — это желание не конкретного блага, а изменения, улучшения своего состояния. И даже само это желание не является устойчивым. Главной характеристикой устремлений человека является смена желаний, поэтому основная цель действия — не достижение определенной цели, а достижение одной цели для движения к следующей, и так до бесконечности. Важным является и то, что такая интерпретация мотивов предполагает момент движения и изменения. С точки зрения Ф. Найта, наука недооценивает этот динамический характер мотивов человеческого поведения, в то время как в обыденной жизни понятие прогресса мотивов очень распространено. Люди всегда используют оценочные суждения при определении своих желаний и стремятся к смене более низких желаний на более возвышенные. Эта смена происходит в процессе удовлетворения примитивных желаний, что освобождает человека от зависимости от них и открывает путь к желаниям новым36.
Поведение не является рациональным, то есть не представляет собой четкого следования мотивам. Поэтому невозможно его научно описать. Даже если бы мы могли определить мотивы поведения и превратить их в научный факт, все равно не смогли бы, считает Ф. Найт, ничего сказать о действии человека с той степенью достоверности, с какой естественная наука выводит движение из причин этого движения. Проблема заключается, во-первых, в том, что связь между мотивом и реализацией этого мотива в действии опосредована различными факторами — воля, случайность, ошибка и т. д. Во-вторых, действия человека могут быть просто немотивированными в принятом научном понимании, то есть могут не являться стремлением к определенному благу, оцененному как благо.
То, что в науке любое поведение рассматривается как рациональное — лишь навязывание научного принципа мировосприятия реальной действительности, по мнению Ф. Найта. Ученые, пытаясь объяснить поведение людей, ищут разумное основание этого поведения, его причину, тем самым навязывая ему рациональный характер. Однако мыслить о поведении — не означает адекватно его отражать. Ведь мотивации поведения не всегда рациональны, являются областью как этики, так и эстетики, поэтому не подчиняются рациональной логике.
Навязываемая рациональность предполагает, что люди мыслят рационально и действуют рационально, что в своих поступках они постоянно рассчитывают выгоды и издержки и подчиняются стремлению достичь определенной, четко осознанной цели. Эта научная картина мира превращает его в рационально управляемый, подчиняющийся прагматическим интересам, преисполненный сознательного стремления к четко определенным целям. Тем не менее, утверждает Ф. Найт, даже наше управление собственным телом не всегда носит рациональный характер. Существуют привычки, автоматизм, а также абсолютно нерациональные, спонтанные и бесцельные (то есть не нацеленные на прагматичный результат) желания. Такой вид поведения и управления пове¬
386


Этика и экономика
дением не поддается научному описанию37. И в этом мы также видим склонность мыслителя к иррациональным и ценностным объяснениям мотивации поведения.
То, что обычно называют экономическими отношениями — это отношения, в которых стремления к множеству различных целей влияют на использование всех средств. Именно в этом широком смысле слова “экономический" взаимозависимость или слаженность частей Великого общества является чисто экономической.
Предположение, что в этом широком смысле единственные узы, соединяющие воедино Великое общество, имеют чисто "экономический” (точнее, "катал- лактический") характер, вызвало сильное эмоциональное сопротивление. Но вряд ли можно отрицать этот факт, а равно и тот, что в обществе столь обширном и сложном, как современная страна или мир, по-другому быть не может. Большинство людей и до сих пор не склонны признавать, что Великое общество скреплено воедино презренными "денежными отношениями” и что великий идеал единства человечества в конечном итоге зависит от отношений между его частями, которыми правит стремление к лучшему удовлетворению своих материальных потребностей.
Хайек Ф.А. фон. Право, законодательство и свобода: современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Ф.А. фон Хайек. — М. : ИРИСЭН, 2006. — С. 280.
Однако научный анализ, имеющий нормативный характер, заключается в том, что принципы этого анализа приобретают доминирующее значение и не считаются с теми видами взаимосвязей между явлениями, которые не поддаются этому анализу. Ф. Найт пишет, что наука, будучи уверенной в совершенстве своего логического аппарата, игнорирует такие явления, которые не подпадают под логику ее рассуждений; она игнорирует нерациональные связи и мотивы или навязывает им эту рациональность. В результате рациональность превращается в некую мыслительную норму, универсальный принцип объяснения действительности.
По мнению Ф. Найта, наука навязывает не только эту мировоззренческую схему. Задача науки заключается в том, чтобы объяснить человеку законы действия природы и социума для достижения определенных целей. Поэтому весь мир она интерпретирует как совокупность целей и средств их достижения, тем самым формируя определенное видение мира. Более того, наука видит свою роль в том, чтобы советовать, каким образом достигнуть этих целей. Стремление помочь рационализировать поведение человека фактически является стремлением управлять этим поведением. В результате теория приобретает характер нормы для практической деятельности.
В рассуждениях Ф. Найта научное мировоззрение выглядит очень агрессивным; оно стремится навязать свой тип анализа ненаучным областям. Поэтому и обращение к вопросу о соотношении этики и экономики в его работах
387


Раздел 9
вызвано не стремлением включить этику в экономическую науку, а, скорее, стремлением защитить ее от претензий экономической науки на исчерпывающее описание и оценку человеческого поведения. Ученый говорит не о том, что необходимо включить этические нормы в экономический анализ, а о том, чтобы экономическая наука перестала возводить свой метод анализа в норму, поняла ограниченность и условность своих моделей. Рассуждения Ф. Найта предвосхищают произошедшую в дальнейшем экспансию экономического метода, получившую название “экономический империализм”38. Что имело влияние на развитие ценностного подхода к экономическому бытию.
В то же время Ф. Найт считает, что поле, где действует экономическая теория, не является ее единоличным владением. Поскольку важной составной частью предмета экономической науки является поведение человека, описание этого предмета не исчерпывается логикой экономического анализа. Это также область этики, использующей иные методы познания, чем методы научные. Другими словами, здесь акцентируется внимание не на сциентистском, а на ценностном, философско-антропологическом подходе, характерном для неолиберализма в целом.
9.4. 	Нравственные начала экономики
Морально-этический фактор необходим в экономическом процессе. Ведь даже самое точно сориентированное на успех поведение, до тех пор, пока это поведение человеческого субъекта, в действительности все-таки остается “перманентно зависимым” от субъективной воли к успеху, то есть от “в принципе свободного выбора цели, и именно поэтому оно принципиально доступно для аргументации в пользу различных вариантов. Поэтому любая детерминистская теория человеческого поведения не уместна изначально — она сразу приводит к отрицанию субъективного характера человека. Отсюда следует, что экономический детерминизм в качестве эмпирической гипотезы вообще не имеет смысла”29. Законообразное мышление, пытающееся решить проблему в контекстах “справедливости” или “несправедливости”, не позволяет следовать правилам морали.
Тот, кто на основе “законообразного мышления” аргументирует “против возможности морального поведения в условиях рыночной экономики, явно “методически” путает реальность с моделью экономического детерминизма чисто теоретического характера”40, — подчеркивает 17. Ульрих. Ведь чем больше пространство для свободы действий, тем больше также и этическая ответственность. Таким пространством является рыночная экономика, в которой происходит деятельность человека.
Человек, как известно, в первую очередь есть духовное существо, имеющее материальный носитель — тело. Духовно-нравственные качества человека позиционируют его как существо вечное, в то время как телесная оболочка —
388


Этика и экономика
временное. В этом непримиримом противоречии реализуется цель земной деятельности человека — достижение совершенного бытия. Человек постоянно ищет полноту в радости жизни. Это свойство заложено в его сущности. Отсюда — стремление к духовному и моральному совершенству, побуждающее его одновременно к прогрессу и в сфере материального, экономического производства.
Как известно, понятие “экономика” в переводе с древнегреческого включает в себя две составляющие: “ойтсос” — место человеческого обитания, дом, хозяйство — и “номос” — порядок, правило, закон. Древними греками это понятие воспринималось не в узком материально-экономическом смысле, как некие правила производства и потребления продуктов, а в иерархическом единстве духовных и материальных сущностей человека. Они прекрасно понимали, что хотя материальные потребности и неотложны, с точки зрения телесного (физического) бытия человека, но одновременно подчинены его нравственным ценностям, которые господствуют над материально-физическими как высшие над низшими. Нравственным свойством человек возвышается над природой. Только примат нравственного в человеке может объяснить его способность к самопожертвованию в критических ситуациях41.
Человек, начиная с первых моментов своей жизни, когда он обретает ощущение собственного “Я”, и до самого последнего мгновения пребывания на земле во всех своих действиях — то ли это экзистенциальные помышления, то ли законченные мысли, слова или дела — всегда делает выбор между добром и злом. Этот выбор составляет высшее нравственное достижение (делание) человека. Его не знает и не осуществляет никакое другое существо, живущее на нашей планете. Критерием же выбора объективно выступает человеческая совесть, которая есть его внутренним судьей, оправдывающим или осуждающим личные поступки, а также честь, достоинство и другие нравственные чувства.
Однако личный выбор человека может и не совпадать (частично или даже полностью) с чувством моральной ответственности, с сигналами, посылаемыми совестью. Человек всегда остается свободным: “возлюбить” ли ему добро, а зло “возненавидеть”, или же наоборот — перейти на сторону зла, а добро отвергнуть. Сложный путь земной жизни до известной степени способен повлиять на духовную ориентацию человека, ибо принятие “добра”, в конечном счете, приводит к положительным результатам его деятельности, а принятие зла рано или поздно — к отрицательным. Тем не менее, окончательное решение всегда остается за самим человеком. Его внутренняя духовная свобода не попирается ни при каких внешних обстоятельствах.
Формирующееся личное представление о добре отливается в сознании человека в некий идеальный образ и приобретает форму высшей ценности, которая, как магнит, неудержимо влечет к себе всю его личность. Стремление к ее достижению, то есть желание совершенства, становится высшей целью, духовным вектором пребывания человека в социальной жизни, приводящим в движение все факторы производства и придающим определенную направленность всему хозяйственному процессу. В рационально-смысловым отношении реа¬
389


Раздел 9
лизация высшей цели образует основной экономический закон земной деятельности индивида42.
Никто не станет отрицать, что экономика есть постоянная борьба людей за средства своего материального (комфортного) существования. Однако обладание последними не может составлять высшую ценность для человеческой личности, поскольку все создаваемые материальные ресурсы — временны. Они не обладают вечными и неизменными свойствами. В человеке только нравственные его начала вечны и неизменны. Они не устаревают во времени, и даже смерть индивида не может их уничтожить. Они продолжают жить в потомках, переходят от родителей к детям, из рода в род, храня от моральной деградации и неминуемого в таком случае самоуничтожения человеческой цивилизации. Поэтому, хотя все физические потребности человека и первичны по неотложности исполнения, но они же вторичны по отношению к его духовной сущности и иерархически подчинены последней (этим, в частности, объясняется способность человека к самопожертвованию).
Если бы человек в своей экономической жизни действительно подчинялся удовлетворению только материальных потребностей, он бы никогда не интенсифицировал производство за пределы необходимого. Известная формула, прокламируемая многими (прежде всего, западными) научными школами, о безграничности материальных потребностей представляет собой яркий пример специфического духовного отношения к экономике, сложившегося в определенных исторических условиях в особых социальных группах человеческой цивилизации. Речь идет о так называемой “максимизации выгоды”, к которой стремятся активные участники рынка. Однако критико-нормативная реконструкция проблемы законов рыночной экономики характеризируется именно тем, что она “априори не является ни пристрастной в пользу предпринимательской рациональности успеха (как различные версии экономизма), ни отрицающей проблему осуществимости этического императива применительно к предпринимателям (как до сих пор существовавшие версии морализма), а понимает выяснение и взвешивание всех наличных требований как предмет дискурса относительно возможности ответственного и вместе с тем этического поведения, который должен вестись основательно и ситуативно”43. Другими словами, существует постоянная потребность моральной оценки экономического поведения.
Постоянность моральной оценки обусловлена тем, что человек в своей конкретной, земной жизни все свои духовные (в том числе нравственные) действия всегда реализует в материально-экономической форме. Это, в определенной мере, мешает ему видеть духовную основу своего материально-экономического производства и существования. Научный анализ позволяет раскрыть духовнонравственные начала экономики. Действительно, современное общественное хозяйство, мировой экономический процесс показывают нам, что, собственно, необходимые материальные потребности образуют весьма незначительную долю в общем объеме производимых товаров и услуг. В то же время материальные затраты на удовлетворение душевных (желание комфорта, развлечений,
390


Этика и экономика
потребности в спорте, театре, кино и пр.) и духовных (например, стремление к безграничному обогащению современного нам финансового сословия) потребностей не только превышают первые, но и постоянно возрастают, абсолютно и относительно. Суть дела здесь состоит не в достижении поставленных целей, что должно оправдать те или иные действия (“цель оправдывает средства”), не в получении желаемых результатов, а в “отношении их ценности к ценности побочных последствий (включая результаты других возможностей поведения, от которых при избранной линии придется отказаться). “Выбор цели свидетельствует о том, что ценность желаемых результатов может быть достаточным основанием для действия, независимо от ценности, побочных последствий тех действий, от которых пришлось отказаться”44, — считает Н. Лу- ман. Другими словами: выбор цели нормативно определяет соотношение ценностей, и за это соотношение ценностей мы должны нести полную моральную ответственность как перед теми, кого это касается, так и перед собой. Если же в процессе дискурса с другими участниками будет установлено, что наш выбор цели “вынудит” нас совершать поступки, которые безответственны с моральных позиций других людей или не могут получить одобрения из-за ответственных жизненных ожиданий, — в этом случае мы должны признать свою обязанность воздержаться от проблемных действий и “реализовывать свои экономические интересы самоутверждения каким-то другим способом”45.
' Конечным критерием справедливости является содействие сохранению у общественного сотрудничества. Поведение, способствующее сохранению общественного сотрудничества, является справедливым, поведение, наносящее ущерб сохранению общества, — несправедливым. Не может стоять вопрос об организации общества на основе произвольных, предвзятых представлений о справедливости. Задача в том, чтобы организовать общество для максимально возможного осуществления тех целей, которых посредством общественного сотрудничества стремятся достигнуть люди. Общественная польза — единственный критерий справедливости. Она является единственным ориентиром законодательства.
Мизес Л. фон. Теория и история / Л. фон Мизес. — М.
^ ЮНИТИ, 2001. — С. 47. J
Исходя из вышеизложенного, можно определить экономику как совершающееся “внутри природы духовно ориентированное воспроизводство материальной жизни человека и общества”46, которое же может осуществляться без морально-этической легитимизации.
В вышеприведенном определении выделены две крайние формы: экономика индивида (личности) и общественная экономика. Между ними имеются многочисленные промежуточные состояния, так называемые мезосоциумы: семья и различные территориальные сообщества (деревня, село, город, район, область и др.), в которых духовно ориентированное воспроизводство материальной жизни совершается на коллективной основе.
391


Раздел 9
Для понимания сущности экономического процесса научный нарратив необходимо начать с воспроизводства материальной жизни индивида, ибо оно исторически и логически предшествует формированию общественной ЭКОНОМИКИ47.
Индивидуальная экономика являет собой духовно ориентированный замкнутый земной жизненный цикл человека (от рождения до смерти), взятый относительно воспроизводства условий его материального существования. Совершая свое земное поприще, человек последовательно проходит четыре стадии своего экономического развития. Первая стадия — детство. Здесь происходит постепенное становление личности будущего производителя (подготовка будущей рабочей силы). Вторая стадия — юность. Это наиболее активная фаза трудовой жизни индивида. Она характеризуется быстрым ростом духовных и физических способностей человека в выбранной сфере материального производства, постоянным увеличением объема и качества производимой продукции. Третья фаза — зрелость. Это фаза замедления. В определенный период времени человек приближается к пределу своих творческих и физических способностей в сфере материального производства, за которым дальнейший рост эффективности его труда останавливается. Четвертая фаза — старость. Она связана с неизбежным наступлением спада личного производственного потенциала и, в конечном счете, завершения всех циклов.
Экономика как необходимость постоянного воспроизводства материальных благ, как нескончаемая борьба за средства материального существования является той средой, в которой крайне обостряется противоречие между духовной и материальной сущностями человека. Можно предположить, что продолжительность земного жизненного цикла индивида, всегда определяемая известными биологическими законами, одновременно оказывается и тем отрезком времени, в границах которого человек делает окончательный выбор в своей нравственной позиции. Этот выбор может оправдывать моральное самоограничение личных устремлений к успеху и прибыли. То есть человеку вполне по силам отказаться от постоянного стремления к максимизации собственной выгоды, которая не представляется “возможной” легитимной целью, потому что она была бы равнозначна принципиальному игнорированию “всех противостоящих ей ценностей и тем самым также примата легитимности над успехом”48.
Общественная экономика (к которой в настоящее время относятся три ее вида: всемирное хозяйство, цивилизационная и национальная) выступает развитой и более сложной формой по отношению к индивидуальной. В реальной действительности человек не способен воспроизводить свою материальную жизнь в одиночку. Он не обладает полнотой земного бытия. И не только в психологическом, личностном, демографическом, но и в чисто экономическом смысле слова. Отдельный человек всегда частичек. Ему объективно требуются другие индивиды для формирования устойчивой целостности. Поэтому хозяйственные жизненные циклы отдельных личностей, имеющие относительно
392


Этика и экономика
одинаковую духовную ориентацию, органически переплетаются, образуя общественную экономику.
Каждая конкретная общественная экономика, если ее рассматривать как единое целостное явление, в своем развитии проходит определенный жизненный цикл, который включает в себя три точки (возникновение, момент наивысшего развития и сход с исторической арены) и четыре фазы: становление, рост, замедление и спад. В отличие от экономики индивида, цикл которой ограничивается земным существованием человека — зачастую, несколькими десятилетиями, период жизни общественной экономики измеряется другими временными интервалами. Наибольшим исторически долгожителем была Византийская империя, которая вместе со своей в целом неизменной экономикой просуществовала 1123 года. Древний Рим имел срок жизни примерно восемь веков, Османский султанат — пять столетий, Китайская империя Цин — 300 лет, Российская империя просуществовала 200 лет, Британская — 150, Австро-Венгерская — около 100 лет, Советская экономика — 73 года и 9 месяцев49.
Современная экономическая наука обычно измеряет общественную экономику объемом продукта, который получает общество за счет использования имеющихся у него производственных ресурсов. Это упрощенный подход к пониманию общественной экономики. При таком рассмотрении из поля зрения выпадают духовные факторы экономического развития, обеспечивающие продвижение той или иной общественной экономики на пространстве мировой истории. Опуская анализ самих экономических субъектов, а следовательно, и их духовных целей, такие научные школы на передний план выводят произведенный материальный продукт. Поэтому их теоретические постулаты не содержат нравственной оценки общественного производства. Такой подход, в известной мере справедливый, не годится для анализа других форм общественной экономики: всемирного хозяйства, других цивилизаций, а также отдельных национальных экономик. Исследование многообразия общественного экономического развития необходимо проводить как через изучение духовной специфики его носителей — отдельных народов и их групп, так и через моральную легитимизацию экономической деятельности.
Значимость этой проблемы в том, что существует довольно распространенная точка зрения, согласно которой “моральные вопросы без остатка и в неизменном виде могут быть переведены в экономические. “Если экономику можно определить как этику “другими средствами”, любой экономический анализ в принципе можно реконструировать в этических терминах. Это действует и в обратном направлении”50, — писал Г. Гоманн. Или: “Мораль должна быть переводима в код или на язык экономики”51. Данную позицию можно обозначить как экономический редукционализм.
Особенно симптоматично экономический редукционализм выражен в своем “логическом” выводе, что “реморализация” экономической теории не нужна, что она сама “этически спорна”, потому что экономические проблемы лучше всего решаются средствами самой экономики, а имеющая свой собствен¬
393


Раздел 9
ный отдельный предмет хозяйственная этика, отклоняемая в сторону своей внутренней моралью и сбиваемая своей логикой, делала бы это беспредметно; она могла бы только “помешать” действию “невидимой руки”, то есть предполагаемой внутренней морали рынка”52.
Данные размышления П. Ульрих называет “фикцией общего блага”, поскольку “обрывает” рефлексию “обоснования” целей экономической деятельности53. Ведь экономический редукционализм игнорирует то обстоятельство, что общее же хозяйственное движение характеризуется как социально-экономическое. Суть дела в том, что внутри общества все индивиды связаны друг с другом экономическими отношениями, образуя совокупную общественную личность. В этом смысле все человеческое общество противостоит природе в качестве единого субъекта, а природа выступает как его единый объект. Поэтому, с точки зрения воспроизводства собственной материальной жизни, первоначальное воздействие человека на природу — с целью производства продукта — представляет собой отчуждение его сил и способностей, а последующее потребление созданных материальных благ выступает присвоением природы54.
Таким образом, целостный экономический процесс имеет сложную структуру и характеризуется единством духовного и материального, социального и экономического содержания. Одновременно он выступает процессом производства и потребления, а также отчуждения и присвоения.
При правильной духовной ориентации вся совокупная хозяйственная деятельность общества реализуется в росте народонаселения, в полноценном удовлетворении насущных потребностей всех его членов — нынешнего и будущих поколений, рациональном использовании природных ресурсов и сохранении окружающей природной среды. Внутри же самого общества и между обществом и природой устанавливается гармония.
Отказ от положительной направленности морально-духовного вектора приводит к потере обществом действительной цели своего развития, искажает внутриобщественную гармонию, разрывает общество на противоборствующие группы и партии и разрушает рациональное отношение его к природе. Возвращение к прежнему положительному состоянию, если оно и возможно, не происходит автоматически, а совершается через кризис.
В отличие от природы человеческая производственная деятельность всегда не совершенна — в силу несовершенства человеческого разума. Поэтому хозяйственная деятельность человека по самому существу всегда сопряжена с ошибками и потерями — ив индивидуальном, и в общественном планах. В своем общественно-историческом развитии экономика движется путем “проб и ошибок” и уже хотя бы поэтому нуждается в постоянном анализе и научном исследовании. Без научной оценки экономического опыта, без постоянно совершенствуемой экономической теории более-менее устойчивое хозяйственное развитие не возможно. Разумеется, человеческая ограниченность и сюда привносит элемент непредсказуемости, однако потери в случае пренебрежения к экономической науке становятся намного больше. В этом контексте основополагающая хозяйственно-этическая проблема легитимного поведения на
394


Этика и экономика
рынке может быть в общем виде понята как нормативная проблема, лежащая в плоскости пересечения не так легко согласующихся между собой требований осуществимости ответственного и одновременно этического поведения. При этом между обеими нормативными позициями — относительно ответственного и морального поведения — возникает абсолютная симметрия. Интересы самоутверждения и достижения успеха, что составляет основу экономического процесса, также следует воспринимать как нечто, подчиненное требованиям легитимности, или морального права. Благодаря этому осуществляется полноценная экономическая деятельность.
' *ч
Мы до сих пор признаем за благо только то, что сделано для удовлет- ворения отдельных известных потребностей известных нам людей, и считаем, что лучше помочь одному лично известному нам голодающему, чем удовлетворить насущные потребности сотен незнакомых нам людей; но на деле больше всего пользы мы приносим, когда стремимся к собственной выгоде. Когда Адам Смит создал впечатление, что существует существенное различие между эгоистической погоней за выгодой и альтруистическим стремлением удовлетворять известные нужды, он ввел людей в заблуждение и навредил собственному делу. Удачливый предприниматель вполне может задаться целью построить на полученную прибыль больницу или картинную галерею для родного города. Но если оставить в стороне вопрос о том, как он хочет распорядиться заработанной прибылью, в своем стремлении к наибольшей прибыли он принесет пользу большему числу людей, чем сосредоточившись на удовлетворении нужд известных ему людей. Ведомый невидимой рукой рынка, он доставит помощь в виде современных удобств в беднейшие семьи, о которых он никогда и не услышит.
Хайек Ф.А. фон. Право, законодательство и свобода: современное понимание либеральных принципов справедливости и  политики / Ф.А. фон Хайек. — М. : ИРИСЭН, 2006. — С. 311. у
9.5. 	Свобода и экономическая эффективность в этическом измерении
Формальный порядок этических и экономических правил, нацеленных не на техническое осуществление изначально заданных целей, а на определение границ индивидуальной деятельности и свободной кооперации, обосновывают два типа аргументов. Эти аргументы, считает Ф. Хайек, взаимосвязаны и дополняют друг друга, причем находятся между собой в напряженных отношениях. Первый тип аргументов исходит из факта большей эффективности свободного строя, вырастающего из человеческого незнания. Свобода есть выражение неуверенности, свидетельство отсутствия знаний о необходимости приспособления и причинной детерминированности экономического действия.
395


Раздел 9
Второй тип аргументов усматривает в свободе благо, которым нельзя пожертвовать во имя большей эффективности экономики, а в рынке — соответственно, институциональные предпосылки автономности деятельности.
Анализируя первую группу аргументов, важно подчеркнуть, что идея порожденной неуверенностью свободы предполагает трактовку рынка как способа достижения экономического оптимума при минимально возможных затратах; индивиды в состоянии получить только такую информацию о рынке, которая необходима для формирования общего представления о потребности или о том, что можно считать таковой. Но поскольку единственным аргументом признается эффективность, можно отказаться от рынка в ситуациях, где возможны более эффективные решения. Свобода рынка является прежде всего результатом отсутствия знаний55. Если бы кто-нибудь изначально располагал знаниями об экономическом влиянии факторов производства на развитие общества, информацией о формах, масштабах потребностей, продуцируемых рынком, рынок бы прекратил свое существование в качестве “механизма координации”56. Но такими знаниями никто не владеет в необходимом объеме, неуверенность в будущем становится главным аргументом в обосновании индивидуальной свободы. Никто не знает больше об экономическом будущем, кроме самого индивида. Поскольку любой человек лучше всех остальных представляет свои потребности, склонности, способности, он должен решать за себя сам, а социальная координация действий призвана осуществлять эту свободу в форме самоопределения. Индивид лучше всего знает самого себя, так как его биография есть процесс обучения и приспособления, который не прошел больше никто. Индивид есть продукт и результат реализации собственных проектов.
Экономический и социальный индивидуализм способствует росту инновационного потенциала общества, поскольку процесс обучения не ограничивается субъектами централизованного планирования, но воспроизводится многократно в процессах индивидуального обучения субъектов деятельности. Число проектов, попыток, разочарований, конечно, больше. Риск заблуждения, риск просчета и неудачи атомизирован, следовательно, не столь велик. Общество как целое, хотя и не в состоянии принимать исключительно правильные решения, никогда не подпадет под влияние совершенно ложных решений. Индивидуализм и рыночный порядок могут рассматриваться как “макси-минималь- ное” решение и порядок, исключающий экономический риск. Применение такой антирисковой стратегии, основанной на выборе между двумя социальными утопиями, ведет, к тому, что рыночное общество, — это лучшее, что может предложить утопист57.
Свобода есть эквивалент частичности, а свободный строй — часть того порядка, который задает ей границы, который предпочитает неопределенность засилью “ложного знания” и мнимой необходимости. Свобода в этом смысле — стратегия минимизации риска, которая допускает, что между возможностью общества избрать наилучший социальный порядок и риском реализовать наихудший существует некая сфера общества, где господствует неопределен¬
396


Этика и экономика
ность. Очевидно, что с позиций теории неуверенности свобода не может пониматься как сильно выраженное право на жизнь, но предстает как ограниченная всеми возможными представлениями об эффективности и выгоде. Всякий, кто правдоподобно обоснует позитивную выгоду ограничения свободы действия, уменьшает незнание. Общество тем больше знает, чем оно несвободнее, или тем несвободнее, чем больше оно знает. Ограничение незнания означало бы ограничение свободы. Эффективность как бы является границей свободы, и любое знание об эффективной организации могло быть реализовано без учета возможных потерь с точки зрения свободы. Согласно теории неуверенности, допускается тотальное планирование, если установлено, что оно способствует росту эффективности. Планирование утратит свои приоритеты по отношению к свободе только при условии, что знание о взаимосвязях оказывается явно недостаточным. Если известно, что принуждение к потреблению коллективных благ (например, социальное обеспечение) эффективнее, чем свободные и индивидуальные формы защиты своего состояния, это принуждение признается правомерным, поскольку оно ограничивает не свободу, а неуверенность, ведь, как считают защитники экономики всеобщего благосостояния, “право индивида самому решать, какие масштабы должно иметь предложение коллективных благ, привело бы к неоптимальному предложению благ”58. Поскольку свобода как одно из благ не включена в эту калькуляцию, любое повышение эффективности, даже если оно ведет к ограничению свободы, способствует достижению оптимального состояния общества. И наоборот, отказ от роста эффективности во имя сохранения свободы признается недопустимым.
Господство понятия экономической эффективности, ограничивающееся как можно большим ростом материальных благ, “тоталитарно” в своей тенденции, поскольку границы повсеместной организованности экономики и общества задаются исключительно ложным знанием. Но если иметь в виду объем и разновидности пользующихся спросом благ, нельзя детально прояснить экономический процесс. Потребности изменяются на каждом этапе, они формируются, скорее, в ответ на предложение благ, являющееся результатом спроса, который предвосхищается на предшествующем этапе экономического развития. Разработка эффективной структуры насущных потребностей не эффективна с позиций завтрашнего дня, так как минимум свободы как предвосхищение и воображений будущих потребностей производителями всегда необходим также из соображений эффективности.
Экономическая трактовка эффективности не позволяет, однако, сделать выбор между эффективностью и свободой, если они мыслятся как взаимоисключающие. Какую меру свободы выбора можно и нужно принести в жертву во имя государственного принуждения к потреблению коллективных благ и какова будет эффективность этих акций, нельзя решить в рамках экономической теории, рассматривающей свободу выбора не как позитивное благо, а только как выражение неуверенности59.
397


Раздел 9
Преодолеть издержки утилитаристского понимания свободы и дополнить свою теорию деонтологическим и неутилитаристским обоснованием свободы и права на свободу пытается Ф. фон Хайек. Свобода для него — это благо в себе, не поддающееся простому устранению в рамках калькуляции затрат и выгод. Свобода — это безусловное право, которое в своей сущности не может затрагиваться критериями и установками на большую эффективность и оптимальность. “Важнейшим из того небольшого количества благ, что мы развили, является индивидуальная свобода, которая, соответственно, должна восприниматься как моральный принцип политического действия. Подобно всем другим моральным постулатам, свобода должна рассматриваться как самоценность, основной принцип, с которым необходимо считаться, независимо от того, сколько выгоды принесет его осуществление”. Ф. фон Хайек отстаивает деонтологическое, а не утилитаристское или телеологическое обоснование свободы: “Аргументом в защиту свободы в конечном счете является аргумент в защиту ее принципов и против целесообразности коллективных действий”60. Утилитаристский довод об оптимальности производства в рамках свободно-индивидуалистического рыночного строя, вытекающего из отсутствия адекватного знания о будущем, тезис о неуверенности Ф. фон Хайек считает недостаточным для обеспечения свободы. Необходимо деонтологическое обоснование значимости права на свободу. Ценность свободы превосходит ценность обусловленных ею целесообразностей. Принцип свободы не может быть снят во имя принципа эффективности, поскольку в конечном счете он обоснован не экономически, но морально (деонтологически).
Свобода должна пониматься как возможность приступить к действию и как условие деятельности. Действие и выбор относятся к сущностным характеристикам человеческого. Для того, чтобы индивиды как свободные существа могли жить во взаимном согласии, они должны поступать как моральные существа. Чтобы их сосуществование в обществе как свободных существ было возможно, их действия должны быть соотнесены правовыми установками. Моральный принцип категорического императива и правовой принцип обусловливают формальную возможность общежития деятельных и действующих индивидов. Договорная свобода и механизмы рынка как условия кооперации и обмена создают материальные возможности индивидуального целеосущест- вления. Моральная и экономическая автономия предполагает существование системы правил, которые, с одной стороны, позволяют индивиду предвидеть последствия своих собственных действий и противостоять действиям со стороны других людей, а с другой — позволяют в известных пределах учитывать поведение последних. Эти правила не только задают индивиду границы его деятельности, но и защищают его в этих границах от посягательств других индивидов. Автономность действия предполагает существование правил, которые обладают такой степенью всеобщности и универсальности, что открывают простор для индивидуальных действий и решений, но уменьшают возможность негативных влияний и ограничивают ответственность за результаты деятельности61.
398


Этика и экономика
Если этический принцип универсализации говорит о безоговорочном ^ признании неотделимых моральных прав каждого человека, то ориентированные на идею “общего блага” мероприятия в духе паретианского “преимущества всех” всегда оговаривают условие сохранения экономического положения каждого, все равно, справедливо ли сохранение статус-кво исходного положения или нет. Справедливость исходного положения не подлежит дискуссии, принцип Парето ссылается здесь на лишь относительную выгодность изменений ситуации. В приверженности статус-кво принцип Парето обнаруживает свою консервативность: исходное положение в распределении власти, ресурсов или покупательной способности, независимо от его этической легитимности или нелегитимности, проникает в terms of trade (торговые отношения), в отношения обмена: кто способен много предложить, может много требовать, кому нечего предложить, должен, соответственно, довольствоваться малым. Так, принцип Парето, понимаемый как критерий “рациональной” организации совместной жизни людей, имплицитно замещает справедливое обоснование (принцип морали) фактической властью, “правом сильного” диктовать слабому. С подлинной оценкой справедливости реформы, ставшей предметом дискуссии, или, тем более, справедливости “заданной” исходной ситуации в обществе, критерий эффективности, по Парето, не имеет ничего общего.
V
Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 105—106.
Индивид должен уметь разделять свои действия в соответствии с правилами, не стремясь к детализации способа и технологии поступка. Он также должен быть в состоянии отграничивать свои действия от действий других для определения и исчисления последствий собственных поступков. Правило утилитаризма — “Способствуй посредством своих действий выгоде существующего мира” — не допускает подобную калькуляцию индивидуальных действий. Оно подразумевает учет всех без исключения последствий деятельности, как и учет возможных стратегических установок всех других субъектов, поскольку их действия, если они следуют этой максиме, не допускают типизации посредством правил. Всеобщие правила, по мнению Ф. фон Хайека, являются условиями автономной деятельности, так как индивид не может адекватно оценить все возможные последствия ситуации: “Подчинение всеобщим основоположениям необходимо, поскольку невозможно, чтобы наши практические действия сопровождались совершенным знанием и адекватной оценкой всех последствий. Пока люди не обладают знанием обо всем, единственным средством, гарантирующим индивидуальную свободу, является выделение такой сферы, которая позволяет принимать решения, исходя из универсальных правил”62. Эти правила создают пространство для деятельности индивида, отличной от деятельности всех остальных. Они способствуют формированию чувства ответственности. Подобное пространство, ограниченное возможностями свободной индивидуальной деятельности, можно охарактеризовать при помощи понятия “собственность”. “Для того чтобы индивид, принимая решения, смог учиты¬
399


Раздел 9
вать все их реальные последствия, необходимо выделение области ответственности, которая как можно полнее охватывала бы его действия, непосредственно влияющие на то, как другие лица удовлетворяют свои потребности за счет предметов, входящих в сферу его деятельности. Там, где речь идет о движимом владении и благе, в общем и целом исключительное право распоряжения перекрывается простым понятием собственности”63.
Автономность деятельности требует в качестве своей предпосылки правила, позволяющие различать “мое” и “твое”, руководствуясь которыми, индивид и его окружение, могут разграничивать сферы личной и чужой ответственности. Собственность дает возможность сделать соизмеримым свой и чужой поступок, свое и чужое достижение. Только при условии постоянства различения “моего” и “твоего” и учета воздействий на субъект как источник деятельности и на собственность как ее результат и возможно индивидуальное целепо- лагание. Принадлежность субъекта самому себе, так же как и результата его деятельности, является предпосылкой к тому, чтобы не рассматривать общество как сферу причин и действий, приписываемых некоторым абстрактным, не отличаемым друг от друга субъектам, которые только в своей совокупности и образуют уже не воспринимаемую в качестве субъекта систему “общество”. Правила классифицируют последствия деятельности для отдельных лиц и делают возможным восприятие континуума деятельности сквозь призму разделения действий на “свои” и “чужие”. Уже, например, наличие руки во всей ее телесности и уверенность в том, что именно она совершила данное действие, позволяют проводить эту идентификацию, касающуюся последствий деятельности и ее субъекта. Собственность позволяет описать действия и результаты в рамках различных, в том числе и длительных, временных промежутков. Она расширяет возможности деятельности индивидов. Общие правила являются предпосылками субъективности в той мере, в какой они допускают учет действий и их последствий. Они облегчают индивидуальную ориентацию деятельности и ее разделение между субъектами64. Иначе совокупность общественных действий и поступков индивидов можно было бы представить только как хаос всевозможных следствий или скоординированный единой плановой установкой механистический тип общества. Субъективность предполагает, что индивид не может отвечать ни за что, если он действует и живет по чужой указке, и отвечает за все, если он должен учитывать все без исключения следствия его действий, ориентированных на достижение оптимального общественного состояния65.
Свобода возможна только при условии господства экономического порядка, не допускающего как произвольных приоритетов, анархии в мотивации действий, так и тоталитарной калькуляции всех последствий индивидуальных поступков для других субъектов и для всей окружающей среды. Свобода требует типизации форм поведения согласно неким правилам, возможности для индивида ориентироваться на эти модели и одновременно способности дистанцироваться и создавать индивидуальные формы их осуществления. Таково главное условие существования деонтологической этической теории,
400


Этика и экономика
противоположной любому виду утилитаризма, требующему от индивида упорядочить свою жизнь с учетом единственного универсалистского принципа — принципа наибольшей выгоды66.
Между обоснованием деонтологической моральной доктрины и рыночно ориентированной экономики, с одной стороны, и моралью утилитаризма и планово-экономической организацией общества — с другой, видна непосредственная связь. Все теории планирования исходят из предпосылки, что человек в состоянии скоординировать свои действия на основе совершенного и четкого понимания ситуации и оценки возможных альтернатив и последствий. Рыночные и деонтологические концепции предлагают целый реестр правил, позволяющих индивидам следовать своим потребностям и желаниям, осуществляя всеобщие нормативные установки. Взаимосвязи деонтологического порядка реализуются не посредством интеграции всех элементов системы во имя осуществления некоей цели, а посредством согласования индивидуальных целей на основе правил свободы, осуществление которых предполагает не максимизацию материально исчисляемых благ, а правильный, справедливый, соотносимый с принципом всеобщности поступок67. В этом смысле рынок и конкуренция не могут интерпретироваться как средства созидания лучшего из всех возможных материальных миров.
Рыночную конкурентную экономику следует рассматривать как оптимальную форму общественной организации только в том случае, если она в равной мере способствует эффективности и свободе действия. Ее система правил — это правила действия, которые позволяют осуществлять индивидуальное целепо- лагание, планирование и социальную координацию. То, что в данной ситуации единство экономических и всеобще-правовых нормативов обусловливает достижение индивидуальной свободы; короче говоря, тот факт, что социальное равновесие возможно только при соблюдении правил максимизации индивидуальной пользы и норм деонтологической моральной системы, должен ориентировать на признание приоритетов социальной гармонии, обусловленной идеей индивидуальной выгоды, по отношению к экономической идеологии. Рынок не обусловливает спонтанно и стихийно социальный оптимум, основанный на выгоде индивидов, а способствует сохранению свободы как сферы единства автономии деятельности и эффективной защиты благ. Поэтому возможности достижения свободы не поддаются исчислению при помощи данных по приросту эффективности; свобода сама является благом, преимущества достижения которого можно оценить только в сравнении с плановым экономическим порядком. Социальный оптимум нельзя определить через прирост благ, а лишь через свободу как возможность осуществления ответственного поступка. Ведь в экономическом контексте понятия “свобода действий” не получают адекватного выражения68.
Модель экономического порядка, построенная с использованием принципов рынка и деонтологии, не предполагает описания и конструирования результатов его функционирования, поскольку указанный порядок не ориентирован на некую запланированную конечную цель, а лишь развивается в рам¬
401


Раздел 9
ках определенных всеобщих правил. Свобода, преемственность, необходимость слиты в нем воедино. Ф. фон Хайек сравнивает действие рыночных механизмов с “игрой”, в которой известны правила, но результаты зависят от счастья и искусства участников. Правила не гарантируют результата. “Это игра по правилам, где все решают умение, сила, но также и счастье. Игра мастерства как игра счастья”69. “Случай” приобретает на рынке статус социального фактора. Разделение и распределение богатства, влияния и власти тоже в значительной степени зависят от случая. Координация действий экономических субъектов достигается за счет соблюдения правил игры под названием “экономика”, при этом возможно достижение индивидуальных целей, а не определенное распределение благ. Правила “игры” ориентированы прежде всего на увеличение объема благ при условии совершенствования их структуры и распределения, а не на собственно распределение70.
Первой целью “игры” является недопущение ничьей; безразлично, каковы правила распределений усилий и выигрыша, важно, чтобы по окончании игры не прийти к исходному результату. Действие механизмов рынка предполагает, что “мы играем в игру, исключающую нулевой результат, правила ее нацелены на рост дивидендов, хотя участие каждого индивида подчинено не правилам, а случаю”71. Поскольку “случай” является центральным генерирующим фактором в достижении результатов на рынке, разделение, вытекающее из рыночных механизмов, тоже имеет случайный, незапланированный характер. Критерий справедливости к такому разделению результатов деятельности не применим. “Справедливость не может быть так разделена, чтобы никому ничего не досталось... но поскольку то, что выпадает на долю каждого, другим не может быть ни запланировано, ни предугадано, общий результат нельзя расценивать ни как справедливый, ни как несправедливый”72. Распределение благ в рыночной экономике обусловлено, по мнению Ф. фон Хайека, достижениями индивида, осуществленными им для других, это результат сознательного планирования и предвосхищения, результат труда, но вместе с тем и случайных, внешних, обстоятельств. Вознаграждение должно, с одной стороны, соответствовать способностям, вкладу индивида в достигнутый результат, а с другой — учитывать объективную положительную пользу предпринятых и затраченных усилий для всех остальных, а не только субъективные устремления. И вклад, или субъективные достижения, и успех, или объективные достижения индивида в пользу других, должны в равной мере учитываться при вознаграждении, чтобы способствовать установлению эффективного индивидуалистического экономического порядка73.
Из посылки о значении не только субъективных усилий, но и объективного результата действия для формирования потребности других и его учета в вознаграждении следует, что вопрос о справедливости неперсонифицированных решений рынка на основе признания полезности наших действий в ситуации постоянно меняющихся потребностей может быть решен только условно. Рынок — это система правил, позволяющих установить существенные и предсказуемые процессы и результаты, в их рамках можно познать и заранее описать
402


Этика и экономика
только системные структуры и типы действий, но не индивидуальные действия и поступки. Плановая система, напротив, предполагает определение всех возможных процессов деятельности, величину затрат и результатов, и интерпретирует экономический процесс в целом как процесс максимизации целей, а индивидуальные поступки — как инструментальные его функции. Слабость рыночной системы состоит в том, что нельзя зафиксировать совокупный результат процесса и его итоговое распределение или конечное состояние, они остаются открытыми и неопределенными. Эта результативная открытость рынка создает вместе с тем условия для индивидуального целеполагания и це- леосуществления74.
Суть дела состоит в том, что экономическая теория изначально содер- '
жит в себе этическую составляющую в потенциальном виде, в частности, благодаря принципам оптимальности. Одна из задач философии экономической теории состоит в выявлении и изучении этой составляющей. Фридмен явно не учел, что отстраненное отношение экономистов к этике принижает значимость экономической науки. Либо наука признается рафинированным знанием, и тогда ученым нет смысла отделять ее от самого сокровенно человеческого, т. е. этики, либо она заносится в разряд знания второго сорта, и тогда им в их стремлении к совершенствованию остается посоветовать переквалифицироваться. На наш взгляд, лишь первая перспектива — синтез конкретных наук и этики как философской теории — действительно актуальна. Итак, фридменов- ская апологетика позитивной экономической науки не состоятельна, причем по очень простой причине: она не сопровождается должной философско-научной аргументацией.
Канке В.А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 234.
V J
Деонтологическая этика И. Канта, как уже говорилось выше, имеет аналогичную структуру. Путеводной нитью для морального поступка является не ориентация на материальные цели, а согласованность с определенными всеобщими правилами, независимо от эмпирических следствий деятельности. Правильное с точки зрения морали действие для И. Канта есть нечто открытое, конечный результат нельзя предсказать с абсолютной достоверностью, он может не совпадать с конечным состоянием или целью, к которой изначально стремится человек, — с достижением счастья. Стремление к счастью не дано каждому индивиду непосредственно, его достижение не гарантировано моральным его поведением. Уверенность индивида в том, что, следуя нравственным установкам, можно обрести счастье, достижима только при условии допущения существования Бога и, следовательно, через трансцедентное соединение нравственности и счастья в соответствии с тем, достоин ли индивид стать счастливым. Однако подобная уверенность дается не моралью в прямом смысле слова, а религией. Мораль может обосновывать условия формирования та¬
403


Раздел 9
кой убежденности, характеризуя их как постулат наличного существования Бога, но не как априорное или эмпирическое утверждение. “Вот почему и мораль, собственно говоря, есть учение не о том, как мы должны сделать себя счастливыми, а о том, как мы должны стать достойными счастья. Только в том случае, если к ней присоединяется религия, появляется надежда когда-нибудь достигнуть счастья в той мере, в какой мы заботились о том, чтобы не быть недостойными его”75.
В своем обосновании морали И. Кант исходил из оптимистического убеждения в наличии невидимой руки, то есть целенаправленности природы в целом к свободе, что характерно для XVIII в. Вспомним “невидимую руку” А. Смита. Оптимистическая вера в свободу образует структурный элемент де- онтологической морали, поскольку без предпосылки о рядоположенности свободы и счастья практически не мыслима моральная мотивация деятельности. “Невидимая рука”, или “хитрость разума” (Г. Гегель) должна опосредовать нравственные и экономические действия индивида таким образом, чтобы они могли существовать как рядоположенные76.
В качестве механизмов опосредования они делают возможным достижение не только лучших из всех мыслимых конечных состояний, но и определенного порядка как условия совместного существования и деятельности индивидов, но не такого, когда индивиды выступают как элементы организма или социального механизма.
Универсализм и формализм являются признаками морального и экономического порядка, который требует не ориентации на осуществление материально определяемых целей, а согласования со всеобщими и формальными правилами. Универсализм и формализм обусловлены при этом следующей посылкой: только формальные правила допускают обобщение и только всеобщие принципы могут полагаться как формальные. В строгом смысле слова универ- сализующими должны признаваться лишь такие правила, сфера применения которых предельно неопределенна (задана формально), а требования могут быть реализованы каждым индивидом в любой ситуации. В моральном плане это формальное всеобщее правило может быть выражено так: “Следуй категорическому императиву!”, в экономическом же плане следующим образом: “Следуй своим собственным целям при условии соблюдения правил собственности!” Индивидуалистическая мораль и экономика, как они описаны в этике И. Канта и политической экономии А. Смита, сходны с точки зрения формализма своих правил и универсализма своих задач. Как и И. Кант, А. Смит формулирует высший критерий открытости, способности овладеть новой ситуацией — научиться жить в ней. Они допускают максимальную приспособляемость индивидов к изменяющимся условиям окружающего мира, поскольку оценки моральных и экономических действий и поступков обусловлены не количественными параметрами и установками на эффективность результатов, а процессуальными критериями и соответствием индивидуальной деятельности всеобщим правилам. Поэтому И. Кант и А. Смит ближе, чем последовате¬
404


Этика и экономика
ли материалистической этики и экономики материальной рациональности, к решению проблемы неопределенности и изменчивости условий человеческого бытия, непредсказуемости будущего. Ни тот, ни другой не считают результаты общего или конечного состояния системы предметом оценки или критерием. Конечный результат остается всегда открытым для всех, если не приняты постулат о существовании Бога в этике и религии, позволяющий уравновешивать нравственность и счастье, а также идея невидимой руки, с помощью которой взаимоувязываются частный и всеобщий интересы в экономике77. Но сама идея результативной открытости человеческой деятельности должна быть обоснована с помощью философской критики, или философско-экономического анализа.
•к'к’к
Стремление ряда экономистов представить морально нагруженную экономическую теорию приводит к нерациональному смешению двух различных подходов: первый рассматривает экономику как естественную систему, второй — как поле для выражения человеческой реформаторской воли. Л. Вальрас предлагает провести четкое разделение между этими сферами и считает это возможным. “Прежде, чем думать об обеспечении обильного дохода народу, прежде ,чем заниматься обеспечением достаточного дохода для государства, экономист ищет и открывает чисто научные истины”78. Л. Вальрас утверждает, что несмотря на то, что экономика действительно является и сферой политики, и сферой морали, такие чисто научные истины существуют. Это, например, закономерное возрастание стоимости вещей при увеличении спроса или снижении предложения; закон убывания процентной ставки в прогрессирующем обществе и т. д. Следовательно, задачей чистой экономической науки является исследование существующего экономического механизма и выявление основных его закономерностей. Однако это не означает отказ от морально-этических рефлексий, позволяющих вносить необходимое нормативное измерение в процесс достижения экономических целей.
Примечания
1 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 185.
2 Гоббс Т. Левиафан / Т. Гоббс. — М. : Мысль, 2001. — С. 37.
3 Там же. — С. 67—68.
4 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 189.
5 Гоббс Т. Левиафан / Т. Гоббс. — М. : Мысль, 2001. — С. 190.
6 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 190.
7 Гоббс Т. Левиафан / Т. Гоббс. — М. : Мысль, 2001. — С. 104.
405


Раздел 9
8 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 191.
9 Мандевилъ Б. Басня о пчелах, или Пороки частных лиц — блага для общества / Б. Мандевиль. — М. : Наука, 2000. — С. 135.
10 Козловски П. Этика капитализма / П. Козловски. — СПб. : Алетейя, 1998. — С. 32—40.
11 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 195.
12 Там же. — С. 205.
13 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 207.
14 Там же. — С. 207.
15 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 206.
16 Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней. От романтизма до наших дней / Дж. Реале, Д. Антисери. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 207.
17 Там же. — С. 206—207.
18 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 206—207.
19 Там же. — С. 219.
20 Там же.
21 Там же. — С. 220.
22 Там же.
23 Там же.— С. 221.
24 Там же.
25 Там же. — С. 223.
26 Там же. — С. 224.
27 Там же. — С. 224—225.
28 Там же.— С. 225—226.
29 Базилевич БД. Философия экономики. История / В.Д. Базилевич, В.В. Ильин. — К. : Знання ; М. : Рыбари, 2011. — С. 785.
30 Там же. — С. 786.
31 Knight F. The Ethics of competition / F. Knight. — London, 1997. — P. 13.
32 Ibid.
33 Базилевич БД. Философия экономики. История / В.Д. Базилевич, В.В. Ильин. — К. : Знання ; М. : Рыбари, 2011. — С. 787.
34 Там же. — С. 788.
35 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 252-253.
36 Базилевич БД. Философия экономики. История / В.Д. Базилевич, В.В. Ильин. — К. : Знання ; М. : Рыбари, 2011. — С. 789—790.
37 Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — С. 255.
38Там же.—С. 256.
39 Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 52.
40 Там же.
406


Этика и экономика
41 Толкачев П.С. Духовно-нравственные начала экономики / П.С. Толкачев // Философия хозяйства. — 2011. — № 2 (74). — С. 122 (С. 121—128).
42 Там же.
43 Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 59.
44 Luhmann N. Zweckbegriff and System-rationalitat, 2 Autl. / N. Luhmann. — Frankfurt, 1977. — S. 44.
45 Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 61.
46 Толкачев П.С. Духовно-нравственные начала экономики / П.С. Толкачев // Философия хозяйства. — 2011. — № 2 (74). — С. 124.
47 Там же.
48 Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 61.
49 Толкачев П.С. Духовно-нравственные начала экономики / П.С. Толкачев // Философия хозяйства. — 2011. — № 2 (74). — С. 125—126.
50 Нотапп К. Wirtschoftsethifr. Die Funktion der Moral in der modernen Wirtschof / K. Homann. — Frankfurt, 1993. — S. 47.
51 Ibid.
52 Hoppmann E. Moral and Markystem / E. Hoppmann. — Ordo 41, 1990. — S. 3—26.
53 Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 69.
54 Толкачев П.С. Духовно-нравственные начала экономики / П.С. Толкачев // Философия хозяйства. — 2011. — № 2 (74). — С. 127.
55 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 259.
56 Hutchison T.W. Knowledge and ignorance in Economics / T.W. Hutchison. — Oxford, 1977.
57 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 260.
bSKulpB. Wohlfahrtsolonomik I. Die Wohlfartsleritierien / B. Kulp. — Tubingen, 1975. — S. 22.
59 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. —- С. 261—262.
60 Hayek Friederich A. von. Die Verfassung der Freicheit / Friederich A. von Hayek. — Tubingen, 1971.
61 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 262—263.
62 Hayek Friederich A. von. Individualismus and wirtschaftliche Ordung / Friederich A. von Hayek. — Zalzburg, 1976. — S. 32.
63 Ibid. — S. 33.
64 Albert H. Marktoziologigie and Eutscheid angslogig / H. Albert. — Nenwied, 1967.
65 Hayek Friederich A. von. Individualismus and wirtschaftliche Ordung / Friederich A. von Hayek. — Zalzburg, 1976. — S. 31.
66 Ibid.
67 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 265.
68 Там же. — С. 265—266.
407


Раздел 9
69 Hayek Friederich A. von. Drei Vorlesungen über Demokratie, Qerechtigkeit and Sozialismus / Friederich A. von Hayek. — Tubingen, 1977. — S. 27.
70 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 266.
71 Hayek Friederich A. von. Drei Vorlesungen über Demokratie, Qerechtigkeit and Sozialismus / Friederich A. von Hayek. — S. 12.
72 Ibid. —S. 24.
73 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 267—268.
74 Там же. — С. 268.
75 Кант И. Критика практического разума // Соч. в 6 т. / И. Кант. — М. : Мысль, 1966. — Т. 4 (1). — С. 463—464.
76 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 268.
77 Там же. — С. 269.
78 Вальрас Л. Элементы чистой политической экономии, или Теория общественного богатства / Л. Вальрас. — М. : Изограф, 2000. — С. 4—5.
408


Раздел 10
ЭКОНОМИКА И ПОЛИТИКА
10.1. Либерализм: экономический и политический аспекты.
10.2. Политико-экономические исследования: направления и пути развития.
10.3. Фактор власти в экономике.
10.4. Рынок и политика.
10.5. Власть и политика в глобальной экономике.
Примечания.
В традиционном обществе все экономическое поведение определялось иерархическими взаимоотношениями. Экономические мотивы и интересы были нормативно зафиксированы и полностью встроены в традиционные институты повседневной жизни. Экономика оставалась натуральным хозяйством, направленным на удовлетворение непосредственных жизненных потребностей локального сообщества (семьи, клана, феода). Только в сложном процессе культурной и общественной модернизации, который “шаг за шагом” развивался на Западе, начиная с Нового времени, произошла та “большая трансформация” (К. Поланьи), в результате которой стало возможным возникновение “новой рыночной экономики”1.
Это экономика либеральная, в условиях которой каждый, действуя рационально, не нуждается в приказе или принуждении законом. “Ему придется плохо, если он будет действовать по-другому, и, несмотря на это, каждый чувствует себя свободным. Хотя каждый зависим от всех, эта зависимость является объективированной взаимозависимостью и каждым отдельно взятым осознается через цены, то есть через математические символы, перед которыми он спокойно может снять шляпу, не чувствуя себя при этом униженным”2. В этом контексте формировалась политическая программа экономического либерализма.
409


Раздел 10
10.1. 	Либерализм: экономический и политический аспекты
Взаимодействие и взаимовлияние экономических и политических процессов по праву считаются одними из ключевых проблем исследования в науках о человеке и обществе. Моделирование взаимосвязи экономики и политики сегодня оказывается в центре внимания значительного числа школ и направлений как в экономической теории, так и в политологии и других социальных науках. Взаимоотношение экономики и политики — это не только дуализм общества и государства, но и константа европейской истории и европейского мышления, органически связанной с европейским пониманием свободы. В свободном обществе государство, соответствующее рыночной экономике, не является капиталистическим. И наоборот, дуализм государства и общества не может быть сведен к дуализму индивидуальной потребности и общественного блага. Вместе с тем экономическое благополучие индивидов — это условие социального мира и одновременно фактор стабильности государства. Все эти вопросы актуализируют проблему экономики и политики. В первую очередь требует выяснения проблема либерализма, набравшего силу к началу XIX в. и институционализированного в либеральном обществе (государстве).
Смысл европейского либерализма состоит в том, что он, с одной стороны, утверждает многообразие ценностей и право каждого человека на свободный выбор, а с другой — отрицает претензии любой идеологии на монопольное обладание правильным решением всех проблем, поскольку “единственно верное” учение, призывающее к абсолютно оправданной деятельности, является духовной предпосылкой тоталитаризма. Согласно М. Сэнделу, либеральная позиция состоит в том, что “общество наилучшим образом обустроено тогда, когда оно подчиняется принципам, не включающим в себя никакого конкретного представления о благе”3.
Либеральная идеология отличается от любой другой не столько содержанием, сколько последовательным, принципиальным формализмом и интересом к процедурности. Невыводимость целей, норм и ценностей, принятых в одной сфере, из принятых в другой свидетельствует, что человеческая деятельность в целом не имеет единых и общих оснований. Ни природа, ни история, ни Бог не говорят нам о том, что и как мы должны делать. Нормы, ценности и цели создаются самими людьми. Либерализм амбивалентен к содержанию убеждений. Его интересует лишь тот способ, каким эти убеждения получены и отстаиваются. С либеральной точки зрения, человек может думать все, что ему заблагорассудится, при условии, что он думает сам и не отчуждает свободу совести других в пользу какого-то земного или божественного авторитета4. В этом либерализм несколько неожиданно резко сближается, но не совпадает с идеологией и практикой постмодернизма. Приходится настаивать на несовпадении, потому что “постмодернизм, в отличие от либерализма, амбивалентен по отношению к личности — носителю свободы, точке сборки свободы и ответственности”5.
410


Экономика и политика
^ Либералы одни стоят на позиции — пусть неопределенной, неустойчив ^ вой и необоснованной, — но которая утверждает возможность свободы в настоящем — возможность индивидуальной свободы для таких людей, как мы с вами, в хорошо известном нам социальном мире. Не отягощенный мистифицирующим наследием традиции, не обольщенный обещанием, что свобода наступит для всех в исторически назначенное ей время, человек для либерала уже сейчас противостоит общественному строю и требует уважения к имеющимся у него возможностям автономии, разума, и деятельности.
Уолдрон Д. Теоретические основания либерализма / Д. Уолдрон // Современный либерализм. — М., 1998. — С. 137.
В концептуальном ядре либерализма оказываются идеи равенства перед лицом закона, рациональности, толерантности — как прав других людей на свободу и разум, историзм — как стремление решать проблемы “здесь и сейчас”, а не в будущем (социализм) или ссылаясь на прошлое (традиционализм). Другое дело, что либерализм прошел определенную эволюцию. Линию этой эволюции можно обнаружить, сравнивая взгляды Л. Валлы, Дж. Локка и Дж.С. Милля: от весьма размытого по своему смыслу утилитаризма “наибольшего блага” к более узкой и основательной совокупности неотъемлемых прав человека в условиях его государственного бытия, а затем к еще более узкому требованию свободы личности как предпосылки ее автономии и в государственной, и в частной жизни. Одновременно это оказывается и эволюция от иногда вынужденной и негативно окрашенной терпимости по отношению к другим людям, их позиции, интересам — через толерантность как их нейтральное восприятие и защиту в рамках, очерченных законом и моралью, — к сознательному предоставлению слабым некоторых преимуществ6. Современный либерализм в его спорах о математических моделях справедливого распределения благ и гарантий, о капитализме все более предстает как вэлферизм, приобретает все более явно выраженную социал-демократическую окраску.
Либерализм предполагает самостоятельность и независимость различных нормативно-ценностных систем и прежде всего разведение мира ценностей и мира фактов. Поэтому негативное отношение к либерализму большей частью основывается на платонистской метафизике нравственности, предполагающей редукцию сущего и должного. В связи с чем, если чему и можно безусловно и реально противопоставить либерализм, так это трансцендентализму, восходящему в европейской философии к Платону. Неслучайно пафос титульного для либерализма трактата К. Поппера “Открытое общество и его враги” направлен именно против платонизма и трансцендентализма в целом как о настоящем антиподе либерализма. “Самые характерные метафизические теории (те, которые заявляют, что они поведают нам не о будущей реальности, а о природе вечной реальности), — писал Дж. Мур, — либо могут не иметь никакого значения для... практической проблемы, либо же могут оказать на нее чисто деструктивное влияние. Ибо ясно, что то, что существует вечно, не может под¬
411


Раздел 10
вергаться влиянию наших поступков; и только то, что подлежит влиянию со стороны наших поступков, может определять их ценность”7. Поэтому любая мораль, основанная на вневременной реальности неких “вечных ценностей”, всегда приходит в противоречие с реальностью и к отрицанию этой реальности. Она либо не оказывает никакого влияния на реальное поведение реальных людей, либо стремится к реализации с помощью насилия, в конечном счете — террора: индивидуального, массового или даже государственного. Вполне в духе Платона, отбросившего знаменитый тезис софистов: “человек — мера всех вещей” и пришедшего к выводу, что “нельзя ценить человека больше, чем истину”8.
Претензии на “истинную мораль” всегда представляли и представляют серьезную угрозу гуманизму. “Подлинная и глубочайшая предпосылка деспотизма лежит в идее непогрешимости, в своеобразном, по существу мистическом, сознании обладания абсолютной истиной”, — писал С.Л. Франк9. Ведь все горести и зло, царящие на земле, все потоки пролитой крови и слез, все бедствия, унижения, страдания, по меньшей мере на 99 %, — суть результаты воли к осуществлению добра, фанатичной веры в какие-то священные принципы, которые надо немедленно насадить на земле, и воли к беспощадному истреблению зла; тогда как едва ли и одна сотая доля зла и бедствий обусловлена действием откровенно злой, непосредственно преступной воли”10. Заметим, что и сегодня “либералы”-реформаторы не избавились от “романтической любви” к символизму, мифологии, мистической онтологии, магическим заклинаниям постструктуралистов11.
Сказанное не означает уменьшения роли трансцендентного в организации социальной жизни. Речь должна идти о соблюдении конкретного баланса двух векторов свободы: самоопределения — трансцендентно ориентированной, устремленной к совпадению желаемого с должным, идентичности с ним и свободы — гарантии такого самоопределения. Каждый человек — носитель трансцендентного субъекта — имеет собственный уникальный опыт свободы и самоопределения, идентичности. “Разведение” мира должного и мира сущего порождает проблему интерсубъективности: обеспечение взаимопонимания, коммуникации, политического и морального сосуществования носителей разного смыслового и ценностного содержания сознания. Это вопрос конкретных технологий и методик “организации социальной деятельности: познавательной, политической, коммуникативной, когда главным вопросом становится вопрос о балансе признания права на свободу воли, системе защиты от самозванства и насилия, признания права на свободу воли, фактически — на уникальный опыт трансцендентного, признания такого права за каждым”12. Здесь, очевидно, и следует понимать проблему и роль либерализма как систему процедур и гарантий обеспечения свободы воли, а также средство их реализации.
В этой связи можно говорить о двух полосах, между которыми может реализоваться эффективная социальная технология. В первую очередь — государственная власть, обусловившая крайность трансцендентализма идентичности, прогнозирующая социальную инфраструктуру и гарантии свободы само¬
412


Экономика и политика
определения. На практике это приводит к национализму и тоталитаризму. Вторая крайность — это обессмысленный формализм, инфраструктура, гарантии и процедуры ради них самих.
Либеральная демократия как несомненное завоевание исторического опыта человечества является эффективной моделью социально-экономического устройства в стабильной хозяйственной и общественной ситуации. Демократия нуждается в содержательной энергетике смысла, придающей силу и действенность этой форме. “Прочность современных западных демократий проистекает из чувства национальной самобытности и установившихся в итоге свободных режимов”13, — писал Ч. Тейлор.
Полноценно либеральная демократия эффективно функционирует только в сплоченном обществе, на фоне конкретной идентичности. Обществу же, не консолидированному, раздираемому противоречиями и конфликтами, либеральная демократия, которой свойственны “не эгоисты, а иногда благожелательно настроенные незнакомцы”14, просто противопоказана. Игнорирование общих ценностей, патриотизма ведет к тому, что либерализм в своем стремлении поддержать достоинство и автономию личности подрывает социальные связи. Поэтому либеральная демократия в условиях кризиса способна давать сбои, оказывается бессильной перед центробежными силами, в еще большей степени раскачивает лодку, нередко даже создавая возможности для легитимизации различных форм самозванства и даже тоталитаризма (о чем убедительно свидетельствует исторический опыт Германии, России, Италии). Несплоченное общество либо должно консолидироваться, найдя общий смысл, либо такие смыслы найдут уже самостоятельные его бывшие части15.
Решающим фактором сплочения общества оказываются не абстрактные рационалистические идеи справедливости и свободы, а конкретная культура, реализующая сознание “мы” только и не столько на рациональном уровне, сколько на уровне первичного опыта, переживаний идентичности личности и ее сопричастности к некоторой общности. Речь идет об обеспечении легитимности, без которой никакая мораль и никакое право не могут быть действенными, и в основе которой лежат идентичность, сопричастность личности к не- коему смысловому комплексу.
В этой связи привлекательной выглядит трактовка либерализма Д. Уолдроном, согласно которому “основополагающий либеральный тезис звучит так: общественный и политический строй является незаконным, если он не основан на согласии тех, кто живет при этом строе: согласие или соглашение людей служит основой моральной допустимости подчинения их этому строю...”16. Либерализм — не столько ценностно-смысловая, сколько процедурно-технологическая доктрина социального обустройства. Ценностно-смысловой фактор задается идентичностью. Речь, таким образом, должна идти о все том же балансе должного и сущего, а это вопрос всегда конкретный, и ответ на него должен быть выработан применительно к конкретным обстоятельствам.
В принципе, очевидно, следует различать либерализм в узком смысле как теоретическую абстракцию “холодного” общества, состоящего из атомизиро-
413


Раздел 10
ванных индивидов, и либерализм в широком смысле — как реальную конструктивную политическую жизнь гражданского общества и правового государства, опирающуюся на консолидирующую идентификацию. Оппозицией “холодному” обществу является общество “горячее”. Его единство задается не выстраиванием реальных конструктивных балансов социальных сил, а универсальной (тотальной) ценностно-смысловой идентификацией17.
Взятые вместе, они предстают как “Инь” и “Я>іь” современной политической жизни, и любая политическая философия и реальная политика без учета этого обстоятельства будут несостоятельными. Еще точнее будет говорить о двух полюсах: “холодном” обществе “либеральной утопии” атомизированных, “иногда доброжелательных незнакомцев” и “горячем” обществе тоталитарно сплоченных, если не сплавленных в универсальном смысловом единстве последователей “реального коммунизма”18.
Используя математическую метафору, предложенную по другому поводу (для иллюстрации соотношения открытого и закрытого общества), можно сказать, что реальная политика есть баланс, взаимодополненность двух начал — смыслового идентификационного и процедурного. Согласно этой модели, социальная динамика и развитие заключаются не в полном вытеснении одного из начал (вектора свободы) другим, а в нахождении их оптимального баланса. Причем важнейшей задачей является оптимизация скорости (темпов) изменения этого соотношения.
Как и в конструктивной “метафизике нравственности”, в конкретной технологии реальной политики вряд ли стоит сводить должное и сущее друг к другу, более конструктивно, наоборот, — подчеркивать их различный статус. Сведение должного к сущему и сущего к должному происходит не в реальности, а в сознании личности.
Этика и политика производимы относительно изначальной метафизической свободы, с одной стороны, и гармонии этой свободы с миром — с другой. Первая часть этого баланса реализуется в самоопределении личности, ее самоидентификации. Вторая — нравственными и правовыми гарантиями со стороны общества. На первой делает акцент символический кулыпурализм. На второй — либерализм19.
Золотое правило: “можешь — помоги, не можешь — не мешай”. Поэтому признание за человеком права на “выбор в рамках закона” — удел не только сытых обществ. Наоборот, общество в кризисной ситуации больше зависит от сверхусилий индивидов, от возможностей их самореализации, хотя бы потому, что кризисное общество есть общество неудачников. И поэтому оно должно, обязано использовать эту энергетику общей неудачи.
Оба вектора противостоят друг другу не как абсолютно противоположные системы ценностей и обустройства общества. Либерализм, делая акцент на процедурах, сохранении баланса сил, возможен только в рамках стабильного, устойчивого общества.
Унитаризм с его иррациональными прорывами к трансцендентному, обостренным восприятием идентичности — выражение лиминальных процес¬
414


Экономика и политика
сов в социуме: для того, чтобы стать устойчивым, обществу нужно было идентифицироваться, пройдя стадию самоопределения. Поэтому либерализм испытывает серьезные проблемы на стадиях перехода и трансформации, когда жизнь взывает к поиску идентичности.
Истина находится посередине, но крайности важны именно своей погра- ничностью. Абстракции универсальной ценностно-смысловой идентичности и универсальной защиты прав всех и вся прошли убедительную апробацию исторической практикой. Первая обернулась тоталитаризмом. Вторая — само- цельными процедурами и гарантиями, обессиливанием общества в критических ситуациях.
Идентичность — сложный, открытый и бесконечный процесс, она всегда находится в развитии и становлении. Современный человек способен создавать, пересоздавать и творить самого себя заново, несмотря на то, что он всегда движется в будущее “символическим окольным путем через прошлое”20. По крайней мере надежда на эту способность не отделима от идеалов свободы, демократии и открытого общества.
Я утверждаю, что только в условиях демократии и открытого общества есть возможность уйти от многих бед... Я за индивидуальную свободу и, как немногие, ненавижу наглую вседозволенность бюрократов. К сожалению, государство — неизбежное зло, которое нельзя упразднить. Верно и то, что чем больше население, тем нужнее государство. Нет ничего проще, чем уничтожить человечество, — достаточно развязать насилие. Куда сложнее возделывать рациональное общество, конфликты которого разрешаются по большей мере разумным путем. Я говорю: более рациональное, хотя нет вполне рационального общества. Определенно есть более рациональное, чем существующее, а потому и должно к нему стремиться. Стремление реалистичное, а вовсе не утопия.
Поппер К. Открытое общество и его враги // Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней / Дж. Реале, Д. Антисери. — Т. 4. — СПб. : Пневма, 2003. — С. 674.
Последнее достигается в условиях рынка, который понимается как общество. Необходимо раскрыть возможности рынка в свободной от принуждения координации устремлений индивида, реализации индивидуальной свободы. При этом важно учитывать, что современное государство является прежде всего “экономическим государством”21, и по мере уменьшения роли политики и религии возрастает роль экономики как интеграционного начала государства, что наиболее отчетливо проявляется в современном корпоративном государстве полной занятости, в связи с чем актуализируется проблема политико-экономических исследований.
415


Раздел 10
10.2. 	Политико-экономические исследования: направления и пути развития
Наиболее успешным проектом в сфере политико-экономических исследований в современных социальных науках можно считать политическую экономику, или новую политическую экономию. Если упрощать, то суть данного подхода составляет исследование политической сферы (как в вопросах экономической политики, так и в сферах, не связанных с последней) с использованием допущений теории рационального выбора и экономических методов, как правило, на основе математического моделирования. Существование экономической политики как таковой и конкретные ее направления определяются (экзогенно заданными) предпочтениями игроков на “пространстве политики”, или, в частном случае, их эгоистическими интересами (скажем, стремлением к максимизации голосов, к росту контролируемого бюджета, поиску ренты, к власти, престижу и др.). Тем самым теория отказывается от использования допущения “благожелательного диктатора”, стремящегося к общественному благу, и рассматривает политические процессы в качестве такого же взаимодействия множества эгоистичных агентов, как и экономические. Помимо этого речь идет об отказе от политической теоремы Р. Коуза (то есть представления о том, что экономическая политика не зависит от распределения власти в политической системе) в пользу анализа влияния власти и институтов на поведение политических игроков. Сегодня новая политэкономия полностью “интегрирована” в ее мейнстрим; более того, входит в число ведущих отраслей исследований22.
В современном виде новая политэкономия сформировалась в результате взаимопроникновения и взаимопереплетения нескольких теоретических школ. Наиболее известной из них является школа общественного выбора. Зарождение этой школы в 1960-х годах связано с работами Г. Таллока,Дж. Бьюкенена и М. Олсона. В рамках данного подхода впервые осуществлялось систематическое моделирование поведения политиков и других игроков как эгоистичного, направленного на максимальное достижение собственных целей, отличных от целей общественного благосостояния. Основное внимание уделялось вопросам государственных финансов и регулирования. Ключевую роль в этих моделях играли вопросы лоббирования и поиска ренты (что, впрочем, вполне оправданно: в политической среде оппортунистическое поведение распространено даже больше, чем на рынке). В то же время в самой теории общественного выбора целесообразно различать несколько традиций: чикагская школа, скорее исходившая из эффективности конкуренции лоббистов (на основе моделей Г. Беккера), и вирджинская школа (собственно говоря, являющаяся наиболее “чистым” выражением теории общественного выбора), представители которой крайне пессимистично смотрели на возможности государственного вмешательства в экономические процессы, главным образом из-за феноменов поиска ренты политиками и оппортунистического поведения23.
416


Экономика и политика
Связь экономической теории с политической имеет длительную историю. Во времена А. Смита, Дж.С. Милля, К. Маркса и вплоть до конца XIX в. вся экономическая теория считалась политической дисциплиной. Термин "политическая экономия” выражал синкретическое единство экономической теории и политологии. Всемирное развитие экономического мейнстрима и характерного для него аналитического аппарата привело в первой половине XX в. к отчетливому вычленению двух принципиально различных типов общественных наук: экономических и политических. Начиная с конца 1950-х годов союзу экономики и политологии придается новый импульс. Благодаря усилиям Дж. Бьюкенена, Г. Таллока, Э. Дациса, М. Олсона, Б. Вейнгаста, К. Шепсла быстро нарастает авторитет новой дисциплины — политической экономии (или теории общественного выбора). На этот раз речь идет не о синкретическом единстве экономических и политических наук, а о налаживании между ними хорошо осмысленных междисциплинарных связей.
V.
Канке В.А. Философия экономической науки / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 302. J
Параллельно американской традиции школа общественного выбора (“новой политической экономии”) появилась и в Европе, но не получила серьезного развития; поэтому там теория общественного выбора была “переоткрыта”, когда пришла из США. Ныне положение школы общественного выбора является двойственным. Новая плеяда исследователей политико-экономических процессов (например, А. Алезина, Д. Асемоглу, Т. Бесли, Г. Табеллини и Т. Персон) дистанцируется от традиционного сообщества теоретиков общественного выбора в силу различных причин. Прежде всего речь идет об ограниченном использовании теоретико-игровых моделей и современного математического инструментария в традиционной теории общественного выбора, упрощенных представлениях о мотивации игроков (игнорировании политических предпочтений игроков и редукции их поведения к чисто рентной ориентации, что ведет к представлению о пагубности любого государственного вмешательства в экономику), а также сравнительно высоком уровне идеологизированности, свойственном американскому исследовательскому сообществу Public Choice Society. Как отмечают сторонники политической экономики, в теории общественного выбора “злонамеренный Левиафан, заинтересованный исключительно в извлечении ренты, приходит на место благожелательного планировщика, по Пигу (в неоклассической школе). Интересы избирателей обычно игнорируются...”24. В какой-то степени можно говорить, что новые исследователи пытаются в полной мере ввести достижения формальной институциональной экономики и микроэкономического анализа в исследования сферы общественного выбора. Однако представление о новой политэкономии как о направлении, качественно отличном от теории общественного выбора, вызывает острую критику сторонников последнего25.
В рамках экономической теории демократии, связанной с работами Э. Доунса, основное внимание уделяется исследованию процедуры конкуренции
417


Раздел 10
политических партий в условиях существования победителя, по Кондорсе (модели медианного избирателя). На основе разработок данного направления в современной политической экономике проводятся исследования парламентских и президентских выборов.
В основе теории микроэкономической политики этого направления лежит революция в области макроэкономики, связанная с теорией рациональных ожиданий. Начиная с 1970-х годов, работы в данной сфере посвящены в основном сравнительному анализу последствий экономической политики в условиях различных институциональных систем. Институты определяют ожидания игроков и тем самым — равновесие в макроэкономической модели. В то же время не все правила в равной степени являются динамически устойчивыми и последовательными, то есть правительство не всегда способно гарантировать соблюдение тех или иных норм. Ярким примером является поведение Центрального банка с точки зрения соблюдения жесткой антиинфляционной политики. Соответственно, индивиды учитывают в своих рациональных ожиданиях вероятность обмана, основываясь при этом на возможных стимулах для политиков. Таким образом, в рамках данной традиции политические институты и конфликты моделируются упрощенно (по сравнению с теорией общественного выбора). В указанных моделях рассматриваются проблемы межвременного выбора и экономической динамики (в частности, при разработке денежно-кредитной политики и в моделях роста с эндогенной фискальной политикой). Здесь же, наверное, стоит упомянуть и об исследованиях политико- экономических деловых ЦИКЛОВ26.
Традиция конституционной политической экономии является своеобразной “периферией” мейнстрима в связи со сравнительно ограниченным применением математических методов и интересом к вопросам политической философии. Тем не менее, в основе своей конституционная политическая экономия зародилась одновременно с теорией общественного выбора; “общим отцом” обеих школ можно считать Дж. Бьюкенена. Говоря упрощенно, если теория общественного выбора исследует в основном формирование текущей политики в рамках правил игры, то для конституционной политической экономии основным предметом является формирование наиболее общих правил принятия решений. В конституционной политической экономии применяются эволюционные подходы, но основное внимание уделяется все же конструктивистским моделям “общественного договора”. Последние включают в себя как модели создания конституции без “ширмы (вуали) неведения” (реальный консенсус), так и модели “гипотетического консенсуса”, основанные на вуали неведения. В последнее время, впрочем, КПЗ получила новый импульс, связанный с интеграцией этой предметной области в мейнстрим новой политэкономии, осуществленной в работах Т. Перссона и Г. Табеллини, использующих эконометрические методы для выяснения влияния конкретных конститу-
97
ционных правил в различных демократиях на экономическую политику .
Если до сих пор рассмотренные направления были “институционально” частью экономической науки, то у формальной политологии (теории рациональ-
418


Экономика и политика
ного выбора) речь идет уже о традиции применения формальных методов и допущений теории рационального выбора в политической науке применительно к своему традиционному объекту исследований. Теория рационального выбора в современной политологии существует в трех “форматах”. Первые два — математическое моделирование и эконометрические исследования — по сути, родственны их аналогам на факультетах экономических наук и в экономических журналах. Третий формат — так называемый “мягкий” рациональный выбор — с точки зрения аксиоматики идентичен первым двум, но использует вербальное моделирование и возник в основном из-за слабой инструментальной подготовки исследователей.
С точки зрения тематики и методологии, грань между формальной политологией и экономической теорией сильно размыта. Концепция рационального выбора развивалась в политологии как самостоятельно, так и в результате заимствования результатов экономической теории, причем в отличие, скажем, от социологии в политической науке экономический империализм был позитивно воспринят исследовательским сообществом. Успех был столь значительным, что породил в Американской ассоциации политической науки “перестройку”, инициаторы которой считали свои устремления схожими с устремлениями представителей “постаутистского” движения в экономической теории. Однако сегодня распространение формальной политологии привело и к изменению восприятия этой дисциплины экономистами. Достаточно сказать, что такие журналы, как “American Political Science Review” и “International Organization”, входят в число наиболее цитируемых журналов среды экономистов. В самой же формальной политологии активно используются работы представителей экономической науки. Некоторые концепции формальной политологии, и прежде всего теория вето-игроков, пользуются широким признанием среди экономистов.
Распространение формальной политологии сильно зависит от региона мира. В США парадигма рационального выбора является доминирующей; однако европейские университеты гораздо менее восприимчивы к заимствованиям из экономических наук. Точно так же до сих пор сохраняются сомнения относительно того, насколько корректным является усвоение теоретических концепций экономической теории политической наукой28. С другой стороны, политологи нередко более тщательно, чем экономисты, относятся к подбору и измерению переменных, включаемых в эконометрический анализ.
В современном виде новая политэкономия включает в себя несколько предметных областей. Прежде всего, в ней рассматриваются как чисто политические, так и политико-экономические модели. Первые описывают исключительно действия политических игроков. Вторые, по сути, состоят из двух частей: модели, объясняющей политический выбор, и чисто экономической модели, объясняющей реакцию на этот выбор экономических переменных. Классическим примером являются основные модели внешнеторговой политики: в каждой из них используются особая модель политики и модель внешней торговли29.
419


Раздел 10
Классической сферой политической экономии демократии можно считать анализ выборов. В принципе он строится на основных выводах теории социального выбора. Однако здесь проявляется главное различие двух подходов: если в аксиоматической теории социального выбора исследуются наиболее общие проблемы агрегирования предпочтений, то для новой политэкономии актуально то, каким образом формируются равновесия в реальных политических системах. В частности, для преодоления проблемы несуществования политического равновесия используются модели вероятностного голосования, определения повестки дня и структурно обусловленного равновесия. Кроме того, моделируется поведение отдельных типов игроков: избирателей, политиков, бюрократии, судебной системы, групп интересов. В содержательном аспекте можно выделить четыре раздела политэкономии демократии: перераспределительную политику (вопросы трансфертов и налогообложения), динамическую политику (рост, налогообложение и государственный долг), денежно-кредитную и сравнительную политику. Внешнеторговая политика (прежде всего политические факторы, определяющие масштабы протекционизма и свободы перемещения благ и факторов производства) также является традиционной сферой политико-экономического анализа30.
Новая политэкономия играет важную роль в сравнительном институциональном анализе. В данном случае основное внимание на теоретическом уровне уделяется сравнению различных версий демократических политических систем с точки зрения “генерируемой” ими экономической политики (президентских и парламентских режимов, прямой и представительной демократии и пр.). Классическим вариантом является сравнительный анализ влияния электоральных правил на экономическую политику31 и изучение сравнительной эффективности бюрократов и выборных политиков32. В эмпирической литературе (впрочем, не очень результативно) исследуются также и взаимосвязь результатов экономической политики, и степени демократизации в целом. В данном случае проявляются различия между представителями формальной политологии, согласными, скорее, с существованием позитивных эффектов демократизации для роста, и экономистами, более скептичными в этом отношении33. Проблемы, возникшие в рамках данного направления, сегодня привели к появлению литературы, описывающей зависимость между качеством политики и демократизацией в качестве перевернутой U-образной кривой: такие эффекты выявлены, например, для уровня экономической свободы, вероятности гражданских войн, рисков инвесторов и уровня коррупции34.
Помимо этого, все более важную роль играет анализ эндогенного формирования экономических институтов в рамках различных политико-экономических моделей. Сама по себе идея о взаимосвязи и взаимообусловленности экономических и политических институтов, существующих лишь в определенных “устойчивых комбинациях” (среди ордолибералов было принято говорить о “взаимосвязи общественных порядков”), уже давно является общепризнанной в институциональном анализе35. Вопрос состоит, однако, в описании конкретных причинно-следственных взаимосвязей между институциональными
420


Экономика и политика
системами. Например, в работах Д. Асемоглу рассматривается взаимосвязь систем политической власти (де-факто и де-юре) и распределения ресурсов, с одной стороны, и эволюции экономических институтов — с другой, причем политические институты и отношения власти рассматриваются как сравнительно более стабильные36. Г. Роланд, наоборот, именно политические институты трактует как быстроменяющиеся, в то время, как медленно изменяющимся институтом оказывается культура37. Вообще, можно констатировать, что целый ряд исследователей политико-экономических перераспределительных конфликтов рано или поздно переходит к анализу культуры, ментальных моделей и “мягких” неформальных институтов как факторов политико-экономической дифференциации38.
Своеобразным “предельным случаем” анализа эндогенного формирования политических институтов можно считать исследование эндогенного формирования границ государств. В работах Л. Алезины с соавторами показывается, что размер и конкретная конфигурация государственных границ может рассматриваться как результат политико-экономического процесса39. Сегодня, в зависимости от моделирования предпочтений (однородных или разнородных), сложились две школы анализа конкуренции юрисдикции — “сравнительный федерализм” / “налоговая конкуренция” и “сортировка по Тибу*\ активно развивающиеся в политической и экономической науке40.
^ Акцент на выборе как порождающей силе, идея созидательности чело- ^ веческого разума и взгляд на историю как на открытый, эволюционизирующий процесс — все это тесно связанные между собой аспекты одной и той же темы, которая и составляет важное различие между субъективистским и неоклассическим подходами. Она олицетворяет собой различие между нетелеологическим взглядом на социальную действительность, пронизывающим субъективистское представление об открытом процессе с креативным выбором, и телеологическим импульсом, лежащим в основе (имплицитно) неоклассической идеи равновесного решения... Мы утверждаем, что именно бескомпромиссно нетелеологический характер определяет различия между пониманием рыночного процесса, основывающимся на субъективистских предположениях, и разнообразными стандартными концепциями рынка, за которыми скрывается (пусть даже на подсознательном уровне) телеологический подтекст.
Бьюкенен Дж. Рынок как созидательный процесс / Дж. Бьюкенен, В. Ванберг // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. — С. 363—364.
Исторически теория общественного выбора была связана прежде всего с формальной теорией и в отдельных случаях — с анализом “стилизованных фактов”. Последние тридцать лет стали периодом распространения эмпирических методов в исследовании политико-экономических явлений. Это обусловлено тем же, чем и распространение эконометрики в других отраслях экономи¬
421


Раздел 10
ки, однако появление эмпирики оказалось сравнительно большей новацией для изучения политических процессов, чем для “традиционных” экономических отраслей. В настоящее время практически все сферы анализа государственной деятельности в экономике являются предметом эмпирического анализа, что связано с настоящей революцией с точки зрения доступа к данным: развитие опросов, создание многочисленных индексов в политической сфере, совершенствование инструментов измерения качества институтов, накопление данных по различным аспектам политики содействуют распространению эконометрических методов. Точно так же немаловажную роль играет и экспериментальный поворот в политико-экономической науке. Важным направлением экспериментальных исследований является формирование “вкладов в общественные блага”, коалиций и кооперации между игроками41. Таким образом, исследователи получают возможность анализировать фундаментальные основания сотрудничества между индивидами в процессе коллективного действия. В формальной политологии также существует несколько стандартных областей экспериментирования42. Насколько нам известно, в данной области исследований вычислительные методы пока не получили столь масштабного развития. Тем не менее уже появились работы, в которых имитационное моделирование применяется для описания эволюции эндогенных границ государств или возникновения иерархий. Распространение макроэкономических методов в политико-экономическом анализе (например, в динамических моделях конкуренции юрисдикции), безусловно, рано или поздно приведет к использованию моделей перекрывающихся поколений, которые в большинстве случаев не могут быть решены аналитически. В этой ситуации распространение вычислительных методов станет неизбежным (как это произошло в современной макроэкономике)43.
Новая политическая экономия, основанная на концепции рационального выбора, связана прежде всего с существующим сегодня мейнстримом экономических исследований. Альтернативные подходы к исследованию политико- экономических явлений предлагаются и в рамках неортодоксальных школ. В разных школах роль политико-экономической проблематики и отношение к новой политической экономии различны. Вызывает интерес один из альтернативных подходов к исследованию политико-экономических явлений, связанный с австрийской школой и эволюционной экономикой, — эволюционная теория экономической политики.
Суть эволюционного подхода в экономике заключается в существовании двоякого ограничения информации у всех экономических агентов: во-первых, оно возникает из-за принципиальной неопределенности будущего, которое никогда до конца не известно (неопределенность, по А Шумпетеру), и во-вторых, из-за того, что информацией, принадлежащей отдельным агентам, невозможно поделиться (неопределенность, по Ф. Хайеку). Эволюционный подход к экономической политике предполагает, что политику также реализуют индивиды, сталкивающиеся с двойной проблемой неопределенности (распыленное знание и неопределенное будущее). Базовое допущение состоит в том, что все
422


Экономика и политика
агенты, вовлеченные в процесс разработки экономической политики, в любой момент времени обладают неполным знанием доступных им инструментов и возможного характера воздействия этих инструментов на экономические процессы, они не уверены в своих целях и интересах. Значит, вопрос в том, каким образом участники политического процесса преодолевают двойную неопределенность в различных политических системах, успех которых напрямую зависит от их способности содействовать экспериментированию и внедрению, отбору и распространению инноваций в политической сфере44.
Эволюционная экономика трактует процесс формирования экономической политики не так, как новая политэкономия. Если в последней политический процесс рассматривается как своеобразный механизм “трансформации” индивидуальных предпочтений в коллективные (причем первые предполагаются заданными), то для эволюционной теории речь идет, скорее, об институционально оформленном, процессе обучения и выявления предпочтений, не существовавших или не известных участникам процесса до его начала. Можно выделить три основных элемента такого подхода: политические предпочтения и взгляды основаны на теориях и концепциях, которые могут быть подвергнуты фальсификации; демократический процесс формирования решений связан со взаимодействием множества игроков в процессе обучения и открытия нового знания; основным преимуществом демократии в данном процессе является не доминирование, а возможность критики мнения большинства45.
В рамках эволюционного подхода главная проблема экономической политики состоит в невозможности точной оценки результатов применения ее инструментов. Поэтому реальные интервенции на рынки будут сталкиваться с целым рядом проблем. Рассматривается возможность “спирали интервенций”: проще говоря, политик пытается “исправлять” ошибки предшествующих форм регулирования за счет новых ошибок, ведущих лишь к ухудшению ситуации. Вообще, экономическая политика, с точки зрения эволюционистов, не способна целенаправленно упорядочивать действия экономических игроков; единственным реально действенным и предсказуемым ее инструментом становится расширение возможностей действия агентов. Любые меры экономической политики индуцируют процесс обучения игроков с непредсказуемыми последствиями. “Провалы” экономической политики являются следствием сложности и нелинейного характера взаимосвязей в экономической системе46. Соответственно, в рамках эволюционного подхода к эндогенизации экономической политики уделяется большое внимание когнитивным моделям поведения политических игроков и политической коммуникации47.
В связи с этим важным аспектом эволюционного подхода является идея политического предпринимателя. По сути, речь идет о переносе концепции предпринимательства как “созидательного разрушения” (по Й. Шумпетеру) на политическую сферу. Политики в рамках соперничества за власть и ресурсы выдвигают гипотезы относительно тех или иных мер экономической политики, пытаясь выявить предпочтения избирателей и групп интересов. Предлагаемые политическими предпринимателями инновации в сфере экономиче-
423


Раздел 10
ской политики или “принимаются” избирателями, или “отклоняются” ими. Однако важно подчеркнуть, что предприниматель не следует спросу, а сам создает его: до внедрения той или иной инновации в политический процесс избиратели и группы интересов могли даже не рассматривать такую возможность; возможность формирования потребностей появляется лишь в процессе внедрения инноваций. В некоторых случаях сама эволюция государства в новое и новейшее время рассматривается как результат “предпринимательской” (в том значении, которое вкладывает в это слово Й. Шумпетер) деятельности в политике48.
Другой аспект распространения инноваций носит пространственный характер и связан с функционированием устойчивой федеративной системы. В принципе идея “лабораторного федерализма” не является результатом собственно эволюционной теории и восходит еще к работам классиков федерализма. В федеративном государстве различные регионы имеют возможность “экспериментировать” с различными типами политических инноваций. Ключевым механизмом распространения инноваций является конкуренция юрисдикции, понимаемая как эволюционная процедура познания. Следует сказать, что, в отличие от неоклассиков, эволюционисты однозначно позитивно оценивают конкуренцию юрисдикции — и как инструмент инноваций в общественном секторе, и как способ сдерживания эгоизма политиков. В отличие от неоклассиков, эволюционисты подчеркивают неизбежность сохранения институционального разнообразия в процессе глобализации и интеграции экономик49. Впрочем, и в отсутствие федеративной системы “обучение” может осуществляться за счет целенаправленного экспериментирования. Правда, в этом случае могут возникнуть большие проблемы, связанные с распространением инноваций из-за поиска ренты50.
Эволюционная теория общественного выбора часто оказывается под “двойным огнем”. С одной стороны, неоклассики нередко ставят под сомнение базовые выводы теории, скажем способность федеративных государств и конкуренции юрисдикции содействовать инновациям и обучению. С другой — описанные выводы не являются единственными, поскольку на основе анализа экономической политики, целесообразной с точки зрения эволюционной экономики (без эндогенизации политических процессов), можно было бы получить и другие результаты: например, целесообразными могут оказаться отказ от общих правил и постоянная гибкость и готовность к адаптации политики51.
Таким образом, процессы интеграции и междисциплинарного синтеза происходят не только в экономической, но и в политической науке. Однако формальная политология, при всей ее значимости, лишь частично является субъектом развития междисциплинарных исследований в политологии. В принципе политическая экономия как интеграция экономических процессов в исследования политологов сегодня представляет собой важный раздел политической науки. Мы рассмотрим лишь два направления политико-экономических исследований, институционально являющихся частью политологии: сравнительную и международную политическую экономию.
424


Экономика и политика
Дж. Бьюкенен в своей нобелевской лекции со ссылкой на К. Викселя перечислил три основополагающих принципа теории общественного выбора в следующей последовательности: "методологический индивидуализм", “концепция "человека экономического" (homo economicus) и концепция "политики как обмена". Согласно принципу методологического индивидуализма, субъект социального действия руководствуется своими личными предпочтениями (читай: ценностями). Концепция "человека экономического" содержит в концентрированном виде методологические принципы неоклассического направления. Концепция политики как обмена имеет не экономический, а политологический характер. Взаимодействие политических субъектов интерпретируется как обмен определенной политической субстанцией, политическими полезностями.
Канке В.А. Философия экономической науки / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 303.
Международная политическая экономия — это раздел теории международных отношений, в котором исследуются их экономические аспекты. В первую очередь представители международной политической экономии интересуются вопросами либерализации и протекционизма, воздействия политических факторов на процессы экономической глобализации, функционирования международных экономических организаций. Иногда используется термин “глобальная политическая экономия” — в основном его применяют представители марксистских школ. Таким образом, в отличие от новой политэкономии, объединенной в первую очередь методом, международная политическая экономия объединена предметом исследований. Она является уникальной дисциплиной, в рамках которой представители внешнеполитического реализма, либерализма и марксизма, сторонники теории рационального выбора и социального конструктивизма могут достаточно свободно дискутировать между собой (подчеркнем, что сама история теории международных отношений в США связана с “великими дебатами”). В то же время международная политическая экономия в большей степени, чем остальные дисциплины, развивается не под влиянием внутренней логики, а учитывая изменения в мировой политике, наблюдаемые учеными. Для экономистов, впрочем, “работы, выполненные в рамках международной политической экономии, во многом остаются terra incognita”52.
В настоящее время влиятельным аналитическим инструментом международной политической экономии является концепция “политики открытой экономики”. Исследование формирования политических рамок международных экономических отношений включает три элемента: изучение позиций акторов, то есть корпоративных игроков, с точки зрения их позиционирования в мировой экономике относительно тех или иных мер экономической политики; изучение институтов политики, в которых оформляются позиции акторов; изучение переговоров между государствами в отношении данных мер экономической политики с учетом влияния акторов, артикулирующих свою
425


Раздел 10
позицию через институты. Противовесом сближающейся с неоклассической теорией ОЕР является “неортодоксальная международная политическая экономия”, или “глобальная политическая экономия”, в основном опирающаяся на марксистские традиции. Однако противоречий между этими двумя направлениями в исследовании международных политико-экономических проблем куда меньше, чем между экономистами мейнстрима и неортодоксальных школ53.
Сравнительная политическая экономия включает в себя, прежде всего, исследования, направленные на сопоставление существующих в различных государствах политико-экономических систем. Наибольшее внимание в рамках сравнительной политической экономии уделялось так называемому анализу “вариантов капитализма”. Данный подход рассматривает различные национальные альтернативы организации экономической системы и их взаимосвязи с политическими режимами, а также сравнительные институциональные преимущества различных национальных систем. Как следует из самого названия, речь идет о сопоставлении политико-экономических систем различных стран с рыночной экономикой. Конечно, в сравнительной политической экономии большое внимание уделяется фактору глобализации. Однако для данного направления интерес представляет не столько процесс глобализации как взаимодействия множества игроков, сколько каналы его воздействия на национальные политико-экономические системы с учетом их специфических особенностей, причем подчеркивается, что специфический характер институциональных систем отдельных государств сохраняется и в глобальную эпоху54.
10.3. 	Фактор власти в экономике
До сих пор основным из рассмотренных нами методов “наведения мостов” между политическими и экономическими проблемами являлось включение в анализ в явном виде процессов, которые традиционно составляют предмет политических исследований (или изучение последних с помощью экономического инструментария). Однако вполне можно представить себе и альтернативный подход: не дополнять экономические модели политическими процессами, а рассматривать экономические процессы как политические. Суть идеи состоит в том, что игроки, традиционно относимые к экономическим, на самом деле во многих случаях в своих действиях следуют логике и выполняют функции, свойственные политическим игрокам. В этом случае только “политико-экономический” подход оказывается способным порождать сколь бы то ни было корректные утверждения относительно поведения экономических игроков в принципе, а предметом анализа должна являться не экономическая или политическая, а политико-экономическая система.
Попытки описания экономических процессов как политических связаны с многочисленными попытками сформировать в качестве альтернативы суще¬
426


Экономика и политика
ствующей экономической теории теорию экономической власти, основанную, впрочем, на довольно специфическом понимании “политического” — на представлении о политике как системе властных отношений и борьбы за власть. В принципе экономисты мейнстрима всегда избегали термина “власть”, опасаясь его предельной расплывчатости и неопределенности. В определенной степени укоренилось лишь понятие рыночной власти (market power) в теории отраслевых рынков и переговорной власти (bargaining power) в теории игр. Однако проблема экономической власти остается одной из основных тем неортодоксальной экономической теории, активно критикующей мейнстрим за отказ от учета данного параметра экономической жизни55.
В неортодоксальной традиции существует несколько конкурирующих подходов к понятию “экономическая власть” и его характеристикам. Прежде всего фактор власти является ключевым в радикальной политической экономии (основанной на марксистской традиции)56 и в некоторых направлениях экономической социологии, а также в традиционном (“старом”) институционализме57. В числе основных концепций власти в экономике можно назвать работы П. Бардхана, Дж.К. Гэлбрейта, Дж. Дози, В. Ойкена, Ф. Перру, Я. Такаты и В. Штютцеля. Можно сказать, что в неортодоксальной экономике подавляющее большинство школ (кроме, разве что, отрицающей экономическую власть неоавстрийской) создавали собственные концепции власти в экономике и политического анализа рынков.
Опыт последних лет показывает, что все больше концепций неортодоксальной экономической теории проникает в мейнстрим за счет активного использования математических методов и теории рационального выбора. В отношении исследований власти данный процесс проявляется в меньшей степени, однако в последнее время он становится все более значимым. В какой-то степени возвращением вопросов власти в мейнстрим теории можно считать исследования механизмов принуждения при совершении сделок сторон с конфликтующими интересами (contested exchange)58 и иерархий, то есть, собственно говоря, значительную часть неоинституциональной литературы (хотя сами неоинституционалисты крайне скептически относились к термину “власть”). Сегодня интеграция концепции власти связана, прежде всего, с теориями конфликта и анархии: в них экономические агенты сталкиваются с альтернативой инвестиций в производство или в насилие. Власть в данном случае понимается как вероятность выигрыша в возможном конфликте. Другие исследования рассматривают свойства общего равновесия в основанных на власти экономиках или властных отношений в корпоративных иерархиях.
Все больше внимания уделяется механизмам формирования властных отношений в экономике. Здесь можно выделить две перспективы: доминирующее в современных исследованиях мейнстрима представление о власти и иерархии как результате обмена, в рамках которого один рациональный игрок “уступает” другому полномочия по принятию решений, и предложенную Г. Акерлофом модель, предполагающую формирование власти как результа¬
ті


Раздел 10
та небольших уступок, “близоруких” агентов, в итоге ведущих к возникновению нежелательного для них первоначально подчиненного положения59.
В любом случае можно надеяться, что модели экономики власти в обозримой перспективе смогут стать стандартной частью политико-экономических исследований. В этом контексте заметим: если с точки зрения позитивной экономической теории интеграция политических процессов в существующие модели однозначно является преимуществом, то для нормативной теории, а в еще большей степени — для консультирования политико-экономические исследования представляют собой серьезный вызов. Действительно, традиционно главным объектом рекомендаций экономистов (и более абстрактных, формулирующихся теоретиками, и прикладных, в рамках политического консультирования) являлось государство. Политико-экономические модели ставят такой подход под сомнение, поскольку сама суть их в эндогенизации действий государства; если государственная политика определяется исходя из параметров модели, она никак не может использоваться для улучшения этих параметров.
Конечно, в экономической науке сформировалось несколько подходов к решению этой проблемы (для политологов она в принципе не является новой, поскольку “эндогенность государства” лежит в самой основе их дисциплины и, естественно, не вызывает таких дискуссий). Упрощенно можно говорить о четырех направлениях. Первое из них вообще отрицает возможность консультирования на основе политико-экономических моделей. Нормативные рекомендации могут формулироваться, но при этом исследователь должен четко осознавать, что не существует никаких возможностей реально воплотить их в жизнь, поскольку поведение политиков целиком и полностью определяется их собственными интересами и политическим процессом. Соответственно, главной задачей науки становится позитивный анализ политико-экономических явлений. В чистом виде число приверженцев данной позиции, однако, невелико, что связано с особым восприятием “миссии” научных исследований в сообществе ученых60.
В современном обществе некрупное сосредоточение ресурсов под контролем одного предприятия дает власть над людьми, а способность фирмы — лишить публику тех благ, без которых она не может обойтись... Для власти над людьми нужен не только контроль над ценой продукта, но и возможность навязывать разные условия разным клиентам. Однако эта возможность не прямо связана с размером фирмы и даже необязательно связана с монополией, хотя она может оказаться в руках у монопольного производителя, велик или мал, если только он волен продавать разным покупателям на разных условиях... Следует ограничивать и власть монополиста, и власть правительства.
Хайек Ф.А. фон. Право, законодательство и свобода: современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Ф.А. фон Хайек. — М. : ИРИСЭН, 2006. — С. 402.
428


Экономика и политика
Второй подход предполагает своеобразное ограничение эндогенности политики. Иначе говоря, для целей консультирования строится своеобразная “ограниченная” модель, в которой определенный уровень политических решений (как правило, тот, на который в явном или косвенном виде направлен нормативный запрос) выступает в качестве экзогенного фактора. “Ограничитель” устанавливается не в соответствии с теоретическими или эмпирическими выводами, а исходя из конкретной ситуации. Собственно, в научных исследованиях провести грань достаточно сложно, и она остается во многом предметом вкусовых предпочтений конкретного исследователя; в прикладном консультировании она четко задана получателем работы. Возвращаясь к приведенному примеру: экономист может консультировать министра по вопросам снижения коррупции в его ведомстве, предполагая, что министр действительно в этом заинтересован (и тем самым сознательно исключая из своего анализа тот факт, что сам министр может быть эндогенизирован в модели и, возможно, является важным получателем коррупционного дохода). Наверное, именно данный подход сейчас доминирует среди тех ученых, которые занимаются политико-экономическими исследованиями. В последнее время данное представление о консультировании с учетом политико-экономических моделей получило название “нормативного поворота” в теории общественного выбора61.
Однако если вспомнить, что ограничение эндогенизации носило искусственный характер, то неизбежно возникает вопрос: а можно ли при помощи подобного консультирования добиться каких бы то ни было эффективных результатов? К тому же нельзя забывать один из важнейших выводов австрийской экономической школы: реальными проблемами “воплощения” тех или иных экономических идей являются как раз не концептуальная разработка оптимальных механизмов, а технические аспекты их воплощения в жизнь. Поэтому сознательное исключение некоторых аспектов из анализа может привести к полной нереализуемое™ модели, или, что еще хуже, к реализации с серьезными искажениями, на деле ухудшающими ситуацию. Ведь, согласно выражению Д. Кинга, наука нужна чиновнику, как пьянице — фонарный столб: не для освещения, а для поддержки. Иначе говоря, исследователь должен быть готов к тому, что его рекомендации будут искажены до неузнаваемости и к соответствующему ущербу для своей репутации. К тому же ограничение эндогенизации является, по-видимому, основой для постоянной критики со стороны политиков в адрес исследователей-консультантов, “не желающих” учитывать “реалии политического момента”. Ведь эти реалии и являются тем, что было сознательно “отсечено” для целей консультирования. Неслучайно некоторые попытки конструирования новой политической экономии ориентируются именно на поиск оптимального политического выбора с учетом заданных ресурсов62.
Третий подход в полной мере эндогенизирует политические действия, но смещает сам фокус консультирования: в соответствии с популярной в Германии формулой, происходит переход от консультирования политиков к консультированию широких общественных групп по вопросам политики. Иначе
429


Раздел 10
говоря, главным получателем консультации экономиста становится общество, его граждане, а задачи консультирования напрямую переплетаются с задачами просвещения63.
Скорее всего наибольший интерес данный подход вызывает в связи с постоянно растущим материалом эмпирических свидетельств в пользу того, что современная экономическая теория воздействует на реальный мир не столько за счет “рационального” усвоения ее рекомендаций, сколько за счет формирования культуры и определенных общественных представлений. В связи с этим А. Рубинштейн иронически замечает: “Как и хорошая волшебная сказка, хорошая модель может оказать огромное влияние на реальный мир не за счет консультирования или прогнозирования будущего, а за счет воздействия на культуру”64. В промышленно развитых странах такие модели, как “стратегическая торговая политика” (из сферы международной экономики) или “ядер- ное сдерживание” и “демократический мир” (из сферы теории международных отношений и формальной политологии), являются яркими примерами теоретических концепций, получивших “плоть и кровь” и ставших реальным фактором развития политико-экономических процессов65.
Конечно, и такая реакция на вызов политико-экономического моделирования не лишена недостатков. Прежде всего, она требует от исследователя активного участия в неисследовательской просветительской работе или даже в политической деятельности. Между тем специализация на политике или на публицистике требует наличия соответствующих сравнительных преимуществ. Конечно, есть примеры талантливых ученых, являвшихся блестящими публицистами и активными общественными деятелями. Но в принципе совпадение сравнительных преимуществ не является обязательным, речь, скорее, идет об исключении. А в этом случае исследователь, получивший значимые результаты, окажется, скорее всего, не способен к их распространению; тот же, кто специализируется на популяризации, не сумеет получить значимых результатов. Соответственно, необходимым становится создание “цепочки” передачи информации от ученых к широким кругам общества, однако здесь могут возникнуть проблемы искажения и упрощения выводов.
Согласно четвертому подходу, экономисты — это прежде всего консультанты государственных органов, однако для продвижения тех или иных рекомендаций экономист должен сам стратегически структурировать свою консультационную деятельность. Иначе говоря, консультанты должны сами исходить из того, что реакция политиков будет искажена их интересами и стимулами, и соответственно изменять содержание своих консультаций для достижения собственных целей. Например, для консультанта может оказаться целесообразным выступать в качестве “алармиста”, сознательно завышая масштабы угрозы, чтобы заставить политического игрока принять целесообразное решение.
Проблема, впрочем, состоит в том, что “эндогенизировать” в рамках модели можно не только действия политиков, но и действия консультантов. Соб¬
430


Экономика и политика
ственно говоря, на сегодняшний день уже существует литература в области “политической экономии консультирования”, где поведение консультантов определяется множеством целей, в том числе и поиском ренты. То же сознательное завышение угроз может являться инструментом получения дополнительного финансирования исследований. Не говоря уже о том, что в реальности экономист, очевидно, сам не является полностью беспристрастным, во многих случаях руководствуясь своими идеологическими воззрениями66.
Традиционно консультирование в экономической теории рассматривается как априори эффективный процесс (в отличие от “дескриптивных” подходов к анализу консультирования, свойственных другим наукам), однако сегодня ситуация меняется. Данные исследования в традиции дизайна механизмов рассматривают ситуацию, когда эксперты должны информировать лицо, принимающее решение, о реальном “состоянии мира”. При этом эксперты стремятся исказить информацию в соответствии с собственными предпочтениями. Предполагается, что коммуникация не вызывает дополнительных издержек. Существует множество механизмов, позволяющих в такой ситуации лицу, принимающему решение, максимизировать поток информации от экспертов67. Проблема, однако, состоит и в том, что консультирование в реальной политике нередко приводит к недостаточным или избыточным инвестициям в производство информации, в конечном счете снижающим действенность политической системы68.
Если учесть, что “экономика экономики” моделирует развитие самой экономической науки с помощью инструментария рационального выбора, причем во многом по аналогии с политико-экономическими моделями, представление об “эндогенном” характере поведения консультантов можно считать достаточно разумным. Важно то, что, если политик сам предполагает, что консультант ведет себя стратегически, это изменит его реакцию на “советы”, сведя на нет эффекты стратегического поведения, но, возможно, причинив непоправимый вред репутации консультанта.
10.4. 	Рынок и политика
Каждая из теоретических традиций в экономической теории вырабатывает свою модель трех основных составляющих практической философии — этики, политики и экономики. В первой традиции они описываются через понятия эвдемонизма, телеократии, планового хозяйства, во второй — через понятия деонтологии, номократии, рыночной экономики. В контексте последней политическим идеалом представляется нейтральное правовое государство. “Рыночная экономика понимается как нецентрализованная координация в рамках единого хозяйственного механизма спроса и предложения по правилам рынка или как “индивидуальное экономическое планирование”69, — отмечает П. Козловски.
431


Раздел 10
Рыночный механизм не может опираться на инвариантные цели. В противном случае он оказывается не в состоянии выполнить свою специфическую экономическую задачу — оптимальное удовлетворение возможных потребностей в условиях ограниченного числа средств и целей. Если мы определяем экономику как такую часть совокупной общественной системы, которая должна открывать и удовлетворять неистинные, субъективные, преходящие, в высшей степени вариативные потребности, то в случае характеристики экономики через ограниченное число целей и потребностей она оказывается не в состоянии выполнять те функции и задачи, которые осуществляются ею в развитом и дифференцированном обществе. На экономику как подсистему общества должна распространяться характеристика, которую Н. Луман дает обществу в целом: “Будущее более не закупорено пробками истинных, заранее заданных целей: оно бесконечно открыто, содержит в себе возможностей больше, чем может воплотить в действительность”70.
Рынок дает информацию о том, что может быть воспринято как ожидание и в какой степени эти ожидания поддаются трансформации. Централизованное предвосхищение всех рыночных решений мыслится лишь как принудительное. Оно с необходимостью оказывается ошибочным и наносящим ущерб решениям, которые исходят от индивида. Будущее и временные предпочтения отличающегося сложностью общества нельзя предвосхитить во всех их частностях. Такое предвосхищение оправдывается лишь, если охватывает краткий промежуток времени и ограниченный круг связей. Общественное развитие в целом нельзя установить заранее, его можно вывести, только прогнозируя индивидуальные проекты индивидов и их осуществление. Поэтому большая сложность системы является основанием не для большего планирования, а для расширения опыта и обучения. Последнее же возможно при наличии децентрализованного, немонополизированного и высокоцентрализованного способа получения и обработки информации. Поскольку чем сложнее система, тем меньше возможность предвидеть ее развитие, требование централизованного ее управления и планирования является противоречием в определении. Структура современного общества достигла именно такой степени сложности, поскольку оно развивается как бесконечная вариативность индивидуальных прогнозов и проектов, как приспособление к необходимым, случайным и желаемым ситуациям, как реакция на них, а не на основе централизованного планирования и прогнозов. Поэтому требование сознательного планирования экономических процессов, исходя из сложности современного общества, заведомо не выполнимо. Ценой его осуществления станет социальный регресс, то есть устранение достигнутой сложности и разнообразия возможностей для действий. Скорее, следует стремиться к созданию такого экономического порядка, который будет способствовать развитию приспособленческих свойств индивида к постоянно изменяющимся условиям окружающего социального мира. Таким порядком и является рынок, как он представлен в каталлаксиче- ской модели экономики71.
432


Экономика и политика
Рынок является институтом свободного обмена в условиях всеобщих и всесторонних договоренностей и уступок. Рыночный способ организации человеческой деятельности может применяться и в других, неэкономических сферах общества. Рынок в строгом смысле слова является не только экономическим принципом взаимодействия, но его универсальной парадигмой, в соответствии с которой при строго определенных условиях можно создавать на практике и описывать в теории политические, научные и прочие “рынки”. Рыночные общества, конститутивными элементами которых являются обмен, договорная свобода и автономность частного права, в меньшей мере детерминированы экономическими реалиями общественного производства, чем общества, развивающиеся как производные от интенсификации производства и централизации планирования72.
Рынок как опосредование и связь между свободно конкурирующими индивидами допускает правомерность любых мотивов и целей, при условии их соотносимое™ с мотивациями и целями всех остальных участников обмена. Нет приоритетных целей и мотивов, только из сходства желаний и стремлений других людей после формирования рынка вырастает некая иерархия циркулирующих на рынке благ, в соответствии со спросом на эти блага, но без учета их эстетических, моральных, рациональных измерений. Несмотря на эту дифференциацию “массовых” благ, рыночный процесс в основе своей открыт для всех возможных типов целей, благ, желаний, действий. Договорная свобода предполагает в качестве своего норматива возможность договора и сотрудничества между участниками рыночного обмена. Способность и готовность к сотрудничеству в условиях рынка возрастает и приобретает абстрактный характер, так как на рынке личностные и статусные отношения заменяются денежными отношениями73.
Индивиды могут организовывать свое сотрудничество и взаимодействие без учета статуса, склонности и т. п., но исходя лишь из формальных ожиданий выгоды и рациональных критериев эффективности. Этим обусловлена рациональность рыночного хозяйства, в рамках которой “работают” не социальные критерии соответствия, справедливости, пропорциональности, а критерии эффективности, взаимного согласования и участия. Рынок способствует достижению консенсуса, поскольку он нивелирует социальные различия. Консенсус между участниками и партнерами по договору в условиях рынка возможен потому, что все вопросы рассматриваются сквозь призму денежных отношений, только во взаимосвязи с ними мыслится и перспектива достижения консенсуса. Каковы политические и религиозные пристрастия другого, для партнеров по договору не имеет значения, отказ от их учета является предпосылкой заключения сделки. В расчет принимаются только эффективность и экономическая выгода. При этом следует помнить, что в любом экономическом взаимодействии присутствует момент монополизма, поскольку люди взаимодействуют друг с другом, следуя определенным, характерным для данного момента, установкам.
433


Раздел 10
Экономика — это всего лишь одна из сфер обмена, рынком называется определенная форма его организации в соответствии с известными рациональными и нормативными предпосылками. Главная их детерминанта — чаще всего деньги. Деньги являются предпосылкой выхода на рынок и средством обмена, критерием оценки и стабилизации экономики, деньги есть ее “god term” (определяющий, вездесущий “бог”).
Римляне назвали Юпитера Пекунием, так как ему принадлежит все. “Только в буржуазном обществе роковое присутствие вездесущего Бога было вытеснено роковым присутствием денег”74. Деньги определяют все взаимодействия в хозяйственных процессах. Время как параметр действия в экономике соотносимо с денежным его измерением, поскольку капитал и кредит — это то же время. Время становится управляемым через денежные измерения. Стоимость и цена товаров и благ сегодня по отношению к стоимости и цене товаров и благ в будущем также калькулируются деньгами: ведь все предшествующие достижения посредством денег либо ликвидированы, либо капитализированы. Временной континуум не только обозреваем, он поддается исчислению. Масштабы сегодняшнего потребления и потребления в будущем можно подсчитать при помощи денег.
Рынок науки и рынок политики лишены таких операционистских критериев измерения и оценки, но все-таки они могут рассматриваться как рынки. Хотя оба рынка подчиняются правилам обмена и консенсуса, их рациональные критерии, условия вхождения в них различаются. Применительно к науке условия вступления в рынок определяются сообществом ученых, критерием оценки и средством обмена является истина, а гарантией качества и ценности служит научный престиж.
Спрос — это проблема не денег, а престижа, т. е. прошлых, капитализированных успехов на пути достижения истинных знаний; особым образом складываются отношения между продавцом и покупателем, поскольку каждый ученый является одновременно и продавцом, и покупателем одного товара (блага); но в процессе предложения научных достижений критерий спроса на них изменяется. Это, естественно, может привести к деформации спроса, порождающей большие сложности, чем, скажем, те, которые обусловлены разной покупательной способностью на экономических, хозяйственных рынках. Научные школы могут формировать свой собственный спрос, причем рынки науки — сокращаться в ситуациях, когда предложение формирует спрос, а вновь пришедшие на рынок сталкиваются с монопольной, закрывающей все пути, ситуацией75.
Свою концепцию гносеологического анархизма предложил П. Фейерабенд, прежде всего как антитезу вышеописанной ситуации. Он стремился превратить существующий рынок научной продукции в механизм подлинно рыночной конкуренции, отмеченный признаками экономического потребительского суверенитета76. Не производители научных идей, а те, кто их потребляет, — потребители должны теперь определять ценность научной идеи или концепции. Недостатком в аргументах П. Фейерабенда можно считать тот факт, что
434


Экономика и политика
он не учел следующего: в науке чаще всего только ученый может адекватно понять, в каких целях и как может быть применена теория. Вопрос об истинности научной идеи не может решаться на основании демократического соглашения потребителей по схеме “one man — one vote” (что характерно для политики) или “one dollar — one vote” (что принято в экономике), а требует квалифицированного соглашения, предполагающего изначальное владение истиной, знание ее участниками рыночных отношений. Но несомненной заслугой П. Фейерабенда остается то, что он указал на опасность ситуации, в которой производитель сам решает, что обладает ценностью в области научных идей, а что — нет; потребовал открыть рынок научной продукции для посторонних в официальной науке людей, предложил нетрадиционный, неконвенциональный метод противодействия процессам монополизации рынка научной продукции самой наукой77.
Одним из первых исследователей, кто показал соотносимость между демократической борьбой партий в политике и экономической конкуренцией, а также возможность применения рыночных категорий в политике, был Й. Шумпетер.
Эта проблематика детально разрабатывалась впоследствии многими авторами. Аналогии, прослеживающиеся между экономическим и политическим предпринимательством, избирательным и потребительским суверенитетом, подтверждают плодотворность применения концепции рынка к анализу демократического политического процесса.
Для всех этих рынков — экономики, науки и политики — характерно то, что они не поддаются финалистской интерпретации, как сферы деятельности по осуществлению изначально заданной цели. Они не реализуют материальных или целерациональных установок, а являются способами, которые при наличии рациональных критериев (измеряемая деньгами эффективность в экономике, истина — в науке, интеграция — в политике)78 только и делают возможными формирование и формулировку истинных представлений о целях и средствах их достижения. Используемые ими средства и критерии настолько формальны и всеобщи, что допускают новые решения и новые приоритеты. Они обеспечивают способность подсистем, их составляющих, к трансформации и обучению.
Любое содержательное (предметное) определение целей и критериев ведет к ограничению деятельностного потенциала системы, к потерям. Если экономика исходит из определенных целей производства (“примата тяжелой индустрии”) или политических установок; если наука преследует определенные поисковые цели (“существенность”), а политика ориентирована на приоритеты интеграции (“политика в классовых интересах”), то можно достичь кратковременного успеха применительно к какой-то одной цели79, при этом игнорируя все остальные цели, что не способствует оптимальному развитию системы в целом.
435


Раздел 10
10.5. 	Власть и политика в глобальной экономике
Несмотря на динамику глобализационных процессов, основной “геополитической единицей” современности выступает национальное государство, как хозяйствующий субъект и основной актор международных отношений80. Государства по-прежнему выступают как субъекты международной арены, вступающие во взаимодействие друг с другом и “относящиеся” друг к другу тем или иным образом. Как феномен, государство, по сути, является масштабной проекцией парадигмы социальных связей вообще, воплощающей в себе “потребность в какой-либо власти”” (Дж.Дъюи) и предупреждение “войны всех против всех” (Т. Гоббс). Всякое государство, локализовавшись однажды геополитически, “обнаруживает” себя в окружении государств-визави, факт существования которых заставляет с собой считаться, и необходимость вступления в отношения с которыми является естественной потребностью. Сущность государства такова, что если на внутренней арене оно выступает в роли “попечителя” и “гаранта”, то на внешней — прежде всего, в качестве “контактора” (исключая случаи протектората). Отношение к государству-визави, как правило, формируется на основе отношения к государствообразующей нации — даже в случае декларированной сверхнациональной сущности государственного образования81.
Другое государство всегда воспринимается как “пред-стоящее” (М. Хайдеггер), и, принимая во внимание роль экономических, демографических, политических и этнокультурных факторов, всегда представляет собой большую или меньшую угрозу (точно так же, как личность-визави, группа-визави и нация-визави). В силу этого основной целью всякого государства будет являться максимально возможная оптимизация собственных “жизненных шансов” (Р.Дарендорф), сохранение себя, своей территории, ресурсов и своего символического универсума. Способы достижения этого можно называть как угодно — “баланс сил”, или “баланс интересов” (второе есть, скорее, эвфемизм первого, а не “качественно новое состояние”), но эгоистическая сущность государства является доминирующим фактором в определении его целей формулирования интересов. Характерной особенностью современного мира является то, что государства сегодня вынуждены отстаивать не только свою территориальную целостность и политико-экономическую независимость, но и свои символические универсумы, подвергающиеся в условиях “информационной эпохи” постоянной экспансии со стороны различных форм культурной унификации, “символическому насилию” (П. Бурдъе), получившему статус фактора международных отношений82.
Взаимные символические ряды в межгосударственных отношениях формируются исторически и онтологически. Созданные представления транслируются от поколения к поколению через социальную память и оказывают свое влияние на взаимодействие государств в новых исторических условиях. Факт противостояния и необходимость сосуществования влекут вместе с тем за со¬
436


Экономика и политика
бой перманентную корреляцию интересов и реальных возможностей. Оппонирующие символические универсумы, культивирующие и оберегающие престиж или пафос государств, стремятся к выживанию и используют для этого все доступные средства, включая экспансию своего “образа жизни”, то есть паттернов поведения, мышления и мироощущения. Естественно, что всякая интервенция символического комплекса, осуществляемая как прямыми, так и опосредованными методами, встречает более или менее сильное сопротивление со стороны комплекса государства-визави, преследующего точно такие же цели. Мотивация естественна — пространственное расширение именно твоего варианта смысловых интерпретант расширяет, фактически, и твою ойкумену, твой “жизненный мир” увеличивается за счет приобретения новых “территорий манипуляторной сферы” — понятных, доступных и подвластных тебе. Поэтому несут свое понимание демократии в широкие международные массы Соединенные Штаты, поэтому же занимался ревностным прозелитизмом своего понимания социализма Советский Союз, и поэтому же существует институт религиозного миссионерства83.
Согласно одному из существующих мнений, экономическая теория служит экономической политике тем же, чем естественные науки служат для практической деятельности, — она помогает политикам выбирать нужные средства для достижения своих целей... Однако многие ученые... утверждают, что между экономической теорией, политикой и ценностями существует куда более сложная связь. Запросы и интересы политиков или частных предпринимателей влияют на то, какими вопросами задаются социальные теоретики, а также на то, какой круг решений они рассматривают. Это влияние может быть совсем простым: в конце концов, экономисты тоже люди, их соблазняют деньги и престиж. Влияние может быть и более тонким, таким, например, как стремление избегать тех научных методов или выводов, которые традиционно считаются в обществе “неразумными” или “безответственными”... Из-за того, что политики редко обращаются к экономистам с четко сформированными целями, экономисты могут играть существенную роль в определении целей.
Хаусман Д. Предисловие / Д. Хаусман // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. — С. 34.
Относительная гуманизация современного мира, выражающаяся в осуждении войн как средств политики, в декларации права народов на самоопределение, не повлияла, в принципе, на исходные факторы конфликтогенности мира, то есть — на потребности в дешевой рабочей силе, в рынках сбыта и сырья, на амбициях и стремлении утверждения своего “места” и увеличения “возможностей”. Наряду с этим условия современного мира таковы, что, исходя из его высокой интегрированности, взаимопроницаемости и развития средств массовой коммуникации, экспансионистски ориентированные государства обретают возможность реализации своих устремлений и интересов на новом, более опосредованном и сложном уровне. Для того, чтобы заставить то или иное го¬
437


Раздел 10
сударство или группу стран следовать в русле определенных предпочтений, часто достаточно использовать символическое давление. Осуществляться оно может как через различного рода политические, экономические и военные международные организации, так и через экспансию смысловых комплексов. Таким образом, как уже говорилось выше, “символическое насилие приобретает статус влиятельного фактора международных отношений. П. Бурдье, рассматривая феномен “легитимного”, или “правильного” языка, вводит такие понятия, как “лингвистический рынок” и “держатели лингвистического капитала”. Именно последние, согласно французскому социологу, “определяют законы ценообразования лингвистического рынка”, который через разработанную систему санкций обеспечивает легитимизацию “официального языка”, то есть определяет наиболее ценный и должный вокабуляр, отклоняющийся от нормы84. Наряду с этим П. Бурдье говорит о феномене символической власти, “конституирующей данность через речь, заставляющей людей видеть и верить, подтверждающей или трансформирующей видение мира и тем самым воздействующей на мир. Это почти “магическая власть, дающая возможность обрести эквивалент того, что обретается силой, физической или экономической”85. Мыслитель рассматривает феномены “символической власти” и “лингвистического рынка” применительно к дифференциации социального пространства и диспозиций агентов, опираясь, в частности, на марксистское понимание доминирующего класса как стремящегося в целях удержания своего положения к приданию статуса “всеобщности” своим воззрениям и своей культуре. Доминирующий класс, таким образом, реализует символическую власть через символическое же насилие как опосредованное принуждение людей не только к определенному виду электорального поведения и политической культуры, но и к определенным образцам потребления, производства, отдыха ит.д., создавая и распространяя в обществе набор предпочтительных суждений и категорий очевидности. Более того, держатели символического капитала, являющиеся основными заказчиками идеологической продукции, следят, по мнению П. Бурдье, за тем, чтобы и символическое насилие трактовалось его адресатами совершенно определенным образом, то есть не как таковое, поскольку только в этом случае оно будет действительно эффективным. Соответственно, “идеологическая продукция тем действеннее, чем более она способна представить аморальной или незаконной любую попытку редуцировать ее до ее истинного содержания. Способность обвинить всякое исследование идеологии в идеологичности есть специфичная характеристика доминирующей идеологии: оглашение скрытого содержания дискурса является скандальным, поскольку оно высказывает то, что “ни в коем случае не должно быть оглашено86.
Похожие идеи формулировал и американский исследователь X. Данкан, писавший о том, что “величайшая социальная революция XX в. имела место именно в коммуникации, средствах, с помощью которых власть предержащие создают и контролируют образы, или наименования, и легитимизируют тем самым свою власть... Идеологии являются символическими формами, они есть наименования, и тот, кто создает и контролирует эти имена, контролирует
438


Экономика и политика
наши жизни. Любой “справочник революционера” говорит о том, что первым шагом в захвате власти является приобретение контроля над всеми символами власти и средствами коммуникации. Мы можем взять власть силой, однако наше поведение определяется именно образами, используемыми в повседневной коммуникации, и тот, кто контролирует создание и распространение этих образов, контролирует общество”87.
Эти положения вполне применимы к анализу сегодняшней международной системы. В условиях глобализации совершенно явно возникает и глобальный лингвистический рынок с совершенно определенными держателями лингвистического капитала, относящимися прежде всего к “социокультурной модели”, которая и определяет процессы “ценообразования” на данном рынке. Соответственно, содержание “легитимного” вокабуляра (“наименований”) и набор категорий очевидности отражает главным образом интересы данной группы “лингвистических акционеров”. “Правильный” язык современного мира включает такие понятия, как “демократия”, “права человека”, “свободный рынок”, “равенство”, “гражданское общество”, “конкуренция” и т. п., являющиеся фактически категориями очевидности значительной части сегодняшнего мирового сообщества. Совершенно очевидны как стремление доминирующей группы дезавуировать все, расходящееся с данным вокабуляром, стигматизировать его как “неправильное”, “негуманное” или даже “чудовищное”, так и активное использование соответствующей риторики для достижения своих вполне конкретных целей — то есть удержания доминирующих позиций. Таким образом, для легитимизации военной кампании или революции оказывается достаточным определить неугодный режим в негативных, противоположных “правильному” вокабуляру терминах, как, например, “диктатура”, “нарушающий права человека”, “отсутствие свободы слова” и т. д. Характерно, что политика доминирования в глобализирующемся мире является вполне отработанной и находит часто самую горячую поддержку и в кругах интеллектуалов — представителей “лингвистического капитала”88. Например, целый ряд политических обозревателей самым непосредственным образом призывают сделать все для удержания и усиления доминирующих позиций США или других стран — главных игроков на мировой арене — именно с точки зрения культурного измерения глобализации. “Ведь если речь идет о международной конкуренции идей, нужно приложить максимум усилий для того, чтобы идеи и понятия нашего “цивилизационного” общества доминировали в мире, во-первых, потому, что они на самом деле являются самыми лучшими, а во-вторых — для обеспечения безопасности этого общества”89.
В социальных науках существует столько же концептуализаций глобализации, сколько дисциплин. Все эти подходы и темы представляются вместе с тем вполне релевантными, если рассматривать глобализацию как многомерный процесс, который, как все значительные социальные процессы, осуществляется во множестве сфер существования одновременно. Глобализация может быть понимаема как бесконечный синтез нескольких дисциплинарных подходов. Таким образом, каждое исследование определенного измерения гло¬
439


Раздел 10
бализации требует специфичной концептуализации. В данном контексте можно определить глобализацию как мировой процесс трансформации символов и символических сфер, в ходе которого фальсифицируются, верифицируются, и/или переопределяются существующие в каждом обществе ценности, нормы, социокультурные практики и категории очевидности90. Относительно “легитимных одежд” символической власти и насилия, то они необходимы для их эффективности, именно с их помощью, по мнению П. Бурдъе, приобретается такая составляющая успеха доминирования, как “нераспознание” сущности и характера политики доминирования личностью, группой, обществом в целом.
Символическое насилие может осуществляться личностью, осуществляющей его, и испытываться личностью, испытывающей его, только в форме, ре- зультирующейся в его нераспознании как такового, другими словами, резуль- тирующейся в его признании в качестве легитимного.
Bourdian Р. Ojensozchip and the imposition of Form. Language and Symbolic Power / P. Bourdian. — Cambridge : Harvard University Press, 1991. — P. 140.
Очевидно, что, несмотря на явно доминирующий “западный” характер культурной глобализации, этот процесс далек как от однородности, так и от гармоничности. Символическое насилие с неизбежностью вызывает и символическое сопротивление, по крайней мере, в тех частях мира, которые не позволяют ввести себя в заблуждение относительно легитимности и безупречности основных “товаров” современного “лингвистического рынка”91. Глобализация одновременно объединяет и отчуждает, символизирование и символизация идут здесь рука об руку. Отметим, что в данном контексте “символизирование” представляет перманентный процесс заполнения “чистого опыта”, интеллектуально-эмпирического постижения “истинных сущностей бытия” (Аристотель), приближения мира к человеку. “Символизация” понимается как “прогрессирующая условность”, опосредование отношений мира и человека. И в первом, и во втором случае опосредующие символические конструкты — также и инструмент, и результат данных процессов, первый из которых — субъективация мира, второй — его объективация, становление застывших форм. Первое — это “уход” в мир значимых форм, а второе — объективация мира, его “отдаление”92.
Отчуждаются от глобального рынка экономические территории (“исключенные сегменты”, по выражению М. Кастелъса), личности отчуждаются от комплекса собственных социальных идентичностей. “Отличительной чертой символического доминирования, — говорит П. Бурдъе, — является то, что оно внушает тем, кто подчиняется ему, представление, бросающее вызов привычной дихотомии свободы и ограничения”93. Это наблюдение как нельзя лучше соответствует сложившейся ситуации с оценкой проблемы идентичности и свободы в глобализирующемся мире. Например, Э. Гидденс утверждает, что
440


Экономика и политика
“традиция и обычай все более ослабляют свое воздействие на наши жизни”, и это положительный, согласно автору, процесс, поскольку он “предоставляет человеку невиданный до того уровень личной свободы”94. С точки зрения М.Б. Лъосау “глобализация должна только приветствоваться, поскольку невероятно расширяет горизонты индивидуальной свободы”95. Сходное мнение высказывает и 77. Бергер, когда пишет, что “на культурном уровне возник серьезный вызов плюрализма: разрушение само собой разумеющихся традиций и появление возможности выбора среди верований, ценностей и жизненных стилей. Представляется обоснованным сказать, что этот процесс ведет к увеличению как индивидуальной, так и коллективной свободы. Вряд ли тот, кто ценит свободу, будет порицать это развитие, несмотря на его цену”96.
Вместе с тем “человечество должно расширить свое понятие о культурном наследии за счет включения в него нематериальных феноменов, таких как традиция и обычай, наряду с великими монументами и памятниками природы”, выказывая в то же самое время беспокойство по поводу того, что “культурная идентичность и выражение, испытывающие разнообразные вызовы со стороны процессов глобализации, могут привести к отрицанию разнообразия, следовательно, культура может быстро оказаться связанной с конфликтом”97. Таким образом, больше не очевидно — положительным или отрицательным явлением выступают культурные традиции (а, следовательно, идентичность); никто не может с определенностью сказать, является ли культурное разнообразие фактором, преимущественно поддерживающим глобализацию, или наоборот, главным источником антиглобалистского движения? Очевидно, конфликт на символическом уровне глобализации будет в ближайшее время только усиливаться. Со слов Ж. Бодрийяра, “нет никакого “столкновения цивилизаций” или религий... На самом деле, мы видим победоносную глобализацию, сражающуюся против себя самой... это сам мир, земной шар сопротивляется глобализации”98. Основной причиной этой борьбы Ж. Бодрийяр считает (в отличие от цитировавшихся выше авторов) внутренне присущую глобализации угрозу свободе, которая “уже тускнеет в умах и обычаях, и либеральная глобализация приходит в абсолютно противоположной форме — полицейского государства, тотального контроля, террора, основанного на средствах “закона и порядка”. Разупорядочение (deregulation) приводит к максимуму ограничений и запретов, родственным ограничениям и запретам фундаменталистского общества”99. Достаточная обоснованность выводов Ж. Бодрийяра подтверждается тем, что, с точки зрения символической составляющей социального мира, значения символов для индивидуальной и прочих идентичностей, глобализация представляет собой действительную угрозу “частным” символическим сводам, будь то уровень личности или государства, а значит, и угрозу свободе, как общественной, так и индивидуальной. Роль символов и “держателей символического капитала” здесь трудно переоценить. Характерно в этой связи, что понятие “лингвистического рынка” 77. Бурдъе перекликается с понятием “глобального разговора” {global speak). Здесь имеется в виду, что “глобализаторы” используют специфичный вокабул яр, основанный на структуре разделяемого
441


Раздел 10
опыта и общих перспектив, включающий понятия, почерпнутые из областей социальной науки, прав человека, рынка и мультикультурализма. “Этот во- кабуляр обеспечивает условия, благодаря которым создается власть глобальных предписаний и легитимизируются его частные инструментальные цели... Если эпистемологическая власть глобальных элит основана на языке социальной науки, то моральная власть опирается на язык универсальных индивидуальных прав и потребностей”100. То есть речь идет о стремлении глобальных элит опять-таки “придать статус всеобщности” своим собственным ценностям и воззрениям, что должно обеспечить символическое насилие необходимой “ненавязчивостью” и легитимностью. Категории очевидности, “очевидные” для “глобализаторов”, выступают универсальным мерилом, с которым подходят к оценке всех сопутствующих глобализации явлений и социальной практики вообще. Естественно, что такой подход должен встречать определенное сопротивление — символическому насилию, осуществляемому на глобальном уровне, противостоят как символические барьеры на локальных уровнях, так и “антиглобалистское движение, само приобретающее глобальный характер”101. О символической природе новой глобальной власти и неизбежных символических столкновениях в глобализирующемся мире говорит и М. Кас- телъс102. Таким образом, довольно логичным представляется вывод о том, что если история действительно есть процесс осуществления идеи свободы (Г. Гегель), она в то же самое время есть, фактически, и процесс осуществления “идеи власти”. Причем свобода все более есть свобода творческого акта, духовного раскрепощения индивида, спонтанного и ничем не ограниченного симво- лотворчества, власть же, в свою очередь, характеризуется и измеряется степенью возможности “обращения” в определенную символическую систему и удержания в ней. Тем самым свобода есть символизирование, власть же есть выражение символизации. Глобальная власть есть глобальная символизация.
Представляется, что символические конфликты в глобализирующемся мире будут происходить и в двух основных измерениях, или горизонтах — институциональном и социо-эпистемологическом. Институциональный горизонт глобализации включает в себя такие социальные институты и практики, как религия, идеология, образование и массовая культура. Если конфликтогенный потенциал первых двух институтов довольно очевиден, то последующие два нуждаются, на наш взгляд, в некотором пояснении. Образование вообще и высшее образование, в особенности, функционирует как агент идеологической и этнической социализации, что неизбежно предполагает противоречия между культурной экспансией глобализации и национальной системой образования с ее ценностями, нормами, представлениями и “скрытой учебной программой”103. Фактически, национальные системы образования поставлены во всем мире перед выбором — или стараться сохранять собственные традиции и стандарты, рискуя оказаться “исключенными”, или уступить экспансии более динамичных и конкурентоспособных образовательных моделей, рискуя утратить определенную часть собственной идентичности. Что касается массовой культуры, то последняя, очевидно, является слабейшим звеном перед ли¬
442


Экономика и политика
цом культурной глобализации. Этот институт, однако, может быть превращен в один из сильнейших форпостов сопротивления, при условии наличия осознанной и мощной политической воли, подкрепленной соответствующей ситуацией в первых двух институтах — религии и идеологии104.
Социо-эпистемологический горизонт культурной глобализации включает в себя социальную идентичность (этническую, религиозную, тендерную, групповую, профессиональную и т. д.); социальные воззрения (восприятие себя, других, внутренней и внешней реальности, когнитивные стили и эмоциональные средства группового выживания, суждения “здравого смысла” и общее мировоззрение); социальную патологию (делинквентность, наркотики, алкоголизм, уровень общей деструктивности) и социальный контроль (средства, используемые данным обществом для борьбы с социальным отклонением). То есть социо-эпистемологическое измерение состоит по преимуществу из категорий очевидности, свойственных той или иной культуре, тому или иному обществу — символических комплексов, отражающих социальную реальность и определяющих стиль восприятия и способ реакций на эту реальность. Собственно, содержание и характер социальных воззрений определит и саму возможность символических потрясений в данном обществе, их масштаб и брутальность. Социальная патология и социальный контроль, в свою очередь, являются факторами, состояние которых или обеспечит социальный организм известной стабильностью и целостностью перед лицом проблем глобализации, или усугубит символические потрясения в период культурного вторжения, стимулируя чувства страха, отчуждения, хаоса и агрессии. Наконец, социальная девиация сама по себе, вне зависимости от “теории ярлыков” и “девиантной карьеры”, выступает социокультурным феноменом, проявления которого, равно как и контроль над которым, принимают в каждом новом поколении формы категорий очевидности. Набор девиантных практик отличается от поколения к поколению и от культуры к культуре, вместе с тем есть основания полагать, что глобализирующийся мир, унифицируя до известной степени категории очевидности современных обществ, расширяет и пространственную сферу социальной патологии. Последняя зачастую приобретает даже своего рода престижные или, по крайней мере, значимые черты, превращаясь иногда из “продуктов лингвистического рынка” в совершенно осязаемые продукты рынка вполне реального. То есть девиация, представляя собой символический комплекс, также осуществляет, благодаря глобализации, культурную экспансию, вступая в столкновение с понятиями о нормальном и отклоняющемся, принятыми в данном обществе. Опасность становится наибольшей тогда, когда очевидная патология облачается в одежды приемлемости и релятивизма, что напоминает принцип необходимой “ненавязчивости” символического насилия (П. Бурдье) для его действительной эффективности105.
Таким образом, состояние дел в институциональном и социо-эпистемологи- ческом измерениях того или иного государственного образования определит глубину и разрушительность символических потрясений, которые предстоит пережить данному образованию. Проблема степени конгруэнтности символи¬
443


Раздел 10
ческих систем играет важную роль в данной интеракционной системе — очевидно, что участники взаимодействия, чьи символические коды достаточно близки коду доминирующему (или, если угодно, небезуспешно стремящемуся к доминированию), скорее всего, переживут относительно приемлемые символические конфликты. Те же участники, чьи символические комплексы резко расходятся с комплексом глобализирующимся, должны будут перенести, по всей видимости, весьма серьезные потрясения, как в институциональном, так и в социо-эпистемологическом измерениях социальной жизни.
В информационном обществе власть становится вписанной на фундаментальном уровне в культурные коды, посредством которых люди и институты представляют жизнь и принимают решения, включая политические решения. В этом смысле власть, когда она реальна, становится нематериальной... Культурные сражения — суть битвы за власть в информационную эпоху. Власть — как возможность предписывать поведение — содержится в сетях информационного обмена и манипуляции символами, которые соотносят социальных акторов, институты и культурные движения посредством пиктограмм, представителей, интеллектуальных усилителей.
Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / М. Кастельс. — М. : Изд-во ВШЭ, 2000. — С. 502.
В данном контексте глобализирующийся символический комплекс можно сравнить с понятием “гипертекста” М. Кастелъса, который писал: “Все выражения из всех времен и всех пространств смешиваются в одном и том же гипертексте, постоянно реорганизуемом и доступном в любое время и откуда угодно в зависимости от интересов отправителей и склонностей получателей. Эта виртуальность есть наша реальность вследствие того, что именно в этом поле вневременных, лишенных места символических систем мы конструируем категории и вызываем образы, формирующие поведение, запускающие политический процесс, вызывающие сны и рождающие кошмары”106. Итоги таких потрясений малопредсказуемы, они могут принять форму культурной ассимиляции, резко возросшего сопротивления, внутренней социальной деструкции или “исключения исключителей исключенными” (М. Кастельс), при котором “страдательная” сторона начнет в высшей степени активно отстаивать всеми доступными методами альтернативные системы ценностей.
Не вызывает сомнения, что развитию человеческого знания способствовало все многообразие познавательных практик и моделей, созданных человеком. Однако взгляд на состояние человечества, его внутренних отношений и характера ситуаций, которые оно производит, вынуждает нас признать, полагал Н. Эмиас, тот факт, что мы находимся, пожалуй, на очень ранней стадии развития. Человечеству еще предстоит подняться на действительно высокий уровень человечности. “Эта задача — ближайших миллионов лет, которые дают людям шанс достигнуть, наконец, гармоничного баланса между самоограниче¬
444


Экономика и политика
нием и самореализацией”107. Подчеркнем — гармоничного баланса между различными символическими системами, при котором продукты “лингвистического рынка” и содержание “глобального разговора” не страдают очевидной однобокостью и пристрастностью и не мотивируются интересами преимущественной выгоды (в том числе, совершенно материальной) какой-то одной страны или культуры.
К одному из парадоксальных качеств символа относится его идентификационная амбивалентность — символ одновременно объединяет и отделяет. Сам по себе, однако, данный феномен не должен нести ответственность за брутальность истолкований, осуществляемых людьми. Универсальные качества символа в то же время могут и должны, скорее всего, быть использованы более плодотворным образом в целях гармонизации человеческих отношений на всех интеракционных уровнях108. Такого рода потенциалом символ, безусловно, обладает, и дело, следовательно, только за нами — нашей волей и нашими интерпретациями.
‘к'к'к
В настоящее время новая политическая экономия является динамично развивающейся, успешной сферой исследований. Те времена, когда политологи и экономисты стремились четко “разделять” предмет своих исследований, однозначно ушли в прошлое. Это является отражением реальности, где четкое разделение политических и экономических процессов не возможно и не целесообразно.
Можно говорить как минимум о двух ключевых научных направлениях. Новая политическая экономия представляет собой пример эффективной интеграции экономистов и политологов на общей методологической основе — теории рационального выбора. Международная политическая экономия, хотя и является институционально частью политической науки и в некоторой степени учитывается экономистами, оказалась популярной в другом отношении, представляя собой уникальный пример открытой дискуссии между сторонниками различных методологических подходов, не ведущей к фрагментации и расколу дисциплины.
В то же время в развитии политико-экономических исследований все еще существуют определенные проблемы. Так, несмотря на все успехи новой политэкономии, продолжают существовать две “дисциплинарности” — политологическая и экономическая.
Первая интегрирована во вторую лишь частично. В результате многие важные и интересные концепции оказываются вне поля зрения экономистов. Политологи более открыты для использования экономических методов, но это, увы, не исключает проблем искажения информации при заимствовании теоретических концепций. Преодоление этих проблем остается важной задачей философии экономики.
445


Раздел 10
Примечания
1 Ульрих П. Критика экономизма / П. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — С. 26.
2 Там же. — С. 31.
3 Sandei М. Liberasium and the Limits of justice / M. Sandel. — Cambridge, 1982. — P. 1.
4 Уолдрон Д. Теоретические основания либерализма / Д. Уолдрон // Современный либерализм. — М., 1998. — С. 137—138.
5 Тульчинский Г.Л. Проблема либерализма и эффективная социальная технология / Г.Л. Тульчинский // Вопросы философии. — 2002. — №7. — С. 20.
6 Тягло Л.В. Критическое мышление: проблема мирового образования XXI века / Л.В. Тягло, Т.С. Воропай. — X., 1999. — С. 46—47.
7 Мур Дж. Принципы этики / Дж. Мур. — М. : Прогресс, 1984. — С. 195.
8 Платон. Соч. в трех томах / Платон. — М. : Мысль, 1970. — Т. 3, Ч. 1. — С. 287.
9 Франк С.Л. Религиозно-исторический смысл русской революции / С.Л. Франк // Русская идея. — М. : Республика, 1992. — С. 146.
10 Там же. — С. 128.
11 Тульчинский Г.Л. Проблема либерализма и эффективная социальная технология / Г.Л. Тульчинский // Вопросы философии. — 2002. — № 7. — С. 23.
12 Там же.
13 Тейлор Ч. Пересечение целей: спор между либералами и коммунитаристами / Ч. Тейлор // Современный либерализм. — М., 1998. — С. 219.
14 Sandel М. Liberasium and the Limits of justice / M. Sandel. — P. 182—183.
15 Тульчинский Г.Л. Проблема либерализма и эффективная социальная технология / Г.Л. Тульчинский // Вопросы философии. — 2002. — № 7. — С. 24.
16 Уолдрон Д. Теоретические основания либерализма / Д. Уолдрон // Современный либерализм. — М., 1998. — С. 124.
17 Тульчинский Г.Л. Проблема либерализма и эффективная социальная технология / Г.Л. Тульчинский // Вопросы философии. — 2002. — № 7. — С. 24.
18 Зиновьев АЛ. Коммунизм как реальность / А. А. Зиновьев. — М. : Центрполиграф, 1994.
19 Тульчинский Г.Л. Проблема либерализма и эффективная социальная технология / Г.Л. Тульчинский // Вопросы философии. — 2002. — № 7. — С. 25.
20 Там же.— С. 26.
21 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 18.
22 Либман Л. Направления и перспективы развития политико-экономических исследований / Л. Либман // Вопросы экономики. — 2008. — № 1. — С. 27—28 (С. 27— 39).
23 Там же. — С. 28.
24 Persson Т. Towards Micropolitical Foundation of Public Finance European Economic Review / T. Persson, G. Roland, G. Tabellini. — 1998. — Vol. 42. — No 3—5. — P. 686.
25 Cm.: Blankart C.B. Political Economics versus Public Choice: Two Views of Political Economy in Competition / C.B. Blankart, G. Koestcr // Kyklos. — 2006. — Vol. 59. — No 2. — P. 171—200; Blankart C.B. The Economic Analysis of Constitutions: Fatalism
446


Экономика и политика
versus Vitalism / С.В. Blankart, G. Koester // Econ Journal Watch. — 2007. — Vol. 4. — No 2. — P. 169—183; Mueller B.C. Review: T. Persson and G. Tabellini. The Economie Effects of Constitution / B.C. Mueller // Constitutional Political Economy. — 2007. — Vol. 18. — No 1. — P. 63—68.
26 Либман Л. Направления и перспективы развития политико-экономических исследований / Л. Либман // Вопросы экономики. — 2008. — № 1. — С. 29.
27 Persson Т. The Economic Effects of Constitutions / T. Persson, G. Tabellini. — Cambridge : MIT Press, 2005.
28 Либман Л. Направления и перспективы развития политико-экономических исследований / Л. Либман // Вопросы экономики. — 2008. — № 1. — С. 31.
29 Mayer W. Endogenous Tariff Formation / W. Mayer // American Economic Review.
— 1984. — Vol. 74. — No 5. — P.970—985; Grossman G.M. Protection for Sale / G.M. Grossman, E. Helpman // American Economic Review. — 1994. — Vol. 84. — No 4.
— P.833—850.
30 Cm.: Beslay T. The New Political Economy / T. Beslay // Mimco. — 2004; Persson T. Political Economics: Explaining Economic Policy / T. Persson, G. Tabellini. — MIT Press, 2000; FacchiniG. The Political Economy of International Trade and Factor Mobility / G. Facchini // Journal of Economic Surveys. — 2004. — Vol. 18. — No 1. — P. 1—32.
31 Alesina A. The Choice of Institutions / A. Alesina // Mimco. — August. — 2007.
32 Cm.: Alesina A. Bureaucrats or Politicians? Part I: A Single Policy Task / A. Alesina, G. Tabellini // American Economic Review. — 2007. — Vol. 97. — No 1. — P. 169—179; Alesina A. Bureaucrats or Politicians? Part II: A Multiple Policy Tasks / A. Alesina, G. Tabellini // Journal ol Public Economics. — 2007 [forthcoming].
33 См. обзор в: Sunde U. Wirtschaftliche Entwicklung and Demokratie: Ist die Dcmokratlie ein Wohlstandsmotor oder ein Wohlstandsprodukt? / U. Sunde // IZA Discussion Paper. — 2241. — 2006.
34 Merkel W. Demokratie durch Krieg / W. Merkel // WZB-Vorlesungen. — No 14. — 2005; Kenyan T. Political Uncertainty in Hybrid Regimes — Evidence from Firm Level Surveys / T. Kenyan, M. Naoi // Mimco. — 2006; Rock M.T. Democracy and Corruption / M.T. Rock // DESA Working Paper. — No 55. — August. — 2007; Leonida L. Political and Economie Liberalization: Is This Relationship Non-Linear? / L. Leonida, D.M.A. Patti, P. Navarra // Mimeo. — 2007.
35 North D. A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History /
D. 	North, J. J. Wallis, B. Weingast // NBER Working Paper 12795. — 2006.
36 Acemoglu D. Institutions as the Fundamental Cause of Long-Run Growth / D. Acemoglu, S. Johnson, D. Robinson // Handbook of Economic Growth / P. Aghion, S.N. Durlaui (ed.). — Vol. 1A. — Amsterdam : Elsevier, 2005.
37 Roland G. Understanding Institutional Change: Fast Moving and Slow Moving Institutions Studies in Comparative International Development / G. Roland. — 2004. — Vol. 38. — No 4. — P. 109—131.
38 Ibid.
39 См. обзор в: AlcsiriaA. The Size of Nations / A. Alcsiria, E. Spolaoro. — Cambridge : MA: MIT Press, 2003.
*°LevyJ.T. Federalism, Liberalism and the Separation of Loyalties / J.T. Levy // American Political Science Review. — 2007. — Vol. 101. — No 3. — P. 460.
41 	Anderson L.R. Experimental Economies and Public Choice / L.R. Anderson // The Encyclopedia of Public Choice / C. Rowley (ed.). — Norwell : Klüver, 2003.
447


Раздел 10
42 Druckman J.M. The Growth and Development of Experimental Research in Political Science / J.M. Druckman, D.P. Green, J.H. Kuklinski, A. Lupia // American Political Science Review. — 2006. — Vol. 100. — No 4. — P. 627—635.
43 Либман Л. Направления и перспективы развития политико-экономических исследований / Л. Либман // Вопросы экономики. — 2008. — № 1. — С. 34.
44 Там же. — С. 35.
45 Wohlgemuth М. Evolutionary Approaches to politics / M. Wohlgemuth // Kurlos. — 2002. — Vol. 35. — No 2. — P. 223—246.
46 Wrobel RM. Die Bedeutung der Komplexität ökonomischer Strukturen fur die Wahl wirtschaftspolitischcr Strategien / R.M. Wrobel // Zeitschrift fur Wirtschaftspolitik. — 2001. — Jg. 50. — Heft 2. — S. 217—249.
47 Herrmann-Pillath C. An Evolutionary Approach to Endogenous Political Constraints on Transition in China / C. Herrmann-Pillath // Mimco. — 2006.
48 Elmer A. Institutions, Entrepreneurship, and the Rational for the Govern incut: An Outline of the Schumpeterian Theory of the State / A. Elmer // Journal of Economic Behavior and Organization. — 2006. — Vol. 59. — No 4. — P. 497—515.
49 Herrmann-Pillath C. The Evolutionary Perspective on Institutional Divergence and Competitive Advantage / C. Herrmann-Pillath // Systemic Change in the Japanese and German Economies / W. Pascha (ed.). — L. : Routledge, 2004.
50 Либман Л. Направления и перспективы развития политико-экономических исследований / Л. Либман // Вопросы экономики. — 2008. — № 1. — С. 36—37.
51 Там же. — С. 37.
52 Там же. — С. 38.
53 Bieling H.-J. Internationale Politische Ökonomie: Eine Einfulming / H.-J. Bieling. — Wiesbaden : VS Verlag, 2007.
54 Jones E. Idiosyncrasy and Integration: Suggestions from Comparative Political Economy Journal of European Public Policy / E. Jones. — 2003. — Vol. 10. — No 1. — P. 140—158.
55 Либман Л. Направления и перспективы развития политико-экономических исследований / Л. Либман // Вопросы экономики. — 2008. — № 1. — С. 40.
56 Palermo G. The Ontology of Economic Power in Capitalism: Mainstream Economics and Marx / G. Palermo // Cambridge Journal of Economics. — 2007. — Vol. 31. — No 4. — P. 539—561; Aneglis M. de Social Individuals, Economic Institutions and Socio- Economic Change / M. de Aneglis // Mimco. — 2000.
57 Burnett M. Power in International Politics International Organization / M. Burnett, R. Duvall. — 2005. — Vol. 59. — No 1. — P. 39—75; Strange S. The Study of International Political Economy / S. Strange // Theorien internationaler Politik. Wien / U. Lchrnkuhl (Hrsg.). — München : Oldenbourg, 2001.
58 Bowles S. The Revenge of Homo Economicus: Contested Exchange and the Revival of Political Economy / S. Bowles, H. Gintis // Journal of Economic Perspectives. — 1993. — Vol. 7. — No 2. — P. 83—102.
59 Либман Л. Направления и перспективы развития политико-экономических исследований / Л. Либман // Вопросы экономики. — 2008. — № 1. — С. 41.
60 Там же. — С. 41—42.
61 Brains S.J. The Normative Turn in Public Choice / S. J. Brains // Public Choice. — 2006. — Vol. 127. — No 3—4. — P. 245—250.
62 Ichmann W.F. The Political Economy of Change / W.F. Ichmann, W.T. Uphoff. — Berkley : University of California Press, 1971.
448


Экономика и политика
63 См.: Pitlik Н. Politikberatung der Öffentlichkeit? / Н. Pitlik // Perspektiven der Wirtschaftspolitik. — 2001. — Jg. 2. — Heft 1. — S. 61—73.
64 Rubinstein A. Dilemmas of an Economic Theorist / A. Rubinstein // Econometrica. — 2006. — Vol. 74. — No 4. — P. 882.
65 ЛибманЛ. Направления и перспективы развития политико-экономических исследований / Л. Либман // Вопросы экономики. — 2008. — № 1. — С. 43—44.
66 Там же. — С. 44.
67 Farrell J. Cheap Talk / J. Farrell, M. Rabin // Journal of Economie Perspectives. — 1996. — Vol. 10. — No 3. — P. 103—118.
68 Mause K. Politikberatung als informationsokonomischcs Problem / К. Mause, К. Heine // Mimeo. —2002.
69 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 231.
70 Luhmann N. Zweckbegriff und Systemrationalitat // N. Luhmann. — Frankfurt a.M., 1977. — S. 20.
71 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 239—240.
72 Hayek FA. Der Weg zur knechschaft, dtv-Ausgale / F.A. Hayek. — München, 1976.
73 Luhmann N. Soziologische Aufklärung / N. Luhmann. — Opladen, 1974. — S. 210.
74 Ibid. — S. 214.
75 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 242.
76 Feyerabend Р. Weider den Methodeuzwang / P. Feyerabend. — Frankfurt a. M., 1976. — S. 303.
77 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 244.
78 Luhmann N. Soziologische Aufklärung / N. Luhmann. — Opladen, 1974. — S. 147.
79 Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Козловски. — М. : Республика, 1998. — С. 243.
80 Федотова В.Г. Неклассические модернизации и альтернативы модернизацион- ной теории / В.Г. Федотова // Вопросы философии. — 2002. — № 12. — С. 20.
81 Кармадонов О А. Глобализация и символическая власть / О. А. Кармадонов // Вопросы философии. — 2005. — № 5. — С. 47.
82 Там же. — С. 48.
83 Там же.
84 Bourdien Р. The Production and Reproduction of Legitimate Language / P. Bourdien // Language and Symbolic Power. — Cambridge : Harward University Press, 1991. — P. 51.
85 Ibid. — P. 170.
86 Bourdien P. The Production and Reproduction of Legitimate Language / P. Bourdien // Language and Symbolic Power. — Cambridge : Harward University Press, 1991. — P.153.
87 Duncan H.D. Symbols in Society / H.D. Duncan. — New York : Oxford University Press, 1968. — P. 33.
88 Кармадонов О А. Глобализация и символическая власть / О. А. Кармадонов // Вопросы философии. — 2005. — № 5. — С. 49.
89 Там же.
90 Там же.— С. 50.
449


Раздел 10
91 Bourdieu P. The Production and Reproduction of Legitimate Language / P. Bourdien // Language and Symbolic Power. — Cambridge : Harward University Press, 1991. — P.140.
92 Кармадонов О А. Глобализация и символическая власть / О.А. Кармадонов // Вопросы философии. — 2005. — № 5. — С. 55.
93 Bourdien Р. The Production and Reproduction of Legitimate Language / P. Bourdien // Language and Symbolic Power. — Cambridge : Harward University Press, 1991. — P. 51.
94 Giddens A. Runaway World: How Globalization in Reshaping Our Lives / A. Giddens.
— New York : Routledge, 2000. — P. 17.
95 Кармадонов О А. Глобализация и символическая власть / О. А. Кармадонов // Вопросы философии. — 2005. — № 5. — С. 50.
96 Berger Р. The Gultura Dynamics of Globalization in Reshaping Our Lives / P. Berger.
— New York : Routledge, 2000. — P. 17.
97 World Culture Report, 2000. — Paris : UNESKO Publishing, 2000 [El. resourse]. — URL: www.unesco.org/bpi/WCR2000.
98 Baudrillard J. The Spirit of Terrorism London / J. Baudrillard. — New York : Verso, 2002. — P. 11—12.
99 Ibid. — P. 32.
100 Кармадонов О А. Глобализация и символическая власть / О.А. Кармадонов // Вопросы философии. — 2005. — № 5. — С. 51.
101 Там же.
102 Кастелъс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / М. Ка- стельс. — М. : Изд-во ВШЭ, 2000. — С. 502—503.
103 Кармадонов О А. Глобализация и символическая власть / О.А. Кармадонов // Вопросы философии. — 2005. — № 5. — С. 52.
104 Там же.
105 Там же. — С. 53.
106 Кастелъс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / М. Ка- стельс. — М. : Изд-во ВШЭ, 2000. — С. 505.
107 Elias N. The Symbol Theory / N. Elias. — London : Sage, 1991. — P. 147.
108 Кармадонов О А. Глобализация и символическая власть / О.А. Кармадонов // Вопросы философии. — 2005. — № 5. — С. 53—54.
450


Раздел 11
ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ВЕКТОР ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКИ: ЭМОЦИИ, РАЗУМ, МЕНТАЛИТЕТ
11.1. Экономическая теория и психология.
11.2. Психологический фактор в экономике: генезис.
11.3. Экономическая наука о “поведенческих” финансах.
11.4. Психология рынка.
11.5. Становление психологии собственника.
11.6. Менталитет и экономическая деятельность. Примечания.
Актуальность взаимодействия психологии и экономической теории кроется в развитии разных аспектов чувственно-ментального уровня экономической теории. Очевидно, что без него экономическая теория существует в значительно неполном виде. Разумеется, развитие экономической психологии принципиально по-новому ставит вопрос о соотношении разных уровней экономической науки. Основные причины использования психологии в экономический науке кроются в теории познания. Если мы предполагаем, как в исходной модели мейнстрима, что знание формируется в условиях определенности или ясно очерченных несовершенств, то возможен риск, а не неопределенность. В отсутствие неопределенности психологические факторы не участвуют в формировании знания. Если на основании этого определенного, достоверного знания поведение считается целенаправленным, то оно с необходимостью рационально, в то время как любое другое поведение было бы по определению иррациональным.
Неформальные работы по поведенческой экономике содержат гораздо более широкое понимание психологии в ее отношении к познанию и эмоциям, но методологические требования оптимизационного модельного подхода накладывают строгие ограничения на элементы, которые можно включить в эту модель. Понятие рациональности ограничено определенными рамками. Все эти моменты актуализируют проблему взаимосвязи экономической науки и психологии.
451


Раздел 11
11.1. 	Экономическая теория и психология
Ярким подтверждением в принципе неоспоримого положения о важности психологии для экономической науки стало присуждение Нобелевских премий по экономике в 1978 г. Г. Саймону (за новаторские исследования принятия решения внутри экономических предприятий), а в 2002 г. Д. Канеману (за интеграцию результатов психологических исследований в экономическую науку, прежде всего в области суждений и принятия решений в условиях неопределенности). Целым рядом авторов было показано, что механизмы принятия решений варьируются в разных ситуациях1. Считается, что учесть все вариации в рамках одного пути решений едва ли возможно. Г. Саймон выдвинул в противовес неоклассическому принципу максимизации полезности принцип “удовлетворенности”. “Фирмы, — писал он, — будут стремиться достигнуть, скорее, удовлетворения, чем максимизации”2. Люди стараются удовлетворить свои устремления. Этот феномен, дескать, не учитывается классической экономической теорией. Д. Канеман и А. Тверсии обратили внимание на нормативный характер принципа максимизации полезности; надо же изучать тот процесс принятия решений, который не просто декларируется, а действительно имеет место3. В рамках развитой ими теории “перспектив” также выявлены определенные неожиданности: большинство людей, особенно в условиях неопределенности и риска, обеспокоено возможностями отклонения от исходного положения, они менее склонны нести потери, чем получать с той же степенью вероятности выигрыш, руководствуются психологическими эвристическими приемами, реагируют на способы формулировки проблем (фрейминг-эф- фект). Таким образом, многие авторы считают, что психология должна быть включена в экономику. Это мнение не представляется бесспорным4. Поскольку, оно, как правило, не сопровождается сколько-нибудь тщательным анализом статуса психологии и характера ее междисциплинарных связей с экономической наукой, то имеет смысл обратиться к самой психологии.
Термин “психология” стал использоваться в конце XVI в. В наши дни этот термин крайне редко интерпретируется буквально. Наличие многих психологических направлений вынуждает быть осмотрительными при определении предмета психологии: весьма рискованно указывать его адрес однозначно, связывая его либо с психикой, либо с поведенческими актами, либо с языком. Несмотря на это, можно утверждать, что предмет психологии связан в первую очередь с ментальностью человека и ее символическими формами. В данном случае поведение и язык рассматриваются не сами по себе, а как символы ментальности человека. Язык как относительно самостоятельный феномен изучается не психологией, а лингвистикой5. Можно предположить, что, подобно языку, и поведение людей попадает в сферу воздействия психологии лишь тогда, когда оно обусловливается ментальностью людей.
Смысл введения понятия “ментальность”, имеющий прямое отношение к психике, состоит в том, чтобы избежать диктата терминологической пары:
452


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
психика — психология. По определению, любая теория обладает не только языковой, но и ментальной размерностью. То, что называют экономической психологией, вполне возможно, является не психологией, а самой настоящей экономической теорией — точнее, ее ментальным уровнем. Приписывание ментального уровня экономической теории исключительно по адресу психологии создает впечатление, что концептуальный строй так называемой экономической психологии другой, чем у экономической теории. Но это не совсем так. Все, что относится к комплексу экономической теории, то есть ее различные уровни, в том числе ментальность и язык, имеет один и тот же концептуальный строй. При классификации наук вопрос об их концептуальном строе является центральным6.
О статусе психологии высказываются самые различные точки зрения. В свете изложенного выше можно классифицировать психологию как разновидность метанауки. Ее задачей выступает не изучение особого класса психических явлений, а “сравнительный анализ достоинств и недостатков ментальных уровней различных теорий, например экономических, социологических, политологических, правовых, педагогических, и реализация широкого спектра междисциплинарных связей”7. Развитие современной психологической науки сопровождается тремя тенденциями. Во-первых, психология отпочковывается от философии, освобождаясь от симбиотических связей в ней. Во-вторых, с возрастанием внимания к ментальным уровням науки психология приобретает все более ярко выраженный метанаучный характер. В-третьих, от имени психологии осваиваются новые области знания, которые впоследствии могут конституироваться в особые психологические науки, например такие, как психология повседневности. Обилие психологических направлений не означает их произвольности. С философской точки зрения, они выступают проявлениями четырех главных философских подходов. Речь идет о теории, соответственно: 1) ментальных процессов; 2) поведения и деятельности субъектов; 3) языковой деятельности людей; 4) культуры8.
Наиболее яркими представителями ментального ряда психологических теорий являются ассоциативная (Г. Эббингауз, Г. Мюллер), гештальтпсихо- логия (М. Вертгеймер, В. Келер, К. Коффка), понимающая психология (В. Диль- тей), когнитивная психология (У. Найссер, Дж. Андерсен, Р. Солсо)9. Для экономической теории наибольшее значение имеют понимающая и когнитивная психология, особенно последняя. Понимающую психологию пытался внедрить в экономическую теорию М. Вебер, но дело закончилось философскими рассуждениями. А спор когнитивной психологии и экономической теории оказался весьма продуктивным. Видимо, целесообразно отнести к ментальной философии и так называемую гуманистическую психологию (К. Роджерс, А. Маслоу). Когда говорят о ментальных экономических предпочтениях людей, то, как правило, вспоминают об упорядоченных рядах ценностей А Маслоу.
В психологии поведения и деятельности обнаруживаются две большие системы: американский бихевиоризм и советская марксистская теория дея-
453


Раздел 11
телъности. Бихевиоризм (от англ, behaviow— поведение) — это психологическое воплощение содержащейся в американском прагматизме тенденции опе- рационализма. Согласно операционализму, значение используемых в науке понятий выясняется в процессе осуществления тех или иных операций. Отталкиваясь от этой идеи, бихевиористы сводят психологию к изучению поведения людей и животных. Ортодоксальные бихевиористы (Э. Торндайк, Д. Уотсон) концентрируют свое внимание на стимульно-реактивных связях. Необихевиоризм (Б. Скиннер, К. Халл) переходит от схемы стимульно-реактивных связей к схеме, где внутренние реакции и стимулы выступают посредниками (медиаторами) внешних стимулов и реакций10. Последовательный бихевио- рист стремится исключить из своего анализа всю сферу ментального.
Территория экономической науки — излюбленные охотничьи угодья всех умов, не расположенных к точному мышлению, и в последние годы в этих неопределенных областях бесконечно много времени посвящалось нападкам на предполагаемые психологические предпосылки экономической науки. Говорят, что психология развивается крайне стремительно. Таким образом, если экономическая наука основывается на определенных психологических доктринах, у ученых не может быть задачи насущней, чем раз в пять лет или около того разводить острую полемику, доказывая, что, раз психология сменила актуальный курс, экономику нужно “переписать с самых основ”. Как и следовало ожидать, ученые не пренебрегли этой задачей. Профессиональные экономисты, погруженные в увлекательный поиск новой истины, редко удостаивали их ответом. Зато несведущая широкая публика, вечно пытающаяся избежать необходимости признать существование последствий выбора в мире дефицита, позволила обманщикам убедить себя в том, что вопросы, которые в реальности зависят от актуальных психологических теорий так же мало, как таблица умножения, являются вопросами открытыми, о которых всякий просвещенный человек — разумеется, психологом вовсе не являющийся, — может произвольно менять суждение.
V
Роббинс Л. Природа и значение экономической науки / Л. Роббинс // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. — С. 105.
В философском отношении бихевиоризм нашел свое обоснование в трудах Л. Витгенштейна, Г. Райла,Дж. Смарта и Д. Армстронга. Л. Витгенштейн и Г. Райл сделали акцент на анализе пары иязык — поведение”. Дж. Смарт и Д. Армстронг провозгласили тезис о тождестве ментального и физического. Имея в виду как операциональную, так и лингвистическую ориентацию философии Л. Витгенштейна, Дж. Фодор и Ч. Чихара назвали ее логическим бихевиоризмом11. Сами они, критикуя логический бихевиоризм, полагают, что, “изучая язык, мы развиваем целый ряд сложно взаимосвязанных “ментальных понятий”, которые употребляем, имея дело, согласуясь, понимая, объясняя, интерпретируя и т. п. поведение человеческих существ (так же, как и свое
454


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
собственное)”12. Критики бихевиористов им указывали, что при ортодоксальной трактовке их подхода изучение поведения людей не отличается от исследования поведения серых крыс. В критике бихевиоризма действительно содержалась известная доля истины. Попытки содержательно интерпретировать поведение людей привели к необходимости учета природы их языка и ментальности. Следует отметить, что эффективно интегрировать бихевиоризм в экономическую теорию так и не удалось, прежде всего в силу его недостаточного концептуального потенциала.
Деятельностный подход применительно к интерпретации предмета и задач психологии был развит в трудах С.Л. Рубинштейна пА.Н. Леонтьева. Они стремились развить психологию на основе методологии марксизма. Подчеркивалось, что практика людей имеет предметный характер и в этом своем качестве формирует сознание людей. В рамках данной работы нет необходимости в пространном анализе деятельностной психологии, поскольку она никак не повлияла на развитие экономической теории. Экономисты, с одной стороны, и психологи, с другой, решали трудные задачи развития, соответственно, политэкономии и психологии в конкретном теоретическом контексте. До продуктивного диалога этих двух наук дело так и не дошло13.
В конце прошлого века наметилась тенденция переосмысления психологической деятельности. В этой связи все чаще обращаются к так называемой культурно-исторической психологии, среди основателей которой почетное место занимают отечественные психологи В.С. Выготский и АР. Лурия1А. Речь идет о придании психологии глобального культурно-исторического статуса. Остаются существенные неясности относительно философских оснований этого проекта. В конечном счете, следует полагать, все равно придется обратиться к анализу проблемы ментальности.
Анализируя психологические направления, необходимо, очевидно, упомянуть и психоанализ 3. Фрейда. Как известно, для этой теории характерен акцент на связке “бессознательное — язык”. Не вникая в непрекращающиеся споры по поводу научного статуса психоанализа15, отметим лишь один из уроков развития этой теории. Речь идет о том, что излечение от неврозов достигается в процессе анализа языковых ассоциаций больного. Решающее значение имеет диалог больного и психотерапевта, понимаемый как своеобразный процесс обучения больного. Вывод: “здравствующая” теория — это результат обучения, она никому не дана в готовом виде.
11.2. 	Психологический фактор в экономике: генезис
С помощью гипотезы “финансовой нестабильности” и, в частности, с помощью “циклической модели” оценки активов можно весьма удачно описать и проанализировать современные проблемы системной нестабильности. Периоды “бума” обусловлены большей склонностью снижать ожидания риска и
455


Раздел 11
ждать повышения стоимости активов. Это вызывает рост кредитования и, следовательно, уязвимости по отношению к риску. Данная тенденция повышает хрупкость финансовой системы, а значит, и вероятность коренных изменений, поскольку ожидания не оправдываются и учащаются случаи дефолтов. Ключевой элемент этого процесса — проблемы с ликвидностью, которые, влияя благодаря “эффекту домино” на оценку активов, могут вызвать кризис неплатежеспособности. Период бума определяется как период эйфории, поскольку главную роль играет отсутствие необходимых условий для объективной количественной оценки риска. В этот период неопределенность уменьшается в связи с общей уверенностью в том, что риски не значительны, однако изменение ситуации повышает неопределенность относительно будущей ценности активов. Это приводит к росту предпочтения ликвидности, который продолжается, пока агенты ожидают дефляцию стоимости активов16. Понятие “эйфории”, как и понятие “неопределенности”, в противоположность объективному, поддающемуся измерению, риску ассоциируется больше с психологией, чем с понятием рационального агента, которым оперируют экономисты. В таком контексте часто используется выражение “психология рынка”. Что стоит за этим понятием?
Современная психология и экономическая наука имеют один корень — эпоху английского Просвещения. Например, А. Смит дал объяснение мотивации ученого и распространению идей, которое можно назвать “психологическим”. Согласно А. Смиту, ученые руководствуются желанием “успокоить свой ум”, когда натыкаются на беспокоящие их случаи, которые не объясняет существующая теория; кроме того, они склонны получать удовольствие от разгадки таких головоломок. Это желание подсознательно; как пишет М. Фуко, именно в этот период возникает “бессознательное мышление”17. Реальный мир был слишком сложным, чтобы создавать достоверное знание, поэтому знания накапливались при помощи индукции и разработки некоторых предварительных теоретических принципов с помощью как разума, так и чувства. Если доступа к истине нет, идеи распространяются посредством убеждения. Теории кажутся более убедительными, когда они приятны уму, то есть просты и соединены с уже известными принципами. Психологический фактор эстетического чувства был центральным аспектом теории познания А. Смита18.
В трудах А. Смита доминирует убеждение, что знание является продуктом ума, сознания (это убеждение разделяли и позже развивали А. Маршалл и Ф. Хайек)19. Начало современной теории сознания было положено в XVIII в. — в дискуссиях вокруг философии здравого смысла, согласно которой сознание добавляет информацию к наблюдениям, доставляемым чувствами. Сознание считалось пространством, в котором “находились” идеи, “регистрировались” данные опыта и помещался разум. Под разумом понималась способность, которая выступала на сцену лишь после того, как чувства сформировали мотивацию и убеждения (например, убеждение в существовании окружающей реальности), которые служили дополнительным свидетельством в пользу наблю¬
456


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
дений. Как пишет Д. Юм, “разум сам по себе никогда не может быть мотивом какого-либо акта воли... он никоим образом не может препятствовать аффектам в осуществлении их руководства волей”20.
Чувства могут сдерживать и ограничивать действия. Воображаемый беспристрастный наблюдатель считался инстанцией морального чувства, которое, в сочетании с самообладанием, сдерживает эгоизм. Такая интерпретация противоречит мнению других исследователей, акцентирующих внимание на иррациональности чувств. Однако первая интерпретация хорошо согласуется с эффектом обдуманного самоограничения, хорошо известным в литературе по высшей нервной деятельности. Кроме того, разум может использоваться неправильно, о чем свидетельствует способность к самообману. У Смита в примере с сыном бедняка рост экономической активности оказывается благоприятным побочным эффектом (словно под действием “невидимой руки”) необоснованных ожиданий, что богатство принесет счастье21.
Парето считал, что для психики успешных предпринимателей (“элиты") характерны высокий энергетический и интеллектуальный уровень, отсутствие моральных ограничений и доминирующая роль “комбинационного” инстинкта, ориентированного на обогащение. Пользуясь современным языком, можно сказать, что, согласно Парето, предпринимателю свойственна психология оппортуниста. По мнению В. Зомбарта, психика предпринимателя сформировалась в результате генетического слияния “разбойничьей" психики средневековых баронов с торгашеской психикой банкиров и купцов. Т. Веблен считал, что основу психики предпринимателей составляет хищный инстинкт. По существу, эти экономисты полагали, что все предприниматели “одним миром мазаны" (такова же была позиция К. Маркса). Шумпетер впервые выделил две категории предпринимателей и объяснил психологические основы этого разграничения: новаторы (истинные предприниматели) и рутинеры (просто капиталисты). Деятельность первых обеспечивает развитие, качественное обновление хозяйства и всего общества и тем самым оправдывает историческую необходимость капитализма; вторые способны лишь к воспроизведению уже существующего. Учитывая исторические и современные реалии рынка, при всем разнообразии типов психики крупных предпринимателей их можно разделить на четыре группы. Каждой из них присуща, в качестве доминантной, одна из названных этими учеными черт: оппортунизм, хищничество, новаторство, рутинерство.
V
Ольсевич Ю. Психология рынка и экономическая власть / Ю. Ольсевич // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 114.
В тот период предметом психологии были, скорее, чувства, чем разум, но чувства и разум взаимосвязаны, например, в процессе убеждения или в развитии морального чувства. И хотя чувства разнообразны и проявляются по- разному в различном контексте, ученые того времени верили в единство и общность человеческой природы, позволяющее выносить общие суждения по поводу, например, убедительности той или иной теории. Взаимозависимость
457


Раздел 11
чувств и разума была следствием теории познания, в которой подчеркивались его границы.
Принимая во внимание сходство между эпистемологией ДжМ. Кейнса и идеями мыслителей английского Просвещения, не стоит удивляться, что в экономической теории Дж,М. Кейнса психология играет похожую роль. Согласно мыслителю, подсознательная мотивация поведения имеет психологический характер. Экономическая активность в рыночной системе обусловлена желанием финансовых накоплений. Как и А. Смит, Дж.М. Кейнс считал, что это желание связано с самообманом и действиями против собственных интересов. Эту точку зрения, согласно которой деньги есть нечто привлекательное само по себе, а не просто “вуаль”, за которой скрываются реальные процессы, подтверждают современные психологические исследования22.
В своих работах ДжМ. Кейнс исследовал, как мы создаем и формулируем основания для рациональной веры как принципа наших поступков. Поскольку достоверное знание ограниченно, большинство наших знаний связано с неопределенностью. Не имея возможности утвердить знания с помощью одного лишь разума, мы используем доступные нам непосредственные, а также косвенные (теоретические) знания, конвенциональные принципы и экспертные оценки. Однако, как показывает ДжМ. Кейнс на примере оценки и инвестиционных решений, этих знаний никогда не бывает достаточно, чтобы обосновать действие. Знания должны дополняться инстинктом, психологическим стимулом к действию (animal spirits). Как пишет мыслитель, такое действие, как решение осуществить инвестиции, никогда нельзя обосновать при помощи рационального расчета, поскольку все знания, касающиеся будущего, связаны с “фундаментальной неопределенностью”23. ДжМ. Кейнс упоминает “самопроизвольный оптимизм” как более вероятное “основание действий”. Однако в периоды снижения доверия и плохих ожиданий желание действовать ослабевает и растет предпочтение ликвидности.
Эти факторы — психологическое ожидание дохода на капитальные активы и психологическая склонность к ликвидности — представляют собой два из трех “основных психологических факторов”, которые образуют фундамент макроэкономической теории ДжМ. Кейнса (третий — предельная склонность к потреблению). Позже мыслитель предложил эвристические правила, помогающие проследить формирование ожиданий, а следовательно, и поведения, в условиях неопределенности: мы предполагаем, что настоящее служит ориентиром для будущего и что действующие цены являются правильной оценкой активов, а также соглашаемся “с конвенциональными суждениями, подчиняясь большинству”24. В этих эвристических правилах воплощено эмоциональное доверие, которое может оказаться катастрофически ошибочным.
Лучше всего понять теорию рациональности ДжМ. Кейнса можно, если сравнить с А Смитом, который говорит об инвестиционных решениях. Инвестиционное решение требует эмоционального желания действовать вопреки неопределенности; это не обязательно иррациональное поведение, оно может быть рациональным. Но, конечно, в состоянии эйфории желание действовать
458


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
может оказаться нерациональным, и в итоге выяснится, что “цена активов не соответствует ожиданиям”25.
Большое значение Дж.М. Кейнс придавал “психологии рынка”, считая, что именно психология определяет мнение об оценке активов и придает уверенности в этой оценке. Хотя у Дж.М. Кейнса можно проследить чрезмерно индивидуалистический подход к психологии, в его теории ожиданий акцент был сделан на социальном измерении экономических процессов (в частности, в его примере с конкурсом красоты и в более общем обсуждении “социальных конвенций поведения”26.
Именно применение социальной психологии к проблемам финансовой нестабильности в наибольшей степени соответствует идеям структурного подхода.
В современной литературе по теории финансов большое внимание уделено представлениям о психологии рынка как главной причине финансовой нестабильности, причем эмоции, или чувства, рассматриваются во взаимосвязи с рациональностью. Можно рассмотреть два направления исследований — одно из них связано с наследием 3. Фрейда, и в центре такого анализа находится представление о роли новизны как эмоционального стимула. Затем следует рассмотреть подход “в более традиционном контексте социальной психологии”27.
Предметом психоанализа у 3. Фрейда был поиск рациональных (в широком смысле) объяснений иррационального, на первый взгляд, поведения. Убеждения, намерения, желания и знание в психоанализе могут быть как сознательными, так и бессознательными. 3. Фрейд особое внимание уделял эмоциям, имеющим биологическое происхождение, интерпретируя их “как физические и ментальные внутренние состояния”28. Подразумевалось, что поведение является результатом деятельности разума, каким бы несовершенным ни было содержание этой деятельности; но рассуждения могут быть и бессознательными. Начинал 3. Фрейд с науки о нервной деятельности, но впоследствии его методика все больше становилась литературным нарративом, предметом которого было незначительное число конкретных случаев. Хотя содержание большей части теорий и методик мыслителя некоторые исследователи критикуют, возрождается интерес к его подходу в более общем смысле, в том числе в контексте финансовой теории.
Согласно одной из таких интерпретаций, поведение агентов определяется эмоциями и бессознательными “фантазиями”, а также подсознательным желанием избежать беспокойства и достичь некоторого устойчивого состояния сознания (что вполне соответствует как взглядам А. Смита, так и идеям науки о нервной деятельности). Точкой отсчета здесь являются неопределенность и создаваемое ею чувство эмоционального конфликта. Решения, принятые в ситуации неопределенности, должны быть двойственными, поскольку они балансируют между “фантазией” и реалистичным мышлением. Фантазии, то есть нереалистичные ожидания, можно соотнести с принятием желаемого за действительное. Финансовую нестабильность, таким образом, можно объяс¬
459


Раздел 11
нить как цепь событий, в которой “конфликт между реалистичным мышлением и фантазией разрешается в пользу последней”29.
Финансовые “пузыри” образуются из-за новизны, которая создает возбуждение на рынках. Эта эйфория — не только реакция на новый стимул, но и жажда все новых и новых стимулов. Возбуждение влияет на “мышление агентов”30. По мере того, как “пузыри” надуваются, случайное возбуждение усиливается и приобретает характер маниакальной эйфории. Обычно в таких ситуациях присутствует конфликт между эмоциями (принятие желаемого за действительное) и нормальной оценкой активов (реалистичное мышление). Этот конфликт усиливается по мере снижения реалистичности оценки активов, что приводит к беспокойству; участники рынка пытаются этого беспокойства избежать, все больше игнорируя реальность по мере нарастания эйфории. На рынке становится все больше агентов, которые готовы действовать, то есть тех, кто решает конфликт между фантазией и реальностью, выбирая фантазию; реалисты выбывают из рыночной гонки, поскольку считают эйфорию чрезмерной31.
Однако рано или поздно реальность в той или иной форме “прорывается” сквозь эмоции; лишь тогда фантазии ставятся под сомнение, “пузырь” лопается, начинается паника. Но преобладание нереалистичных ожиданий и принятия желаемого за действительное продолжается даже после того, как “пузырь” лопнул: люди чаще всего склонны винить других, а не самих себя; обвинив себя, они признали бы, что им отказало чувство реальности.
В рамках такого подхода эмоции оказываются неотъемлемой частью рыночного поведения. Таким образом, этот подход может расширить теорию “психология рынка”. Понятие реалистичного мышления можно истолковать как некую объективную оценку активов. Согласно Дж.М. Кейнсу и X. Мински, оценка активов — необъективный процесс. Поскольку он совершается, исходя из теории Дж.М. Кейнса о весомости аргумента, то сумеем различить уровни неопределенности (и наоборот — уровни доверия) применительно к анализу ожиданий на основании имеющихся данных32.
...Современный средний европеец душевно здоровей и крепче своих предшественников, но и душевно беднее. Оттого он порой смахивает на дикаря, внезапно забредшего в мир вековой цивилизации. Школы, которыми так гордился прошлый век, внедрили в массу современные навыки, но не сумели воспитать ее. Снабдили ее средствами для того, чтобы жить полнее, но не смогли наделить ни историческим чувством, ни чувством исторической ответственности. В массу вдохнули силу и спесь современного прогресса, но забыли о духе. Естественно, она и не помышляет о духе, и новые поколения, желая править миром, смотрят на него как на первозданный рай, где нет ни давних следов, ни давних проблем.
V
Ортега-и-Гассет X. Восстание масс / X. Ортега-и-Гассет. — СПб. ; М. : ООО “Издательство ACT", 2001. — С. 50—51.
460


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
Психоаналитический подход, как и многие другие, нацелен на совмещение эмоций и разума. В его основу положен индуктивный методу когда информация собирается в ходе опросов участников рынка, используются также теоретические принципы, разработанные 3. Фрейдом в результате изучения конкретных случаев. Если знания не определенные, то вероятность перехода от эйфории к панике возрастает, когда “пузырь” набирает силу и структура финансовой системы становится более хрупкой; но сущность и хронологию событий, вызывающих панику, предсказать нельзя. В исследовании большое внимание уделяется таким эмоциям, как “доверие” и “недоверие”, причем в социальном смысле (доверие и недоверие к институтам). Институты денежной и банковской системы помогают нам справляться с неопределенностью, но вместе с тем основаны на доверии. Когда это доверие резко снижается, начинается паника. Источником этой проблемы являются не события сами по себе, а финансовая структура, построенная в период “бума”.
11.3. 	Экономическая наука о “поведенческих” финансах
В течение длительного времени считалось, что предмет экономической теории — рациональное поведение, а психологии — иррациональное. Но в последнее время акцент был перенесен на сочетание экономической науки и психологии в разных контекстах, например в контексте финансового поведения. Следует рассмотреть идеи, которые выработаны к настоящему времени в экономике и психологии, чтобы предметнее выявить психологическое содержание экономико-финансовой теории.
Выявить психологическое содержание в экономической науке не так просто, поскольку у психологии есть собственная история и свой спектр подходов. Кроме того, понимание этой проблематики существенным образом зависит от того, в рамках какого подхода к экономической теории рассматриваем психологию33. Можно начать с традиционного объяснения финансовой нестабильности при помощи теории эффективного рынка, рассмотрим вклад новой поведенческой экономики. Вероятно, именно эта область сочетания экономики и психологии в данный момент приобретает наибольшее значение.
Чтобы объяснить возникновение финансовой нестабильности на эффективных рынках, где поведение рационально в стандартном аксиоматическом смысле, нужно ввести понятие рыночных несовершенств. Они могут принимать форму несовершенной информации или каких-либо технических факторов, ограничивающих эффективность функционирования рынка. После того, как рынок отклоняется от состояния равновесия, рациональное поведение может сначала усилить это отклонение, хотя затем направление процесса меняется, появляется так называемый “рациональный пузырь”.
При традиционном разграничении экономической теории и психологии последнюю можно использовать при исследовании финансовой нестабильно¬
461


Раздел 11
сти в контексте отклонения от равновесия как результата иррациональности, имеющейся на рынке. Например, усиление этих отклонений можно объяснить “стадным поведением” (иррационально здесь повышенное внимание к прошлым тенденциям). Однако существуют попытки объяснить такое поведение как поведение рационального агента, у которого просто “мало доступной информации”34.
В моделях с гетерогенными агентами рынок делится на рациональных (в основном профессионалов) и иррациональных участников. Последние позволяют своим эмоциям влиять на принятие решений35. В итоге рациональные участники снова приводят рынок в состояние равновесия. Другие модели такого же типа допускают разночтения в интерпретации рыночных тенденций и не всегда адекватную реакцию на информацию о мнениях и убеждениях других участников рынка. В последнем случае модели содержат психологический элемент: эмоции/иррациональность и когнитивные ограничения.
Финансовую нестабильность можно объяснить и с точки зрения иррационального поведения репрезентативного агента. Психологические феномены такого рода раньше понимались как экзогенные, поскольку считалось, что экономисты не занимаются иррациональным поведением. Однако Д. Канеман и А. Тверски продвинулись в изучении природы и содержания этого “психологического материала”36. Ориентиром для них также служит понятие “рационального экономического агента”, но в своих исследованиях они используют экспериментальные данные, в которых поставлены под сомнение предпосылки о рациональности, поскольку результаты экспериментов отличаются от полученных при использовании стандартной теории принятия решений. В теории рационального выбора последний определяется как результат оптимизации некоторой объективной функции (с учетом ограничений), что обычно однозначно приводит к наилучшему результату. Однако Д. Канеман и А. Тверски показали, что выбор, который в реальности делал участник эксперимента, зависел в основном от того, как он конструировал задачу выбора (что характеризовало его познавательное отношение к проблеме) и его предпочтений (конструирование ситуации), являющихся результатом когнитивных ограничений, которые на практике приводят к использованию эвристических приемов. Эта трансформация предпосылок очень важна для экономической теории. С точки зрения психологии, применение различных фреймов означает, что больше не существует одного, наилучшего решения. Чтобы анализировать выбор, экономистам нужна модель конструирования ситуации (фрейм). С точки зрения экономической теории, все равно существует наилучшее рациональное решение, и “любое конструирование, непредставимое на языке классической логики, иррационально”37.
Данные исследования положили начало множеству работ по поведенческой теории. В них рассматривается реальное поведение на основе экспериментальных данных. Однако поведенческая экономика основана на поведенческой (бихевиористской ) психологии. В рамках этого подхода в психологии не рассматриваются причины, обусловливающие то или иное поведение; вместо этого
462


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
ищутся устойчивые, предсказуемые взаимосвязи между стимулом и реакцией, которые можно моделировать. Таким образом, бихевиористская психология использует инструментальный подход — так называемый “черный ящик”38.
Хотя чисто дедуктивные, теоретические модели и прикладные исследования, опирающиеся на экспериментальные данные, разделяет пропасть, нужно совместить эти подходы, придя тем самым к гораздо более сложному описанию рационального выбора с учетом психологических элементов, лежащих в основе экспериментальных результатов. “Устойчивая притягательность классической теории ценообразования на рынке финансовых активов в течение последних десятилетий объясняется во многом тем, что удалось создать консенсус, общую основу для моделирования. Эта общая платформа состоит из набора ключевых предпосылок, принятых исследователями в данной области в качестве разумного в первом приближении описания поведения инвесторов; немаловажно, что на этих предпосылках выстроено элегантное, авторитетное теоретизирование, результаты которого легко интерпретируются. Если поведенческие финансы когда-нибудь и получат статус классической теории ценообразования на рынке финансовых активов, то этой науке придется стать чем-то большим, чем обширной коллекцией эмпирических фактов и одноразовых, конкурирующих между собой моделей, придется, в конце концов, достичь такого же консенсуса”39, — писал X. Менди.
Обобщая вклад психологии в науку о поведенческих финансах, можно сформулировать следующую зависимость: решение — полезность/предпочте- ния, — состояние, или контекст, внутри которого принимается решение и которое служит для него ограничением, — функциональная форма процесса принятия решения.
Изначально психология используется при исследовании характера процесса принятия решений. Этот процесс может проходить не как оптимизация, а по сценарию поиска “удовлетворительного результата” с его собственными правилами принятия решений (например, соответственно можно объяснить как ограниченными познавательными возможностями человека, так и сущностью предмета). Когнитивные факторы играют роль в восприятии контекста состояния; участники могут применять к ситуации собственные когнитивные схемы и фреймы, события могут провоцировать эмоции, социальные нормы — влиять как “на интерпретацию ситуации выбора, так и на формирование ожиданий”40.
Психология влияет и на предпочтения. Функция полезности может содержать аргументы, основанные на чувствах и эмоциях (скажем, боязнь потерь); где есть традиционные аргументы, например доход и досуг. По своей сути данная система остается теорией рационального оптимизирующего поведения, ориентированного на результат. Как заметил Д. Канеман, “теории поведенческой экономики в целом сохранили базовую структуру рациональной модели, добавив допущения относительно когнитивных ограничений, которые были созданы для объяснения определенных аномалий”41. В самом деле, ученые
463


Раздел 11
сконцентрировались на отклонениях от предсказаний рациональных моделей, рассматривая эти отклонения “как ошибку или иррациональность”42. Но формальное моделирование поведенческой экономики накладывает ограничения на возможность включать разные элементы в теорию. В частности, проблематичным оказывается моделирование эвристик и фреймов. “Когда мы пытаемся моделировать эвристические приемы, сложность заключается в том, чтобы как-то дисциплинировать выбор правил, не попадая тем самым в ситуацию, когда все возможно”43. Хотя психологические факторы можно учесть в качестве предпочтений, нет очевидного способа объяснить резкие и значительные изменения в поведении в результате финансовой нестабильности. Это потребовало бы исследований в области психологической мотивации, то есть теории сознания.
Заметим, что задолго до появления науки о “поведенческих финансах” значение когнитивных ограничений для экономического поведения изучал Г. Саймон. Он занимался изучением ментальных процессов, а не поведения, ориентированного на результат. Ученый утверждал, что в экономической теории понятие “рациональности” связано с принятием решений, в то время как в других общественных науках “рациональность понимается как процесс”44. Г. Саймон показал, что обладать всей полнотой информации невозможно; в большинстве случаев знание неизбежно связано с неопределенностью. Этот аргумент не привлек внимания экономистов мейнстрима. Однако их заинтересовало рассуждение Г. Саймона об ограниченности когнитивных способностей человека. Информационные и счетные требования (например, требование полноты отображения, то есть кривой безразличия из множества предпочтений на множество всех возможных решений, включая любую случайную ситуацию) выше человеческих возможностей. В реальности при принятии решений мы используем эвристические приемы. Это рационально в более широком смысле, чем предполагается при использовании понятия рациональности в аксиомах экономической теории. Далее, в подходе Г. Саймона индукции отдано предпочтение перед дедукцией — ив анализе того, как экономические агенты приобретают свои знания и применяют эвристические приемы, и в том смысле, что экономистам следует строить свои теории таким же образом. Г. Саймон активно выступал “против дедуктивного образа мышления и, следовательно, против формальных моделей равновесия”45.
Одна из стратегий принятия решений состоит в том, чтобы следовать примеру других; это может быть эффективно в одних обстоятельствах, но привести к катастрофическим последствиям — в других. Например, группа исследователей использовала подход Г. Саймона для анализа финансовой нестабильности в случаях со “стадным” поведением, которое может предшествовать кризису46. Акцент здесь сделан на разнообразии инвестиционных стратегий, а не на разнообразии доступной информации. Опираясь на исследование правил как “мезо-траекторий”, они изучают “каскады правил принятия решений” на спекулятивных рынках. Стратегии создаются творчески (что требует отдельного анализа), но спускаясь с уровня экспертов на уровень домохозяйств, эти
464


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
стратегии теряют важные преимущества — детальное знание процессов. В итоге сложная стратегия при покупке недвижимости может выродиться в простое правило для домохозяйств: “покупай недвижимость!” вне зависимости от возможности данной семьи финансировать необходимый ипотечный заем. По мере того, как эвристические правила вырождаются и упрощаются, спекулятивные покупки набирают силу, что порождает нестабильность.
Во-первых, деловая жизнь сплетена как раз из этого негедонистического, нерационального денежного движения. Во-вторых, именно этот особый консерватизм в целях и стандартах [поведения] отличает жизнь современного делового сообщества от любого, мыслимого прежнего или менее развитого этапа эволюции экономической жизни. В-третьих, именно в этой сети денежных взаимодействий и денежных представлений, идеалов, инструментов и устремлений возникают формы деловой жизни, направляя путь свой к процветанию и разорению. Так вот, поскольку именно здесь происходят те институциональные изменения, которые отделяют одну фазу или эру жизни делового сообщества от любой другой, а рост и изменение этих привычных, общепринятых элементов обусловливают развитие и характер любой экономической эпохи и любого делового сообщества, то любая теория деловой жизни, не учитывающая этих элементов или дающая им поверхностное объяснение, упускает главные факты, которые она призвана обнаружить. Жизнь, ее обстоятельства и институты имеют именно такое строение, как бы ни преуменьшали значения этого положения вещей. Поэтому теоретический анализ явлений подобной жизни должен строиться согласно тем понятиям, в рамках которых происходят эти явления.
V.
Веблен Т. Ограниченность теории предельной полезности / Т. Веблен // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. — С. 172—173.
Труды Г. Саймона вдохновили внутри психологии переход от бихевиористской модели к развитию науки о высшей нервной деятельности, которая занимается изучением источников поведения в структуре мозга. Это открывает новые возможности для объяснения очевидных отклонений от предсказаний традиционной модели рационального оптимизирующего поведения. “В науке о финансах нет теоретической основы для объяснения того, почему отношение к риску может меняться со временем. Возможно, наука о нервной деятельности может такое объяснение представить”47.
Во-первых, подтверждая аргумент о существовании различных способов конструирования проблемы (фреймов), ученые в этой области продемонстрировали, что поведение определяется особым отделом мозга, на который воздействуют те или иные события; то есть результаты выбора могут быть разнообразными. Действительно, сложно рассчитать единичный выбор предпочтений даже для индивида (не говоря о репрезентованном агенте). Во-вторых, поведение в целом определяется аффектами (или эмоциями), а не рациональными расчетами. Аффект чаще всего бессознателен — в отличие от чувств,
465


Раздел 11
которые обычно сознательны; распространенная форма аффекта — бессознательное стремление к порядку. Как замечают исследователи, “для человека важнейшим соображением в процессах принятия решений и в деятельности является не стремление оптимизировать соотношение выгод и издержек, а желание поддерживать стабильное и не имеющее внутренних противоречий эмоциональное состояние”48.
Действительно, эмоции необходимы для принятия решений, что подтверждается примерами из опыта людей, чьи эмоциональные способности ограничены49. Тем не менее, поведение можно интерпретировать как результат борьбы между разными ментальными процессами, такими как разум и эмоции.
Предпринимались попытки создать модель принятия решения с учетом эмоций (то есть включить эмоции и модель рационального выбора). (Это особенно актуально для исследований в области искусственного интеллекта). Однако факты свидетельствуют о том, что процесс принятия решений основан в основном на эвристических приемах биологического происхождения и интуиции, а не на поддающейся “исчислению рациональности”50. Хотя процесс принятия решений рационален в более широком смысле, чем формальная рациональность, подобный подход ставит под сомнение значимость идеи (развиваемой в экономической литературе) о том, что рациональное поведение (в узком смысле) способно “вытеснять иррациональное”51. В частности, речь идет об идеях, которые предлагали отделять рациональные основания действий от остальных (по всей видимости, иррациональных). Но появляется все больше работ по психологии эмоций, где существуют конкурирующие точки зрения по поводу соотношения разума и эмоций: порождает ли разум эмоции (например, страх как стратегия самосохранения). Важно, что эмоции являются составной частью процесса принятия решений: люди, у которых повреждены части мозга, отвечающие за эмоции, испытывают большие сложности в принятии решений52.
Однако вопрос остается: что вызывает активность мозга и, следовательно, определяет поведение — всегда ли это результат воздействия внешнего стимула на психическое состояние? (Можно сравнить эту проблематику с теорией, где финансовая нестабильность объясняется влиянием внешних событий или финансовая нестабильность обусловлена структурными изменениями, а не событиями самими по себе). В психологии существуют сомнения в обоснованности разделения эмоций и разума. Например, некоторые считают, что люди обладают “противоречивыми желаниями, а не ориентированны на определенную цель”53. Из литературы по нервной деятельности ясно, что дедуктивные рассуждения сами по себе не могут вызвать действие — ив частности, изменение в поведении, которое наблюдается в ситуациях финансовой нестабильности; поведение требует индуктивного мышления. Дедуктивное мышление в принципе не сочетается с таким индуктивным мышлением, которое требуется для работы в неопределенных, сложных стратегических ситуациях. Модели рационального выбора лучше объясняют поведение животных, чем людей, по¬
466


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
скольку люди “способны сознательно оценивать эмоции и взвешивать последствия эмоциональных действий”54.
Предметом спора является существование дуализма, то есть склонности структурировать мысль на основе всеохватывающих взаимоисключающих категорий с фиксированным значением, что характерно для закрытых систем. К категориям, о которых идет речь, относятся рациональность/иррациональ- ность и разум/эмоции, а также (вероятностные) уверенность/неведение. Если эти оппозиции не отражают адекватно психологический механизм принятия решений (что может быть связано как с природой сознания, так и с устройством окружающей среды), то объяснить поведение с помощью “дедуктивных количественных рассуждений не удастся”55.
Видимо, стандартный подход в теории финансов, будучи дедуктивистским, не способен удовлетворительно объяснить поведение. В стандартной теории психология “вводится” отдельно, в виде предпочтений участников и их способности оптимизировать. В поведенческой экономике принятие решений помещается в рамки процесса, ориентированного на определенную цель, где предпочтения трактуются в контексте их эмоционального содержания. Но меняющиеся эмоциональные состояния изменяют поведение, затрудняют описание ориентации поведения на цели, а не, например, на инстинкты. Кроме того, непреодолимой трудностью может оказаться объяснение разнородных эмоциональных состояний.
Особое внимание рациональности в экономической науке уделял еще Б. Парето, в то время как сочетание экономики и психологии с акцентом на принципе удовольствия/страдания было характерно для Б. Эджуорта и У. Джевонса. Однако взаимосвязь экономики с психологией имеет и другие формы, что показывает анализ экономической теории.
11.4. 	Психология рынка
В контексте взаимодействия экономической теории и психологии интерес представляют исследования о природе человека в эпоху глобализации — субъекта хозяйства, его психологии, наклонностей и созидательных способностей. В этом плане интересна книга знаменитого финансового деятеля конца XX — начала XXI в. А. Гринспена “Эпоха потрясений: проблемы и перспективы мировой финансовой системы”, изданная в 2007 г. В частности, А. Гринспен пишет: “В книге сделана попытка проанализировать коллизии, связанные с быстрым изменением глобализированной экономики и неизменностью природы человека. Борьба этих противоположных начал обусловила, с одной стороны, экономические успехи последней четверти прошлого века, а с другой стороны, стала причиной тревог и озабоченности”56.
Следовательно, он противопоставляет быстрые изменения глобализированной экономики и неизменность природы человека. Изменения порождаются
467


Раздел 11
свободной конкуренцией, “созидательным разрушением”. А в чем состоит неизменная природа человека? “К сожалению, мы редко задумываемся о существе основного субъекта экономической деятельности — человека. Кто мы? Какие качества, заложенные в нас от природы, не меняются ни при каких обстоятельствах? Насколько мы свободны в выборе образа действий и путей познания мира? Я пытаюсь найти ответы на эти вопросы с тех самых пор, как впервые сформулировал их”57. Сформулировал их А. Гринспен шесть десятилетий назад. К каким же выводам он пришел? “За 60 лет я объехал весь мир и не раз убеждался в том, что люди во многом схожи друг с другом. Это сходство невозможно объяснить ни культурными, историческими или языковыми причинами, ни простой случайностью”58.
На первое место А. Гринспен ставит такое общее врожденное свойство человеческой природы, как стремление “заслужить уважение к себе, то есть заслужить одобрение окружающих. Именно это стремление определяет, на что мы тратим наши деньги. Именно оно побуждает людей работать на заводах и в офисах бок о бок друг с другом, хотя уже не за горами времена, когда технические возможности позволят трудиться индивидуально в киберпространстве”59. Иными словами, главное и неизменное в человеке — его социальность. Стремление заслужить одобрение — врожденное, хотя само уважение формируется на основе благоприобретенных или осознанно выбранных ценностей60. И далее: “Если потребность в ценностях дана нам с рождения, то их содержание — нет. Эта потребность вытекает из присущего каждому человеку чувства морали, которое побуждало массы искать жизненные ориентиры в многочисленных религиозных учениях на протяжении тысячелетней истории человечества”61.
Таким образом, нам от рождения дана лишь бессодержательная потребность в ценностях. Однако А Гринспен тут же вступает в явное противоречие с собственным утверждением, будто к содержанию “ценностей” наследственность не имеет отношения: “Частью врожденного морального кодекса являются понятия справедливости и порядочности. Каждый человек вкладывает в понятие справедливости свой смысл, но людей, лишенных внутренней потребности в ее оценке, не существует. Именно эта внутренняя потребность является основой для создания законов, которые регулируют жизнь общества. Именно на ее основе мы судим об ответственности человека за свои поступки”62.
Однако возникает вопрос: если каждый вкладывает в понятие справедливости и порядочности “свой смысл”, то как люди могут удовлетворить общую природную потребность в уважении и одобрении? И какова тогда моральная основа законов? Генетически обусловленное общечеловеческое содержание императива справедливости — в уважении к жизненным потребностям других людей и к самой человеческой жизни. Оно отражено в религиозных заповедях и законодательстве. Однако генетически обусловлены и существенные различия в жизненных приоритетах людей с разным типом врожденной психики, в частности эгоистов и альтруистов, новаторов и консерваторов, любителей ри¬
468


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
ска и избегающих его, и т. д. Воспитание и культура способны усиливать или ослаблять эти различия, но “унифицировать” типы человеческой психики “в принципе невозможно”63.
Провозглашение политически прогрессивного лозунга равенства прав в эпоху Просвещения сопровождалось его “естественнонаучным” обоснованием, состоявшим в том, что по своим потребностям и наклонностям люди одинаковы от рождения (либо представляют собой “табула раса”, чистую доску). Позднее эта ничем не доказанная “одинаковость” послужила основой для теоретического понятия “представительный субъект хозяйства”, который способен выступать в разных ипостасях: представительный собственник, наемный работник, предприниматель (фирма), инвестор, потребитель, сберегатель. В каждой ипостаси субъекты хозяйства, согласно теории, ведут себя единообразно.
Можно считать, что А. Гоинспен был оппортунистом, но особого рода. Его оппортунизм в том, что он органически не способен видеть не только социальную, но и экономическую опасность нарушения границ между государственными интересами и интересами крупного бизнеса, между свободой предпринимательства и моральной вседозволенностью. В середине 1970-х годов, вопреки мнению подавляющего большинства экономистов, Гоинспен занимал резко антикейнсианскую позицию, что было не случайным. Еще совсем юным, учась в 1950-е годы в Нью-Йоркской школе коммерции, он оставался равнодушен к теории макрорегулирования Кейнса, которой тогда увлекались многие преподаватели и студенты. Зато студента Гринспена очаровала идея “невидимой руки” рыночного саморегулирования А. Смита. Этот факт, а также вся последующая личная и общественная жизнь А. Гринспена говорят о его врожденной психологической антипатии к любым формам прямого регулирования человеческого поведения, любого “давления сверху”.
Ольсевич Ю. Психология рынка и экономическая власть / Ю. Ольсевич // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 106.^
Размышляя в духе “одинаковости” и “человека вообще”, А. Гринспен допускает, что абстрактному человеку присущи и отклонения от “нормы” поведения. “Экономисты должны хорошо понимать человеческую природу, особенно такие ее проявления, как стремление к богатству и страх. Стремление к богатству — это торжество жизни. Жизнь должна быть приятной, иначе она теряет смысл”64. Итак, у кого нет богатства, у того жизнь лишена смысла. А у богатых жизнь имеет смысл, поскольку она приятная. Оказывается, наш автор — гедонист, один из когорты тех, кто видит смысл жизни в стремлении к богатству и удовольствиям. Красиво жить не запретишь, и нет ничего плохого в том, что сам А Гринспен, музыкант и поклонник интересных женщин, всю жизнь стремился разбогатеть. Просто он таков от рождения. Плохо только, что собственный тип психики автор превращает в эталон понимания человеческой психики вообще65.
469


Раздел 11
Продолжая в том же духе абстрактных обобщений, А. Гринспен пишет: “К сожалению, стремление к богатству иногда заставляет людей выходить за пределы допустимого. Когда реальность оказывается слишком жестокой, стремление к богатству сменяется страхом. Страх — это реакция человека на угрозу для самого глубинного из наших внутренних чувств: нашего желания жить. Страх лежит в основе многих наших экономических действий, например в основе неприятия риска, которое ограничивает готовность вкладывать средства и вести коммерческую деятельность вдали от дома. В своем крайнем проявлении страх заставляет нас уходить с рынков, что становится причиной падения экономической активности”66.
Стремление к богатству и страх его потерять выступают “врожденными” движущими факторами поведения значительной части участников рынка. Однако большинство людей обладают от природы иной, уравновешенной психикой, они стараются сохранить и улучшить свой образ жизни, реализовать свои способности, создать условия для развития молодого поколения. Но А. Гринспена можно понять: с начала 1980-х годов вплоть до кризиса 2008 г. США и большую часть мира охватила финансовая лихорадка — безоглядная жажда обогащения, так что действительно можно было заподозрить, что все люди — прирожденные капиталисты. Для анализа и прогнозирования экономики в США используется мощная система эконометрических моделей. Автор неоднократно указывает на недостаточность этих моделей и теорий, на которых они основаны, на необходимость включить переменные, отражающие действие психологических факторов. Очевидно, это те самые факторы, которые он перечисляет во введении (социальность, справедливость, порядочность, стремление к богатству, страх)67.
Все последующее изложение позволяет считать, что психологические факторы экономического поведения взаимосвязаны и сами образуют психологическую модель циклического движения рыночно-капиталистической системы. А. Гринспен не формулирует в явном виде такую психолого-экономическую модель. Скорее, он хотел, чтобы читатель на основе приводимых “аргументов и фактов” сам сделал нужный вывод. Суть модели в следующем: стремясь к росту своего богатства и уровня потребления, люди осуществляют инвестиции и повышают производительность труда. При этом движущая ими “жизненная сила” способна порождать “неоправданную эйфорию”68, в силу чего субъекты хозяйства переступают границу возможного. Эта граница определяется общим интеллектуальным уровнем населения — важной характеристикой психики. В современную эпоху уровень интеллекта допускает долговременный темп роста часовой производительности труда не более 3 % в год. Когда стремление накапливать богатство и повышать уровень потребления превышает этот барьер, рыночный механизм роста сталкивается с угрозой сбоя. Таким образом, психологическая сила роста периодически вступает в конфликт с ограниченной психологической силой творчества69.
Стремление субъектов хозяйства к богатству тесно связано с другим качеством человеческой психики — стремлением соревноваться, конкурировать.
470


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
Конкуренция ведет к тому, что рост богатства и потребления достигается через “созидательное разрушение”70. Этому тезису Й. Шумпетера А. Гринспен придает ключевое значение, поскольку благодаря разрушению старого и созиданию нового стремление к богатству означает постоянное обновление техники и организации производства и обмена, продукции и самого образа жизни людей. Однако разрушительная сторона конкуренции проявляется в банкротстве многих фирм, перераспределении собственности, утрате частью наемных работников рабочих мест, глубоком расслоении на рынке труда по уровню доходов. Выигрыш от созидательной стороны конкуренции далеко не полностью компенсирует потери проигравших. Если конкуренция становится чрезмерно жесткой и ее негативные последствия усиливаются, то она наталкивается на психологическую преграду в виде “врожденного морального кодекса” людей, прежде всего инстинкта справедливости71.
Психологический конфликт между “неоправданной эйфорией” в погоне за богатством и ограниченным интеллектуальным потенциалом — первый эндогенный источник напряженности в рыночно-капиталистической модели роста; психологический конфликт между чрезмерно жесткой конкуренцией и инстинктом справедливости — второй. При этом инстинкт самосохранения проявляется в страхе перед возможными потерями от сжатия спроса, значительных колебаний цен, утраты сбережений, сокращения рабочих мест, в стремлении избегать всякого риска. При наличии какого-либо экономического или внеэкономического “толчка” этот потенциальный страх перерастает в панику и “вызывает кризис”72. Следовательно, стремление к обогащению и желание конкурировать, с одной стороны, неуверенность и страх — с другой, делают неизбежным постепенный переход от “спокойного” роста к эйфории и буму, за которым следуют паническое свертывание активности и кризис.
Таким образом, А. Гринспен рассматривает циклический характер экономического роста как проявление неизменной природы человека, совокупности взаимодействующих психологических характеристик, присущих всем людям. Подобное истолкование кризиса существенно отличается от кейнсианского, которое тоже было психологическим. Однако Дж.М. Кейнс полагал, что неуверенность и страх побуждают сдерживать рост потребления и сберегать возрастающую долю дохода, что при ограниченных инвестиционных возможностях порождает хроническую депрессию. В эпоху А. Гринспена наблюдалось нечто противоположное: сбережение в США снизилось практически до нуля, а суммарное потребление возрастало быстрее доходов за счет кредита (в итоге — за счет превышения импорта над экспортом и увеличения внешних обязательств).
Следовательно, соотношение склонностей к потреблению и сбережению нельзя считать некоей константой, отражающей базовую психологическую склонность (как полагали и Дж.М. Кейнс, и его критик М. Фридмен), но его нельзя и игнорировать. Регулирование макропропорций — соотношения потребления, сбережения, инвестирования — должно лежать в основе государственной политики, направленной на предотвращение глубоких кризисов.
471


Раздел 11
Отношение государства к циклическим колебаниям должно осуществляться согласно принципу “не навреди”. То есть нельзя мешать действию механизма “созидательного разрушения”, свободе конкуренции, которая обеспечивает рост и обновление хозяйства. В то же время государство должно в меру своих возможностей охлаждать накал “неоправданной эйфории” в период бума и предотвращать появление и распространение паники в условиях спада деловой активности. Правда, в обоих случаях меры государства должны сводиться к использованию косвенных средств финансового воздействия. В целом же следует полагаться на спонтанное воздействие психологических факторов: инстинкт самосохранения у субъектов хозяйства предотвратит чрезмерное повышение риска, к чему ведет “неоправданная эйфория”, а при наступлении фазы экономического спада стремление к росту богатства и потребления выведет экономику из состояния стагнации. Этот последний момент подчеркивается особо: способность людей адаптироваться и в условиях рыночной свободы находить непредсказуемые пути возобновления угасшей было деловой активности есть главный урок для тех, кто проводит экономическую политику: рынку надо помогать, а “не нарушать его свободу как на микро-, так и на макроуровнях”73.
Стандартная формальная теория рациональности не заходит далеко в конкретизации объяснительного индивидуализма и взгляда на человеческую природу как на рациональную. Без каких-либо общих утверждений о содержании предпочтений людей можно сказать весьма немного о том, как они будут совершать выбор, а также о результатах этого выбора, кроме того, что люди совершили выбор в соответствии со своими предпочтениями. Позитивная экономика становится содержательной, только когда экономисты предлагают обобщения в отношении того, что именно люди предпочитают. Наиболее важное из этих обобщений — утверждение о личной материальной заинтересованности людей, о том, что они предпочитают большее количество товаров меньшему, большее благосостояние меньшему. Данное обобщение столь важно, что можно обоснованно считать его вторым общим принципом человеческой природы, который разделяет большинство экономистов магистрального направления.
Хаусман Д. Философские основания магистрального направления нормативной экономики / Д. Хаусман, М.С. Макферсон // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. - С. 283.
На первый взгляд может показаться, что А. Гринспен — сторонник безбрежного индивидуализма и рыночного эгоизма. Но это не совсем так, поскольку индивид у него весьма противоречив. Как отмечалось выше, во врожденной психике человека автор на первое место ставит тягу к труду в обществе, в коллективе, считая “природное доверие людей друг к другу основой рыночных отношений”74. Важную роль в механизме рынка он отводит “врожденному
472


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
моральному кодексу”, чувству справедливости. Эти социоэтарные, а не эгоистические, врожденные черты психики составляют фундамент, на котором действует стремление к богатству и конкуренции. Именно эти общие основы создают уверенность в долговременных перспективах экономического и социального прогресса.
Исходя из своей психологической модели роста, автор видит главную опасность для экономики и всего общества в том, что стремление людей к обогащению и конкуренции увеличивает неравенство между ними, а это вступает в конфликт с инстинктом справедливости. Создавая неравенство в доходах, конкуренция затрудняет доступ значительной массы населения к высококачественному образованию, вследствие чего возникает дефицит специалистов, соответствующих требованиям передовой науки и техники; интеллектуальный потенциал населения используется все хуже, в итоге темп роста производительности замедляется. В перспективе это создает угрозу экономическому росту, в частности в США, и положению страны как мирового лидера. Выход автор видит не в ограничении конкуренции, а в мерах по резкому повышению уровня образования в США и немедленном увеличении иммиграции специалистов из Европы и других стран75.
Однако кризис затаился совсем с другой стороны. В модели А. Гринспена не оказалось деталей, необходимых для правильного отражения реальных процессов. Ее главным изъяном является то, что она построена на известном неоклассическом постулате об “одинаковости” всех субъектов рынка. Поскольку автор с юных лет сам — активный участник рынка, то, естественно, он вложил в понимание этого “представительного субъекта” черты своей собственной психики. Однако при таком подходе нельзя понять, что в условиях дерегулирования на ключевые позиции в экономике приходят предприниматели с новым типом психики, которые внедряют свои неформальные, а затем — и формальные нормы и правила (институты), структурно меняющие психологию рынка в целом, характер его функционирования. Психологические особенности нового поколения менеджеров, захвативших контроль над крупнейшими финансовыми (и не только) организациями, определяются как “жадность, страх и высокомерие”. Известный теоретик финансов М. Миллер, который одобрял и поддерживал “молодых энергичных менеджеров”, считал, что они осуществили кардинальную “перестройку” финансовых рынков, аналогичную той, которую в начале XX в. инициировал Дж.П. Морган76. Эта перестройка состояла в следующем.
Во-первых, с помощью массовой эмиссии “бросовых” облигаций, поддержанной крупными банками, новые менеджеры обеспечили централизацию контроля в финансовых корпорациях над огромными ресурсами, измеряемыми триллионами долларов. Попытки обвинить банки в противозаконности подобных операций не были успешными, банки оказались вовлечены в масштабные биржевые спекуляции77.
Во-вторых, “перестройка” заключалась в универсализации функций разнородных организаций финансового и реального секторов. В результате все
473


Раздел 11
банки и фирмы занялись (в той или иной мере) эмиссией ценных бумаг, операциями на бирже, кратко- и долгосрочным кредитованием, финансовым посредничеством .
В-третьих, была осуществлена деривативизация финансовых рынков: рост массы производных ценных бумаг (деривативов, то есть опционов, фьючерсов, свопов, депозитарных расписок и др.) многократно превысил увеличение базовых активов (акций, облигаций, валюты). Непонятность и непрозрачность стихийно возникших пирамидальных структур рассматривается как веский аргумент в пользу сокращения государственного контроля, который становится неэффективным.
В-четвертых, с деривативизацией тесно связана секьюритизация, то есть создание плотной сети взаимных страховочных сделок и соглашений, призванных выровнять риски по разным сделкам и на разных рынках.
В-пятых, была осуществлена финансиализация экономики. Это означает, что материальные и финансовые ресурсы физических лиц (домохозяйств), организаций (муниципалитетов, профсоюзов и др.) и фирм, которые рассматривались как ресурсы производства, накопительные и страховые фонды стали фигурировать прежде всего как непосредственные источники финансового дохода. Для этого они получили компенсацию в виде ценных бумаг (эмиссия облигаций, приобретение акций “совместных фондов” и т. д.)78.
Во всех этих институциональных преобразованиях, породивших “новую экономику”, проявилась рациональная (хищная) психология “молодых энергичных менеджеров”, стремившихся максимально расширить поле своей свободной деятельности и сферу своего контроля над экономикой. Сдвиг, который произошел за эти два десятилетия, по мнению П. Самуэлъсона, “подрывает производительность”. Участники “высшего менеджмента” крупных корпораций теперь получают “вознаграждение, которое зависит не от обеспечения развития компаний в течение длительного времени, а от ежеквартальной прибыли в сочетании с “золотыми парашютами”, даже если менеджмент работает неэффективно”79.
В результате происходящие процессы активно содействовали расширению финансовых рынков и их либерализации, дерегулированию международного движения товаров и капитала. Однако одновременно наблюдаются опасная концентрация контроля над финансовыми рынками в руках индивидов с психологией жестких прагматиков и эрозия институциональных основ рыночных отношений, возрастают фундаментальная неопределенность и макрориск, хозяйство вышло на траекторию, ведущую к катастрофе.
Итак, вследствие финансиализации экономики финансовые фонды, которые были призваны служить прежде всего страховым резервом для разных групп общества и корпораций, сбережения населения в банках были законодательно и де-факто переведены в разряд коммерческих активов, источников коммерческих доходов, стали объектами биржевых спекуляций. Это означает, что финансиализация резко ослабила “якоря”, “амортизаторы” и “спасательные пояса” экономики и расширила потенциальную амплитуду конъюнктур¬
474


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
ных взлетов и падений, то есть уровень и глубину риска на микро-, мезо- и макроуровнях. Как указанные сдвиги повлияли на уровень риска в экономике США и глобальной экономике в целом?
Для ответа на этот вопрос следует учесть психологию риска, с одной стороны, и структуру рисков — с другой. Известно, что степень допустимого риска (при данном уровне ожидаемой доходности) для разных инвесторов различна; при этом при изменении уровня ожидаемой доходности степень допустимого риска для каждого из них также изменяется по-разному.
Высокая концентрация контроля над финансовыми ресурсами в руках крупных корпораций ставит общий уровень риска в экономике в зависимость от того, какие люди возглавляют эти корпорации, каков допустимый для них уровень риска. Если масса вкладчиков с низкой степенью допустимого риска доверяет свои средства крупным посредникам с высокой степенью, то именно вторые диктуют допустимую степень риска в инвестиционной деятельности80.
По масштабам риски можно разделить на микро-, мезо- и макро-, а по источникам — на эндогенные и экзогенные. К последним относятся события социального, правового, политического и военно-стратегического характера, природные катаклизмы и прежде всего крупные сдвиги в научно-технической сфере. К эндогенным источникам риска относятся колебания спроса, сдвиги в конкурентоспособности и др. Масштабы этих рисков можно оценить на базе данных за предыдущие периоды.
Однако существуют эндогенные риски, которые экономическая наука не исследует и в макромасштабах не оценивает. Это риски, обусловленные открытой и скрытой эрозией формальных и неформальных институтов, и связанные с ними риски скрытого накопления макроэкономических разрывов (между сбережениями и инвестициями, доходами и потреблением, экспортом и импортом). В конечном счете эти риски порождаются тем, что ключевые позиции в экономике захватывают индивиды с аморальной либо прагматической психологией. В условиях глобализации серьезным источником рисков выступает неравномерность международного экономического развития81.
Иными словами, стихийно сложившиеся в условиях дерегулирования финансовые институты, основанные на деривативах, оказались неустойчивыми и создавали лишь иллюзию защиты от высокого риска.
“Модель” А. Гринспена исходит из того, что субъекту рынка от природы присущи рационализм, эгоизм и доверие к контрагентам. При этом добропорядочность, честность — главный капитал любой фирмы, которым она особенно дорожит. Что касается обманщиков, мошенников, то их деятельность — не предмет заботы экономических регуляторов, ими должны заниматься правоохранительные органы. Но вот вопрос: должна ли “заниматься” проблемой криминалитета в хозяйстве идеология вообще и экономическая теория в частности?
Дискуссии по этому вопросу проявили общее противоречие между двумя пониманиями предмета экономической науки: согласно одному, экономист
475


Раздел 11
должен изучать только узкоэкономические отношения, но в любой сфере деятельности (включая не только хозяйство, но и политику, идеологию, искусство и т. д.); согласно другому — экономист изучает хозяйство во всей совокупности его связей и отношений. Оба подхода имеют право на существование, но первый более удобен для абстрактной теории, поскольку предмет по своему составу прост и однороден. Второй подход неизмеримо важнее для практики, ибо призван учесть всю совокупность факторов, от которых зависят состояние и развитие хозяйства. Но здесь сложнее строить теоретические модели и заниматься прогнозами, поскольку экономисту приходится вступать в область смежных наук — психологии, социологии, технологии, политологии, демографии и др.82
На протяжении всей своей книги А. Гринспен колеблется между этими подходами. Когда нужно объяснить конкретные сдвиги в экономике, изменения в экономической политике, строить прогнозы, он прибегает ко второму подходу. Но когда нужно отвечать на фундаментальные вопросы — способен ли рынок к саморегулированию, возможны ли глубокие кризисы и длительные депрессии, какой должна быть роль государственного регулирования, — он решительно придерживается первого подхода. В соответствии с ним, субъект хозяйства не только эгоистичен, но и рационален (а потому предусмотрителен, честен и законопослушен). Решения таких субъектов, направленные в условиях конкуренции на производство товаров и услуг, всегда одновременно порождают адекватный по объему и структуре платежеспособный спрос. “Невидимая рука” рынка, таким образом, обеспечивает не только рост и обновление производства, повышение его эффективности, но и общее рыночное равновесие. Эту третью функцию “невидимой руки”, четко сформулированную Ж.-Б. Сэем, отвергал ДжМ. Кейнс, но затем ее “реабилитировал” М. Фридмен83.
Экономика благосостояния зависит не только от специфического взгляда на благосостояние, но также от идеи, что исследования благосостояния могут быть обособлены от исследований свободы, прав, равенства и справедливости. В одном отношении такое разделение ограничивает экономистов. Они могут оценивать политические меры только в одном измерении или в одном отношении. Но оно также освобождает их от рассмотрения чего-либо иного, кроме благосостояния. Освободившись от рассмотрения всего, кроме удовлетворения потребностей, экономисты стали слишком часто считать себя вправе игнорировать все прочие этические вопросы и преувеличивать значение своего, частного, способа оценки. Но даже без этого преувеличения представление о том, что существует отдельное экономическое измерение оценки, является, как мы увидим, сомнительным.
Хаусман Д. Философские основания магистрального направления нормативной экономики / Д. Хаусман, М.С. Макферсон // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012.-С. 289.
476


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
Однако если исходить не из условной и “однобокой” психики абстрактного “гомо экономикус”, а из противоречивой и сложной психики реальных субъектов хозяйства, то рынок предстанет конфликтной системой, где сталкиваются конкуренция и монополизм, новаторство и консерватизм, добросовестное предпринимательство и хищничество. В ней силы, действующие в сторону рыночного равновесия, противостоят силам, подрывающим его. И дело не только в том, что психика основной массы субъектов рынка (наемных работников, мелких товаропроизводителей, мелких предпринимателей, пенсионеров и др.) противоречива и неустойчива; от нее существенно отличается психика крупных и средних предпринимателей.
В психике А. Гринспена доминируют начала индивидуализма, поэтому он разделял взгляды тех, кто считает, что преследование субъектами рынка эгоистических интересов и их инстинкт самосохранения ведут к созданию сети рыночных отношений, которая гибко учитывает все локальные возможности повысить эффективность и увеличить выпуск и одновременно защищает этих субъектов от возможных рисков. Никто лучше самих субъектов рынка не может знать, как обеспечить эффективный рост и защититься от риска.
В то же время развитие рынка не отделимо от конкуренции, которая есть созидательное разрушение. Неизбежны банкротства, очищающие рынок от неэффективных фирм, и кризисы отдельных отраслей, восстанавливающие нарушенный межотраслевой баланс.
Из советского опыта нашей страны можно сделать вывод, что ее руководители, психологически ориентированные на ценности коллективизма, были не в состоянии объективно оценить кризисные процессы в планово-централизованном хозяйстве. Глобальный кризис современного мира убеждает в том, что люди с доминантно-индивидуалистическим типом психики не способны непредвзято, объективно анализировать и прогнозировать рыночные процессы (не важно, о какой стране идет речь). В итоге психология, как и идеология, могут нанести гораздо больший экономический ущерб, чем какие-либо иные события, процессы, факторы.
11.5. 	Становление психологии собственника
Как и в любой науке, цель психологии состоит в описании, предсказании и контроле, в данном случае — поведения человека. За последние сто-двести лет она достигла впечатляющих успехов, прежде всего в части описания ощущений и восприятий, мышления и речи, темперамента и эмоций личности. Освещено многое из области сознательного, бессознательного и подсознательного, из хронологии возрастных изменений ее сознания и поведения. Возникла даже прикладная психология, помогающая одним находить свое место в жизни, другим — преодолевать последствия стрессов, порождаемых кризисными или катастрофическими ситуациями, третьим — излечиваться от некоторых пси¬
477


Раздел 11
хопатологий. Тем не менее, внутренний мир человека и сегодня остается во многом загадочным, а его поведение не вполне предсказуемым в разных ситуациях.
На данную тематику написано множество книг, но нас в этом случае интересует аспект, важный для экономических и собственнических отношений, для выбора того или иного стиля хозяйственной жизни и трудовой деятельности. Ведь все люди рождаются генетически запрограммированными: лидерами, обывателями, трудоголиками, бездельниками, бюрократами, финансистами и т. д. При этом внешние условия существования могут либо подавлять, либо, напротив, способствовать проявлению этих склонностей. Важно учитывать: чем больше “закрыто” общество, чем жестче в нем сословные, правовые и имущественные барьеры, тем меньше у частного индивида возможности соответствовать своей природе84.
В связи с этим возникают, по меньшей мере, два вопроса: какова вероятность того, что проблема создания всеобъемлющей теории поведения личности в принципе решаема? И второй: каковы особенности психики индивида (если они существуют), управляющего производством и обращением рынка, отличающие его от психики “рядового” потребителя рыночного общества?
Относительно ответа на первый вопрос, то очевидно, что трудность проникновения в “глубины” психики каждого отдельно взятого индивида едва ли преодолима. Это обусловлено следующими обстоятельствами: мозг человека состоит, примерно, из ста миллиардов нейронов (нервных клеток). Каждый нейрон, определяющий поведение индивида, в свою очередь управляется собственной молекулой ДНК. Реакции (скорость, сила воздействия и т. д.) каждой этой молекулы на внешние раздражители, пусть хоть на миллионную долю, но отличаются от таковых у других молекул. Причем эти различия ослабляются или усиливаются в зависимости от внешних условий, внутреннего состояния организма и массы других причин. Поэтому было бы неоправданно ожидать 100 % точности предсказания в той или иной ситуации поведения автономного индивида как “механизма”, управляемого мириадами живых, следовательно, способных ошибаться контролеров. Поэтому каждый человек является (или потенциально может быть) неповторимой личностью85.
Однако ситуация меняется радикальным образом, и поведение человека становится гораздо более предсказуемым в двух случаях: когда а) внешние условия существования становятся экстремальными и б) индивид оказывается в сообществе других индивидов. Изучая свойства сообщества, Г. Лебон, называя его толпой, писал: “Изучая основные свойства толпы, мы указали, что она почти исключительно управляется бессознательным. Ее действия гораздо более подчиняются влиянию спинного, нежели головного мозга, и в этом отношении она приближается к совершенно первобытным существам... Отдельный индивид может подвергаться тем же возбуждениям, какие действуют на него в толпе, но, изолированный от толпы, он уже подчиняется рассудку и противостоит влиянию этих возбуждений. Физиологически это можно выразить следующим образом: изолированный индивид обладает способностью подавлять
478


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
свои рефлексы, тогда как толпа этой способности не имеет”86. С этим суждением трудно не согласиться.
Неудержимое стремление подчиняться лидеру составляет одно из самых примечательных черт психологии толпы. “Лишь только известное число живых существ, — считает Г. Лебон, — соберется вместе, все равно, будет ли то стадо животных или толпа людей, они инстинктивно подчиняются власти своего вождя... Толпа всегда готова слушаться человека, одаренного сильной волей и умеющего действовать на нее внушительным образом. Люди в толпе теряют свою волю и инстинктивно обращаются к тому, кто ее сохранил... Ибо в душе толпы преобладает не стремление к свободе, а потребность подчинения; толпа так жаждет повиноваться, что инстинктивно покоряется тому, кто объявляет себя ее властелином”87. Современные средства коммуникации избавили людей, подверженных влиянию лидеров, от необходимости собираться и превращаться в толпу. Сегодняшние их кумиры — религиозные гуру, идолы спорта и шоу-бизнеса, кино и телевидения — безраздельно властвуют над их массовым сознанием (и в толпе, и поодиночке). Фанатик наших дней, теряющий разум, даже пребывая наедине с собой — фактический кентавр с физиологией человека и эмоциями стадного существа. К сожалению, в той или иной степени кентаврами является заведомое большинство людей, в одних случаях способных действовать разумно, в других — лишающиеся этой способности. Эта неустойчивость и зависимость психики от внешних обстоятельств создает такие огромные дополнительные трудности для исследования и поиска закономерностей поведения личности в различных условиях, в частности — в рыночных отношениях88.
Относительно специфики психологии “рыночного” человека, то Г. Лебон зафиксировал это явление, хотя объяснения ему не дал. Между тем прояснение причин, способствующих подобному поведению людей, многое может дать для понимания их действий в условиях рыночных отношений. Постепенно происходившее прикрепление человека к земле сопровождалось заметным умножением численности и ростом плотности его сообществ, а также появлением новых видов деятельности, что приводило к разделению труда и возникновению сословий и сословной иерархии. Для сохранения внутренней устойчивости этих сообществ происходил процесс “оцивилизовывания” человека. Миссию движущей силы этого явления и взял на себя социальный инстинкт89. Его влияние проявилось трояко: он воздействовал на человека через подсознательные (рефлекторные) импульсы-чувства и порождаемые ими обряды, культы, обычаи, то есть все то, что относят к этнокультурным феноменам; он влиял на человека “осознанно” — посредством отражения в его сознании определенных мировоззренческих конструкций и представлений, позже переродившихся в идеологические (религиозные, социальные, национальные) системы; социальный инстинкт развивал в вольном до этого охотнике непривычную прежде способность (готовность) повиноваться ближнему. Как свидетельствуют истории древнейших (восточных) цивилизаций мира, их прошлое было осенено знаком непреходящего насилия, но не одних классов над другими, а одних
479


Раздел 11
этносов над другими. “Классовое” же расслоение внутри самих этносов совершалось не вследствие борьбы классов, а благодаря добровольному согласию большинства подчиняться воле ничтожного меньшинства, обладающего харизмой (психическими качествами) лидера.
Предположение, что в этом широком смысле единственные узы, соединяющие воедино Великое общество, имеют чисто “экономический” (точнее, “каталлактический”) характер, вызвало сильное эмоциональное сопротивление. Но вряд ли можно отрицать этот факт, а равно и тот, что в обществе столь обширном и сложном, как современная страна или мир, по-другому быть не может. Большинство людей и до сих пор не склонно признавать, что Великое общество скреплено воедино презренными “денежными отношениями” и что великий идеал единства человечества в конечном итоге зависит от отношений между его частями, которыми правит стремление к лучшему удовлетворению своих материальных потребностей.
Хайек Ф.А. фон. Право, законодательство и свобода: современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Ф.А. фон Хайек. — М. : ИРИСЭН, 2006. — С. 280.
Процесс “подавления” гордости прежде независимого (от себе подобных) индивида, принуждавший его смирять свое “Я” и соглашаться с потерей свободы, был связан с двумя обстоятельствами. Во-первых, по мере роста численности общин аграриев между ними возникала конкуренция за земли, пригодные к обработке. В этих условиях резко возрастала роль тех, кто наилучшим образом проявлял себя в борьбе за землю, кто обладал специфической способностью руководить и предводительствовать своими сородичами в экстремальных условиях. Таким образом, в общине возникало стихийное неравенство положения взрослых мужчин, обусловленное их врожденными физическими, интеллектуальными и психическими различиями. Наиболее одаренные или сильные, с ярко выраженной психологией лидера, наделенные выдающейся волей, сообразительностью и властолюбием, принимали на себя ответственность за судьбу общины, племени, народа. Рядовые члены этих сообществ должны были научиться повиноваться их воле. Развившаяся привычка повиноваться со временем привела к тому, что лидеры стали олицетворять собой общину, племя, народ, а свою волю — с концентрированной волей к жизни членов общины, племени, народа.
Возникновению иерархии чрезвычайно способствовала радикальная переориентация массовой ментальности с магической на религиозную. Если кто-то (например, бывший колдун, шаман или маг) утверждал, что он может взять на себя роль посредника между высшими силами — богами — и людьми, то он невольно возвышал себя в глазах простодушных окружающих, готовых поверить всему, лишь бы отвести от себя бедствия, вызываемые засухой, потопом и пр. Лиц с психологией сакральных лидеров, претендовавших на положение
480


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
полномочного посредника между всесильными богами и человеком, можно назвать защитниками индивидов. Они становятся высшими авторитетами общины, чье слово становилось законом для соплеменников.
Вертикаль, состоявшую из тех, кто стоял над толпой, с одной стороны, и из самой толпы — с другой, крепко связывали два “инструмента”. Первый — дружинники, поддерживавшие притязания лидеров на неограниченную власть. Это ближайшее окружение верховной власти составляла аристократия, весьма заинтересованная в крепости пирамиды иерархии. Второй “инструмент” — социальный инстинкт, облекшийся в чувство преклонения “низов” перед “верхами”, в готовность первых к беспрекословному повиновению вторым, жаждущим повелевать. Так возникало убеждение, что без покровительства какой либо высшей силы, будь то небесная или земная, могущей брать на себя ответственность за их судьбы, жить уже невозможно. Возникновение психологии патернализма естественным образом дополнялось развитием психологии инфантилизма “низов”.
Таким образом, с того времени, как “низы” согласились с новым порядком вещей и признали над собой власть “лидеров”, эта связка составила вертикаль “цивилизующегося” общества, его верхний и нижний полюсы. Однако появляется категория людей, не обремененных чрезмерным властолюбием, но обладающих особыми достоинствами — инициативой, честолюбием и готовностью трудиться, не покладая рук, чтобы “выбиться в люди”. В раннюю эпоху развития аграрного производства инициативный человек имел возможность проявить себя, главным образом, на военном поприще и/или в качестве жреца — наследника мага, колдуна или шамана. Но если он не обладал силой и влиянием удачливого воителя, если он не располагал авторитетом доверенного лица потусторонних сил, то его честолюбие, гордость и (относительную) независимость могло утолить богатство. “Я хочу иметь больше того, что требует мой желудок, мне необходимо обладать тем, что другим недоступно. Таким и только таким образом я смогу обратить на себя внимание и добиться уважения окружающих. Но чтобы достичь цели, мне предстоит трудиться, не покладая рук, гораздо больше своих соплеменников, ибо другого способа добиться желаемого у меня нет” — вот неосознанный и негласный лозунг подлинного хозяйственника, которого историки древних форм хозяйства называют бигме- ном (от англ, big man) или b-индивидом (современная версия — business теп). Их выход на сцену мировой истории можно толковать как усиление индивидуального инстинкта у меньшинства общества, происходившее параллельно усилению альтернативного социального инстинкта у его большинства90.
В ходе формирования цивилизации этот человек был подлинным неформальным лидером, наделенным способностями руководителя в общественных сельскохозяйственных или строительных работах. В отличие от заведомого большинства общинников, считавших себя вполне обеспеченными пищей и не желавших “напрягаться”, он, самозабвенно работая, стремился, помимо всего прочего, иметь как можно больше жен, детей и других домочадцев..., чтобы с
481


Раздел 11
их помощью наращивать производство. В силу специфики своего положения в обществе бигмены в наибольшей степени способствовали возникновению массы избыточного и добавочного продукта — материальных основ формирующихся цивилизаций. Они же стимулировали развитие ремесленного производства, поскольку прежде всего благодаря их инициативе состоялось рождение “престижного” хозяйства — изготовление украшений, ритуальных изделий, предметов роскоши. Их приверженность к труду, заведомо избыточная для простого “воспроизводства” жизни, явилась чем-то совершенно новым в истории человека разумного. А “проснувшийся” в них инстинкт собственника представил собой своеобразный ответ или реакцию индивидуалистического начала в человеке на вызов со стороны усиливавшегося социального инстинкта, попытку составить ему позитивный противовес. В известном смысле Ь-индивид (bigmen) представляет собой синоним понятия Homo economicus (economic man), принятого в экономической науке. Там он трактуется следующим образом: “Теория представляет “человека экономического” как корыстное, рационалистичное, всемирное, вневременное существо, которое движется в тщательно продезинфицированном пространстве: его главным побудительным мотивом является его собственная выгода, которой он систематически подчиняет свои действия; он рассчитывает и взвешивает свои решения, исходя из совершенной рациональности, автоматически направляющей его в любой ситуации к тому, что обеспечивает наибольшую выгоду, — без всякой оглядки на чувства, сомнения и человеческие слабости; он является универсальной моделью, не зависящей от географических или институциональных, местных или общенациональных условий; он существует вне истории, и его можно мысленно перемещать из одной эпохи в другую; он существует в условиях рынка в совершенной и свободной конкуренции и в среде, целиком очищенной от всего, что не согласуется с рационалистически построенной экономической моделью”91.
Против сказанного можно выдвинуть три возражения. Первое — он не существует в условиях совершенной конкуренции, но стремится к ее формированию; второе — он представляет собой явление, едва ли вневременное, так как о его существовании до начала неолитической революции нельзя сказать ничего определенного; третье — он не автомат, и ему присущи обыкновенные человеческие слабости. Если бы это было не так, то этот человек с самого начала поставил бы производящее хозяйство всего мира на рыночную основу. На самом же деле в мире, все отчетливей приобретавшем двухполюсную структуру, властная вертикаль которого принимала все более деспотический характер, ft-индивиды также испытывали все возрастающее давление со стороны лидеров, стремившихся к безоговорочному господству над всеми окружающими без исключения. В этих условиях инициатива b-индивидов все чаще входила в противоречие с устремлениями лидеров, обретавшими всю полноту власти. Возникавшая между ними конкуренция за влияние на соплеменников становилась все более рискованной и даже опасной для b-индивидов. Поэтому, испытав психологическую деформацию и не найдя себе места в новых реалиях,
482


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
6-индивиды (хозяйственники) уступили свое место новому сословному “срезу”, ищущему способы умножения собственности посредством обмена, торговли и ростовщичества — /-индивидам (от англ, financier — финансист). Разумеется, обменная торговля существовала задолго до рождения цивилизации. Но только разделение труда и деньги породили психологический тип людей, склонных к занятиям торговлей и ростовщичеством, а также сословия профессиональных коммерсантов, ростовщиков, менял — весь тот слой людей, имеющих дело с деньгами, известных сегодня под именем финансистов, банкиров и пр.92
Разницу между ^предпринимателем и /-торговцем, хорошо видел уже Аристотель, отделяя науку о домохозяйстве — экономику от искусства наживать деньги — хремастики. Он подчеркивал, что наука экономика двойственна. С одной стороны, она заботится о производстве средств, “необходимых для жизни и полезных для государственной и семейной общины”. В этом смысле богатство “представляет собой совокупность орудий экономических и политических”. Оно, кроме того, имеет пределы. Вот почему, с другой стороны, экономика должна заботиться о рациональном использовании всех богатств, которыми распоряжается как отдельная семья, так и государство в целом.
Говоря об искусстве хремастики, Аристотель замечал, что с ним связано представление будто: а) “предметом искусства наживать состояние служат главным образом деньги” (при этом их основным источником служит коммерция) и б) “богатство и нажива не имеют никакого предела”. В данном случае, как видим, понятие богатства гораздо уже и понимается им как “преизобилие денег”93. Выполняя роль посредника между производителем и потребителем материальных благ, торговец, будучи зависимым не только от экономических, но даже и в большей степени от политических условий, не представлял серьезной опасности для власти, тем более что часто бывал нужен ей для ведения экспортно-импортных операций с ведома или по поручению верховных правителей, тогда как угнетенное меньшинство работников по призванию (6-инди- видов) составило молчаливую и до поры до времени бездеятельную оппозицию власти — своего рода социальную “горизонталь” в формирующейся “вертикали” цивилизации.
Так, в первичных цивилизациях Старого и Нового света возникло первое внутренне противоречие, но не между “верхами” и “низами”, а между лидерами, с одной стороны, и 6-индивидами — с другой. Это противоречие могло быть чрезвычайно плодотворным, если бы оно “снималось” таким образом, чтобы давать возможность проявляться энергии и творчеству незаурядных индивидов того и другого рода (по принципу дополнительности). Но оно, наоборот, сыграло роль мертвого якоря для материального развития вышеупомянутых цивилизаций, благодаря тому, что первые, с согласия “низов”, утверждали режим авторитарной власти, не терпящий конкуренции. Именно запрет на конкуренцию лишил жестко структурированное по вертикали общество аграриев (восточные цивилизации) способности к развитию. В этом смысле оно оказалось совершенно подобным аморфному обществу охотников-собирателей94.
483


Раздел 11
^ Люди имеют и рассказывают о двух разных типах мотивации своих дей- ствий. Существует желание или предпочтение, которое рассматривается и лицом, совершающим действие, и посторонними лицами как нечто окончательное, как “грубый" факт. С другой стороны, при объяснении своих действий люди выносят различные оценочные суждения, и это объяснение превращается в обоснование. Другими словами, никто не может рассматривать мотив по- настоящему объективно или описать мотив, не делая выводов о том, хорош он или плох. То, что индивидуальная экономическая мотивация сама по себе связана с определенной оценкой, а не просто с желанием, подтверждается двумя другими соображениями: во-первых, предмет, который выбирается во время какой-либо экономической сделки, обычно желается как средство для получения чего-то другого, а это влечет за собой суждение о том, что он “на самом деле” является средством для достижения соответствующего результата. Во- вторых, то, что в конечном итоге желается ради самого себя, редко, если вообще когда-либо, может быть описано в терминах физической конфигурации, но должно быть определено по отношению к вселенной значений и ценностей.
V.
Найт Ф. Экономика и человеческая деятельность / Ф. Найт // Философия экономики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012.— С. 127.
Парализующее действие авторитаризма на культурную эволюцию вообще и хозяйственную, в частности, объясняется множеством причин, среди которых особо отметим две. Во-первых, в силу естественных родительских чувств, человек, единожды сподобившийся власти, будет стремиться передать ее своим прямым (единокровным) наследникам. А потомки людей, даже выдающихся талантов и воли, редко наследуют качества своих родителей. Так, верховенство переходит из рук лидеров в руки часто совершенно не соответствующих своему положению потомков, что провоцирует чужеродных по отношению к правящей династии лидеров “со стороны” узурпировать желаемую власть хитростью или силой. Эти победители, в свою очередь, как правило, озабочены проблемой не столько изменения задач, содержания и форм власти, сколько удержания ее в своих руках. Но если все их помыслы направлены на консервацию политической структуры общества, они не могут быть заинтересованы и в изменении хозяйственной его структуры. Тем более, когда в этом с ними солидарно подавляющее большинство общества (толпа).
Во-вторых, обладателю власти хочется обладать ею безраздельно, ощущая себя всесильным и всезнающим богом. Поэтому он не может мириться с какой- либо конкуренцией с чьей бы то ни было стороны, если в состоянии задушить ее, опять-таки принимая во внимание поддержку со стороны “масс” (толпы).
Оба перечисленных обстоятельства способствовали всемерному укреплению авторитарного режима правления. А поскольку Ъ-индивиды были лишены возможности проявлять инициативу и могли опираться лишь на самих себя, они потерпели поражение. И, несмотря на то, что именно они внесли, возможно, решающий вклад в становление производящего хозяйства, впослед¬
484


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
ствии им пришлось покориться политическим и идеологическим реалиям той самой цивилизации, в строительство которой они вложили столько сил, ибо властная вертикаль первичных цивилизаций Старого и Нового света решительно не желала мириться с существованием слоя людей, пытавшихся конкурировать с ней за влияние в обществе. Тем самым общество теряло способность разрешать конфликты между своими “горизонталью” и “вертикалью” к их обоюдной пользе.
Что же касается особенностей психики ft-индивидов (“горизонтального” человека), отличающих ее от психики лидеров (“вертикального” человека), то они неохотно поддаются разъяснению. Возможно, правда, главное в них, помимо желания собственным трудом выделяться из толпы, состоит также в способности не поддаваться влиянию лидеров, то есть не становиться “совершенно первобытным” и предсказуемым существом, по определению Г. Лебона95.
Отметим, что перед задачей создания адекватной модели психики и поведения ft-индивидов встают трудности, совладать с которыми еще сложнее, чем с проблемами психологии “рядовой” личности. Но одно следует подчеркнуть особо. Их стремление к приумножению собственности ради дальнейшего развития производства той же собственности не имеет пределов, в отличие от индивидов, “склонность к потреблению” у которых всегда значительно скромнее, ограниченнее. Это и делает их основными двигателями экономического и социального прогресса общества96.
Отстоять право на существование и на свободу творчества 6-индивидам впервые удалось в Древней Греции. Однако век их торжества, как и век античной экономической системы, был недолгий — восточные традиции авторитаризма подавили их волю к самоутверждению. Тогда же было почти покончено с рыночными отношениями, и в этом смысле средневековый Запад мало чем стал отличаться от современного ему Востока. Но психология 6-индивидов, поддержанная все усиливающимся инстинктом собственника среди западных европейцев, сумела пережить ледниковую эпоху авторитаризма с тем, чтобы освободить хозяйство Запада от его оков. Вот почему есть все основания утверждать, что не шр-персоны, а, прежде всего, ft-индивиды были и остаются главными действующими лицами развития экономической истории человечества97.
Сегодня, как и прежде, большинство людей, даже на Западе, — “социалистические” по психологическому складу. Их кредо: мало делать, но много иметь; мало за что отвечать, но многого требовать. Тем не менее, влияние на их менталитет психологии 6-индивидов сказывается все отчетливей.
В последние годы в особенности дух “больших людей” 6-индивидов начинает играть все более заметную роль в мире вообще. Само человечество исподволь становится “большим”, то есть самостоятельно мыслящим, не поддающимся стадным инстинктам толпы, иначе говоря — менее предсказуемым. Это встречает резкую оппозицию со стороны не только шр-персон, лидеров, но и “низов”, приверженцев традиций “справедливости”. Это противоречие составляет ядро самых разнообразных конфликтов наших дней, возникающих якобы на
485


Раздел 11
идеологической почве, а в действительности — на фундаменте более глубокой противоположности между индивидуалистическим и социальным инстинктами или началами. И поскольку человек — биполярное создание, противоречие это никогда не будет преодолено окончательно в силу элементарных законов генетики (человечество обречено постоянно воспроизводить в самом себе “идолов” и “толпу”, с одной стороны, и независимых индивидов — с другой). Следовательно, развитие экономической составляющей бытия по определению не может иметь ограничений ни “сверху” (качественно), ни “вширь” (количественно). Альтернативой развитию может быть только гибель экономической системы и мировой цивилизации в целом, что представляется очевидным всякому рационально и ответственно мыслящему человеку98.
В проблеме массовой психики есть еще один аспект, именно — сословное разделение по психическому признаку, которое произвело на свет два феномена. Один — тот, что именуется национальными особенностями характера, а другой — специфика профессиональной ментальности. В самом деле, пожалуй, не будет открытием тот факт, что образ жизни потомственных земледельцев и скотоводов, моряков и рыбаков, ремесленников и розничных торговцев и т. д. накладывает своеобразный, резкий отпечаток на их коллективное сознание. Он подчас бывает столь силен, что способен нивелировать черты их характера, делать их относительно единообразными по роду их трудовой деятельности у народов всех времен и континентов.
Однако так как основную производящую массу населения любой традиционной цивилизации составляли главным образом “простые” люди, они, по- видимому, и формировали более-менее единообразный, “стандартно-производственный” портрет наций. А вот “духовный” образ последних формировали нобили (лидеры и Уф-индивиды), а также творчески одаренные и авторитетные личности-демиурги (творцы, созидатели), не обремененные трудовой деятельностью, но взамен того, определявшие нравственные, ценностные и идеологические ориентиры своих обществ. У них, не скованных реалиями ежедневной борьбы за выживание, могли проявляться и закрепляться самые разнообразные идеи, мысли, фантазии и нюансы, касающиеся взглядов на мир и свое окружение, которые затем становились “достоянием” и “низов”. Поэтому мы едва ли ошибемся, приписав различия национальных черт характера, как восточных, так и европейских народов, различиям ментальности их национальных элит99.
Наконец, весьма подвижная смесь национальных и профессиональных черт в массовом сознании свойственна прирожденным b-индивидам. Эта подвижность связана с разнообразием рода их деятельности, обусловленным хозяйственными факторами, которые, в свою очередь, меняются от региона к региону и эволюционируют со временем. В связи с этим возникает необходимость выяснить: что же такое ментальность?
486


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
11.6. 	Менталитет и экономическая деятельность
Менталитет (ментальность) всегда выступает и функционирует как структурированная целостность. Как сложна и противоречива история каждого народа, так противоречив и сложен его менталитет. Он складывается на протяжении веков под влиянием географических, климатических, социально-политических, экономических, культурно-образовательных и других факторов- обстоятельств, в связи с чем обладает весьма устойчивыми свойствами.
В этом смысле проблема менталитета рассматривается как проблема субъективного, определяемого как способ видения мира, умонастроение, умственное состояние, представление или коллективные впечатления. Факты истории понимаются как психологические, а историю создает сам человек. Проблема менталитета (ментальности) в “новой исторической школе” поставлена как проблема “вездесущего феномена”, который тесно взаимосвязан с конкретной стадией исторического развития, что и отражает специфические условия для структурирования индивидуального сознания100.
Каждая эпоха — это эпоха установления самим человеком взглядов, настроений, стремлений и желаний. Человек принимает участие в общественном процессе, ставит себя в центр мироустройства, создания общества или творчества отдельных культурных форм. Человек может присвоить элементы своего окружения, вплоть до их физического присвоения, а также присвоить их психически, ментально — в собственном воображении, согласно субъективным представлениям и стремлениям. И тогда конкретно-историческая эпоха — это ментальное состояние человека, который устанавливает себе границы восприятия и понимания, границы присвоения и деятельности. Конкретно-исторический человек, наделенный национальным характером, уделяет внимание одному и отрицает другое, воссоздает актуальные ценности и интересы, забывая неактуальные, но в границах текущего исторического момента.
Менталитет — это представления, впечатления от эпохи, настроение, это искусственные смысловые конструкты, благодаря которым человек стремится понять человека, инструменты его опыта, связывающие материальный мир с идеальным, психологическим (национальным характером)101. Человек может записать что-то в текстах, запечатлеть в творениях искусства, но без понимания смысла, без контекста они мертвы, немы.
Человек может быть понятен только в контексте своего культурного и национального пространства. К.Г. Юнг попытался классифицировать народы по психологическим функциям, считая, что “индивидуумов можно различать самым общим образом не только по универсальному различию экстраверсии и интроверсии, но и по отдельным основным психическим функциям”102. Основными функциями, существенно отличающимися от других функций, являются мышление, эмоции, ощущение и интуиция. Если при этом обычно доминирует одна из перечисленных функций, то появляется соответствующий психологический тип. Именно он в своей целостности и представляет менталитет,
487


Раздел 11
как его можно выразить в единстве мыслительной, эмоциональной, сенсорной и интуитивной функций.
Одной из главных для человека является проблема интеграции в мир. Человек не просто существует, он вступает в диалог с миром, в частности и путем объектно-предметного, экономического обмена. Менталитет дает человеку возможность интегрироваться и актуализировать свою собственную деятельность перед действительностью, поэтому проблема субъективного — это проблема понимания мира, достигаемого посредством реализации ментальных (психологических) типов. Например, негроиды — явные экстраверты, что обнаруживается в их обращенности на окружающий мир. При этом для них ведущей функцией являются эмоции (танцы, быстрая перемена чувств). Европейцы, по мнению К.Г. Юнга, являясь сенсорным типом, направляют свою энергию вовне, на безудержное развитие научно-технического прогресса, на усовершенствование окружающего их пространства. Это отличает их от Востока, который К.Г. Юнг определяет как интровертированную расу, направленную на свой внутренний мир103. Достаточно вспомнить, например, многовековую самоизоляцию Китая и Японии. При этом жителям Востока присуща в качестве основной психической функции интуиция. Об этом свидетельствует мнение о безошибочном “чутье” японских и китайских предпринимателей на рынке. Это “чутье” на деньги, прибыль, которые так просто не “плывут” в руки, а требуют к себе особого внимания.
Современной альтернативой магистральному направлению экономической науки, о котором сейчас ведутся жаркие споры, является поведенческая экономическая теория, в том числе нейроэкономика. Многие экономисты были неудовлетворены до крайности упрощенными предпосылками неоклассической теории об убеждениях и предпочтениях индивидов. Эта неудовлетворенность рассеялась после открытия тщательно описанных поведенческих аномалий, зафиксированных в ходе экономических экспериментов. Теперь стало возможным исследовать воздействие широкого спектра когнитивных, мотивационных и даже неврологических особенностей человека на его предпочтения, что позволяет строить психологически обоснованные теории человеческого поведения. Способны ли эти исследования помочь экономистам решить проблемы денежной политики, экономического благосостояния или распределения налогового бремени — эти вопросы сейчас вызывают у ученых бурные споры.
V
Хаусман Д. Предисловие / Д. Хаусман // Философия эконо- мики. Антология. — М. : Изд. Ин-та Гайдара, 2012. — С. 45—46^
Человек имеет субъективный личностный мотив — быть с другим человеком. В обществе он приобретает социальное содержание: возникают задачи общения, актуализации личности, кооперирования общих действий и пр. Другими словами, нейтральные психические желания становятся культурно оформленными стремлениями. Самооправдание собственной жизни (конформизм, традиции, историческая необходимость) “обыкновенным” человеком
488


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
лежит в основе принятия существования так называемых “объективных” факторов создания общества. Эта “объективная” метатенденция выводит в свое измерение ценность интересов, языка, общественных форм и обычаев — измерение смысла, который “выходит за пределы конкретной эпохи”104.
Понимание природы объективного раскрывается через смысл — понятие, которое приписывается миру вещей, историческим событиям. В определенном отношении “смыслом” может являться установка, изменяющая внимание, восприятие, мнение и поведение людей в ситуациях, затрагивающих межнациональные отношения. Изначально мир не имел (и не имеет) никаких смыслов. Все законы, понятия, идеи, установки создаются человеком вследствие его желания упорядочить мир за пределами повседневного. Но дискурсивная интерпретация мира обусловлена культурой. История человека началась тогда, когда человек нашел “смысл в себе”, когда он начал “запрашивать” мир в понимании себя. То же можно сказать касаемо установок, формируемых не нациями, а отдельными индивидами, и лишь подхватываемых массами. “Психология отдельного человека, — отмечает К.Г. Юнг, — ...соответствует психологии наций. То, что делают нации, то делает и каждый отдельный человек, и пока он это делает, это делает нация. Лишь изменение установки отдельного человека становится началом изменения психологии нации. Великие проблемы человечества еще никогда не решались посредством всеобщих законов, но всегда решались лишь посредством обновления установки отдельного человека”105. Данное обстоятельство и есть смыслом — проекцией представлений человека на мир.
Объективность как способ преемственности поколений, как выход за пределы конкретно-исторического интерпретируют в качестве ментальности, которая проявляется в способе создания народом (этносом) собственной истории. Она определяет способы мироощущения, мышления, стереотипы поведения и творчества, способы существования в пространстве и специфическую роль этноса в цивилизации. Формирование этнической ментальности осуществляется в фазе подъема, когда возникает специфическое мироощущение, влияющее на выбор смысла.
Смысловое пространство ментальности — это создание нацией, народом, этносом своего пространства жизни. Оно сохраняет энергию народа, закрепляя ее в символах культуры и структуре деятельности. Пространство жизни ощущается человеком как объективное, заранее определенное. На уровне мышления — это форма самосознания. Быть объективным — значит быть понятным и понятым. Поэтому исторически активный человек свою субъективную волю превращает в объективные формы деятельности — культурной, экономической, социальной. В результате возникают мощные исторические изменения всего социокультурного и хозяйственного пространства. Так появляются системы самосохранения, направленные не только на защиту существующего строя, но и на индивидуальную мотивацию социального действия. Например, античность, “попав” в средневековье, разрушила “монокультурность субъекта”, создала “внутри средневекового менталитета ситуацию взаимного перехо¬
489


Раздел 11
да двух противоположных, несовместимых картин мира, ценностных иерархий, культурный диалог и альтернативу. Субъект культуры оказался как бы зажатым между осями истории, в ситуации выбора и самоопределения. Появилась “вынесенная” точка зрения, образ сравнения, отстраненный взгляд. В силу этого национальное осознавалось как таковое в пределах собственного менталитета, но с точки зрения другого культурного типа”106. Это способствовало формированию и утверждению других смыслов.
Поиск смысла — это поиск рациональной самоорганизации, создание которой происходит всегда с учетом экономического фактора. В таком аспекте понятна попытка классической политэкономии рассматривать социокультурный процесс с позиции стоимости, закономерным результатом которой является капитал. Однако этот подход абсолютизировал экономическую составляющую развития человечества без учета других, не менее важных факторов. Поэтому следует согласиться с точкой зрения, что современные развитые общества имели в ходе своей истории по меньшей мере четыре фазы самоорганизации, которые придали им органические свойства, а именно: самосохранение, ориентированное на возникновение и развитие характерных форм общественного управления, идеологии, морали, культуры, их ориентированность на предотвращение относительной статики общества; внутренний обмен — отношения, которые придают обществу динамику — динамику товаров труда и общественной инициативы; саморегуляция — общественное вмешательство с целью сохранения динамического равновесия общества (в отличие от статического равновесия самосохранения); самовоссоздание — мотивация личностей и групп к воссозданию общества (эта мотивация тем сильнее, чем более сильные корни она имеет). Эти фазы соответствуют развитию на Западе феодализма, капитализма, индустриального и современного постиндустриального общества107. Самоорганизация — это и есть постоянный поиск смысла, направленного на производство форм социально-экономического.
Данные формы образовываются в систему, которая направлена не только на защиту существующей власти, но и на индивидуальную мотивацию общественного действия, причем выражение этого действия всегда ментально окрашено. Например, при феодализме, в Китае, в конфуцианстве это выражено в культе морального человека, в японском обществе — в кодексе самураев, регламентирующем общественную деятельность, в исламе — в формуле “действуйте по своей воле, а потом узнаете, кто определяет конец жизни”. Христианская активность ориентирована на спасение. Поэтому, для понимания характера самосохранения определенной цивилизации необходимо выяснить, каким образом и в какое русло направляется религиозная активность, вырабатывающая, в том числе, и определенный менталитет. В частности, важно выяснить, какая это активность — рыночная (протестантизм) или та, которая противоречит рынку (конфуцианство, средневековый католицизм); может, она направлена на частное (христианство) или на общинное (ислам и восточные религии), а может, она агрессивная (ислам) или мирная (буддизм). Все эти формы можно определить как иррациональные основания менталитета этих народов.
490


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
^ Для того, чтобы добиться успеха, недостаточно обладать лишь умением ^ и умственным багажом, необходимыми для выполнения той или иной задачи, нужно еще быть способным вступить в соревнование со многими другими. Нужно уметь состязаться. Такое положение вещей формирует у человека определенную установку по отношению к самому себе. Если бы для достижения жизненных целей было достаточно тех знаний и умений, которыми человек владеет, то самооценка была бы пропорциональна собственным способностям, т. е. собственной полезной ценности. Но поскольку успех в большинстве случаев зависит и от того, как человек умеет себя преподнести, преподать, продать свою личность, то он воспринимает себя в качестве товара или в качестве продавца, или одновременно в качестве продавца и товара. И получается так, что человек сосредоточивается и заботится не о своей жизни, счастье, а о том, как бы это стать наиболее ходким товаром, как бы это пользоваться наибольшим спросом. Такие чувства человека равносильны и равноценны чувствам товара, например сумок на прилавке, если бы они могли чувствовать и мыслить. Каждая сумка старалась бы быть как можно “привлекательнее”, чтобы покупатель обратил внимание именно на нее, и выглядеть как можно богаче, чтобы быть оцененной как можно дороже, главное — дороже, чем ее соперницы. Сумка, проданная по самой высокой цене, чувствовала бы себя избранницей, поскольку факт ее покупки означал бы, что она самая “ценная” из сумок, а та сумка, которая не была продана, чувствовала бы себя печальной и прониклась бы сознанием собственной ненужности. Такая судьба могла бы постичь сумку, которая, несмотря на свой отличный внешний вид и удобство, имела несчастье просто-напросто выйти из моды.
Фромм Э. Бегство от свободы ; Человек для себя / Э. Фромм.
— М. : ООО “Попурри”, 2000. — С. 457-458.
Возникший в странах Западной Европы капитализм формирует иной, рациональный тип ментальности, который и сегодня зримо ощущается в национально-психологических характеристиках европейца. Капитализм делает общество динамичным вследствие ряда системных свойств, определяющих новые смыслы. В частности, эффективность общественной организации приобретает характер денежного эквивалента, благодаря чему ее можно измерить. Согласно М. Веберу, корни этого нового смысла, формирующего новую ментальность, кроются в Реформации108.
В индустриальном обществе проблема саморегуляции требует нового уровня сознания. Она связана со значительным развитием науки, технологий, с распространением капитализма в тех или иных формах на весь мир. Наступающее общество должно выполнить определенный ряд системных задач, взаимосвязанных с производством массовой мотивации человека к воссозданию социальности и культуры. Вследствие этих фактов возникает сфера сверхчеловеческого, человек превращается в человека-вещь, а общество становится системой, способной к самоорганизации. Каждая фаза самоорганизации отрицает тупиковый путь развития, поскольку ищет новые смыслы, усвоив и сохранив
491


Раздел 11
наиболее эффективные достижения предыдущей фазы (этапа). Так, от феодализма Запад унаследовал не только христианство, но и иерархическую структуру общества, право, уважение к власти и многое другое. От капитализма — индустриальное производство, рынок труда, предпринимательство, товарно- денежные отношения. От индустриального общества унаследованы государственная и общественная регуляция, концентрация капитала, транснациональные корпорации и пр. Кроме того, разнообразие форм феодализма, капитализма, индустриализма и постиндустриализма зависит как от типа цивилизации, так и от ментальных особенностей109. И в этом — ощущение перевеса субъективного, которое дает возможность выйти за пределы объективного на трансцендентный уровень. Смысловые связи иерархизированы в зависимости от степени субъективной актуальности и системного эффекта: наибольшая субъективная актуальность — в группе, наибольший системный эффект — в цивилизации. Но субъективность и системность уравновешены в менталитете, который влияет на цивилизацию и формирует перспективы ее возможного развития — в культуре, политике, экономике.
***
Если отойти от формальных требований оптимизационных моделей и связанных с ними ограничений, то возможен более широкий взгляд на психологию, а также на соотношение когнитивных и эмоциональных факторов принятия решений. Если знания (в том числе экономические) возникают в условиях неопределенности, то психологические факторы необходимы для объяснения не только знаний, но и любых действий. Вместо того, чтобы рассматривать эти факторы в форме предпочтений или информационных несовершенств, можно анализировать формирование знания как основы действий.
Объем литературы, посвященной этой проблематике, постоянно растет; новая информация появляется из других источников, включая множество идей и экспериментальных данных в экономической науке. Но эти идеи лишь тогда окажутся плодотворными, когда в основу теории будут положены новые понятия, когда психологическое поведение, ментальность будет пониматься как более сложный феномен, нежели простая оптимизация с учетом определенных психологических критериев. Только мы сможем воспользоваться ресурсами психологии для построения экономической теории и философии экономики.
Примечания
1 Раай В. Экономика и психология : в 2 т. / В.Ф. Раай ; ред. Д. Гринуэйт, М. Блини, И. Стюарт // Панорама экономической мысли конца XX столетия. — СПб., 2002. — Т. 2.— С. 977—990.
2 Саймон ГЛ. Теория принятия решений в экономической науке и науке о поведении / Г.А. Саймон // Теория фирмы / под ред. В.М. Гальперина. — СПб., 1995. — С. 55.
492


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
3 Канеман Д. Рациональный выбор, ценности и фреймы / Д. Канеман, А. Тверски // Психологический журнал. — 2003. — Т. 24. — № 4. — С. 31.
4 Капке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 298.
5 Там же. — С. 299.
6 Там же.
7 Там же. — С. 300.
8 Там же.
9 Андерсон Дж. Когнитивная психология / Дж. Андерсон. — М., 2002; Гештальт- психология. — М., 1998; Дилыпей В. Описательная психология / В. Дильтей. — СПб., 1996; Найтсер У. Познание и реальность / У. Найтсер. — М., 1981; Солсо Р.Л. Когнитивная психология / Р.Л. Солсо. — М., 2002.
10 Халл К. Принципы поведения / К. Халл // История зарубежной психологии: тексты. — М. : Изд-во МГУ, 1986. — С. 38—59.
11 Фодор Дж. Операционализм и обыденный язык / Дж. Фодор, Ч. Чихара // Аналитическая философия: становление и развитие : антология. — М., 1998. — С. 234—262.
12 Там же. — С. 257.
13 Канке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 301.
ыКоулМ. Культурно-историческая психология / М. Коул. — М. : Политиздат, 1977.
15 РуткееичА.М. Научный статус психоанализа / А.М. Руткевич // Вопросы философии. — 2002. — № 10. — С. 9—14.
16 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопросы экономики. — 2010. — № 1. — С. 99 (99—113).
17 Foucault М. The Archeology of Knowledge / M. Foucault. — L. : Routledge, 1972 (рус. пер.: Фуко М. Археология знания / М. Фуко. — СПб. : Гуманит. акад. : Универ, книга, 2004).
18 Comim F. Adam Smith: Commom Sense and Aesthetics in the Age of Experiments / F. Comim // A History of Scottish Economic Thought / A. Dow, S. Dow (ed.). — L. : Routledge, 2006.
19 Loasby B.J. The Social Science of Economics / B.J. Loasby // Open Economics: Economics in Relation to Other Disciplines / R. Arena, S.C. Dow, M. Klaes (ed.). — L. : Routledge, 2008.
20 ЮмД. Сочинения : в 2 т. / Д. Юм. — М. : Мысль, 1966. — T. 1. — С. 357.
21 Смит А. Теория нравственных чувств / А. Смит. — М. : Республика, 1997.
22 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопросы экономики. — 2010. — № 1. — С. 108.
23 Кейнс Дж.М. Общая теория занятости, процента и денег / Дж.М. Кейнс // Избранное / Дж.М. Кейнс. — М. : Эксмо, 2007. — С. 168.
24 Там же. — С. 356—366.
25 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопросы экономики. — 2010. — № 1. — С. 109.
26 Кейнс Дж.М. Общая теория занятости, процента и денег / Дж.М. Кейнс // Избранное / Дж.М. Кейнс. — М. : Эксмо, 2007. — С. 481—487.
27 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопросы экономики. — 2010. — № 1. — С. 110.
493


Раздел 11
Wollneim R. On the Emotions / R. Wollneim. — New Haven, L. : Yale University Press, 1999.
29 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопросы экономики. — 2010. — № 1. — С. 111.
30 Kaish S. Behavioral economics in the theory of the business cycle / S. Kaish // Handbook of behavioral economics. — Vol. B / B. Gilad, S. Kaish (ed.) — Greenwich, CT : JAI Press, 1986; EarlP.E. Decision-Rile Cascades and the Dynamics of Speculative Bubbless / P.E. Earl, T.C. Peng, J. Potts.
31 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопросы экономики. — 2010. — №1. — С. 111.
32 Там же. — С. 112.
33 Dow S.C. Framing Financial Markets: A Methodological Approach / W. Dolfsma, P. Keizer (editors) // The Political Economy of Financial Markets, Cheltenham: Elgar, forthcoming.
34 Bikchandani S. Herd Behavior in Financial Markets / S. Bikchandani, S. Sharma // IMF Staff Papers. — 2001. — Vol. 47. — No 3. — P. 279—310.
35 Baker M. Investor Sentiment in the Stock Market / M. Baker, J. Wurgler // Journal of Economic Perspectives. — 2007. — Vol. 21. — No 2. — P. 129—151.
36 Kahneman D. Judgment under Uncertainty: Heuristics and Biases / D. Kahneman, A. Tversky // Science. — 1974. — Vol. 185. — P. 1124—1131; Kahneman D. Prospect Theory: An Analysis of Decision under Risk / D. Kahneman, A. Tversky // Econometrica. — 1979. — Vol. 47. — No 2. — P. 263—291.
37 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопросы экономики. — 2010. — № 1. — С. 102.
38 Там же. — С. 103.
39 Hong Н. Disagreement and the Stock Market / H. Hong, J.C. Stein // Journal of Economic Perspectives. — 2007. — Vol. 21. — No 2. — P. 126.
40 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопросы экономики. — 2010. — № 1. — С. 103.
41 Kahneman D. Maps of Bounded Rationality: Psychology for Behavioral Economics / D. Kahneman // American Economic Review. — 2003. — Vol. 93. — No 5. — P. 1449— 1475.
42 Altman M. The Nobel Prize in Behavioral and Experimental Economics: A Contextual and Critical Appraisal of the Contributions of Daniel Kahneman and Vernon Smith / M. Altman // Review of Political Economy. — 2004. — Vol. 16. — No 1. — P. 3—41. Их вербальное моделирование шире и богаче предмета, который они моделируют. См. также: Shiller R.J. Irrational Exuberance. — 2 ed. — Princeton : Princeton University Press, 2005.
43 Grauwe P. de The Scientific Foundation of DSGE-Models / P. de Grauwe // ECB Working Paper, 2007. Цит. no: Goodhart СЛ. E. Risk Uncertainty and Financial Stability / G.L.S. Shackle Memorial Lecture, 2008. — P. 7.
44 Simon H. Rationality and Psychology in Economics / H. Simon // Journal of Bussiness. — 1986. — Vol. 59. — No 4. — Part 2. — P. 5209—5224.
45 Earl P.E. Decision-rule Cascades and the Dynamics of Speculative Bubbles / P.E. Earl, T.-C. Peng, J. Poots // Journal of Economic Psychology. — 2007. — Vol. 28. — No 3. — P. 351—364.
46 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопросы экономики. — 2010. — № 1. — С. 104.
494


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
47 Camerer С. Neuroeconomics: How Neuroscience Can Inform Economics / C. Camerer, G. Loewenstein, D. Prelec //Journal of Economic Literature. — 2005. — Vol. 153. — No 1. — P.9—64.
48 Gerhard R. Aus Sicht des Gehirns. Fr. a. — M. : Subrkamp, 2003. — S. 2.
49 Minsky M. The Emotion Machine / M. Minsky. — N.Y. : Simon & Schuster, 2006.
50 Gigerenzer G. Adaptive Thinking: Rationality in the Real World Oxford: Oxford University Press, 2000; Gigerenzer G. Gut Feelings: The Intelligence of the Unconscious / G. Gigerenzer. — N.Y. : Viking Press, 2007.
51 Gigerenzer G. et al. The Empire of Chance: How Probability Changed Science and Everyday Life. — Cambridge : Cambridge University Press, 1989; Gigerenzer G., Selten T. Op. cit.
52 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопросы экономики. — 2010. — № 1. — С. 105
53 Berezin М. Emotions and the Economy / N.J. Smelser, R. Swenberg (ed.) // Handbook of Economic Sociology. — 2 ed. — N.Y. ; Princeton : Russell Sage Foundation, Princeton University Press, 2005.
54 Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопросы экономики. — 2010. — № 1. — С. 106
55 Там же.
56 Гринспен А. Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы / А. Гринспен. — М. : Сколково, 2010. — М. : Сколково, 2010. — С. 26.
57 Там же.
58 Там же.
59 Там же.
60 Ольсевич Ю. Психология рынка и экономическая власть / Ю. Ольсевич // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 101.
61 Гринспен А. Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы / А. Гринспен. — М. : Сколково, 2010. — С. 27.
62 Там же.
63 Ольсевич Ю. Психология рынка и экономическая власть / Ю. Ольсевич // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 101.
64 Гринспен А. Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы / А. Гринспен. — М. : Сколково, 2010. — С. 27.
65 Ольсевич Ю. Психология рынка и экономическая власть / Ю. Ольсевич // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 102.
66 Гринспен А. Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы / А. Гринспен. — М. : Сколково, 2010. — С. 27.
67 Ольсевич Ю. Психология рынка и экономическая власть / Ю. Ольсевич // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 102.
68 Там же. — С. 103.
69 Там же.
70 Гринспен А. Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы / А. Гринспен. — М. : Сколково, 2010. — С. 56.
71 Ольсевич Ю. Психология рынка и экономическая власть / Ю. Ольсевич // Вопросы экономики. 2011. N2 4. С. 103.
72 Гринспен А. Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы / А. Гринспен. — М. : Сколково, 2010. — С. 115.
495


Раздел 11
73 Ольсевич Ю. Психология рынка и экономическая власть / Ю. Ольсевич // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 104.
74 Гринспен А. Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы / А. Гринспен. — М. : Сколково, 2010. — С. 147.
75 Там же.— С. 478.
76 Миллер М. Эмиссия облигаций для увеличения капитала // Мировая экономическая мысль. Сквозь призму веков : в 5 т. / под. ред. Г.Г. Фетисова, А.Г. Худокормова и др. — М. : Мысль, 2004. — Т. 5. — Кн. 1. — С. 636.
77 Гринспен А. Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы / А. Гринспен. — М. : Сколково, 2010. — С. 359.
78 Ольсевич Ю. Психология рынка и экономическая власть / Ю. Ольсевич // Вопросы экономики. — 2011. — № 4. — С. 109.
79 Там же.
80 Там же. — С. 111.
81 Там же.
82 Там же. — С. 113.
83 Гринспен А. Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы / А. Гринспен. — М. : Сколково, 2010. — С. 93.
84 Гивишвили Г.В. Психология собственности: теория эволюции рынка / Г.В. Ги- вишвили. — М. : Кн. дом “ЛИБРИКОМ”, 2001. — С. 31.
85 Там же. — С. 31—32.
86 Лебон Г. Психология народов и масс / Г. Лебон. — СПб. : Макет, 1995. — С. 67.
87 Там же. — С. 231—235.
88 Гивишвили Г.В. Психология собственности: теория эволюции рынка / Г.В. Гивишвили. — М. : Кн. дом “ЛИБРИКОМ”, 2001. — С. 33.
89 Там же. — С. 33—34.
90 Там же. — С. 36—37.
91 Бернар и Колии. Толковый экономический и финансовый словарь / Бернар и Ко- лии. — М. : Экономика, 1994.
92 Гивишвили Г.В. Психология собственности: теория эволюции рынка / Г.В. Гивишвили. — М. : Кн. дом “ЛИБРИКОМ”, 2001. — С. 38—39.
93 Аристотель. Политика. I. 1256а 10-1257в // Сочинения : в 4 т. — Т. 4. — М. : Мысль, 1983. — С. 387—392.
94 Гивишвили Г.В. Психология собственности: теория эволюции рынка / Г.В. Гивишвили. — М. : Кн. дом “ЛИБРИКОМ”, 2001. — С. 39.
95 Лебон Г. Психология народов и масс / Г. Лебон. — СПб. : Макет, 1995. — С. 69— 70.
96 Гивишвили Г.В. Психология собственности: теория эволюции рынка / Г.В. Гивишвили. — М. : Кн. дом “ЛИБРИКОМ”, 2001. — С. 41.
97 Там же. — С. 41—42.
98 Там же.
99 Там же. — С. 42—43.
100 Гуревич АЛ. Исторический синтез и Школа “Анналов” / А.Я. Гуревич. — М. : Индрик, 1993. — С. 14—29.
101 Мостяев О. Суб’єктивні, етнічні та цивілізаційні складові ментальності / О. Мостяєв // Філософські студії. — 1995. — С. 83.
102 Юнг К. Психологические типы / К.Г. Юнг. — М., 1996. — С. 74.
496


Психологический вектор экономической науки: эмоции, разум, менталитет
103 Там же.— С. 87—89.
104 Баронин АС. Этническая психология / А.С. Баронин. — К. : Тандем, 2000. — С. 99—100.
105 Там же.— С. 101.
106 Етносоціальні трансформації в Україні. — К. : Укр. центр духовної культури, 2003.— С. 121.
107 Мостяев О. Суб’єктивні, етнічні та цивілізаційні складові ментальності / О. Мостяєв // Філософські студії. — 1995. — С. 88.
108 Вебер М. Избранные произведения / М. Вебер. — М. : Прогресе, 1990. — С. 261.
109 Мостяєв О. Суб’єктивні, етнічні та цивілізаційні складові ментальності / О. Мостяєв // Філософські студії. — 1995. — С. 90.
497


Раздел 12
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ: ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ
12.1. Направления и модели экономических исследований.
12.2. Экономическая теория как “открытая” система.
12.3. Неортодоксальные теории.
12.4. Экономика как “живой” организм.
12.5. Экономическая теория в контексте реализма.
12.6. Онтология экономической науки.
12.7. Будущее экономической науки.
Примечания.
Экономическая наука представляет собой системное знание об устойчивых, повторяющихся связях в экономических процессах и явлениях глобального мира, их структурных характеристиках, тенденциях функционирования и развития. Знание содержательных смыслов экономической науки делает необходимым придание ей понятной для других формы. Для этого нужна соответствующая формулировка ее основ, которые осмысливаются в экономической теории.
Именно экономическая теория служит для объяснения экономических фактов, лучшего понимания и предвидения хозяйственно-политических, гео- экономических процессов и событий. Экономическая теория, основанная на современной методологии, призвана сообщить экономическому знанию наивысшую форму концептуальной обоснованности.
Вместе с тем любое положение экономической науки содержит философские смыслы, которые всегда можно обнаружить при тщательном анализе. Для того, чтобы убедиться в этом, необходимо рассмотреть основные теоретические аспекты и направления современного экономического знания в контексте философии экономики.
498


Экономическая теория: проблемы и перспективы
12.1. 	Направления и модели экономических исследований
Продуктивность научного знания предполагает объяснительный потенциал его теоретической версии, а также способность формировать фундамент для поступательного развития научной мысли вообще. Общей задачей институтов научного сообщества (как правило, специфических для отдельных его сегментов) является обеспечение оптимальных условий для выполнения трех основных задач: способствовать генерации новых идей, обеспечивать их отбор (селекцию) и содействовать распространению идей как в научном сообществе, так и вне его.
Для теоретических исследований тремя основными приемами являются “вербальное моделирование, математическая экономика и вычислительная экономика”, — считает А. Либман. В принципе и вербальное моделирование, и математическая экономика подчиняются общей логике: на основе определенных допущений формулируются утверждения о причинно-следственной взаимосвязи между явлениями. В обоих случаях главным критерием истинности модели выступает ее внутренняя непротиворечивость, а непосредственному тестированию уделяется меньше внимания. Различие состоит в том, каким языком описываются допущения и утверждения — вербально или с использованием математического аппарата. В настоящее время ситуация очевидна: вербальное моделирование практически полностью вытеснено из теоретических исследований в области экономической теории. Стандарты формализма все больше проникают в исследования политологов и международников”1.
Характерная черта вербальных моделей — постоянные дискуссии о терминологии, порой становящиеся более значимыми, чем само обсуждение предмета. Математическая экономика, напротив, позволяет, во-первых, использовать точный и ясный язык научного общения, одинаковый для всех стран, во-вторых, четко сформулировать модель и ее допущения, в-третьих, избежать ошибок на основе четкой техники доказательств и, в-четвертых, применять одну и ту же модель для анализа различных явлений, лишь меняя обозначение символов2. Однако в математических работах, во-первых, наблюдается тенденция к чрезмерному упрощению социальной реальности; во-вторых, математизация заставляет исследователей уделять слишком большое внимание математической стороне вопроса в ущерб содержательной. При этом игнорируются “симметричные” проблемы вербального моделирования: дискуссии о терминах и многочисленные “скрытые” допущения, по сути дела приводящие к такому же “упрощению” реальности, что и в математическом моделировании, но это не заметно для исследователей, а также чрезмерное внимание к “литературным” способностям экономиста. Третий недостаток математической экономики связан с “несовершенством самой математической методологии”3, — убежден А. Либман.
Помимо “классической” математической экономики, направленной в основном на аналитическое решение моделей, в последние десятилетия все боль¬
499


Раздел 12
шее распространение получает вычислительная экономика, в центре внимания которой находятся “численные” решения математических моделей и имитационное моделирование экономических и социальных процессов. В настоящее время вычислительная экономика уже сформировала целый ряд подходов и школ, представляющих большой интерес для развития экономической теории. Например, в рамках “численного” анализа действий экономических агентов исследуется экономика как “эволюционирующая система автономных взаимодействующих игроков”4. Помимо всего прочего, вычислительная экономика имеет важный “прикладной” сегмент в виде вычислимых моделей общего равновесия, являющихся на сегодняшний день одним из ключевых инструментов анализа альтернативных мер экономической политики (наряду с эконометрикой) и вносящих немалый вклад в “эмпирический поворот” в экономике. В основе эмпирической экономики лежит использование эконометрических методов. Сегодня редкая социологическая, политологическая и даже философская работа обходится без эконометрической обработки данных.
Позитивная экономическая наука принципиально не зависима от какой- либо этической позиции или нормативных суждений. Как говорит Кейнс, она занимается тем, “что есть", а не тем, “что должно быть". Ее задачей является создание системы обобщений, которые можно использовать для корректных предсказаний тех следствий, к которым приведет любое изменение обстоятельств. О ее качестве следует судить по точности, широте охвата и согласованности с реальностью тех предсказаний, которые она дает. Короче говоря, позитивная экономическая наука является или может являться “объективной" наукой точно в таком же смысле, как и любая из физических наук. Конечно, тот факт, что экономическая наука имеет дело со взаимоотношениями между людьми, а исследователь сам является частью исследуемого объекта в гораздо большей степени, чем в физических науках, создает особые трудности в достижении объективности. В то же время это дает исследователю социальных явлений класс данных, который не доступен исследователю физических явлений. Но ни то, ни другое не служит, на мой взгляд, фундаментальным различием между двумя группами наук.
V
Фридман М. Методология позитивной экономической науки / М. Фридман // Философия экономики. Антология. — М. : Изд-во Ин-та Гайдара, 2012. — С. 179.
Причины успеха эконометрики связаны с несколькими факторами. Во- первых, резко усовершенствовались возможности обработки данных. На сегодняшний день почти все эконометрические процедуры автоматизированы в доступных большинству исследователей стандартных пакетах, использование которых не требует значительной математической подготовки. Во-вторых, улучшился доступ к количественным данным. В-третьих, усовершенствовалась (возможно, в ответ на запросы практики) эконометрическая методология; постоянно возрастают стандарты строгости в исследованиях, повышающие ка¬
500


Экономическая теория: проблемы и перспективы
чество полученных результатов. В-четвертых, успех эконометрики в какой-то степени оказался следствием процесса постоянного усложнения теории: все большее число экономистов оказывается не в состоянии работать с крайне сложными математическими концепциями и в условиях неконкурентоспособное™ вербальной экономики ищет альтернативу, которой и оказывается эконометрика5.
Но самое важное — эмпирический поворот является одной из наиболее успешных попыток вернуться к пониманию экономики как науки об обществе. Если для теории качество различных моделей определяется, как мы уже говорили, их логической непротиворечивостью, то для науки, исследующей реальную действительность (в отличие, скажем, от математики), главной целью является объяснение и предсказание. Поэтому даже внутренне непротиворечивая теория может быть неверной, если она некорректно описывает экономические процессы. Эконометрика является “инструментом анализа при прочих равных условиях”6, что делает ее весьма эффективной для сравнения теорий, которые также, как правило, основаны на этом принципе. В современной теории уже проявляется стремление строить модели таким образом, чтобы обеспечить максимально легкий переход к эконометрическому исследованию, или уделять большое внимание не только математике, но и совместимости с эмпирическими данными; речь идет о “прагматическом моделировании” как об основном факторе развития в сторону более “гибкого” мейнстрима экономической науки.
Однако распространение эконометрических исследований не является однозначным явлением. Конкуренция на рынке идей (которая крайне высока в силу доступности данных и программного обеспечения) нередко заставляет исследователей обращаться к довольно сомнительным темам и данным, то есть, по сути дела, производить заведомо неверные результаты или тестировать весьма сомнительные гипотезы просто для того, чтобы найти еще не занятую “нишу”. Кроме того, в отличие от естественных наук результаты эмпирических исследований редко однозначны: практически по любой важной теме в эмпирической экономике рано или поздно накапливается критический массив исследований с противоположными результатами, различающихся выборкой, методом оценки, переменными, инструментами и т. д., то есть возникает проблема селекции уже не теорий, а эмпирических исследований. С этим связана и другая проблема: далеко не всегда результаты эмпириков (несмотря на все, сказанное выше) учитываются теоретиками. Нередко даже “эмпирически опровергнутый конструкт сохраняется в науке”, а теоретики продолжают использовать “удобные”, но “эмпирически сомнительные предпосылки”7. Кроме того, как и создатели теоретических математических моделей, эконометристы нередко склонны к чрезмерному упрощению.
В последнее время обращение к опыту психологии позволило создать экспериментальную экономику у ставшую неотъемлемой частью научных исследований, в принципе способную полностью изменить методы экономического анализа. Суть экспериментальной экономики — в создании искусственных
501


Раздел 12
ситуаций, в которых все параметры поведения экономических субъектов контролируются экспериментатором. В перспективе экспериментальная экономика может занять ведущее место среди экономических дисциплин. Именно с данным подходом многие исследователи связывают надежды на формирование “нового мейнстрима”, идущего на смену неоклассике: действительно, основная часть исследований мейнстрима все еще соответствует парадигме, традиционно именуемой неоклассической, то есть включающей в себя три предпосылки “твердого ядра”: индивидуализм, эгоизм и рационализм поведения экономического субъекта, то есть модель “человека экономического”. В настоящее время данное направление не только доминирует в экономике, но и в целом де-факто превращается в лидера социальных наук, оказывающего основное воздействие на их развитие в целом. Однако даже “чистая” неоклассика сегодня имеет мало общего с пресловутой “экономикой классной доски”: она основана на широком толковании рациональности, повышенном внимании к взаимодействию игроков (теория игр, интеракционная экономика), обязательном учете институтов и информационных ограничений, широкой трактовке максимизации полезности, учитывающей моральные факторы8.
Главное состоит в том, что неправильным будет сводить весь мейнстрим к неоклассике. Неотъемлемыми частями мейстрима являются, например, психологические модели поведения в условиях неопределенности (“теория перспектив”)9, “импульсивная теория спроса”10, имитация социального поведения в “теоретико-игровых моделях”, “ограниченная рациональность”, “экспериментальная экономика” и многие другие подходы. Все это позволяет некоторым наблюдателям говорить (по крайней мере, в качестве тенденции) о замещении мейнстрима неоклассики более гибкой и эклектичной парадигмой, чего не замечают “замершие” в своей критике неортодоксальные школы11. В реальности целостность мейнстрима конституируется, скорее всего, не моделями человека, а целым рядом других признаков: в частности, жестким форматом строгости, являющимся ключевым “водоразделом” между неоклассикой и следующими за ней неортодоксальными теориями (новым экономическим знанием).
Мейнстрим, таким образом, дальше других социальных наук ушел от “истории идей” к целостной концепции, близкой по структуре к естественным наукам. В мейнстриме “предсказательная способность модели признается более значимой, чем реалистичность ее предпосылок”12. Мейнстрим ориентирован на поиск равновесий и использование моделей оптимизации. Моделям мейнстрима свойственны “эргодичность”, представление об универсальных законах (с поправкой на случайные возмущения), описывающих “прошлое, настоящее и будущее”13, хотя и находящихся в зависимости от институциональных сред и моделей поведения игроков. Экономисты мейнстрима придерживаются принципов изоляции (исследуя только относительно стабильные явления, используется оговорка “при прочих равных”14) и агрегирования (анализ типичных, или репрезентативных факторов и показателей)15. Соответственно, мейнстрим стремится избежать построения “общих теорий”, основное внима¬
502


Экономическая теория: проблемы и перспективы
ние уделяя исследованию отдельных экономических процессов и явлений16. Мейнстрим отличает подчеркнутая деидеологизация за счет использования количественных методов: даже “марксизм рационального выбора”17 имеет равное право на существование в зависимости от степени обобщения предпосылок модели.
Логика развития экономической науки во многом определяется характером отношений между теорией и практикой. Отцы — основатели политической экономии утверждали новую науку как науку, генерирующую “большие ” теории, т. е. теории, раскрывающие общие законы экономического роста и развития и потому способные отвечать на главные вопросы соответствующих исторических эпох. Этот научный стандарт воспринимался как нечто само собой разумеющееся поколениями экономистов, а немного позже — и социологов. Но “большие” теории не выдержали испытания XX веком. Их отступление было постепенным процессом, каждый шаг которого имел свою логику. Как бы там ни было, результат оказался обескураживающим: сегодняшняя фрагментированная экономическая наука во многом утратила и интерес, и способность к анализу ключевых экономических проблем и тенденций развития современных обществ.
Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: методологический аспект / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 145.
В отличие от других направлений, исходящих из заданного набора фактов и применяющих различные методы для их исследования, экономисты мейнстрима исходят из заданного набора методов; иначе говоря, это поведение, которое описывается рациональной моделью и считается экономическим (и, следовательно, изучается)18.
В мейнстриме большое внимание уделяется прикладному консультированию, однако в его основу положены именно теоретические исследования, направленные на познание социальных процессов без конкретных приложений. В этом отношении мейнстрим также стремится приблизится к идеалу “чистой науки”. С другой стороны, вопросы “создания” институтов постепенно переходят в область самостоятельного направления деятельности, соотносящегося с экономической наукой, как инженерное дело с естественными науками и активно использующего достижения экспериментальной, эмпирической и вычислительной экономики — “дизайна институтов”19.
Но, несмотря на все позитивные оценки, мейнстрим все же сталкивается с серьезной проблемой: он попадает в “ловушку унификации”: осуществляются детальная разработка методологии и совершенствование теорий на основе используемых предпосылок. Господствующая парадигма разрабатывается множеством исследователей, детально анализирующих различные аспекты. Таким образом, формируется мощный “защитный слой”, позволяющий давать (пусть и не всегда корректные) объяснения большинству проблем. Соответ¬
503


Раздел 12
ственно, появляется стимул и далее совершенствовать данную парадигму, что, в свою очередь, еще больше укрепляет ее. Селекция идей также возможна, но полностью подчинена господствующей парадигме. Наибольшим ограничениям подвергается генерация новых идей. Поэтому современному мейнстриму свойственна “поразительная двойственность”20: всеобщее признание ценностей поведенческого анализа, альтернативных моделей поведения человека и прочее не мешает большинству экономистов работать в русле старой неоклассической концепции.
12.2. 	Экономическая теория как “открытая” система
Для более полного понимания современной экономической теории необходимо определить потенциал неоклассики и показать ее роль в развитии экономической теории и экономического знания в целом. Отметим, что экономическое знание, составлявшее содержание экономических теорий, и прежде всего неоклассических, входящих в мейнстрим, сформировали предмет экономической теории. Его основные контуры с несущественными расхождениями приняты экономическим сообществом, представленным разными школами. В центре экономической теории оказалось поведение субъектов рынка, осуществляющих экономический выбор при обменах. Положенный в основу обмена принцип рациональности позволяет принимать оптимальные экономические решения и приводит, в конечном счете, к эффективному распределению ограниченных ресурсов для конкурирующих целей. Определяя предмет экономической теории, неоклассика выдвинула на первый план того, кто “делает” экономику, — ее субъекта (потребителя и производителя). Если классическая экономическая теория в центр исследования ставила проблему происхождения богатства и его распределения, то неоклассика отвечала на вопрос, как функционирует экономический организм. И ответ лежал “в сфере деятельности человека”21, — считает И. Рудакова.
Таким образом, в центр анализа поставлен “индивид, определяющий ценность благ, осуществляющий выбор и участвующий в какой-либо деятельности”22. Интерес к деятельности человека в полной мере присущ и теориям классиков, например весьма характерен для учения А. Смита. Именно этот интерес определил антропогуманистический характер экономической науки с самого ее рождения. Но все же деятельность человека в классической системе была подчинена объективным (как бы мы сейчас сказали, экзогенным для деятельности индивида) обстоятельствам, мало зависевшим от целей, ожиданий, предпочтений и прочих субъективных моментов.
Смена предмета экономической теории с появлением неоклассической парадигмы стала существенным продвижением в понимании мотивов экономической деятельности людей. Принципы поведения человека становятся стержнем экономической теории, отражаются в ее понятиях и формальном аппара¬
504


Экономическая теория: проблемы и перспективы
те. Субъективные факторы признаются значимыми обстоятельствами, влияющими на экономические тенденции и общий экономический результат. Предпочтения людей, их реакция на цены, доходы и другие явления, ожидания, отношение к риску, следование определенным стимулам, отношение к обязательствам, контрактам исследуются в качестве предмета не только на микроуровне, но и рассматриваются как факторы, определяющие, в конечном счете, “содержание и траектории макроэкономических процессов”23.
^ Современная теоретическая эконометрика представляет собой, с мате- ^
магической точки зрения, крайне сложную дисциплину. В подавляющем большинстве случаев применение тех или иных методов оценки, предложенных эко- нометристами-теоретиками, к прикладным задачам потребовало бы колоссальных затрат времени и усилий (причем восприятие этих затрат исследователями, по всей видимости, было бы еще более болезненным, чем ранее — именно за счет появления “быстрой” компьютерной альтернативы. Однако в результате оказывается, что методология эмпирических исследований значительно отстает по уровню от теоретической эконометрики. Например, если в теории непараметрические и полупараметрические методы играют “ведущую роль, в эмпирических исследованиях они пока находятся на втором плане. Конечно, постепенно сложные методы “внедряются” в программное обеспечение, но, поскольку теоретическая эконометрика также не стоит на месте, лаг сохраняется. А это значит, что выводы прикладных эконометристов априори могут восприниматься как сомнительные.
Либман Л. Теоретические и эмпирические исследования в современной экономике: проблемы коммуникации /Л. Либман // Вопросы экономики. — 2008. — № 6. — С. 7—8.
V J
Подобная трактовка предмета позволила открыть новые области экономической теории. Институциональное направление выдвинуло на первый план правила и нормы, образующие среду, в которой индивид определяет ценность благ. Сами же институты рассматривались как накопленный результат деятельности людей. Поведение человека в обмене на политическом рынке стало объектом анализа обширного отдела экономической теории — теории общественного выбора. Исследование факторов принятия поведенческого решения в среде с асимметричной информацией, с сильной степенью неопределенности и риска, мотивационные основы внутрифирменного поведения — все это можно рассматривать как движение экономической мысли в данном направлении.
Таким образом, предмет экономической теории, очерченный неоклассиками, носит фундаментальный характер, он дополнен и развит другими исследовательскими программами. Фактическое же изменение роли человека в постиндустриальной экономике подтвердило значимость и актуальность именно такого понимания предмета и его отражения в разработках фундаментальной и прикладной экономической науки.
505


Раздел 12
Неоклассическая теория выработала язык, основные понятия, аналитический аппарат и метод исследования в данной области научного знания. Этим языком и этими методами пользуются практически все теории, входящие в основное течение, даже в тех случаях, когда их авторы нигилистически оценивают приемлемость предыдущего знания и утверждают необходимость революционных изменений научных подходов, а критики усматривают глубокий методологический раскол между школами. Унаследовав лучшее из классического (методологического) наследия, неоклассика сформировала основные приемы экономического анализа. Хотя метод эволюционировал, его базовые характеристики — выявление фундаментальных общих связей и зависимостей, формирование научных гипотез, вычленение главного при прочих равных (метод абстракции), построение экономических моделей — упрощенных образов реальных процессов (теория “сгусток реальности” в терминологии М.Алле), логическая цельность, проверка и согласование основных выводов с наблюдаемыми фактами и т. д. — сохранились как необходимая принадлежность метода любой версии экономической теории, претендующей на научность24.
Единство языка и базовых принципов метода позволило превратить экономическую теорию в открытую систему. Была создана основа для кумулятивного расширения научного знания, для совершенствования уже существующих и появления новых теоретических версий на базе достигнутых научных результатов. Это предопределило потенциал экономической теории.
Экономика как объект исследования исключительно подвижна, изменчива, непрестанно развивается. Поэтому периодически возникает несоответствие между выводами теоретической версии, разработанной на базе наблюдавшихся ранее экономических явлений, и изменившейся реальной экономикой, где проявилось действие до недавнего времени скрытых или вообще не существовавших факторов и потому не попавших в поле зрения исследователя. Как заметил М. Алле, “любая наука является компромиссом между стремлением к простоте и стремлением к сходству”25.
В исторической эволюции экономической теории смена исследовательских парадигм и научная критика, подготавливающая эту смену, не воспринимается как “провал”, “кризис”, “революция” и “контрреволюция”, “банкротство” и тому подобное, это — естественная жизнь науки. Во-первых, научная критика обнаруживает слабые места теоретических направлений и тем самым создает предпосылки к их совершенствованию или замене другими, более “подходящими” к обстоятельствам, версиями. И то, и другое есть движение научной мысли вперед. Именно по этой причине критику и пересмотр под ее влиянием какой-либо научной теории едва ли следует трактовать как кризис, предшествующий “летальному исходу”26.
Во-вторых, критика в адрес той или иной теоретической версии имеет смысл, воспринимается как серьезная лишь в том случае, когда она противопоставляет другую, более подходящую к новым условиям и более обоснованную альтернативную гипотезу. По мнению Ф. Махлупа, “теория никогда не
506


Экономическая теория: проблемы и перспективы
бывает полностью дискредитирована, даже в тех случаях, когда известно, что ее фундаментальные предпосылки не верны, если только на горизонте нет лучшей теории”27. С точки зрения развития экономической теории, в целом гораздо важнее то, что остается, накапливается, воспроизводится, обеспечивая увеличение научного знания.
Экономическая теория, использующая принципы неоклассики, — открытая теория. Она может стать фундаментом и для исследования современных проблем. Неоклассическая теория не универсальна для всех случаев экономической жизни. Естественно, она не объясняет многих явлений, которые раньше не существовали, были скрыты, не представлялись значимыми. Но базовые принципы и методы исследования теорий основного направления устанавливают точки для движения теоретической мысли, остаются источником возникновения новых и совершенствования старых научных версий в направлении, подсказанном не в последнюю очередь критикой. Все это свидетельствует о значительном познавательном потенциале неоклассической экономической теории, открывающей простор для развития неортодоксальной теории.
12.3. 	Неортодоксальные теории
В отличие от ортодоксальности, неортодоксальность предполагает творчество, творческий анализ. В этом плане мир неортодоксальных школ очень неоднороден. На наш взгляд, можно выделить две группы неортодоксии. Первую из них, составляющую подавляющее большинство школ, далее будем называть “исторической”. Данный термин является условным: ветви неортодоксальной экономической теории зародились практически одновременно, в конце XIX в. Общей чертой всех этих направлений является интеграция экономики с другими социальными науками, высокая степень внутренней рефлексии, исследования предмета и метода экономической науки, взаимосвязи экономики и других наук, “социального конструирования” экономической реальности, исторической и национальной специфики, роли факторов культуры для человеческого поведения. Это отвлекает теоретиков от изучения собственно реальных процессов, но, с другой стороны, обеспечивает постоянную критику прикладных исследований в общеметодологическом аспекте. Представители неортодоксии, как правило, характеризуются и более мягким стилем теоретизирования, основанным на значительно меньшем использовании математики28. К данной группе относятся, например, старый институционализм, теория экономических порядков, теория регуляции, социальная экономика, критическая политэкономия, австрийская школа, экономика соглашений, или постмодернизм в экономике.
Формирование многих неортодоксальных школ этой группы было связано с периодом становления профессиональной зрелости экономики и конкуренцией различных подходов (имевшей место и в других науках), хотя отдельные
507


Раздел 12
направления и возникли уже во второй половине XX в. В разные эпохи неортодоксальные направления завоевывали ведущие позиции: так было со старым институционализмом в первой половине XX в. в англоязычных странах или с ордолиберализмом и исторической школой в Германии. Причины этого были связаны как с теоретической дискуссией, так и с “проблемой расстояний”: контакты между исследователями разных стран частично имели спорадический характер, существовал национальный “рынок идей” (обычно на своем языке: немецком, французском и др.), что и позволяло формироваться “национальным школам” с различными направлениями. Именно так зародились специфические “немецкие” (теория общественного порядка) или “французские” школы (экономика соглашений, теория регуляции).
В одной из своих статей Роберт Солоу, перефразируя Оскара Уайльда, охарактеризовал современную экономическую теорию как “теоретически изощренную погоню за непознаваемым”. В своей работе о будущем экономики я развивал и эту тему, но также доказывал, что экономической науке предназначено другое будущее, в котором она станет “в должной степени образованной в погоне за непознаваемым”...
Большая часть изменений в предметах и методах исследования происходит в ходе медленного эволюционного процесса, зависящего от наиболее профессиональных экономистов, открытых для нового, а фактические изменения осуществляются через репликаторную динамику внутри профессионального сообщества. Я имею в виду, что большинство экономистов отклоняется от того, чему их научили, но не слишком сильно. На самом деле ключевым для понимания изменений является выбор тем для исследований. Этот выбор тесно привязан к той технологии, аналитическим методам, с которыми они пришли в науку. С моей точки зрения, изменения в профессии происходят не из-за радикальных изменений в существующих исследованиях (хотя иногда случается и такое), а в ходе своего рода эволюционного процесса смены научных и преподавательских кадров.
Коландер Д. Революционное значение теории сложности и будущее экономической науки / Д. Коландер // Вопросы экономики. — 2009. — № 1. — С. 82—83.
На сегодняшний день ситуация сильно изменилась. В экономическом профессиональном сообществе господствуют неоклассики и экономисты-эмпирики. Что еще важнее, “извне” идет все более жесткая конкуренция со стороны экономсоциологов и (“новых”) политэкономов, которые исходят из аналогичных предпосылок, но не испытывают столь жесткого конкурентного давления и обладают обширным методологическим инструментарием. Постепенно складывается единый мировой рынок экономистов (он абсолютно доминирует в англоязычном мире и постепенно приобретает ведущие позиции на континенте). Карьера современного исследователя-экономиста связана с работой и учебой в нескольких странах, что практически сводит на нет монополии на националь¬
508


Экономическая теория: проблемы и перспективы
ных рынках идей. Поэтому существуют проблемы с организацией дискуссии и воспроизводством неортодоксальных экономических теорий в силу структуры университетских программ. При этом более длительный период обособленности национального “рынка идей” обычно негативно сказывается на развитии научного сообщества в целом.
В отличие от “ловушки унификации”, свойственной неоклассикам, традиционная неортодоксальная экономика в целом страдает от ярко выраженной “ловушки фрагментации”, причем она выражена в гораздо большей степени, чем “ловушка унификации” в современном мейнстриме, трансформирующемся под влиянием экспериментальной экономики. Суть проблемы в том, что стандартом в исследованиях становится постоянное внедрение “принципиально новых” теоретических подходов. В результате ни одна из парадигм не получает должного развития (поскольку никто не работает в “профессиональном” сегменте рынка идей) и “защитный пояс” развивается в недостаточной степени. Этим объясняется несовершенство всех парадигм, заставляющее (в рамках господства “критического” сегмента рынка исследователей) постоянно предлагать новые концепции. В результате опять возникает, как и в случае с “ловушкой унификации”, нарушение системы коммуникации из-за своеобразной “информационной перегрузки”: исследователь просто не в состоянии учесть множество противоречивых идей, касающихся новых парадигм. Помимо этого, качество инструментальных исследований нередко снижается из-за несовершенства теоретического аппарата. Научное сообщество успешно “генерирует идеи”, но практически не способно обеспечить их распространение и — что особенно важно — отбор29.
“Ловушка фрагментации” усиливается и потому, что большое количество неортодоксальных направлений (как и некоторые направления в социологии, например миросистемный подход) возникло на стыке дисциплин с целью преодоления их разобщенности и внутренних разногласий. В реальности ограниченные когнитивные способности человека приводят к обособлению школ: вместо “моста” между дисциплинами возникает новая дисциплина, развитие которой часто ведет к параллелизму.
При этом неортодоксальным экономистам отдельных школ свойственен (несмотря на все обвинения в адрес мейнстрима) значительно больший догматизм, чем даже неоклассикам-“теоретикам”, не говоря уже об эмпириках. Как правило, отдельные неортодоксальные сообщества четко структурированы вокруг выдающихся “отцов-основателей” (будь то американские институционалисты, К. Маркс, Дж.М. Кейнс или Ф. Хайек) и предъявляют к своим членам набор обязательных требований. Нередко эти требования носят не только позитивный, но и нормативный характер: неортодоксальные школы более идео- логизированны, чем мейнстрим. Большие усилия тратятся на толкование трудов основоположников, что неизбежно в условиях доминирования вербального анализа. Вообще, неортодоксальное движение в целом позиционирует себя не столько как позитивная наука, сколько как некое отрицание неоклассики, как содержательное, так и институциональное (попытка создания собствен¬
509


Раздел 12
ных “альтернативных” рейтингов журналов, рынков трудаи др.). По-прежнему недостаточно внимания уделяется эмпирике (за счет господства критических исследований над инструментальными), устранение же этого пробела ведет к размыванию неортодоксии: ее представители превращаются в стандартных эмпирических экономистов. Все это оказывает серьезное негативное влияние на развитие неортодоксальных школ. Считается, что в ближайшие десятилетия можно будет наблюдать исчезновение “неортодоксальной экономики” в ведущих странах Запада и ее перемещение в сферу факультетов социальных и политических наук (как это происходит со старым институционализмом, марксистскими школами, теорией регуляции, экономикой соглашений) или интеграцию с неоклассикой, прежде всего неоинституционализмом (теория экономических порядков) на условиях последней30. Подчеркнем, что само по себе “поглощение” не является негативной тенденцией: речь идет лишь об изменении институциональной структуры диалога в научном сообществе, которое, возможно, приведет к значительно большему прогрессу дисциплины.
Неортодоксальную экономику, представленную научными направлениями данной группы, было бы неверно считать полностью лишенной значимости. На сегодняшний день ключевыми функциями неортодоксальных школ исторического направления можно считать следующие.
Во-первых, своеобразную “интеллектуальную археологию”: учет интересных и важных концепций, “потерянных” в ходе развития экономической теории, но крайне важных для современных исследований. Эта функция особенно важна для большого числа исследователей, в основном занимающихся работой в русле мейнстрима, но проявляющих определенный интерес к неортодоксии.
Во-вторых, анализ проблем, не охваченных мейнстримом, что стимулирует последний к активным исследованиям в этой области31. Ярким примером было осознание роли и значимости институтов в экономической системе до интеграции институционализма в структуру мейнстрима. И сейчас неортодоксальные школы содержат множество важных концепций (прежде всего, на наш взгляд, это экономическая власть32, взаимосвязь социальных порядков, роль проблем знания и спонтанного формирования институтов), постепенно осваиваемых мейнстримом.
В-третьих, эксперименты с альтернативным пониманием самой сущности социальных наук, с философией науки и основополагающей методологией.
Вторую группу неортодоксальных направлений формируют подходы, связанные с интеграцией социальных и естественных наук. К ним можно причислить эволюционную экономику, экологическую экономику, биоэкономику, поведенческую экономику и эконофизику. В принципе попытки интеграции в данном направлении наблюдались еще в конце XIX в., а некоторые естественнонаучные концепции (скажем, теория эволюции) в реальности сформировались в социальных науках33. Однако за последние десятилетия наблюдается бурный рост числа исследований в рамках данных направлений.
В отличие от неортодоксов первой группы, сторонники этих школ часто пользуются даже более сложным, чем неоклассики, математическим аппара¬
510


Экономическая теория: проблемы и перспективы
том и характеризуются четкой позитивной программой, хотя их парадигма, как правило, значительно менее развита, чем в неоклассике или даже в мейнстриме в целом. Соответственно, куда более “благосклонным” является и восприятие этих исследований экономистами мейнстрима. На наш взгляд, теоретические работы этих направлений могут сыграть важную роль в трансформации ядра современной экономической мысли. Ярким примером этого является эволюционная биология, на сегодняшний день признаваемая даже сторонниками “экономического империализма” как потенциальное “общее основание” для социальных наук, способное обеспечить развитие “ключевых предпосылок анализа”34, или экспериментальная экономика, “вышедшая” из поведенческой экономики.
С точки зрения экономиста, условия человеческого существования характеризуются следующими четырьмя фундаментальными положениями: человек стремится к различным целям; время и средства, имеющиеся в его распоряжении, ограничены; они могут быть направлены на достижение альтернативных целей; в каждый момент времени разные цели обладают различной важностью. Да, мы таковы — существа, наделенные ощущениями, желаниями и притязаниями, массой инстинктивных стремлений, побуждающих нас к действию. Но время для действий ограничено. Внешний мир не предоставляет нам возможностей для достижения всех наших целей. Жизнь коротка, а природа скупа. Цели других людей не совпадают с нашими. Но мы можем употребить свою жизнь на то, чтобы заниматься разными делами, используя имеющиеся ресурсы и услуги других людей для того, чтобы добиваться различных целей.
V.
Роббинс Л. Природа и значение экономической науки / Лайонел Роббинс // Философия экономики. Антология. — М. : Изд-во Ин-та Гайдара, 2012. — С. 94.
Кроме того, возникают проблемы, связанные с моделированием человеческого поведения: если неоклассика непосредственно занимается изучением того, как люди осуществляют выбор, пусть и на основе упрощенной модели оптимизации, то в эволюционной экономике и эконофизике человек иногда “исчезает” по аналогии из естественных наук, что, конечно, является чрезмерным упрощением социальной реальности. Для эволюционной экономики важно различать “страдающий” указанной проблемой “метод аналогий” и “онтологический подход”, в рамках которого внимание, как, например, в экономике Й. Шумпетера, концентрируется не на непосредственных заимствованиях из биологии, а на развитии “концепций социальной эволюции”35. В научной дискуссии данные аргументы получили название “критики физикализма”, “отрицания изоморфизма” и “критики натурализма”36, как считает В. Вайдлих.
511


Раздел 12
12.4. 	Экономика как “живой” организм
Непредсказуемость развития человеческой цивилизации, финансовые кризисы, социальные революции, этнические конфликты и другие события позволяют уподоблять экономику не механизму, как принято было считать с позиций объективистского подхода, а “живому” организму, которым управлять, как “часами, нельзя, поскольку он соткан из живой материи, состоящей из миллиардов клеток: каждая из них играет свою роль и особым образом связана с другими клетками и всем организмом”37.
На протяжении тысячелетий люди направляли огромные материальные и интеллектуальные ресурсы на изучение человеческого организма, чтобы лучше и эффективнее управлять им, подавляя недуги и продлевая жизнь. Но до сих пор, даже располагая сверхсовременным оборудованием и сверхчувствительной аппаратурой, мы его познали недостаточно. Еще сложнее дело обстоит с экономикой, “тело” которой образует огромная масса предприятий, бирж, банков, всевозможных организаций и неисчислимых связей, возникающих между ними в процессе деятельности.
Несмотря на разноплановость и разнонаправленность этих элементов, каждый из которых имеет сложную структуру, все они связаны между собой бесчисленными отношениями, в значительной степени определяющими эффективность работы отдельных составляющих экономических систем и экономики в целом. С усилением глобализации данные связи многократно усложняются, создавая паутину тончайших взаимозависимостей экономической метасистемы. Об этом свидетельствуют реакции агентов экономики на, казалось бы, не связанные с реальным производством явления. В качестве таковых зачастую выступают смерть или болезни правителей, победы или поражения полководцев, новые географические открытия и научные достижения и пр.38
Экономика соткана из огромного количества нитей, каждая из которых подобна нерву, сигнализирующему о состоянии того или иного органа. Но в отличие от реакции живого организма импульсы в экономике не всегда видны, по крайней мере, сначала, и требуются интуиция или искусство предвидения, чтобы предугадать возможное воздействие какого-либо события на состояние экономики страны или отдельного предприятия. В связи с этим Р. Коуз отмечал, что мы много знаем об отдельных фактах, способах производства и технологиях, но не знаем, как реально работает экономика, какими связями обусловлены сложные элементы ее системы, как устроено ее “тело”39.
Уподобление экономики организму помогает лучше понять природу многих явлений, в том числе кризисных, которые не были предугаданы заранее, а детально изучены лишь после того, как они свершились.
Чтобы как можно лучше не только предугадать, но и спрогнозировать сценарий экономической динамики, необходимо значительно расширить набор методов и инструментов, используемых в анализе.
512


Экономическая теория: проблемы и перспективы
В настоящее время основной акцент ставят на совокупности статистических и математических методов, широко применяемых на всех уровнях управления. При всей логике и наглядности математического аппарата он не в состоянии с достаточной точностью описать и достоверно спрогнозировать ход экономических процессов. Наряду с ним нужно использовать методы, хорошо зарекомендовавшие себя в других науках, например в биологии (генеалогический, близнецовый, цитогенетический и др.)40. Кстати, некоторые западные представители эволюционного направления в экономической теории проводили аналогии между хозяйственными и биологическими изменениями, уподобляя совокупность фирм популяции и т. д.41
Перспективы экономики во многом обусловлены зависимостью от характера предшествующего развития (path dependence): созданной материально-технической базы, доминирующих в обществе трудовых традиций и навыков и пр. Проведение модернизации в существенной мере зависит от того, способна ли старая инфраструктура обеспечить переход на новый технологический уровень развития. В любом случае определенная предначертанность экономической динамики сродни генетической предрасположенности: она играет роль своеобразного “технологического скелета”42.
Бесспорно, между экономикой и организмом есть существенные отличия. Так, в целом живой организм даже под воздействием больших качественных трансформаций окружающей среды за последние столетия мало изменился, если не считать резко возросших нагрузок на человеческий мозг, вынужденный осваивать за короткое время на порядки увеличившийся объем информации. Одновременно экономика совершила скачок в своем развитии, хозяйственные связи и зависимости многократно усложнились и все больше влияют на другие сферы нашего бытия, переплетаясь с ним. В целом экономика более изменчива, чем организм, хотя многие реакции в ней сродни живому существу. Следует признать, что она — не только организм, поскольку внутреннее устройство живых существ во многом страхует и защищает жизненно важные функции, чего нельзя сказать о хозяйственном механизме43.
В сочетании неизменности и вариабельности экономика уподобляется живой природе, в частности растениям, повторяющим себя в новых поколениях. Иными словами, экономика обладает определенными генами, воспроизводящими с удивительным постоянством производственные отношения, которые в то же время не являются точной копией существующих хозяйственных связей. В экономике, как и в природе, наряду с повторением определенных качеств и пропорций возможны значительные отклонения, приобретающие порой форму мутаций. В ней постоянно происходят микроэволюционные процессы, чаще всего незаметно трансформирующие производственные отношения и совершенствующие производительные силы, что неизбежно приводит к макроэволюции, протекающей в течение длительного времени на больших пространствах.
Но во всех этих динамических процессах, несмотря на очевидные и неочевидные изменения, присутствуют, во-первых, сугубо постоянные явления, ВО-
513


Раздел 12
вторых, повторяющиеся с той или иной точностью элементы качества экономической среды. К последним относится воспроизводство экономической “материи” общества, которая, даже несмотря на революционные изменения, переносит свои элементы на новый виток развития человечества. Таким образом, в экономике всегда и всюду сохраняется постоянство, сравнимое с генами, повторяющими основные родительские свойства в новых поколениях44.
( В абстрактной экономической теории мы находим пример тех синтезов, ' которые обычно именуют "идеями” исторических явлений. Названная теория дает нам идеальную картину процессов, происходящих на рынке в товарно-денежном хозяйстве при свободной конкуренции и строго рациональном поведении. Этот мысленный образ сочетает определенные связи и процессы исторической жизни в некий, лишенный внутренних противоречий, космос мысленных связей. По своему содержанию данная конструкция носит характер утопии, полученной посредством мысленного усиления определенных элементов действительности. Ее отношение к эмпирически данным фактам действительной жизни состоит в следующем: в тех случаях, когда абстрактно представленные в названной конструкции связи, то есть процессы, связанные с “рынком”, в какой-то степени выявляются или предполагаются в действительности как значимые, и сопоставляя их с идеальным типом, мы можем показать и пояснить с прагматической целью своеобразие этих связей.
Вебер М. Избранные произведения / М. Вебер. — М. : Прогресс, 1990. — С. 389.
J
В связи с этим формируется “генетическая” экономика — как “наука о наследственности и изменчивости процессов в сферах общественного производства, распределения, обмена и потребления. Ее следует понимать как науку о построении здоровой экономической конструкции хозяйствования. Чтобы эффективно управлять экономической системой, необходимо исследовать экономические гены, составляющие в совокупности основу продолжения и развития хозяйственного организма. Как и в природных организмах, здесь наблюдаются различные сочетания генов, образование геномов, нежелательные мутации. Но в отличие от природных экономические организмы требуют меньше времени для перестройки, поскольку люди обладают способностью осознанно (хотя и не всегда правильно) принимать решения и совершенствовать общественное устройство или повышать эффективность работы отдельного предприятия. Иными словами, в отличие от природы в экономике наряду с эволюционным развитием возможны и революционные изменения”45, — считает А Голубев.
Подобно живому хозяйственный организм вырабатывает естественную реакцию на привитие или отторжение тех или иных генов. Задача экономистов состоит в том, чтобы правильно определить насущную потребность и привить наиболее необходимые и действенные из них. Кроме того, экономика не существует изолированно от других сфер жизни и подвержена влиянию природной
514


Экономическая теория: проблемы и перспективы
и социальной сред, которые, в свою очередь, испытывают заметное воздействие экономики. Поэтому при построении хозяйственных механизмов нужно помнить об основополагающем принципе научного анализа — “все связано со всем”.
Так, необходимо учитывать коммуникацию экономических и неэкономических дисциплин, что может серьезно модифицировать экономическую ситуацию. Социология и политология сегодня не отвергают неоклассику как таковую, но стремятся учесть ее достижения в рамках “социологического” или “политологического” взгляда на социальную реальность. В то же время, скажем, экономическая социология часто обладает более мощными инструментами для анализа проблем, порожденных, например, старым институционализмом, чем сам старый институционализм. Нельзя исключать, что в будущем социальные науки окажутся более “влиятельными” с точки зрения изучения экономических явлений, чем сама экономическая теория; однако проявиться это может лишь в процессе эволюционного развития46.
Успех последнего, как и успешное взаимодействие дисциплин в целом, зависит от возможности наладить “диалог” между институционально обособленными и нередко сильно различающимися по способу теоретизирования (и, соответственно, способу аргументации) подходами. Возможно, это реализуется по мере сближения методов и тематики исследования. Однако важную роль играют и институциональные барьеры. Эмпирические исследования структуры цитирования показывают, что экономика в значительно меньшей степени обращается к достижениям других социальных дисциплин, чем эти дисциплины — к выводам экономики47. Наиболее успешным является преодоление барьера между экономической наукой и политологией: новая политическая экономия сегодня, по сути дела, является самостоятельным и довольно влиятельным направлением исследований.
Поиск “генетического кода” многих современных процессов позволяет системно проанализировать их глубинные корни, постичь их суть. Например, обычно экономисты в качестве основополагающих причин инфляции называют сугубо экономические факторы: увеличение совокупного спроса и сокращение совокупного предложения, рост себестоимости продукции, дефицит товаров и услуг и пр. Но они не до конца объясняют ее истинную природу. На первый взгляд, при нормальном состоянии экономики должна происходить не инфляция, а дефляция, так как по мере роста производительности труда и совершенствования технологий удельные издержки на производство единицы продукции устойчиво уменьшаются, что создает реальную основу для снижения цен на отдельные товары и всю их совокупность. Однако на деле во всех развитых странах со стабильным состоянием экономики наблюдается долговременная и устойчивая тенденция к росту цен. Казалось бы, в экономическом аспекте налицо парадоксальная ситуация. Но данный парадокс становится вполне объяснимым, если привычные границы представлений об экономической сути явления распространить на экологическую сферу и социальную среду48.
515


Раздел 12
С повторением экономической материи на генном уровне в процессе производства происходят беспрерывные изменения, прежде всего под воздействием внешней среды. Согласно дарвиновской теории, конвейер эволюции в природе включается при изменении внешних условий жизни того или иного организма. Если условия обитания неизменны, то организм не проявляет и не развивает новые свойства, поскольку прежние уже приспособлены к условиям среды. В то же время изменения окружающей среды привели к появлению новых разновидностей животных и экономических отношений, истребив не приспособленные к ним формы в природе и экономике. Зато пережившие такие изменения организмы дают начало новым жизнестойким видам, что и становится двигателем эволюции. Но если в природе внешняя среда выступает единственным или, по крайней мере, определяющим фактором трансформации свойств материи, то в экономике изменения могут быть обусловлены внутренними импульсами. К ним, в частности, относится желание производителей получить максимум прибыли, что заставляет их модернизировать производство, искать более эффективные способы и методы управления бизнесом. Чаще всего мутации в экономике происходят в результате серьезных потрясений в общественной жизни — революций, войн и т. д.49
Однако основным мотивом изменений в сферах производства, обмена и потребления служат внешние факторы: состояние макроэкономики, природно- климатические условия, социально-политическая обстановка в обществе. Некоторые из них могут вызывать большие по объему, быстрые по времени и точные по реакции экономические действия хозяйствующих субъектов. К таким событиям относится мировой финансовый кризис, в ходе которого одни предприятия разорились, другие оказались в выигрыше, третьим срочно потребовалась коренная перестройка, но все почувствовали на себе макроэкономические перемены50. Применение в научном анализе порядков экономического постоянства позволяет вовремя заметить новые экономические явления в одних отраслях, чтобы наиболее эффективные из них быстро внедрить в другие. Подобное проявление закономерностей в экономике сродни генетической наследственности. С помощью данного подхода можно в принципе управлять процессами в экономике, делая желательные экономические явления доминантными, а нежелательные — рецессивными51.
12.5. 	Экономическая теория в контексте реализма
В современной экономической литературе “экономическая теория характеризуется как наука, которая сосредотачивается на индивидуальных, а не на коллективных действиях; на обмене, а не на производстве или распределении; на оптимизационных, а не рутинных процедурах принятия решений; на совершенной конкуренции, а не на олигополии или монополии; на структурах, способствующих появлению постоянной (или убывающей), а не возрастающей от¬
516


Экономическая теория: проблемы и перспективы
дачи от масштаба, на предположениях о совершенной информации и точных прогнозах или о “рациональных ожиданиях”, а не на ситуациях неопределенности; на конечных состояниях, неподвижных точках и равновесии, а не на процессах, проходящих во времени; а также на функциях (полезности, издержек, предпочтений, прибыли и др.) с предсказуемым поведением (дифференцируемых, выпуклых и т. д.). Склонные к рефлексии теоретики, хоть и признают важность этих характеристик, большую их часть все же “не относят к числу фундаментальных”52, — считает Т. Лоусон.
В основе как позитивной экономики, так и экономики благосостояния лежит спорная приверженность к индивидуализму и определенному взгляду на человеческую природу. Следует различать три разновидности индивидуализма (онтологический, объяснительный и этический индивидуализм) и два взгляда на человеческую природу (основанную на рациональности и на личном интересе).
В наиболее простой формулировке онтологический индивидуализм подразумевает, что реальными являются только ментальные состояния и физические объекты, в том числе человеческие существа. Культуры, социальные институты и т. п. нереальны. Их следует понимать как воплощение особенностей физической среды или физических и ментальных состояний людей. Онтологический индивидуализм неубедителен, ему трудно дать разумное определение. Мы упоминаем его только для выявления его отличия от объяснительного и этического индивидуализма.
Хаусман Д.М. Философские основания магистрального направления нормативной экономики / Д.М. Хаусман, М.С. Макферсон // Философия экономики. Антология. — М. : Изд-во Ин-та Гайдара, 2012. — С. 280—281.
В работах экономиста-мыслителя Ф. Хана выделяются следующие характеристики неоклассической экономической теории: методологический индивидуализм; некоторые аксиомы рациональности; преимущественное изучение равновесных состояний. Кроме того, теоретик отдает предпочтение общим и простым теориям и убежден в необходимости разграничения аксиом и предпосылок. В отличие от аксиом (например, о рациональности поведения), которые не вызывают сомнения, поскольку считаются адекватными эмпирическим данным, предпосылки, по его мнению, выглядят менее надежными и нужны для того, чтобы начать конкретное исследование.
В такой перспективе современная экономическая теория выглядит более вразумительно. В самом деле, если многие характерные, но уязвимые для критики черты теории — это всего лишь предпосылки (а не аксиомы), то для оценки теории они не существенны. В этой связи часто прибегают к метафоре строительных лесов, давая понять, что большинство этих предпосылок можно заменить или совсем упразднить, оставляя само здание в неприкосновенности. В свою очередь, при особом значении, которое придается поведению рациональ¬
517


Раздел 12
ных индивидов, становится ясно, почему столь многие характерные черты теории (например, гипотезы в отношении поведенческих установок, предпочтений, ресурсов и т. д.) так или иначе описывают ситуации, в которых находится индивид. Этим же объясняется и повышенное внимание к обмену, а не к производству или распределению, ибо только обмен можно правдоподобно представить как одномоментное взаимодействие независимых индивидов53. Отвечая на вопрос, почему в основу неоклассической теории положено исследование равновесных состояний, ведь преимущественное изучение равновесных состояний не является аксиомой, Ф. Хан замечает: “Нет аксиомы, согласно которой экономика всегда находится в равновесии”54. Следовательно, значительная часть того, что характеризует ортодоксальную теорию, в версии Ф. Хана находит свое объяснение.
В свете этого “традиционного взгляда может показаться, — говорит Т. Лоусон, — что в рамках ортодоксального проекта в последнее время происходит нечто необычное. Сейчас “первосвященники” ортодоксии, по-видимому, серьезно меняют свои проповеди, а философы — свои интерпретации. Вместо рациональных индивидов мы теперь видим, с одной стороны, автоматы или “элементарные частицы”55, действующие стохастически по фиксированным (то есть не зависящим от ситуации и от контекста) правилам, а с другой стороны — группы или сообщества, некоторым образом скоординированные, дабы действовать как один рациональный индивид”56. Вместо идеи равновесных состояний появляется множество других концепций, а вместо простых, общих предпосылок и “изящных” теорем, основанных на этих предпосылках, потенциальным “теоретикам” советуют концентрироваться на более сложных, специфических ситуациях и применять методы компьютерного моделирования. Предполагается, что в будущем экономической теории придется обратиться к проблемам биологии, психологии, социологии и истории. Ф. Хан писал: “Наши преемники исследовать общие вопросы будут меньше, ...чем это делаем мы. Для решения своих конкретных задач им придется применять определенные методы, ...например компьютерное моделирование. Не для них большая универсальная теория, подобная физике элементарных частиц, что так притягивает физиков. Все реже они будут тешить себя теоремами и доказательствами. Вместо этого им придется обратиться к неопределенной стихии истории, социологии и биологии”57.
Причины подобной перемены кроются в осознании того, что модели экономической теории являются слишком общими, чтобы привести к сколько-нибудь значимым практическим результатам. В рамках теории общего равновесия и теории игр мы сталкиваемся с непреодолимыми проблемами, связанными с поиском возможных равновесий (то есть таких ситуаций, в которых действия и ожидания агентов в некотором смысле взаимно согласованы). Во- первых, если в приемлемой модели экономики предполагается существование точки равновесия, то обычно возможна и множественность равновесий; во- вторых, даже если равновесное решение единственно, то в стандартной ортодоксальной модели нет очевидного механизма, который бы привел экономику
518


Экономическая теория: проблемы и перспективы
к этому равновесному состоянию. В свете этих трудностей попытки ортодоксальных теоретиков предсказывать и объяснять реальные ситуации, а также формулировать задачи экономической политики нельзя признать удачными58.
Отсюда становится вполне объяснимой большая часть изменений в ортодоксальных теориях, поскольку подобные модификации должны сделать предпосылки теоретического анализа менее абстрактными и произвольными. В этом контексте можно выделить несколько основных направлений такой теоретической трансформации. Во-первых, замена общих, произвольно выбранных предпосылок более четкими, хотя и все более неправдоподобными. В частности, “ужесточается” спецификация характеристик агентов. Например, в рамках экономической теории благосостояния и сопоставления издержек и выгод мы находим предпосылки о возможности межличностного сравнения полезностей; в теории общего равновесия — ограничения на возможные распределения дохода59; в теории общественного выбора — предположения о “похожих” функциях, характеризующих предпочтения60; в макроэкономике — концепции репрезентативного потребителя и т. д.
Второе направление изменений — переход все большего числа основных условий или предпосылок модели в разряд эндогенных факторов. Примером подобного подхода в моделях общего равновесия и теории игр служит введение предпосылки о “рациональных ожиданиях”, с помощью которой такие параметры, как убеждения и/или ожидания, задаются внутри модели в качестве одного из условий равновесия61.
Следующий шаг связан с возможностью замены аксиомы рациональности ссылкой на то, что агенты руководствуются фиксированными правилами независимо от ситуации, в которой они находятся. Этот подход обычно используется при исследовании случайных шоков и объясняется тем, что в физике наличие случайности в движении элементарных частиц зачастую предотвращает попадание системы в нестабильное равновесие или в предельный цикл. Действительно, в статистической физике было обнаружено, что в системах с большим количеством частиц положение и скорость этих частиц в среднем “ведут себя хорошо”. Аналогичный подход используется и в экономической теории: агенты выступают как частицы, которые следуют простым правилам, убеждения и предпочтения описываются как точки в многомерном пространстве. В процессе взаимодействия двух и более индивидов их убеждения и, возможно, предпочтения изменяются (то есть эндогенно корректируются) по правилам, которым они следуют, и агенты оказываются в новой точке. Если в системе действует много агентов, то поведение любого из них будет, в сущности, случайным. Как следствие, мы можем предположить, что при “усреднении” убеждений и действий индивидов средние значения будут вести себя довольно “хорошо”, а значит, станут предсказуемыми62.
Наконец, еще одно направление характерно для тех ортодоксальных теоретиков, которые особенно озабочены тем, чтобы теория максимально достоверно отражала реальность. Суть их подхода состоит в том, чтобы предпосылки устанавливались не произвольно и не за счет определения их внутри модели в
519


Раздел 12
качестве эндогенных, а с учетом результатов эмпирических исследований. Например, Р. Солоу утверждает, что экономическая теория должна измениться, чтобы соответствовать реальности, в которой индивидуальные решения диктуются привычкой, спецификой ситуации и т. д.63 Именно в рамках этого направления мысли возникает идея о том, что экономистам стоит уделять больше внимания результатам других наук. Из-за потенциальной сложности подобных моделей предполагается, что, в конечном счете, теоретики будут применять такие процедуры, как компьютерное моделирование.
Экономическая теория — это систематизированное знание об устойчивых, повторяющихся связях в экономических явлениях и процессах, их структурных характеристиках, закономерностях функционирования и тенденциях развития. Экономическая теория служит для объяснения экономических фактов, лучшего понимания и предвидения хозяйственно-политических событий. Экономическая теория в узком смысле слова — это частная совокупность взаимосвязанных между собой научных понятий и суждений, характеризующих определенную зависимость между элементами (состояниями, свойствами) экономической реальности. Совокупность теорий разного уровня составляет экономическую теорию в широком смысле слова.
Экономические теории строятся из соответствующих понятий (экономических категорий) и включают, как правило, следующие элементы:
• исходные посылки (аксиомы, постулаты);
• теоретические модели;
• теоретические утверждения или выводы (законы, теоремы, гипотезы, предвидения и т. п.);
• свидетельства правдоподобности (истинности) теоретических выводов или условия проверки гипотез.
Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: методологический аспект / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005.— С. 14.
С точки зрения Т. Лоусона, все отмеченные характеристики и изменения являются ни чем иным, как попыткой “продлить жизнь” фундаментально неверной теории. Ни одно из них, считает ученый, по своей природе не способно привести к созданию науки, которая могла бы объяснить реальные события, или помочь решению прикладных задач. Возникает ряд вопросов, четкий ответ на которые предполагает выявление сущности проекта ортодоксальной “чистой теории”.
Речь идет о способе теоретизирования, или “логике объяснения”, которую можно охарактеризовать как дедуктивизм. Объясняя что-либо, необходимо предложить рассуждение (“эксплананс”), исходя из которого объясняемое (“экспланандум”) становится понятным. Дедуктивный метод состоит в том, что реальное событие или положение вещей объясняется, если утверждение о нем можно вывести, дедуцировать из набора начальных или граничных усло¬
520


Экономическая теория: проблемы и перспективы
вий и универсальных “законов”, то есть упорядоченностей или постоянных связей, которые формулируются следующим образом: “Если происходит событие (типа) X, то всегда происходит событие (типа) г/”64.
Хотя сторонники ортодоксии и не причисляют дедуктивизм к основным чертам неоклассической научно-исследовательской программы, это не означает, что важность дедуктивного метода когда-либо ставилась под сомнение. Если условие выводимости, необходимое для применения дедукции, всегда было на поверхности — “экспланандум” должен быть выводим из “экспланан- са”, — то требование о включении в объяснение как минимум одного универсального закона обычно удовлетворяется аксиоматически.
Аксиомы тоже имеют форму “если это, то всегда будет то” и чаще всего служат для выявления связи между событиями, которые, возможно, произойдут, если условия модели когда-либо будут удовлетворены в реальном мире. Многие теоретики, в частности такие, как Ф. Хан, даже считают, что аксиомы соотносятся с нашим реальным социальным опытом: “Они [аксиомы] не ...оторваны от реального опыта или наблюдений, скорее они очерчивают границы, за которые мы даже не заглядываем”. Ведь “аксиомы не “высасываются из пальца” и совсем не отдаляют теоретиков от того, что с некоторой таинственностью называют “реальным” миром. Они, скорее, представляют собой утверждения об этом мире, которые приняты в столь широком сообществе, что дальнейшее их обоснование не нужно”65.
Таким образом, если в ортодоксальных теориях применение метода дедукции и не просматривается явно, то оно и не отрицается. Скорее, его важность и универсальность воспринимаются как должное. Любая критика, в которой это ставится под сомнение, отвергается. Приверженность ортодоксальных теоретиков к дедуктивизму считается настолько фундаментальной, что желающих заниматься их специальным обоснованием не находится. Р. Солоу писал: “Я не готов отвергнуть исчерпывающий анализ следствий из определенных аксиоматических систем, но я признаю, что не ожидаю от подобных теорий многого. Однако я против нелепой убежденности в том, что при изучении реального мира следует пользоваться одной, уже известной нам аксиоматической системой”66.
Универсальность и правомерность метода дедуктивизма кажутся столь очевидными, что вопрос о применении иных методов или форм рассуждения даже не ставится. В этом контексте целесообразна позиция А Уайтхеда, который писал: “Когда вы критикуете философию эпохи, не следует акцентировать свое внимание на концепциях, которые представители той или иной интеллектуальной теории отстаивают явным образом. Всегда найдутся некие фундаментальные предпосылки, которых сторонники всевозможных школ данной эпохи придерживаются бессознательно. Подобные предпосылки кажутся столь очевидными, что люди не осознают собственных убеждений, поскольку им просто не встречались другие способы рассуждения. В рамках данных предпосылок возможно существование определенного ограниченного количества типов философских систем, и именно эти течения формируют философию эпохи”67.
521


Раздел 12
Дедуктивность ортодоксальной теории и утверждение, что она основывается на принципе эмпирической инвариантности, то есть зависимости всех законов и значимых положений науки от определенной упорядоченности событий, никоим образом не ставятся под сомнение тем обстоятельством, что аксиомы экономической теории формулируются в самом общем виде. И хотя порой это наводит на мысль, что в экономическом теоретизировании возможен спектр исходов, все эти исходы “не рассматриваются как выражение реальности, они представляют собой не онтологические утверждения, а лишь следствие тех ограничений, которые характеризуют современное состояние экономической теории”68, — подчеркивает Т. Лоусон. Дело в том, что хотя аксиомы ортодоксальной теории и сформулированы на общем уровне, тем не менее чаще всего их интерпретируют в качестве упорядоченностей событий в реальном обществе. Несмотря на свою обобщенность, аксиоматическое утверждение о том, что “фирмы максимизируют некоторую функцию прибыли”, воспринимается как факт реального мира.
Таким образом, высокий уровень общности в экономической теории вполне согласуется с господством дедуктивизма в науке, включая представления о законах как об упорядоченностях событий, от которых во многом зависит подобная объяснительная модель. Однако подобные представления требуют критического осмысления. В частности, Т. Лоусон предлагает альтернативный взгляд, обозначаемый им как трансцендентальный реализм.
В соответствии с данным подходом мир, являющийся объектом научного исследования, состоит не только из событий, данных нам в опыте или в восприятии, но и из (не сводимых ним) структур, механизмов, движущих сил и тенденций, которые хоть и не являюся напрямую наблюдаемыми, но, тем не менее, лежат в основе реальных событий, управляют ими или облегчают их осуществление. Скажем, “осенний лист не просто падает на землю, и мы в своем опыте не просто фиксируем его падение, но, если мыслить, руководствуясь данной парадигмой, в основе этого события лежат реальные механизмы, такие как гравитация. Поэтому и мир состоит не только из таких явлений, как пятна на коже, щенки, превращающиеся в собак, и относительно невысокий темп роста производительности в Великобритании, а и из лежащих в основе этих явлений и управляющих ими механизмов и структур, таких как, соответственно, вирусы, генетический код и система отношений в британской промышленности. Таким образом, выделяются три сферы реальности: эмпирическая (опыт и восприятие), неэмпирическая, реально существующая (события и положения вещей) и “глубинная” (структуры, механизмы, движущие силы и тенденции)”69.
Речь идет не только о том, что эти три области онтологически не сводимы одна к другой, но и о том, что они не “синхронны”, их движения не совпадают друг с другом. Опыт не совпадает по времени с событиями, позволяя нам сравнивать и пересматривать восприятие того или иного явления, а события не совпадают по времени с теми механизмами, которые ими управляют. Несоответствие механизма и события ясно видно на примере осенних листьев, падение
522


Экономическая теория: проблемы и перспективы
которых не находится в одной фазе с действием гравитации, поскольку они подчинены также действию аэродинамических, термодинамических и иных закономерностей. “В рамках трансцендентального реализма наука есть выявление и исследование структур и механизмов, лежащих в основе событий опыта, а так как эти глубинные структуры не даны нам непосредственно в событиях, подобная задача является для науки необходимой, возможной и нетривиальной”70.
Итак, в контексте данной парадигмы мир состоит в том числе и из объектов, которые структурированы и (если использовать термин Бхаскара) структурированы не транзитивно, то есть, во-первых, не сводимы к событиям (которые могут присутствовать, а могут и не присутствовать в нашем опыте) и, во-вторых, существуют независимо от их идентификации. В рамках же эмпирического реализма, напротив, мир состоит лишь из опыта и событий, которые также сводятся к опытным данным. Две указанные онтологические теории предполагают различные концепции науки и научного объяснения. В соответствии с эмпирическим реализмом наука и научное объяснение с необходимостью ограничиваются отысканием постоянных связей между событиями (включая их модели, изложенные в терминах вероятностного анализа), в соответствии же с трансцендентальным реализмом основным объектом науки и научного объяснения являются не события (или постоянные связи между ними, на существование которых можно только надеяться), а установление и исследование структур и механизмов, лежащих в их основе71.
Характерны различия и в способах умозаключений. В измерениях эмпирического реализма велись постоянные споры о сравнительных преимуществах и недостатках индукции и дедукции. Зачастую именно на этом уровне и ведутся методологические дискуссии в современной экономической теории72. В рамках же трансцендентально-реалистической парадигмы основным методом умозаключений является не индукция и не дедукция, а абдукция, или рассуждение “как, если бы”.
Можно сказать, что экономическая наука привносит в человеческое общество рациональность и в более глубоком смысле. Она не утверждает, как это часто принято было считать, что деятельность людей непременно рациональна в том смысле, что преследуемые цели не являются несовместимыми. В ее обобщениях нет ничего, что обязательно подразумевало бы сознательную рефлексию в процессе оценивания. Она не полагается на то, что индивиды всегда ведут себя рационально. Но ее практический смысл действительно зависит от предположения, что хорошо бы, чтобы они вели себя так. Она действительно предполагает, что в пределах необходимости желательно выбирать такие цели, которые были бы гармонично достижимы.
Роббинс Л. Природа и значение экономической науки / Лайонел Роббинс // Философия экономики. Антология. — М. Изд-во Ин-та Гайдара, 2012. — С. 122—123.
523


Раздел 12
Этот термин был введен Ч. Пирсом, который пишет следующее: “[Индукция] не может породить никакой идеи, как и дедукция. Все идеи науки появляются путем абдукции. Метод абдукции состоит в изучении фактов и создании теории, которая их объясняет. У этого метода одно оправдание: если мы вообще когда-либо сможем понять суть вещей, то сделать мы это должны будем именно таким способом”73.
Речь идет о движении (основанном, помимо прочего, на аналогии и метафоре) от представления о некотором, интересующем нас феномене к представлению о совершенно ином типе объектов, о механизме, структуре или условии, которые лежат в его основе.
Иными словами, успешное применение экспериментально полученного знания можно объяснить лишь, используя трансцендентально-реалистическую онтологию порождающих структур, движущих сил, механизмов и т. д., которые управляют потоком событий в мире. В таком аспекте эксперимент можно объяснить как попытку выделить интересующий нас механизм, “сдерживая” остальные, потенциально противодействующие ему, поскольку именно так может быть обеспечено взаимно-однозначное соответствие между способом воздействия того или иного механизма и теми событиями, которые он влечет за собой. Поэтому экспериментальная деятельность может быть осмыслена не как создание какой-то необычной ситуации, в которой реализуется эмпирическая закономерность, а как вторжение в упорядоченное положение вещей с целью конструирования особых условий, в которых неэмпирическая закономерность, движущая сила, тенденция и т. д. могут быть эмпирически идентифицированы. Если начальные условия эксперимента сохранены, то исследуемый механизм будет запущен независимо от того, что еще происходит вокруг. Например, осенний лист всегда подвержен воздействию гравитации, даже если его держать в руке. Поэтому применение научного знания вне экспериментальных ситуаций может быть объяснено и оправдано: контекст или окружение, внутри которого действует тот или иной механизм, не имеют значения для характеристики той или иной закономерности, ибо в рамках любого опыта механизм, будучи запущен, продолжает действовать74.
Таким образом, хотя традиционная концепция научного знания, которая основана на дедуктивном способе объяснения, предполагает, что научные результаты формулируются как постоянные связи между событиями. На практике подобные упорядоченности событий ограничены, как правило, ситуациями эксперимента. В отличие от эмпирического реализма трансцендентальный реализм дает нам возможность прояснить подобное положение вещей. Особым случаем здесь является ситуация закрытой системы, внутри которой единичный и стабильный набор аспектов или механизмов физически изолируется и тем самым эмпирически идентифицируется75.
На самом общем уровне трансцендентально-реалистическая онтология может быть перенесена и в социальную сферу. Однако существуют ли в общественных науках постоянные связи между событиями (которые в естественных науках, как было отмечено выше, наблюдаются лишь в эксперименталь¬
524


Экономическая теория: проблемы и перспективы
ных условиях)? Природная и социальная сферы сходны в том, что обе они характеризуются наличием структур, лежащих в основе событий, однако отличие социальных структур состоит в их зависимости от деятельности людей. Иными словами, человеческое действие и социальная структура взаимообу- словливают друг друга. Они не могут быть сведены друг к другу, отождествлены друг с другом или объяснены один в терминах другого. Поскольку природа человеческого действия заключается в его открытости различным альтернативам, а социальная структура проявляется исключительно в этом действии, то присутствовать она может только в открытой системе. Это означает, что любые экономические законы следует интерпретировать как тенденции, проявляющиеся лишь отчасти. Очень редко, обычно тогда, когда к ним относятся сознательно, они могут проявляться в качестве строго упорядоченных связей между событиями76.
Таким образом, существуют теоретические и эмпирические причины для сомнения в адекватности традиционного идеала науки как разработки универсальных и постоянных связей между событиями. Ошибочная приверженность этой концепции научного знания и убежденность в повсеместной применимости дедуктивной формы научного объяснения характеризуют фундаментальную проблему экономической науки. В свете такого “диагноза” решение, предлагаемое в рамках трансцендентального реализма, состоит в том, что ключевой задачей науки и научного объяснения становится изучение структур и механизмов, лежащих в основе явлений опыта, направляющих и конструирующих эти явления. Исходя из этой перспективы, можно объяснить некоторые особые способы рассуждения, принятые среди ортодоксально настроенных экономистов, причем как существующие давно, так и современные. Это означает, что следует признать большую адекватность трансцендентально-реалистической перспективы и предлагаемой переориентации возможностей и задач экономической теории как науки.
Необходимо исходить из цели экономической теории по выявлению социальных структур, управляющих деятельностью людей, условий, в которые она погружена и которые облегчают ее, трансформируясь через нее. Здесь определяющая роль принадлежит объяснению, которое влечет за собой понимание определенных практик, анализ неизвестных ранее условий их осуществления, неосознанной мотивации, стоящей за ними, неявных навыков, использовавшихся в рамках этих практик, и их непреднамеренных последствий. Несмотря на то, что общество и экономика — продукт деятельности экономических агентов, они в известной степени остаются непрозрачными для этих агентов. Таким образом, задачей экономической теории оказывается описание всего, что должно происходить (будучи осознаваемо или нет вовлеченными в эти процессы агентами), дабы некоторый выделенный социальный феномен, набор практик или действий стал возможен77. Таким образом, если занять позицию трансцендентального реализма и признать, что общественная сфера, подобно природной, структурирована и нетранзитивна, то окажется, что экономическая
525


Раздел 12
теория в принципе может служить инструментом исследования реальности и раскрывать ее, как и любая другая наука.
Кроме того, в рамках трансцендентально-реалистической перспективы существуют и возможности для анализа экономической политики. Если традиционный взгляд на науку как на анализ постоянных связей между событиями влечет за собой постановку задачи контроля и улучшения событий и положения вещей, то в рамках трансцендентально-реалистической перспективы ставится задача эмансипации человеческого существа. Дело в том, что в первом случае основной проблемой является фиксация некоторого события (или событий) X с тем, чтобы определять/контролировать другое событие (или события) у. Во втором же случае целью оказывается трансформация структур, способствующая расширению горизонтов понимания и осознания человеком своего потенциала, увеличению возможностей человека. Иными словами, задача состоит в замене структур, которые, ограничивая возможности человека, не являются желательными и необходимыми, на те, в которых нуждаются. Конечно, акцент на политике структурной трансформации вряд ли можно назвать чем-то новым. Хотя правительства и политические деятели чаще всего используют риторику связей между событиями, увязывая свои решения с локальными и частными изменениями к лучшему, реальный интерес, скорее, касается вопросов структурных реформ78. Основанием для подобных раздумий и действий служит трансцендентально-реалистическая парадигма.
12.6. 	Онтология экономической науки
Для философии экономики и экономической теории важную ключевую роль играет понятие “экономической онтологии”. Она является философским, мировоззренческим фундаментом экономического знания. Экономическую онтологию (онтологию экономической науки) следует отличать от философской онтологии как учение о бытии (о мире в целом, о существовании сущего и пр.). Философская онтология как метатеоретическое представление тесно связана с онтологией науки, хотя их нужно различать. С точки зрения И. Болдырева, экономическую онтологию следует отождествлять с одной из научных онтологий (в этой связи вполне осмысленны онтологии других наук, как естественных, так и гуманитарных): “Мы можем представить себе общее видение мира в искусстве, в религии, в литературе и т. д. С этой точки зрения, любая сфера культуры имеет свою собственную онтологию”79.
Онтологию в науке следует называть научной. “Речь идет об исследовании наиболее общих свойств конструируемой в науке теоретической реальности”80. Экономическую онтологию следует отличать от онтологии хозяйственной жизни, то есть от исследования фундаментальных бытийных основ экономической деятельности человека (например, его взаимодействия с природой, обмена, “денежного поведения” по Веблену и т. д.).
526


Экономическая теория: проблемы и перспективы
Экономическую онтологию можно определить “как учение о структуре мира, которая явно описывается или неявно предполагается в экономической теории, о категориях экономической науки и о способах задания этих категорий и структуры мира”81. В терминологии О.И. Ананьина экономическая онтология представляет собой “картину экономической реальности”82. Следует уточнить, что экономическая онтология — это учение не об экономическом мире как таковом, а “лишь о его репрезентации в научных теориях и моделях”83. Можно, например, говорить о философии денег (как это делал, например, Г. Зиммель), о философии хозяйственной жизни (как она описывается, скажем, у С. Булгакова) или об онтологии институтов (например, у Дж. Сер- ла), но тогда мы удваиваем теоретическое рассмотрение, и онтология начинает замещать собою саму науку в исследовании реальности. Ничего плохого в этом нет, но к онтологии современной экономической науки такие исследования имеют лишь косвенное отношение. Важно также проводить различие между онтологическими (общефилософскими) взглядами ученого, который формулирует теорию (тем, что Й. Шумпетер называл “видением”), и онтологией самой теории. Между этими онтологиями возможны серьезные несовпадения. И прежде всего это касается экономических моделей мейнстрима, авторы которых давно не претендуют на точное соотнесение каждого из описываемых ими объектов с каким-либо реально существующим элементом нашего мира.
Поскольку онтология в общепринятом смысле — учение о бытии, а бытие традиционно связывается с чем-то (или всем), что существует, многие исследователи отождествляют экономическую онтологию с изучением того, какие объекты признаются существующими в экономической науке, каковы основные модусы их существования (например, существуют ли они как вещи, процессы или каузальные механизмы) и есть ли у понятий этой науки реальные референты, иными словами, соответствует ли наука чему-то реальному в мире. Для описания вышеуказанной позиции необязательно делать акцент на существовании или несуществовании понятий — они все признаются существующими в “нарисованном” наукой мире. Другое дело — формы существования категорий. Онтология в этом контексте предполагает “исследование природы причинно-следственных связей между категориями (объектами мира моделей), а также их качественного или количественного характера (что особенно существенно для экономической науки), их возможной динамики (здесь вводится понятие времени) и способов взаимодействия”84.
При обсуждении экономической онтологии следует иметь в виду несколько обстоятельств. Во-первых, очевидное многообразие в онтологические представления вносит наличие множества экономических теорий, поэтому необходимо понять, чем отличаются их онтологии между собой и насколько они совместимы. Очевидно, например, что онтология К. Маркса или онтологические схемы, предлагаемые марксистами XX в. (скажем, социальная онтология позднего Г. Лукача), в корне отличны от онтологических представлений (или построений) позитивистски настроенных экономистов мейнстрима хотя бы потому, что последние не допускают применения диалектической логики и стро¬
527


Раздел 12
ят свои рассуждения на основе строгих рассудочных схем. Перед нами не только эпистемологическое разграничение — речь идет о допущении или недопущении движения научных категорий, о фиксации определений или об отказе от таковой. И если А Смит не мог начать свой анализ, не зафиксировав природу человека (склонность к обмену) и не введя таким образом некоторое метафизическое (онтологическое) допущение, то точно так же и К. Маркс не мог начать “Капитал” с четкой и однозначной, раз и навсегда заданной дефиниции капитала85. Тем самым перед нами открывается многообразие философских подходов к построению онтологии, вопреки представлению, что онтология в современной философии — это нечто устаревшее. Однако, начиная с XX в. интерес к различным формам и методам построения онтологии был достаточно большой. Стоит только вспомнить традицию экзистенциализма, начиная с М. Хайдеггера, Ж. 77. Сартра и др. В частности, М. Хайдеггер назвал бы “экономическую онтологию” “онтикой”86, упрекнув, что мы подменяем мир “картиной мира”. В то же время идеи позднего Э. Гуссерля о “жизненном мире” можно рационально интерпретировать в категориях экономической науки87.
Вместе с тем экономическая онтология — частный случай социальной онтологии (впрочем, в современном мире онтология, очевидно, может быть лишь социальной), а значит не следует забывать о том, кто и как использует определенную онтологию, для каких целей и т. д. Кроме того, помимо марксистов построением различных версий социальной онтологии фактически занимались многие другие теоретики (например, такие непохожие мыслители, как Ф. Теннис, Н. Луман или Ж. Бодрийар), и их опыт, скорее всего, также должен быть учтен при обсуждении онтологических оснований современной экономической науки, хотя этого пока никто не предпринимал. В социальной теории используется менее “наукообразный” аппарат, чем в экономическом мейнстриме, обсуждаются более общие проблемы природы социальных связей, власти и т. д. Поэтому философские подходы к анализу фундаментальных научных категорий (общество, социальная структура, коммуникация, знак и т. п.) здесь более популярны88.
Проблема выбора онтологии и экономической теории для анализа в западной литературе ориентирована на англо-американскую аналитическую философию (в XX в. и аналитики обращались к онтологии, достаточно вспомнить Б. Рассела и Л. Витгенштейна)89. Относительно экономической теории, то здесь перед нами богатый выбор: мейнстрим, институционализм, эволюционная экономика и т. д. Внутри этих теорий онтология редко фиксировалась в явном виде, мало говорилось об онтологических основах науки так, как это делалось, скажем, в рамках посткейнсианства.
Эта неопределенность как со стороны экономической теории, так и с позиций философии, по-видимому, и приводит к тому, что единого и общепринятого подхода к экономической онтологии до сих пор не существует — речь может идти лишь о более или менее удачных интерпретациях онтологических проблем.
528


Экономическая теория: проблемы и перспективы
Предлагая определенный способ рассуждения, который, возможно, прояснил бы нам, как разрешить все эти трудности, задумаемся над тем, почему в принципе обсуждение экономической онтологии может быть интересно, какова ее роль в науке. Зачастую моделируемый экономистами мир находится на некотором выделенном уровне абстракции и, осознавая это, ученый, по крайней мере отчасти, сознает лежащую в основе своих построений онтологию. Переводя проблему “в иную плоскость”, мы зачастую переходим из одной онтологии в другую. Особенно интересными в данной связи оказываются научные факты и закономерности, инвариантные по отношению к различным онтологиям, то есть сохраняющие силу в различных общетеоретических контекстах. Например, ни марксисты, ни кейнсианцы не будут отрицать, что существует сильная зависимость между уровнем цен и монетарной политикой центрального банка или что объемы спроса на отдельном рынке существенно обусловлены динамикой цен на нем. Означает ли это, что онтология всякий раз задается некоторым набором взаимосвязанных нетривиальных утверждений о реальности? Нет, поскольку зачастую при смене онтологии речь идет об ином языке, с помощью которого описываются и интерпретируются явления реального мира, поэтому вряд ли всегда удастся распределить сторонников различных онтологий по графам некоей воображаемой “анкеты”, в которой при определенных ответах на вопросы (да/нет) мы смогли бы однозначно идентифицировать и классифицировать онтологические предпосылки различных научных направлений. Такой подход “к экономическому анализу делает его более объемным”90, — считает Г. Клейнер.
Интересным и плодотворным способом построения общей экономической онтологии могло бы стать выделение характерных бинарных оппозиций в научном дискурсе экономистов. Некоторые из таких оппозиций легко различимы в современной экономической науке: это оппозиция микро- и макроэкономики, динамики и статистики, экзогенных и эндогенных для модели параметров, наконец, дискретных и непрерывных функциональных зависимостей. Именно эти оппозиции в конечном счете задают онтологическую систему координат, внутри которой осуществляются наиболее общие теоретические построения в современной экономической науке.
Онтология современных макроэкономических моделей (и прежде всего различных версий модели перекрывающихся поколений, теории рациональных ожиданий, моделей роста и т. д.) почти тождественна микроэкономической онтологии: мы встречаемся там с теми же типами объектов (агенты, максимизирующие целевые функции, ограничения, игры, равновесия) и с теми же способами концептуализации (нахождение равновесий и/или равновесных траекторий)91.
Если рассматривать теоретическое знание в рамках мейнстрима, то как бы оно ни выглядело, для каких бы целей ни создавалось, в каком бы историческом и социальном контексте оно ни рождалось, базовые онтологические категории, определяющие структуру и конечный облик готового знания, остаются в общих чертах прежними. Могут сказать, что экономическая теория мейн¬
529


Раздел 12
стрима создавалась на математической основе и что изначально роль онтологии исполняли наиболее общие представления теоретиков об экономическом (а не математическом!) мире, а затем уже эти понятия формализовывались. Однако речь идет не о ретроспективном анализе и реконструкции исторического развития экономического мейнстрима (не о том, скажем, какие экономические явления инспирировали того же Л. Вальраса), а о выявлении онтологических категорий в рамках уже сложившейся системы экономического знания и бытующих в ней практик (вспомним предложенное выше определение онтологии: в него входят и способы построения категорий). Структура искусственного мира (в его самых общих определениях), работать в котором экономистов учат сегодня, начиная со старших классов школы, и есть предмет онтологического исследования, как мы его видим. Этот мир есть мир моделей как относительно самостоятельных объектов анализа, обособленных как от теории, так и от голой эмпирики. В первом приближении онтологию экономической теории мейнстрима можно отождествить с онтологией экономических моделей92.
' N
Теории делятся на позитивные и нормативные: первые ограничиваются 1
суждениями о том, что есть, т. е. суждениями, подтвержденными фактами, или в принципе проверяемыми путем обращения к фактам; вторые содержат ценностные суждения, т. е. суждения о том, что должно быть. Это различие часто имеет условный характер, поскольку нормативное начало может неявно содержаться в исходных постулатах теории.
Теория получает признание в качестве истинной или хотя бы правдоподобной, если есть подтверждающие ее факты и нет опровергающих. Предпосылки теории могут не совпадать с обстоятельствами появления фактов, а отнесение факта к существенным для теории или, напротив, к сопутствующим и случайным — не всегда очевидно. Кроме того, чтобы установить любой факт, внимание наблюдателя должно быть определенным образом сфокусировано. Теория — не что иное, как способ такой фокусировки, поэтому факты, как правило, нельзя считать независимыми от теории.
V
Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: методологический аспект / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005.— С. 16.
Можно возразить и в ином ключе: если математика работает с любыми абстрактными структурами, то она лежит в основе любой науки — естественной и гуманитарной. Если сегодня исследователь захочет установить какой-то теоретический факт, работая в понятийном пространстве экономической ортодоксии, ему нужно будет осваивать сложный мир понятий, дефиниций и теорем, в основе которых лежат определенные базовые математические факты. И не важно, речь идет о теории экономического роста, о моделях неполных контрактов или о проблемах информационной асимметрии, не важно, о несовершенной конкуренции, антиинфляционной политике, об институциональной эволюции или о политической ренте пишет наш автор статью. Если он претен¬
530


Экономическая теория: проблемы и перспективы
дует на получение значимого теоретического результата, он должен предъявить формальную модель, желательно соотносимую с уже существующими моделями. Это позволяет ему ясно и четко вписать свои рассуждения в общий контекст науки, расставить онтологические акценты, показав, в каком именно мире он работает. Заметим, что математический метод как средство фиксации наиболее общих онтологических характеристик реальности позволяет не только транслировать знание, но и в явном виде задавать онтологические параметры научных моделей, а также переходить от одной онтологической схемы к другой, формулируя те или иные условия, обобщая теоремы или, наоборот, конкретизируя их и “спускаясь” на более конкретный уровень рассуждения. Математика, таким образом, служит для экономистов средством конструирования формальных онтологий в их моделях93.
Если говорить о мире экономической науки мейнстрима, то он состоит из объектов, взаимодействующих друг с другом по определенным правилам. Объекты, описываемые в теории, как раз и задаются фиксированным набором свойств, достаточным для установления связей с другими объектами и для доказательства фактов, далее характеризующих объекты и связи между ними94.
Обмен, выбор, стратегия, контракт, координация, равновесие и другие понятия, которые приведены выше как примеры фундаментальных онтологических категорий современного экономического знания, можно подвести под более абстрактное понятие игры и/или соотнести с ним. Львиная доля современных исследований в области теории отраслевых рынков, теории контрактов, макроэкономики, новой политической экономии, сравнительного институционального анализа, теории финансов и даже исследований экономической эволюции могут быть объединены под рубрикой теории игр. Интересно, что математические теории, так или иначе соотносящиеся с экономикой (модели общего равновесия, методы оптимизации, программирования, теория коллективного выбора и т. д.), развивались как обычные отрасли математики, разумеется, с оглядкой на экономическую интерпретацию, но зачастую совсем не соотносясь с потребностями экономики. С одной стороны, эти методы находили применение не только в экономике, но и в физике, технике и пр. С другой стороны, у науки была своя логика развития: те или иные теоремы требовали обобщения; одни теории оказывались перспективными в свете эстетической правильности и удачной интерпретации в терминах других теорий и/или в терминах экономических явлений, другие отбрасывались. Короче говоря, создавались новые математические миры, системы объектов с особыми свойствами, связанными между собой математическими законами95.
Механицизм математической онтологии как теоретической картины мира зачастую переносится на мир реальный, перерастая в разговоры о механизмах, которые “работают” или “не работают” в реальном мире и которые необходимо “запустить”, “настроить” и т. д. Сказанное тем более важно, что при конструировании искусственных миров, при создании стимулов и дизайна институтов ортодоксальная экономическая теория может рассчитывать на подлинный успех.
531


Раздел 12
Многие могут не согласиться и не соглашаются с таким представлением о социальном мире, с забвением целостности социального организма и постоянства новизны, с радикальным упрощением причинно-следственных связей, с отказом от множественности интерпретаций социального действия и от историчности, с явно или неявно различимой претензией экономистов на общезначимость результатов. Например, Р. Коуз с негодованием пишет о том, что в стандартной экономической теории потребитель — это набор предпочтений, фирма — кривые издержек, а обмен происходит в институциональном вакууме. Поэтому, говорит Р. Коуз, “мы получаем индивидов без человеческих свойств, фирмы — без внутренней организации и обмен без рынков”96. Но вряд ли можно найти более общую и более совершенную, чем математика, онтологию для науки с такими эпистемологическими притязаниями, какие демонстрирует нам экономическая теория мейнстрима. Именно этой онтологии экономическая наука была обязана (со времен Вальраса) своим особым статусом и престижем среди других социальных наук, своей строгостью и видимым прогрессом. К тому же использование некоторых формальных моделей вполне себя оправдывает.
Интерпретация онтологии ортодоксальной экономической науки как математики поясняет характер экономических законов (теорем), выводимых в рамках мейнстрима, а также особой логики экономического познания. Математика (в ее общепринятых трактовках) не терпит противоречий. Большинство математических миров, в которых “обитают” современные экономисты, не содержит неопределенности, она заменяется объектами вероятностной природы. Вместе с тем освоение новой, нестандартной математической техники (которое уже началось, особенно при исследовании финансовых рынков), теории сложных систем и т. д. вкупе с интересными содержательными идеями может породить новые научные направления, существенно расширив и трансформировав онтологический универсум, “предметный мир” экономической науки.
Если теперь говорить о связи предложенного нами подхода к онтологии с философской проблематикой, то видим, что описанная выше система категорий — интересный материал для философского исследования, достаточно общий и вместе с тем легко облекаемый в форму конкретных научных результатов, чтобы сделать его предметом философской интерпретации. Все здесь зависит от подхода к философии, от школы, к которой относит себя тот или иной исследователь. Очевидно, что кого-то в математических объектах заинтересует проблематика их реального существования и/или их логической структуры, кого-то — их связь с хозяйственным и экзистенциальным опытом отдельных людей, а кого-то — с определенным образом концептуализированными закономерностями социально-исторической эволюции. Философские интерпретации весьма полезны и значимы, и их необходимо соотносить с практикой применения фундаментальных теоретических понятий в различных научных контекстах97.
532


Экономическая теория: проблемы и перспективы
В экономической теории господствуют оптимизационные и теоретико- )
игровые модели, основанные на взаимодействии множества игроков. Сам характер теории игр и метода определения равновесий (как “лучших способов реагирования” на действия оппонентов) влечет за собой предположение о существовании двусторонней причинно-следственной связи между переменными. Вместе с тем в эконометрике именно наличие такой “обратной причинности" вызывает, наверное, ключевую проблему для большинства исследователей — гетерогенность. Во многих случаях предметом оценки становятся теоретически выведенные "кривые реагирования", но они далеко не всегда имеют функциональную форму, пригодную для эконометрической оценки; так или иначе сохраняется задача решения проблемы эндогенности. Несколько утрируя, можно сказать, что "вера" в теоретико-игровые модели обусловливает необходимость признания смещения оценок низа эндогенности, а "вера" в допущения эконометрической модели часто вызывает сомнения в адекватности теоретико-игровой модели.
V.
Либман Л. Теоретические и эмпирические исследования в современной экономике: проблемы коммуникации /Л. Либман // Вопросы экономики. — 2008. — № 6. — С. 6.
Определив экономическую онтологию как учение о наиболее общих категориях, с помощью которых выстраиваются научные модели, необходимо вывести за “скобки” реальный предмет науки — хозяйственные (экономические) системы. Отношение между экономическим миром и его репрезентациями в социальных науках весьма сложно.
Для экономической науки особенно острой оказывается проблема “реалистичности” некоторой теории в целом, отдельных ее постулатов, предпосылок, утверждений и т. д. Онтология теорий в той форме, в какой мы ее видим, не имеет к таким вопросам прямого отношения, и нельзя путать (как это часто делается) реально существующие объекты с теми же самыми объектами в теории, которые могут называться точно так же, но в рамках научной онтологии иметь совершенно иной статус, иначе интерпретироваться. Однако сказанное не означает, что эти сферы никак не связаны, ведь “представляя мир в упрощенной форме, теоретики так или иначе отсылают нас к реальным взаимосвязям”98, транслируя свое видение социального мира, свои политические взгляды и многое другое.
Онтология позволяет понять, как конструируется экономическая теория, каковы ее основные “строительные блоки” и те возможные миры, которые создаются в рамках определенных концептуальных ограничений. Внося ясность во внутреннее устройство теории, мы видим суть своих онтологических убеждений или предубеждений, видим, есть ли у них будущее или необходима смена онтологии, а значит, переход к другому типу теоретизирования, отказ от прежних стандартов научности.
533


Раздел 12
12.7. 	Будущее экономической науки
Развивая тему о будущем экономики, американский ученый Д. Коландер доказывает, что экономической науке предназначено будущее, в котором она станет “в должной степени образованной в погоне за познаваемым”99. Прежде чем размышлять о будущем экономической науки, необходимо иметь в наличии теорию, объясняющую, как и почему меняется изучение экономики. Представители неортодоксальных экономических теорий, в большинстве своем неявно, но видят процесс изменений как революцию, в результате которой представители мейнстрима признают свои ошибки и обратят взоры к новой реальности. С этой точки зрения, изменения приходят извне — в идеале, находят признание взгляды самих гетеродоксов. Однако процесс изменений выглядит иначе. “Большая часть изменений в экономике идет изнутри, от молодых профессоров лучших университетов, которые начинают изучать экономику так, как до них не изучал никто. Изменения происходят потому, что, во-первых, технологический прогресс в аналитических или вычислительных методах открывает новые пути исследования и, во-вторых, потому что все легкие пути использования предыдущих методов уже пройдены”100, — считает Д. Коландер. Его вывод: большая часть изменений в предметах и методах исследования происходит в ходе медленного эволюционного процесса, зависящего от наиболее профессиональных экономистов, открытых для нового, а фактические изменения осуществляются через “репликаторную динамику” внутри профессионального сообщества. Ключевым для понимания изменений является выбор тем для исследований, “привязанный” к новым технологиям и аналитическим методам. В силу указанных изменений экономическая наука будет становиться все более и более “технической”. Выросли вычислительные мощности, и новое поколение, пришедшее в экономическую науку, использует совсем иные, новые подходы.
Переход к более “техническому”, но менее формальному подходу обусловлен возросшими вычислительными возможностями. При том, что вычислительные мощности удваиваются каждые полтора года, снижается потребность в аналитических решениях и растет спрос на умение извлекать информацию из новых данных. Оба этих эффекта снижают ценность аналитической дедуктивной теории. Теперь можно получить результаты из статистики и симуляций, не полагаясь на дедуктивную теорию, характеризующую формальный подход. Поскольку “рост вычислительных мощностей продолжится, я считаю, что современная экономика будет все более и более технической и все менее и менее связанной с дедуктивным формализмом. В конечном итоге экономисты станут использовать имитационные механизмы, с помощью которых они будут сравнивать альтернативы в экономической политике. Эти виртуальные экономики станут самым ценным в “ящике с инструментами” экономической теории. Но это дело далекого будущего. Сегодня мы делаем лишь первые шаги на пути отказа от дедуктивного подхода”101, — утверждает Д. Коландер.
534


Экономическая теория: проблемы и перспективы
Отход от дедуктивного анализа, возможно, наиболее заметен в отношении молодых экономистов к “трем китам” — предпосылкам рациональности, преследования собственных интересов и равновесия. Эти предпосылки лежали в основе дедуктивного аналитического подхода и воспринимались как неприкосновенные. Изменять их — означало отказываться от основ теории. Современная экономика медленно уходит от трех китов к более широким понятиям и принципам целенаправленного поведения, разумного собственного интереса и устойчивого развития.
Изменения можно наблюдать во множестве теоретических работ по поведенческой экономике, эволюционной теории игр, агентному моделированию, экспериментальной экономике и новой институциональной экономике. Например, Д. Канеман и В. Смит получили Нобелевскую премию за разработки в области поведенческой и экспериментальной экономики, а М. Рабин за работы в поведенческой экономике награжден медалью Кларка. Благодаря этим изменениям нельзя больше говорить о современной экономической науке как о неоклассической102. Это служит индикатором будущих значительных перемен, которые могут произойти резко и неожиданно. Чтобы понять, как эти перемены отразятся на проблемном поле экономической науки, необходимо решить, какие новые предпосылки и технологии будут выбраны, и ускорить эволюционный процесс, заглядывая вперед не на десятилетия, а на поколения. Те небольшие шаги, которые делаются сейчас по изменению предпосылок теории, предвещают большие перемены в том, как будут мыслить экономическую науку и экономическую политику. Теоретики изучают, как индивиды борются за то, чтобы ограничить собственное поведение. При этом теоретики признают, что действия индивида могут в некотором широком смысле не отражать того, что он в действительности желает103. Такая перемена в теории, получив широкое распространение, чревата серьезными последствиями для вопросов прикладной политики; она может, например, оправдать многие налоги и ограничения на поведение, которые нельзя обосновать с позиций существующей теории.
Сегодня главное состоит не в конкретных переменах, а в направлении, по которому они ведут экономическую науку и экономическое образование. Причина этих перемен кроется в изменившемся видении того, что и как изучают экономисты. Экономическая наука становится все в меньшей степени исследованием абсолютно рациональных агентов в насыщенной информацией окружающей среде, превращаясь в изучение ограниченно рациональных агентов в условиях недостатка информации. Эту мысль можно выразить иначе: от экономики как крайне сложной “простой системы” мы приходим к рассмотрению крайне “сложной системы”104. Простые системы, сколь бы сложными они ни были, могут быть сведены к набору уравнений небольшой размерности, что позволяет их аналитически моделировать. Сложные системы не обладают таким свойством и должны моделироваться иначе — с помощью имитационных экспериментов или анализа репликаторной динамики. Но исчерпывающий анализ сложной системы не удастся осуществить никогда.
535


Раздел 12
^ N.
Территория экономической науки — излюбленные охотничьи угодья всех ' умов, не расположенных к точному мышлению, и в последние годы в этих неопределенных областях бесконечно много времени посвящалось нападкам на предполагаемые психологические предпосылки экономической науки. Говорят, что психология развивается крайне стремительно. Таким образом, если экономическая наука основывается на определенных психологических доктринах, у ученых не может быть задачи, насущней, чем раз в пять лет или около того разводить острую полемику, доказывая, что, раз психология сменила актуальный курс, экономику нужно "переписать с самых основ”. Как и следовало ожидать, ученые не пренебрегли этой задачей. Профессиональные экономисты, погруженные в увлекательный поиск новой истины, редко удостаивали их ответом. Зато несведущая широкая публика, вечно пытающаяся избежать необходимости признать существование последствий выбора в мире дефицита, позволила обманщикам убедить себя в том, что вопросы, которые в реальности зависят от актуальных психологических теорий, так же мало, как и таблица умножения, являются вопросами открытыми, о которых всякий просвещенный человек, разумеется, психологом вовсе не являющийся, может произвольно менять суждение.
V.
Роббинс Л- Природа и значение экономической науки / Лайонел Роббинс // Философия экономики. Антология. — М. : Изд-во Ин-та Гайдара, 2012. — С. 105.
Простые и сложные системы имеют различные микрооснования. Первые можно изучать, исходя только из их микрооснований. Сложные же системы обладают эмерджентными свойствами, и чтобы понять их, не достаточно простого анализа элементов. У них, тем не менее, существуют микрооснования, но микрооснования сложных систем зависят от контекста и должны изучаться лишь в соотношении с существующей системой. Такие сложные системы возникают и развиваются от одной стадии к другой, причем новые стадии зависят от пройденного пути. На процесс оптимизации в сложных системах оказывают влияние история и институты. Это означает, что ключевую роль в понимании сложных систем играет институциональная структура105.
Критика “трех китов” обозначает отказ от поиска схем для экономических систем (возможно, потому что схем этих вообще никогда не существовало). Рассмотрим в качестве примера рациональность. Для получения “схемы” требуется предпосылка о строгой рациональности, из которой следует, что каждый индивид обладает информацией о действиях всех остальных и с этой информацией может предсказывать их действия. Модели с такими сильными предположениями оправданы только потому, что они позволяют получить схему экономики, а только исходя из схемы, мы можем обсуждать практические вопросы. Поведенческая экономика подвергает сомнению эту установку, поскольку вкладывает совершенно иной смысл в понятия теории и рациональности; экономист, работающий в сфере поведенческой теории, анализирует, как ведут себя люди и, исходя из этих наблюдений, вводит поведенческие
536


Экономическая теория: проблемы и перспективы
предпосылки в свои модели. Поведенческая экономика создана для экономистов, не работающих по схемам.
“Простой” подход базируется на определенной теории, проверяет ее на эмпирических данных и выдает политические предписания на основании уже “эмпирически проверенной теории”. “Сложный” подход основывается на эмпирическом наблюдении, вокруг которого строится теория. Экономическая политика в результате формулируется, исходя из такой “эмпирически обусловленной теории”. В каждом подходе предполагаются некоторый тип рациональности и уровень доступной информации, в характере которых и заключается ключевое различие между ними.
До недавних разработок в области нелинейной динамики, теории хаоса, теории сложности и в отсутствие вычислительных мощностей, которые позволяют исследователям получать выводы относительно сложных систем без их аналитического моделирования, каждому, кто понимал сложную природу экономики (например, Р. Коузу,Д. Норту или О. Уильямсону), приходилось применять эвристический подход. Такой подход был несовместим с существующим внутри экономической науки видением того, чем должна заниматься наука. Альтернативой в рамках экономического мейнстрима являлась теория общего равновесия, развивавшаяся в работах Ж. Дебре. В то время использование эвристики для создания образа сложной экономики было оправдано, поскольку даже наиболее продвинутые технические средства тогда были еще очень просты, чтобы получать значимые результаты при исследовании сложной экономической системы. “Проблема эвристического анализа заключалась в том, что его выводы чаще всего не воспроизводимы. Он зависит от оригинальных находок ученого, который должен к тому же обладать харизмой, чтобы остальные восприняли его результаты всерьез. Техническая работа воспроизводима и демонстрирует возрастающую отдачу от масштаба. Поэтому я считаю, что нетехнические работы Норта, Уильямсона и Коуза не станут будущим экономической науки. Будущее — за технической работой, основанной на видении экономики как сложной системы”106, — утверждает Д. Коландер.
Это техническое будущее вовсе не продолжение прошлого. Вместо высокотехничной чистой математической работы экономисты будут заниматься высокотехничными, но прикладными математическими исследованиями. Чисто математический подход приходит в упадок в том смысле, что это чистая дедуктивная математика, пытающаяся выработать для себя аксиоматические основания. Цель аксиоматического подхода — получить максимум выводов из небольшого числа предпосылок. Следует учитывать, что аксиоматический подход требует осторожности при выборе предпосылок. Поскольку между предпосылками и эмпирическими наблюдениями, а также политическими рекомендациями существует крайне сложная взаимосвязь, даже небольшое изменение ключевых предположений радикально изменит вытекающие из них следствия. Таким образом, от однажды принятых предпосылок практически невозможно отказаться™1.
537


Раздел 12
С точки зрения Д. Коландера, первый шаг “в сторону от аксиоматического подхода совершается у нас на глазах: его основоположения становятся более гибкими, признается, что из базовых посылок могут дедуктивно выводиться различные следствия. Когда аксиоматические основы экономики будут окончательно отброшены, экономисты переключатся с чистой математики на прикладную: математика перестанет служить основой теории, а станет лишь инструментом, который помогает выдвигать гипотезы и определять экономическую политику. Прикладной математический подход по сути своей есть не что иное, как эмпирический подход, при котором наше мышление руководствуется интуицией. Математика и статистика используются только как “надстройка” над интеллектом, облегчающая аналитическую работу. И этот анализ не служит построению дедуктивных оснований экономики, но является необходимым звеном при обосновании выводов и извлечении информации из данных”108.
Изменения в экономическом сообществе происходят благодаря появлению новых идей в экспериментальной экономике, поведенческой экономике и “нелинейной динамике”109. Сегодня мейнстримом уже принято на вооружение множество методов, связанных с “теорией сложности”110.
***
Проведенный анализ позволяет утверждать, что современная экономическая теория представляет собой значительное количество потенций, мнений, точек зрения, прогнозов. Они показывают, что система экономического знания — это важная часть огромной интеллектуальной работы, которая совершается в науке, культуре, в обществе в целом. Вопреки всевозможным попыткам определить доминирующее положение “эмпирического” подхода, который в современной практической жизни оказывается якобы важнее и современней, приоритет знания остается и не теряет своего положения в экономической науке. Осознание этого заставляет взглянуть на проблематику экономической теории с позиций философии, что актуализирует проблему философско-экономического подхода к анализу сугубо экономических проблем.
Примечания
1 ЛибманА. Современная экономическая теория: основные тенденции / А. Либман // Вопросы экономики. — 2007. — № 3. — С. 37 (36—54).
2 Berliant М. Foreword / М. Berliant // Schofield N. Mathematical Methods in Economics and Social Choice / N. Schofield. — Berlin and Heidelberg : Springer, 2004.
3 Либман А. Современная экономическая теория: основные тенденции / А. Либман // Вопросы экономики. — 2007. — № 3. — С. 38.
4 Tes fat sion L. Agent-Based Computational Economics. A Constructive Approach to Economics / L. Tesfatsion. — Mimeo, 2005.
538


Экономическая теория: проблемы и перспективы
5 Либман А. Современная экономическая теория: основные тенденции / А. Либман // Вопросы экономики. — 2007. — № 3. — С. 40.
6 Wooldridge J.M. Econometric Analysis of Cross Section and Panel Data / J.M. Wooldridge. — Cambridge : MIT Press, 2002.
7 Блау г M. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — М. : НП “Журнал “Вопросы экономики”, 2004.
8 Tian G. Microeconomic Theory / G. Tian. — Mimeo, 2006.
9 Kahneman D. Prospect Theory: An Analysis of Decision under Risk / D. Kahneman,
A. 	Tversky // Econometrica. —1979. — Vol. 47. — No 2.
10 Becker G.S. Irrational Behavior and Economic Theory / G.S. Becker // Journal of Political Economy. — 1962. — Vol. 70. — No 1.
11 Davis J.B. The Turn in Economics: Neoclassical Dominance to Mainstream Pluralism / J.B. Davis // Journal of Instructional Economics. — 2006. — Vol. 2. — No 1; Colander D. The Changing Face of Mainstream Economics / D. Colander, R.P. Holt, J.B. Rosser // Review of Political Economy. — 2004. — Vol. 16. — No 4.
12 Фридман M. Методология позитивной экономической науки / М. Фридман // THESIS. — 1994. — Вып. 4.
13 Розмаинский Н. Посткейнсианство + традиционный институализм = целостная экономическая теория XXI века / Н. Розмаинский // Экон. вести. Ростов, ун-та. — 2003. — T. 1. — №3.
14 В неортодоксии нередко утверждается, что подход “при прочих равных” серьезно объединяет реальность. Ответ экономистов мейнстрима обычно состоит в том, что без этого условия формулировка экономических законов в принципе не возможна.
15 Schlieht Е. Isolation and Aggregation in Economics / E. Schlieht. — Berlin ; Heidelberg ; N.Y. and Tokyo : Springer, 1985.
16 Дискуссии по данному вопросу, а также по поводу роли сравнительных исследований в экономике, приводятся в: Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005.
17 Lawson Т. The Nature of Heterodox Economics / T. Lawson // Cambridge Journal of Economics. — 2006. — Vol. 30. — No 4.
18 Либман А. Современная экономическая теория: основные тенденции / А. Либман // Вопросы экономики. — 2007. — № 3. — С. 45.
19 Roth A. The Economist as Engineer: Game Theory, Experimentation and Computation as Tools for Design Economics / A. Roth // Econometrica. — 2002. — Vol. 70. — No 4.
20 Либман А. Современная экономическая теория: основные тенденции / А. Либман // Вопросы экономики. — 2007. — № 3. — С. 47.
21 Рудакова И. Основное течение экономической теории: потенциал и научная критика / И. Рудакова // Вопросы экономики. — 2005. — № 9. — С. 23 (21—35).
22 Бьюкенен Дж. Конституция экономической политики / Дж. Бьюкенен // Нобелевские лауреаты по экономике. Дж. Бьюкенен. Избранные труды. — М. : Таурус-Аль- фа, 1997. — С. 19.
23 Рудакова И. Основное течение экономической теории: потенциал и научная критика / И. Рудакова // Вопросы экономики. — 2005. — № 9. — С. 23.
24 Там же. — С. 24.
25 Алле М. Современная экономическая наука и факты / М. Алле // THESIS. — 1994. — №4. — С. 12.
539


Раздел 12
26 Рудакова И. Основное течение экономической теории: потенциал и научная критика / И. Рудакова // Вопросы экономики. — 2005. — № 9. — С. 29.
27 Блау г М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — М. : НП “Журнал “Вопросы экономики”, 2004. — С. 166.
28 Либман А. Современная экономическая теория: основные тенденции / А. Либман // Вопросы экономики. — 2007. — № 3. — С. 48.
29 Там же. — С. 49.
30 Там же. — С. 50.
31 Тамбовцев В. О кризисе в экономической науке / В. Тамбовцев // Экон. вести. Ростов, ун-та. — 2003. — T. 1. — № 3.
32 Rothschild K.W. The Absence of Power in Economic Theory / K.W. Rothschild // Journal of Socio-Economics. — 2002. — Vol. 31. — No 5; Rajan R.G. Power in the Theory of the Firm / R.G. Rajan, L. Zingales // Quarterly Journal of Economics. — 1998. — Vol. 113. — No 2.
33 Hayek FA. Recht Gesetz und Freiheit / F.A. Hayek. — Tübingen : Mohr Siebeck, 2003.
34 HirschleiferJ. Economics from a Biological Viewpoint / J. Hirschleifer // Journal of Law and Economics. — 1977. — Vol. 20. — No 1; Hirschleifer J. The Expanding Domain of Economics / J. Hirschleifer // American Economic Review. — 1985. — Vol. 75. — No 6.
35 McCain R. Evolutionary Economics: Resent Trends and a Proposal / R. McCain. — Mimeo, 2007.
36 Вайдлих В. Социодинамика: системный подход к математическому моделированию в социальных науках / В. Вайдлих. — М. : УРСС, 2005. — С. 78—81.
37 Голубев А. Экономика как организм / А. Голубев // Вопросы экономики. — 2011.
— № 2. — С. 140 (140—151).
38 Там же. — С. 141.
39 Coase R. The New Institutional Economics / R. Coase // American Economic Review.
— 1998. — Vol. 88. — No 2. — P. 73. — (Papers and Proceedings).
40 Дубинин Н.П. Генетика и человек / Н.П. Дубинин. — М. : Просвещение, 1978.
41 Нельсон Р. Эволюционная теория экономических изменений / Р. Нельсон, С. Уинтер. — М. : ЗАО “Финстатинформ”, 2000.
42 Голубев А. Экономика как организм / А. Голубев // Вопросы экономики. — 2011.
— №2. — С. 142.
43 Там же. — С. 143.
44 Там же. — С. 143—144.
45 Там же. — С. 144.
46 Либман А. Современная экономическая теория: основные тенденции / А. Либман // Вопросы экономики. — 2007. — № 3. — С. 53.
47 Pieters R. Who Talk to Whom? Intra and Interdisciplinary Communication of Economic Journals / R. Pieters, H. Baumgartner // Journal of Economic Literature. — 2002. — Vol. 40. — No 2.
48 Голубев А. Экономика как организм / А. Голубев // Вопросы экономики. — 2011.
— №2. — С. 148.
49 Дежина И. “Тройная спираль” в инновационной системе России / И. Дежина,
В. 	Киселева // Вопросы экономики. — 2007. — № 12.
50 Голубев А. Экономика как организм / А. Голубев // Вопросы экономики. — 2011.
— №2. — С. 150.
540


Экономическая теория: проблемы и перспективы
51 Там же. — С. 151.
52 Лоусон Т. Современная “экономическая теория” в свете реализма / Т. Лоусон // Вопросы экономики. — 2006. — № 2. — С. 77 (77—98).
53 Там же. — С. 78.
bAHahnE. In Preise of Economic Theory: The 1984 Jevous Memorial Fund Lecture /
E. 	Hahn. — London : University College, 1985. — P. 14.
55 Canning D. Equilibrium, Learning and Economic Dynamics / D. Canning. — Mimeo ; Cambridge, 1990.
56 Kirman A. The Intrinsic Limits of Modern Economic Theory: The Emperor Has No Clothes / A. Kirman // Economic Journal. — 1989. — Vol. 99. — No 395. — P. 126—139.
57 Hahn E. The Next Hundred Years / E. Hahn // Economic Journal. — 1991. — Vol. 101. — No 404. — P. 50.
58 Лоусон T. Современная “экономическая теория” в свете реализма / Т. Лоусон // Вопросы экономики. — 2006. — № 2. — С. 79.
59 Hildenbrand W. On the “Law of Demand” / W. Hildenbrand // Econometrica. — 1983. — Vol. 51. — P. 997—1020.
60 Caplin A. Aggregation and Imperfect Competition: On the Existence of Equilibrium / A. Caplin, B. Nalebuff // London School of Economics Discussion Paper. — 1989.
61 Лоусон T. Современная “экономическая теория” в свете реализма / Т. Лоусон // Вопросы экономики. — 2006. — № 2. — С. 80.
62 Там же.
63 Solow R. Economics: Is Something Missing? / R. Solow // Parker W.N. (ed.) Economic History and the Modern Economist / W.N. Parker (ed.). — Oxford : Basil Blackwell, 1986.
— P. 24—25.
64 Лоусон T. Современная “экономическая теория” в свете реализма / Т. Лоусон // Вопросы экономики. — 2006. — N2 2. — С. 81.
65 HahnE. In Preise of Economic Theory: The 1984 Jevous Memorial Fund Lecture / E. Hahn. — London : University College, 1985. — P. 5.
66 Solow R. Economics: Is Something Missing? / R. Solow // Parker W.N. (ed.) Economic History and the Modern Economist / W.N. Parker (ed.). — Oxford : Basil Blackwell, 1986.
— P.22.
67 Whitehead A. Science and the Modern World / A. Whitehead. — Cambridge : Cambridge University Press, 1926. — P. 61.
68 Лоусон T. Современная “экономическая теория” в свете реализма / Т. Лоусон // Вопросы экономики. — 2006. — № 2. — С. 83.
69 Там же. — С. 86—87.
70 Там же.— С. 87.
71 Там же.
72PhebyJ. Methodology and Economics: A Critical / J. Pheby. — Introduction. Basingstoke ; Macmillan Press, 1988.
73 Collected Papers of Charles Sanders Pierce / C. Hartshorne, P. Weiss (eds.). — Cambridge ; Mass. : Harvard University Press, 1867. — Vol. 5. — P. 145.
74 Лоусон T. Современная “экономическая теория” в свете реализма / Т. Лоусон // Вопросы экономики. — 2006. — № 2. — С. 89.
75 Там же.
76 Там же. — С. 90.
77 Там же. — С. 96.
541


Раздел 12
78 Там же. — С. 97.
79 Болдырев И. Онтология ортодоксальной экономической науки: проблемы
построения и интерпретации / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2008. — № 7.
— С. 100(100—111).
80 Там же.
81 Там же. — С. 101.
82 Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: методологический анализ / О.И. Ананьин. — М. : Ин-т экономики, 2005. — С. 46.
83 Болдырев И. Онтология ортодоксальной экономической науки: проблемы построения и интерпретации / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2008. — № 7. — С. 101.
84Там же.—С. 102.
85 Там же.
86 Хайдеггер М. Время и бытие / М. Хайдеггер. — М. : Республика, 1993.
87 Болдырев И. Онтология ортодоксальной экономической науки: проблемы построения и интерпретации / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2008. — № 7. —
С.103.
88 Там же.
89 The Economic World View. Studies in the Ontology of Economics. — Cambridge : Cambridge University Press, 2001.
90 Клейнер Г. Пятый элемент / Г. Клейнер // Вопросы экономики. — 2007. — № 9.
— С. 141(139—146).
91 Болдырев И. Онтология ортодоксальной экономической науки: проблемы построения и интерпретации / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2008. — № 7. — С.106.
92 Models as Mediators: Perspectives on Natural and Social Science / M.S. Morgan, M. Morrison (eds.). — Cambridge : Cambridge University Press, 1999.
93 Болдырев И. Онтология ортодоксальной экономической науки: проблемы построения и интерпретации / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2008. — № 7. — С.108.
94 Dupre J. Economics without Mechanism / J. Dupre // The Economic World View. Studies in the Ontology of Economics.
95 Болдырев И. Онтология ортодоксальной экономической науки: проблемы построения и интерпретации / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2008. — № 7. — С.109.
96 Coase Р. The Firm, the Market, and the Law / P. Coase. — Chicago : University of Chicago Press, 1988. — P. 3.
97 Болдырев И. Онтология ортодоксальной экономической науки: проблемы построения и интерпретации / И. Болдырев // Вопросы экономики. — 2008. — № 7. — С. 110—111.
98 Там же.
99 Коландер Д. Революционное значение теории сложности и будущее экономической науки / Д. Коландер // Вопросы экономики. — 2009. — № 1. — С. 84 (84—99).
100 Там же.— С. 84—85.
101 Там же. — С. 86.
102 Colander D. The Changing Face of Economics / D. Colander, R. Holt, J.B. Rosser. — University of Michigan Press, 2004.
542


Экономическая теория: проблемы и перспективы
103 Colander D. The Death of Neoclassical Economics / D. Colander // Journal of the History Economic Thought. — 2000. — Vol. 22. — No 2. — P. 127—143.
104 Коландер Д. Революционное значение теории сложности и будущее экономической науки / Д. Коландер // Вопросы экономики. — 2009. — № 1. — С. 88.
105 Там же.
106 Там же. — С. 90.
107 KlamerA. The Making of an Economist / A. Klamer, D. Colander. — Boulder : CO Westview Press, 1990; Education Economists / D. Colander, R. Brenner (eds.). — Ann Arbor : University of Michigan Press, 1992.
108 Коландер Д. Революционное значение теории сложности и будущее экономической науки / Д. Коландер // Вопросы экономики. — 2009. — № 1. — С. 92.
109 Waldrop М. Complexity: The Emerging Science at the Order and Chaos / M. Waldrop. — N.Y. : Simon & Schuster, 1992.
110 The Economy as an Evolving Complex System II / W.B. Arthur, S.N. Durlauf,
D.A. Lane (eds.). — Reading, MA : Addison-Wesley, 1997.
543


Часть III
ВЫЗОВЫ СОВРЕМЕННОСТИ: АНАЛИТИКА
Раздел 13
КОНЦЕПТ “ИННОВАЦИИ”: ИСТОРИЯ, СОВРЕМЕННОСТЬ, СМЫСЛ
Раздел 14
ЭКОНОМИКА ЗНАНИЙ Раздел 15
ФИЛОСОФИЯ ДЕНЕГ Раздел 16
ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ВРЕМЯ Раздел 17
ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО Раздел 18
ЭКОНОМИКА ИНФОРМАЦИОННОГО МИРА
544


Раздел 13
КОНЦЕПТ “ИННОВАЦИИ”: ИСТОРИЯ, СОВРЕМЕННОСТЬ, СМЫСЛ
13.1. Субъективизация социального пространства и времени как новая реальность.
13.2. Генезис формирования проблемы “инновации”.
13.3. “Инновация”, “нововведение”, “новшество”: тождество и различие.
13.4. Современные тенденции развития теории инновации.
13.5. Креативы инновационного мышления в постижении динамики мира. Примечания.
Инновация, как и творчество, — наиболее сокровенное, экзистенциальное действие, идущее вразрез со стремлениями к установлению взаимоотношений с объективной реальностью. Объективность — это мера, которая помогает человечеству надеяться на возможность гармонии между природой и обществом, материей и духом. Однако творчество постоянно выводит человека за границы этих надежд, и мы наблюдаем активный процесс субъективации объективного. В первую очередь это касается движения, пространства, времени, казалось бы, никак не подвластным человеческим, духовно-культурным измерениям. Постмодернизм активизировал и увеличил эффективность субъективного. Данное обстоятельство объясняется усилением роли интеллектуального фактора в свободе действия творческого субъекта, изменяющего в социальном универсуме характер деятельности, превращающего ее в инновационную. Тем самым личность упорядочивает и организовывает явления социального мира, собирает энергию отдельных его элементов и объединяет в единую целостность равнодействующие разрозненные стремления составляющих этой системы, что приводит к качественному изменению общества и человека, которые под влиянием научных, технологических, информационных, экономических и финансовых факторов постоянно обновляются. Каким же образом это происходит?
545


Раздел 13
13.1. 	Субъективизация социального пространства и времени как новая реальность
Служа фокусом накопления элементов социальной системы, источником ее деятельности, разум является условием преодоления и превращения времени из объективного в субъективное. Смысл данного процесса состоит в том, что “разумная” система, создав сама себя путем собирания в единое действие своих элементов, направляет усилия извне на превращение окружающих ее объектов в субъекты своей деятельности. То есть “очеловечивает”, делает “разумным” Универсум, превращая его в социокультурное пространство, вносит Логос во вселенский Хаос.
Поскольку человечество представляет собой определенную социальную систему, то оно создает “свое время”. А если это так, то часть времени системы становится подвластной ему в виде зависимых от людей последовательных явлений. Для каждого человека (как “живого элемента системы”) существует два типа времени: один, объективный, неподвластный никому, несдерживаемый, представляющий равнодействующую всех сил мира, действующих на Земле, в Солнечной системе, Космосе, является следствием независимых от индивида условий. И другой, подвластный индивиду, — является сферой его собственного действия, в которой он владеет правом выбора, правом изменять положение вещей. Последнее означает овладение временем, что и стало главной чертой истории и общественного прогресса.
Ни для кого не секрет, что чем ближе к нашей современности, тем быстрее происходит общественное развитие. Достаточно вспомнить концепцию “трех волн” цивилизации Э. Тоффлера, где первая волна длилась более десяти тысяч лет, вторая — приблизительно три столетия, и третья — немногим более ста лет. Представленная концепция делает ударение на постоянном увеличении роли и значения субъекта. За последние десятилетия в результате “кремниевых революций” (Т. Стоунер), и не только их, соотношение между объективным и субъективным уже окончательно нарушилось в пользу последнего. Все новые и новые открытия в информационных технологиях, промышленности, сервисном обеспечении (в самом широком смысле этого слова), науке ит.п., все интенсивнее субъективизируется развитие общества, поскольку один и тот же человек сегодня как никогда заинтересован в ускорении времени. В его динамике человек хочет больше потреблять, больше успеть, больше увидеть, больше сделать, больше иметь, а для этого старые темпы жизни не подходят, так как не отвечают ее современным условиям, потребностям и запросам, опережающим даже стандарты современности.
Ускорение социального развития обусловлено сменой требований к жизни самого субъекта, что означает изменение его сознания. В соответствии с возрастанием уровня осознания собственного “Я” все больше требований выдвигается к социальной системе, отстающей от запросов человека и не могущей их
546


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
удовлетворить хотя бы потому, что потребности всегда опережают возможности их удовлетворения. Это промежуточное звено между потребностью и возможностью (спросом и предложением) и есть тем основным стимулом для ускорения существующего порядка вещей. В системе, где существует осознание закономерности данного несовпадения, устанавливается понимание сущности совместного рационального действия, благодаря которому обеспечивается общее действие элементов системы. Ведь чем ближе к нам (нашему времени, современности), тем больше обнаруживает себя деятельная сила субъективных факторов — желаний, стремлений, амбиций, властных влечений, жадности, инстинктов, которые (по Т. Веблену) и определяют динамику общественного развития. В результате уютный мир (“дом бытия” — М. Бубер) стал расширенным, великим, неожиданным по размерам обществом, в котором совершается разнообразие деятельности индивидов. Необходимость в возрастании динамики времени сменяется сознательным и рациональным влиянием на его совершение. Благодаря этой способности человек, в конечном итоге, и получил власть над природой, что позволило ему опережать время, преодолевать его объективность. Призыв И. Гете: “Остановись мгновенье, ты прекрасно” уже не отвечает требованиям современного развития. Прекрасно теперь не сегодняшнее, а то будущее, завтрашнее, которое несет соблазнительное новое. То, что есть, уже не удовлетворяет, оно не интересно. Нужно все новое: технологии, потребности, моды, музыка, зрелища, наслаждения, элиты... И кто такой И. Гете сегодня по сравнению с боксером Кличко, футболистом Бэкхемом, суперпевицей Мадонной, счастливчиком — миллиардером Абрамовичем и др. “Прекрасное мгновенье” И. Гете — это уже не для современного человека, который мечтает о новой жизни, смысл которой составляют контракты, выгода, успех, наслаждение, власть, деньги, удача, бизнес, бессмертие... И в силу этого все менее и менее: духовное, душевное, героичное, величественное, добропорядочность, честь, которые отходят в разряд старомодного, не современного.
Новизна заменяет тот предмет, который мы рассматриваем, другим, который иначе реагирует на изменения в данных. В каком-то смысле это все еще можно было бы трактовать как адаптацию — но уже не пассивную, и не детерминированную. С точки зрения любой теории, основанной на адаптации, новизна непостижима не только в том смысле, о котором мы говорили, а в любых смыслах. Какая-либо концепция, вроде “личности творца”, будет лишь описательным термином, который помогает обозначить новизну, но ничего не объясняет.
Шумпетер Й.А. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия / Й.А. Шумпетер. — М. : Эксмо, 2008. — С. 844-845.
Однако овладение временем стало условием изменения человека. То, что он опережает свои возможности, означает также и утрату традиционного пути по¬
547


Раздел 13
иска (сначала первое, потом второе, третье и т. д.). Направление к будущему осталось, но дорога уже другая. В силу этого человек оказался в ситуации, ко- торую У. Шекспир назвал “разрывом связи времен”. Абсолютизация собственного “Я” путем возрастания чувства свободы почти полностью отделила ее от традиционных ценностей, следовательно, от объективной реальности, которая стала чужой, даже враждебной. Вместе с отделением настало и время отчуждения от нынешнего времени, в силу чего его ценности утратили свой онтологический (жизненный) цикл. Ведь время сегодня — это деньги, но есть ли в них смысл, к которому всегда стремился человек?
Скорости, реализуемые возможностями современной техники в процессе передвижения человека по планете, создали иллюзию преодоления границ времени. Хотя пространство и время — разные по своему смыслу формы существования бытия. Поэтому, если удалось за несколько часов оказаться на другом конце планеты, т. е. одолеть пространство, но оставшись в физическом и духовном измерении тем же самым, не является аналогией относительно подчинения себе собственного времени, которое имеет другие измерения. Человек не может так быстро опередить себя и свое время, в котором пребывает. Тут он не справился с темпоральными испытаниями и свое бессилие связал с непонятными теперь духовно-культурными феноменами, которые стали на пути его дальнейшего развития. Так возникла проблема духовного или антропологического кризиса.
Глубинная сущность духовного кризиса состоит в смене эпох. Постмодернизм как основное измерение современности не отменяет разделение времени на прошлое, настоящее и будущее — он изменяет их взаимоотношения. В Премодерном, или традиционном, обществе прошлое властвовало над настоящим и будущим, критерий “прогресса” в нем сводился к преданности заветам отцов и дедов. Эпоха Модерна, или индустриального общества, верившего в разум и его прогностические возможности, предлагала представление о будущем в качестве своеобразного образца для настоящего в плане интерпретации прошлого. Постмодерное (информационное, постиндустриальное, технотронное и т. п.) общество, идейным выражением которого и есть постмодернизм, утверждает “верховенство, если не царство, нынешнего над прошлым и будущим". Скорее всего, до Постмодерна человек не знал, что означает по-настоящему (без остатка, до конца) жить в настоящем и настоящим, т. е. в новом и новым.
Собственная темпоральная размерность постмодернизма — презентизм (от латинского praesens — настоящее время). Он абсолютизирует настоящее (сегодняшнее), тут-и-сейчас бытие, что означает “тиранию настоящего времени”. К настоящему в постмодернизме притягиваются (тяготеют) все времена: прошлое — да, но только как прошлое настоящего; будущее — прекрасно, но снова-таки как будущее настоящего. Постмодернизм акцентирует “темпоральный гедонизм”, что и составляет суть субъективизации времени. Субъективность времени ситуативна до момента, мгновенья, хотя последнее может быть из любого времени. Это не классическое “остановись, мгновенье...”, и не экзистенциальное трагическое ощущение времени. Тут все дело в переходе от
548


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
одного мгновения к другому, в самом процессе перебирания, “переключения” моментов. Постмодерн вечности не знает. Он постоянный и в этом смысле вечный лишь в одном — в постоянном “горизонтально-поперечном” движении, “перепрыгивании” с одного мгновения на другое. Деньги являются выражением этой мгновенности, ситуативности, поскольку в наибольшей мере дают возможность ее переживать, подчиняя своим желаниям и устремлениям. Презен- тизм, субъективируя время, подчиняет его человеку. По сути, он использует любое время, в нем — стили, формы жизни, а в них — нормы, ценности, вкусы, идеалы. Но выступают они “в новой форме”. Например, современные интерпретации в соответствии со вкусами и предпочтениями рядового “массового” сознания и “общества потребления”.
Но если ставить вопрос о времени в его привычной для нас последовательности, то постмодернизм следует располагать в будущем, а также при переходе от настоящего к будущему. Постмодернизм своей установкой на субъективизм в высшей мере современен. В высшей — потому, что намерено, специально забегает вперед, опережает время, потому, что высота, пик его исторического бытия в будущем. Кроме того, социальное (которое сегодня является финансово-экономическим) наполнение постмодерного времени действительно обращает наше внимание на творческое, в стиле инновационной игры, конструирование будущего. Если так, то “кризис духовности” предстает в другом измерении: уже не кризис, а как переходный этап к новой духовности, выходящей за рамки объективных достижений Кризис, но не духовности, а понимания нового, которое все еще тормозится догматизмом. Поэтому и назрела необходимость выяснения сущности нового, что и активизировало проблему инновации.
13.2. 	Генезис формирования проблемы “инновации”
Проблема инновации по своей сути не является открытием мыслителей XX в. Само по себе развитие человечества, общественный прогресс всегда являются переходами от старого к новому. Хотя Экклезиаст и предупреждал, что “нет ничего нового под солнцем”, и “что было, то будет” (Эккл. 1:9), но движение к будущему, к лучшему всегда осуществлялось с целью создания нового. Уже в литературных источниках цивилизаций Древнего Востока наблюдается внимание к новому и уникальному, которые рассматриваются исключительно как акт божественной воли. Однако на творчество людей налагаются существенные ограничения. Им отводится только роль “усовершенствовате- лей”, поскольку даже попытки соревноваться с высшими силами в качестве творцов, новатором безжалостно наказываются. Вспомним хотя бы Дедала и Икара, или Сизифа и многих других мифологических героев.
Древнегреческая философия является наиболее толерантной к творцам и новаторам. В ней отражен дуализм бытия в восприятии его античным мировоз¬
549


Раздел 13
зрением. С одной стороны, оно (бытие) считается вечным, неизменным, бесконечным (Платон, Демокрит). Ему соответствует творение как божественный и сознательно непостижимый (или постижимый разумом) акт и подвластное людям усовершенствование (техне и эпистеме). А с другой — бытие является конечным, изменчивым и скоропостижным (Гераклит). Инициатором этой изменчивости потенциально может быть человек, но человек разумный, мыслящий. Но сознательно что-то менять не целесообразно, поскольку любая деятельность, в частности — творческо-инновационная, по своему онтологическому значению существенно уступает созерцательному познанию мира. Очевидно, гносеологическое кредо Сократа “Я знаю, что я ничего не знаю”, своей необычностью подчеркивало возможности и преимущества личностного самоопределения. Данная позиция обозначила образовательно-познавательную парадигму, которая с того времени надолго вошла в теорию и практику процесса освоения действительности. В частности, она обусловливает плюрализм школ и направлений, каждый из которых определял новый подход к познанию мира, общества, человека. Кроме того, выделяется в качестве активной действенной силы человеческий разум, который хоть и имеет божественное происхождение, но при этом способен на самостоятельную, независимую деятельность. “Я создал мир свой”, — говорит гомеровский Одиссей.
В экономическую науку проблематику нововведений, уже отделенную от темы творчества и частично лишенную философско-религиозной поддержки, вводят в эпоху Нового времени меркантилисты. Обобщая идеи и опыт новорожденного капитализма, базируясь большей частью на отображении его внешних, поверхностных форм и концентрируясь на вариантах умножения национального богатства, они в таком аспекте рассматривают и роль государственных политических новаций.
Изменения, имеющие огромное значение, происходят вне процесса обмена. Чтобы вернуть экономику в реальность третьей волны, экономистам придется разработать новые модели, единицы измерения и индексы для описания происходящих процессов, а также переосмыслить многие фундаментальные предположения в свете появления "производства для себя”. Появление “>производителя для себя” решительно нарушает все наше экономическое мышление.
Тоффлер Э. Третья волна / Э. Тоффлер. — М. : ООО “Издательство ACT”, 2002. — С. 452.
Так, В. Зомбарт, анализируя роль государства в становлении капиталистического духа, отмечает большую поддержку, оказанную капиталистическим интересам его меркантилисткой политикой в эпоху раннего капитализма. Новизна государственной политики состояла в поддержке частных лиц, чтобы они действовали в качестве капиталистических предпринимателей. Государство толкало их “силой и убеждением” в “объятья капитализма”. В связи с этим была создана искусственная система привилегий, посредством которых
550


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
государство поддерживало существующие капиталистические интересы, стимулировало их к жизни. Это приводило к разрушению меркантилистской цеховой системы и введению “промышленной свободы” в новом хозяйственном праве. Наконец, государство стало сознательным пособником капиталистического духа благодаря культивированию школьного дела во всех его разновидностях. Государство, таким образом, действовало поучительно и возбуждающе на “организационный” дух, усиливало “организаторские способности руководителей этих хозяйственных единиц”1.
Внешними побуждающими мотивами исследования инновационной составляющей в предпринимательской деятельности стали процессы рыночной трансформации экономики, реформирования собственности, возникновение новых организационно-правовых форм хозяйственной деятельности. Основными теоретическими проблемами исследования в начальный период выступали вопросы определения предпринимательской деятельности представителями разных научных направлений на разных этапах эволюции рыночной системы хозяйствования. В зависимости от методологии исследования сущность инновационной составляющей раскрывается в работах этого направления в субъектно-объектном выражении путем раскрытия новых функций, новой видовой структуры, и, в конечном счете, благодоря влиянию путей рыночного реформирования экономики на становление нового, социально значимого предпринимательского сектора экономики. Этим определяется объективная необходимость использования предпринимательского потенциала общества в переходный период, подчеркивается важность создания соответствующих условий формирования новой макроэкономической среды, которая наиболее способствовала эффективной предпринимательской деятельности.
Определяющее влияние на формирование и необходимость включения инноваций в социально-экономический процесс оказывают значительные достижения и развитие материального производства, потребности усовершенствования общественной организации труда. В зависимости от конкретных условий развития экономики, восприятия исследователями изменений в процессе общественного производства выделяют разные подходы к определению теории и практики инновации как процесса и как деятельности. Интерес к инновациям, таким образом, был вызван ускорившимся развитием капитализма, требовавшего новых путей и стратегий деятельности.
В контексте данного процесса английский экономист Ричард Канти- льон (1680—1734) во время исследования формирования рыночной системы хозяйствования пришел к выводу, что предпринимательство — это деятельность, связанная с риском, принятием решений в условиях неопределенности. Риск — это всегда возможность осуществления нового. Он отмечал, что в экономической среде появился новый класс людей, которые по собственному усмотрению совершают рыночный обмен с целью получения прибыли, владеют предвидением и желанием брать на себя ответственность. В терминологии Н. Макиавелли риск — это virtu — доблесть.
551


Раздел 13
Классики экономической теории А. Смит, Д. Рикардо считали, что углубленное исследование новых экономических отношений заставляет анализировать развитие экономики как круговорот. В работе “Исследование о природе и причинах богатства народов” А. Смит дает характеристику предпринимателя как собственника капитала, который ради реализации новой коммерческой идеи и получения прибыли идет на риск. Предприниматель сам планирует, организовывает производство, реализует выгоды, связанные с разделением труда, распоряжается результатами производственной деятельности. Его поведение регулируется центральным механизмом рыночной системы — конкуренцией.
Оптимальная интенсивность конкуренции предполагает: благодаря техническому прогрессу быстро вводятся новые изделия и технологические процессы. Следовательно, инновация происходит под давлением конкуренции, которая существенно влияет на адаптивные возможности предприятий, которые быстро реагируют на изменения в рыночной среде.
Интенсивность конкуренции определяется тем, насколько быстро преимущество в полученной прибыли утрачивается в результате успешного внедрения инноваций конкурентами, как они реагируют на рывок вперед предприятия-лидера и насколько динамичным является рыночный спрос. Попытки предпринимателя максимизировать собственный доход ограничиваются аналогичными устремлениями других участников рыночных отношений. В результате, каждый действующий субъект принимает цены, предложенные конкурентами и покупателями2.
Подобную мысль развивал американский экономист Ф. Найт, который рассматривал получение дохода еще и как награду за новаторскую деятельность, предпринимательское искусство. Ведь новаторство всегда связано с риском (доблестью).
Взгляды этих ученых схожи с подходом к определению предпринимательской деятельности выдающегося французского экономиста Ж.Б. Сея. В своей книге “Трактат по политической экономии” он дал определение предпринимательству как деятельности по объединению, комбинированию трех классических факторов производства — земли, капитала, труда. В то же время Ж.Б. Сей подчеркивал, что предприниматель — это активный человек, около которого “вращаются” производство и распределение, талант которого способствует развитию промышленности на основе постоянного обновления. В соответствии с его высказыванием, предприниматель перемещает ресурсы из области низкой продуктивности и низких доходов в царство высшей продуктивности и прибыльности.
Носителями технического прогресса ученый считал инициативных деловых людей, способных к новаторству. Он писал о том, что предприниматель должен быть “человеком богатым, известным своим разумом, рассудительностью, любовью к порядку, честностью”3. Новаторская деятельность предпринимателя требует здравого смысла, настойчивости, знания людей и понимания окружающих обстоятельств, умения правильно оценивать важность
552


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
продукта, изъявлять стремление к порядку и справедливости, т. е. владеть талантом управления. Инновационная деятельность, вместе с тем, создает много препятствий, заставляет переживать, волноваться, исправлять неудачи, изобретать способы производства. Именно эти обстоятельства ограничивают количество людей, которые могут стать на путь риска инновационной деятельности, без которой предприятие никогда не будет успешным.
Если с первой половины XIX в. инновации ассоциируются преимущественно с гуманитарной сферой (историей, культурой, искусством, политикой) и творческими субъективными факторами, то в дальнейшем воспринимаются как интегральное технологическое явление, развивающееся во времени и пространстве по определенным объективным закономерностям и покоряющееся общим экономическим правилам. Отметим, что и самого термина “инновация” тогда еще не существовало, а для обозначения явлений, связанных с введением чего- либо нового и соответствующих изменений производственно-технологического характера, использовались термины “новшество” (отдельное статичное явление) и “технический прогресс” (поступательный скачкообразный процесс). Научные достижения новшеств осуществляются на границе эмпирии и теории, и, как правило, их объектом являются национальные макросистемы.
Сталкиваясь с радикальностью происходящих на планете изменений, тем более с их динамичным горизонтом, невольно немеешь, ощущая скудность речи из-за отсутствия адекватных категорий для подспудно или взрывчато возникающих феноменов. Потому, наверное, так обильно плодились в последние десятилетия частицы “пост”, “нео”, “анти”, фиксирующие новизну, но, в сущности, ничего не говорящие о ее характере. Даже привычный джентльменский набор: постиндустриальное и информационное общество, социальный Постмодерн и новый мировой порядок, конец истории и столкновение цивилизаций — напоминает скорее ярмарку тщеславия, нежели провидение. В этом ряду, однако, существует понятие, которое, с каждым годом набирая очки, становится все более многогранным, полифоничным, неоднозначным. Имя ему — глобализация.
V
Неклесса А.И. Трансмутация истории / А.И. Неклесса // Вопросы философии. — 2001. — № 3. — С. 59.
Понастоящему инновациям начинают уделять внимание (в частности в экономической науке) в период, когда происходит перенесение анализа из духовно-культурной сферы в сферу производства, углубления исследования внутренних закономерностей экономической системы, поиска объективных законов ее функционирования и развития, что позволяет определить нововведения как главную движущую силу экономического прогресса и заложить теоретико-методологические основы исследования инновационных процессов. Причины технико-технологического творчества объясняются частной прибыльно-ориентированной мотивацией.
553


Раздел 13
Классическая экономическая школа, под влиянием диалектики Г. Гегеля интерпретирует нововведения как явление, развивающееся “прыжками” во время кризисов и депрессий, и тормозящееся во время других цикличных фаз. Одновременно подается и расширенная версия последствий массовых нововведений, которые привлекаются к рассмотрению законов и закономерностей развития общества. Именно с массовыми технологическими усовершенствованиями, обуславливающими ряд взаимосвязанных изменений в продуктивных силах, К. Маркс связывает дальнейшие адекватные изменения в организационно-экономических производственных отношениях и их переход на высшую стадию (формацию).
Но настоящее осознание значения и роли понятия “инноваций” начинается на стыке XIX—XX в., когда исследователи кардинально изменили представление о предпринимателе, поняв значение креативных и новаторских основ его деятельности для экономического роста. В теоретических поисках неоклассической школы, царившей в экономической теории в течение последней четверти XIX в., нововведения рассматриваются как основные факторы нарушения равновесия, поиски которого с оглядкой на принципы эффективности и оптимальности составляют основной смысл соответствующих научных исследований.
Родоначальник неоклассической кембриджской экономической школы А. Маршалл первым прибавил к трем классическим факторам производства — земле, работе и капиталу — четвертый — организационную, предпринимательскую способность. Особенно подчеркивалась активная роль самого предпринимателя, инновационное направление его деятельности, обусловливавшей использование новых машин и технологических процессов. В этом же контексте особого внимания заслуживает мысль А. Маршалла о том, что способности человека, выступающие средствами производства, так же важны, как и любой другой вид капитала. Мыслитель пришел к выводу, что мотивы, которые “заставляют человека аккумулировать капитал в голове своего сына в процессе обучения, аналогичны мотивам, которые руководствуют им при накоплении материального капитала для сына”4. Понимание роли и значения “человеческого капитала” предоставило А Маршаллу возможность отказаться от рикардовской трактовки динамики экономического роста, которая базировалась на неуклонном падении граничной продуктивности капитала. “В то время как роль, которую играет в производстве природа, обнаруживает тенденцию к сокращению отдачи, роль, которую играет в нем человек, обнаруживает тенденцию к возрастанию отдачи”5, — отмечает ученый. Он также обращал внимание на то, что в подавляющем большинстве отраслей технические знания и навыки становятся с каждым днем все менее существенными по сравнению с такими качествами, как способность правильно принимать решения, оперативность, находчивость, осторожность и настойчивость в достижении цели6.
Движущей силой инновационного развития общества мыслитель считал экономическую свободу и конкуренцию. Он обращал внимание на то, что “...самостоятельность и привычка каждого самому выбирать свой собствен¬
554


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
ный путь, вера в собственные силы, осмотрительность и вместе с тем скорость в выборе решений и суждений; привычка предвидеть будущее и определить курс событий с учетом дальних целей”7 и есть факторами, побуждающими людей как к конкуренции, так и к инновации. Однако, по мнению А. Маршалла, в отличие от термина “конкуренция” выражение “экономическая свобода” удачнее, поскольку “не связано с моральными чертами, хорошими или плохими, а отражает тот непреложный факт, что для торговли и промышленности нашего времени характерны большая самостоятельность, большая предусмотрительность, более твердый и свободный выбор решений”8.
Подобная расширенная сущность инновации характерна и для выдающегося американского экономиста Дж.Б. Кларка. В своей работе “Распределение богатства” он отмечает такую функцию предпринимателя, как координирование факторов производства. Координация связана с изменением форм и способов хозяйственной деятельности, изучением изменений, которые касаются собственно способа производства и действуют на саму структуру общества. “Исходя из того, что статическое состояние является идеальным, поскольку все природные общества динамичны, ученый придавал большое значение исследованиям того, “что происходит с богатством и благосостоянием общества в условиях, когда общество меняет форму и способы деятельности”9. То есть в период инновационных изменений. В то же время Дж.Б. Кларк сознательно ограничивает свою задачу статическим подходом, накладывая на будущие теоретические исследования качественный анализ явлений изменчивости (изменений, новаций), который способен не только расширить предмет экономической теории, но и перенести ее в новую плоскость.
В ходе модернизации происходит переход к современному обществу ' (modern society). Оно включает в себя, прежде всего, коренное отличие от традиционного — ориентацию на инновации и другие черты: преобладание инноваций над традицией; светский характер социальной жизни; поступательное (нециклическое) развитие; формирование демократии; выделенную персо- нальность, преимущественную ориентацию на инструментальные ценности; демократическую систему власти; наличие способности производить ради будущего; массовое образование.
V
Федотова В.Г. Неклассические модернизации и альтернативы модернизационной теории / В.Г. Федотова // Вопросы философии. — 2002. — № 12. — С. 4.
Трактуя динамические процессы как результат исключительно внешнего воздействия, Дж.Б. Кларк отмечал, что “статические силы устанавливают уровни, а динамические силы порождают отклонения”10. Собственно, отклонение и является инновацией, которая, как правило, всегда не вписывается в статический (привычный, традиционный) порядок вещей. Вместе с тем “динамические силы создают новые условия для действия статических сил”11, дела¬
555


Раздел 13
ют возможной активность предпринимателей как изобретателей, новаторов, ускорителей технического, экономического, социального прогресса, которые получают дополнительную прибыль.
Логическим продолжением этих идей стала концепция инновационно-предпринимательской деятельности И. Шумпетера. Его взгляды на процесс внедрения новшеств изложены в опубликованной в 1911 г. работе под названием “Теория экономического развития”, которая впоследствии завоевала статус классической. В ней Й. Шумпетер рассматривает техническую инновацию как экономическое средство, применяемое предпринимателем с целью повысить свою прибыль. С этой работы ученого начинается классическая теория инноваций, заложившая ряд направлений исследований по изучению данной проблемы и имевшая многих последователей среди ученых.
Правда, сначала, на протяжении полувека теория Й. Шумпетера не имела широкого признания в экономической среде, и только потом, со второй половины XX в., она переживала свое второе рождение. Она прямо и опосредованно начинает влиять на теоретические и практические выводы многих исследователей проблемы новаций, новшеств, новаторства. В чем же заключается основной концептуальный смысл теории мыслителя?
Исходным пунктом рассуждений Й. Шумпетера, как и предыдущих авторов, была проблема изучения динамического развития капитализма рыночной системы хозяйствования, факторов, обеспечивающих прогресс и рост экономики. Подобная проблематика исследований существенно отличает его среди представителей всех известных экономических школ. Именно Й. Шумпетеру принадлежит основа изучения экономической динамики в противовес статическому неоклассическому анализу. Инновации, нововведения, предпринимательство в теории Й. Шумпетера играют такую же ведущую роль, как цена или свободная конкуренция в экономической теории А. Маршалла. “Развитие в нашем понимании, — писал мыслитель, — есть особое явление, отличающееся практикой и сознанием, которое не встречается среди явлений, присущих круговороту или тенденции к равновесию, а действует на них лишь как внешняя сила. Он представляет смену траекторий, по которой осуществляется круговорот, в отличие от процесса самого кругооборота, представляет собой сдвиг состояния равновесия к отмене движения в направлении состояния равновесия”12. Динамическая теория развития, по его мнению, основывается на постоянных “колебаниях” конъюнктуры, которые он связывает с “осуществлением” новых комбинаций факторов производства, вызываемых к жизни “динамичным предпринимателем”. Й. Шумпетер различает пять характерных случаев новых комбинаций: изготовление нового продукта или известного продукта с новыми свойствами, внедрение нового, еще неизвестного в данной области источника сырья или полуфабрикатов, проведение реорганизации (организационной перестройки), включая создание монополии или ее подрыв у конкурентов.
Эти комбинации разные по своей сути. Но имеют в основе общее — элемент новизны. Именно новизну Й. Шумпетер считал решающим критерием в опре¬
556


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
делении нововведения. Промышленные революции, которые периодически меняют существующую систему производства, вызывают постоянную тягу к новшествам и экономическому новаторству, которое является функцией предпринимателей. Ученый особое значение в инновационной деятельности предоставляет предпринимателю — хозяйственному субъекту, который непосредственно осуществляет новые комбинации и выступает активным элементом этого процесса. Экономическая функция предпринимателя является дискретной (она выполняется до тех пор, пока новая комбинация не превратится в рутину) и не закреплена навечно за определенным носителем. Предпринимательство не является профессией, не представляет устойчивый общественный класс, соответствующие качества и навыки могут быть потеряны, перейти к другим людям. Предприниматель не обязательно имеет право собственности на имущество, следовательно, не несет риска (рискует тот, кто одалживает ему деньги). Предприниматель — не изобретатель, а человек, экономически реализующий изобретение; вместе с тем своим новаторским характером функция предпринимателя отличается от рутинных функций менеджера. Предприниматель у И. Шумпетера не является воплощением неоклассической модели “рационального экономического человека”, которая до мелочей подсчитывает расходы и доходы; им движет стремление деятельности и воля к победе13. Быть предпринимателем, таким образом, не означает делать то, что делают другие и делать так, как делают другие. А это означает отход от привычного “движения по течению”, быть творческим.
Мыслитель выделил специфическую мотивацию деятельности предпринимателя, которая определяет не быстрое удовлетворение потребностей, а активную деятельность ради создания предприятия, победы над соперниками, преодоления трудностей. Этого можно достичь за счет дара предвидения, сильной и развитой интуиции. Стремление к новшествам, вера в собственные силы, умение рисковать, чувство собственной независимости, личные качества, индивидуализирующие предпринимателя и не зависящие от классовой и социальной принадлежности, — главные характерные черты этики инновационной предпринимательской деятельности.
( Возможные изменения могут быть интерпретированы как обратимые ' отклонения от нормы, или необратимые изменения ее самой. Среди обратимых отклонений мы можем выделить виртуальные и реальные. Эта разница имеет то же методологическое значение, что и в физике, поскольку она является чисто логической и не связана с какой-либо конкретной областью фактов. Единственным исключением является экономическая наука, колыбель всякой логики.
Шумпетер Й.А. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия / Й.А. Шумпетер. — М. : Эксмо, 2008. — С. 847.
/
557


Раздел 13
Анализируя период зарождения и развития капитализма, основным двигателем которого стал предприниматель, исследователь охарактеризовал его деятельность как процесс “творческого разрушения”. Й. Шумпетер утверждал, что источником развития экономической системы служат внутренние процессы, новые комбинации факторов производства и обращения,различные нововведения в области технологии или организации производства. Инновация рассматривается как процесс внедрения новых технологий, результатов научных открытий и изобретений в социально-экономическую практику. Суть этого процесса новшеств заключается в создании нового. Суть инновации — в применении нового. Инновации, по его мнению, направлены на повышение производительности и, как правило, на получение дополнительного дохода в результате воплощения и создания лучших по своим качествам идей, технологий,концепций.
Главный импульс, который приводит капиталистический механизм в движение и поддерживает его, исходит из новых потребительских благ, новых методов производства и транспортировки товаров, новых рынков и новых форм экономической организации. В этих условиях определяющая роль принадлежит не конкуренции цен или качества, а конкуренции введения новых продуктов, новых технологий, новых источников обеспечения, новых организационных форм, то есть конкуренции нововведений.
Мыслитель ввел инновацию как экономическую категорию и впервые среди экономистов попытался исследовать возможности осуществления нововведений. Важнейшим, согласно теории Й. Шумпетера, является внедрение новых продуктов и новых методов производства. В последующих своих работах, и прежде всего в работе “Конъюнктурные циклы” (1939), ученый совершенствует свою теорию, подходит к классификации нововведений, вводит понятия базовых и вторичных нововведений.
Базовая — это инновация, которая реализует великое изобретение, создает предпосылки для формирования новых поколений технологий и техники. Вслед за ней возникает ряд мелких инноваций (вторичных). Так сформировалась теория инновационных пучков (“кластеров”).
Выдающийся мыслитель сыграл большую роль в развитии теории экономических циклов. Проанализировав теорию “длинных волн” Н. Кондратьева, он сделал вывод о том, что развитие экономики представляет собой сложный циклический процесс, в котором “вспышки” нововведений являются причиной чередования фаз кризиса и процветания. Он доказывает, что инновационную деятельность следует рассматривать только при цикличности и динамическом соревновании старых товаров и технологий новыми, которые приходят им на смену, и признает разрушения, которые постоянно повторяются, “процессом созидательного разрушения”14, на пути от старого к современному, новому.
Исследование теории инновации сделало Й. Шумпетера основателем всех инновационных концепций, разработанных западными экономистами в последующий период. Основные положения инновационной теории мыслителя,
558


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
на которые опираются последователи и другие исследователи, таковы: движущей силой прогресса циклического развития является не любое инвестирование в производство, а лишь в инновации, то есть внедрение принципиально новых товаров, техники, форм производства и обмена; впервые вводится понятие жизненного цикла инноваций как “процесса творческого разрушения”; многочисленные жизненные циклы отдельных нововведений сливаются в виде пучков (“кластеров”), сформирована концепция подвижной, динамично равновесной, которая связана с различными видами инноваций.
Главная особенность концепции Й. Шумпетера заключается в том, что он концентрирует внимание на новых производственных факторах, в отличие от традиционно рассматриваемых экономистами. Ученый ввел четкое разграничение между процессом приспособления системы в рамках ее круговорота (простого воспроизводства), и процессом развития, который преобразует структуру круговорота (динамику). Сущность динамических изменений — это появление новых технологий, товаров, рынков сырья. При этом движущей силой являются предприниматели, к которым относятся не все занимающиеся производством, а только те, кто обладает особыми качествами — инициативой, готовностью к риску, способностью взять на себя ответственность. То есть новаторы, которые всегда в меньшинстве, но они являются источником энергии нововведений. Они первыми используют новые формы и пути получения прибыли, а со временем их примеру последуют другие. Успех одного привлекает других, в результате чего экономика все быстрее и полнее вовлекается в процесс реорганизаций, который является сутью любого подъема. Прибыль является вознаграждением за нововведения, так как новые комбинации позволяют снижать потери. Прибыль получает тот, кто раньше других использует нововведения.
В результате применения новых методов, открытий, изобретений, новинок система удаляется от равновесного состояния, чтобы в дальнейшем снова стремиться к равновесию. Правда, на другом уровне технического развития старые продукты и предыдущие формы организации вытесняются, провоцируя процесс “созидательного разрушения”. Формируется новое состояние экономической системы, к которому приспосабливаются формы, а развитие экономики в целом, как и собственно нововведений, приобретает циклический характер15.
Эти положения были досконально обоснованными, а поставленные даже в общей форме вопросы стали основой для будущих исследований. К теоретикам классического направления инновационной теории принадлежит Саймон Смит Кузнец. Этот известный американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике, выходец из Украины, учился в Харьковском университете. На протяжении своей научной деятельности С. Кузнец несколько раз обращался к кондратьевским циклам и вступал в полемику с Й. Шумпетером.
В 1930 г. в работе “Столетняя динамика в производстве и ценах” С. Кузнец на основании анализа большого количества показателей пяти стран установил закономерности их долгосрочной динамики и пришел к выводу, что любой из
559


Раздел 13
производственных рядов отражает цикл доминирующей для каждого необходимой технической инновации (или открытия новых рынков, или природных ресурсов). С. Кузнец не соглашался полностью с инновационной теорией Й. Шумпетера, однако вопреки самому себе подтвердил собственными исследованиями наличие объективных механизмов, из которых состоит большой цикл. Так, он подтвердил мнение Й. Шумпетера о взаимосвязи между предпринимательской активностью и “кластерами” инноваций и доказал, что желание инвестировать в новые товары или новые виды техники, а также сама возможность этого возникают лишь в особых условиях — если растет производство, но долгое время не внедряется никаких принципиально важных нововведений. Тогда накапливается капитал устаревшего образца, что не способствует росту производительности труда. Это все приводит к снижению эффективности, росту капиталоемкости, текущих расходов, что в итоге приводит к замедлению общего экономического роста, а потом и его кризису16. Таким образом, С. Кузнец приблизился вплотную к идее колебаний в органической структуре капитала и необходимости его эффективности, которая зависит от инноваций. Следует отметить, что с позицией теории Й. Шумпетера согласны многие выдающиеся экономисты, такие как ПА. Самуэльсон, П.Ф.Друкер, К. Мендель и др.
Несколько по-другому рассматривает сущность инновационной активности ФА. фон Хайек, который определяет ее как поиск и изучение новых экономических возможностей, характеристика поведения, но не вид деятельности. Высшими ценностями в соответствии с Ф. Хайеком являются: личная свобода, ведь она позволяет человеку продуктивно распоряжаться своими способностями и знаниями, информационно-экономическим потенциалом; рынок — путем действия ценовых механизмов, является координатором процессов использования предпринимательского потенциала личности, информирует шансы и риски, состояние спроса и предложения, возможности новых способов удовлетворения потребностей потребителей.
Для предпринимателя важным является поиск путей наиболее эффективного сочетания собственного уникального “ноу-хау” с рыночной ситуацией, достижение лидерства в конкуренции и максимизации дохода. Функция предпринимательства присуща всем индивидам, но особенно выделяются группы людей, готовых испытать свои возможности. Подчеркивается единство и различия предпринимательства и управленческой деятельности. Способность менеджера внести организованность в неструктуризованную организацию может быть свойственна даже успешному предпринимателю. Именно поэтому в значительной части предприятий, прежде всего крупных, на смену предпринима- телю-новатору должен прийти высокопрофессиональный управляющий — менеджер.
Рассуждая об особенностях и последствиях эволюции культуры, Ф. Хайек указывает на постоянное наличие в ней нового, которое является определяющим для общественного прогресса. Однако дело заключается в том, что человек “принял новые правила не потому, что человек разумный, — он стал разумным, подчинившись новым правилам поведения. Важнейшее и интуитивно
560


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
понятное мнение (которое критикуют рационалисты и даже клеймят его как предрассудок) заключается в том, что наиболее полезные из человеческих институтов, от языка — до морали и закона, вовсе не были изобретены человеком сознательно. Недаром он и сегодня не понимает, зачем их нужно сохранять, если они не удовлетворяют ни его ум, ни его инстинкты. Основные инструменты цивилизации — речь, мораль, закон и деньги — суть результат не проекта, а стихийного развития”17.
Исходя из субъективного принципа анализа хозяйственных явлений, Ф. Хайек акцентирует внимание на изучении общественными науками поведения людей и их мотивации. На основании субъективного подхода мыслитель определяет роль индивида в экономической деятельности. Ее эффективность зависит от знаний, информации, собственных представлений, как правило, несовершенных и ограниченных, о текущей и будущей ситуации. Реакция индивидов на собственные просчеты — это изменение своего поведения, которое происходит под влиянием как изменения экономической жизни, так и их убеждений относительно того, что считать правильным. Основа хозяйственной жизни — индивидуальные объективные оценки и представления хозяйственных агентов, которые никак не сводятся к общим закономерностям.
Социальные науки и философия в контексте культурной политики приобретают новый тип практичности, влияют на ее инструментарий и содержание. В то же время возникновение и бурное развитие сферы культурной политики проблематизируют существующие техники интеллектуальной работы и предметно организованного мышления. Эти изменения во многом стимулируют обработку и распространение техник организации мыслительной работы и ситуаций коллективной мыследеятельности.
V.
Щедровицкий П.Г. Изменения в мышлении на рубеже XXI столетия: социокультурные вызовы / П.Г. Щедровицкий // Вопросы философии. — 2007. — № 1. — С. 46.
Существенное значение для введения в практику хозяйственной жизни нового имеет конкуренция, которая является своеобразным информационным механизмом. Этот механизм обеспечивает получение систематических и полноценных знаний об экономике, без которых невозможна эффективная хозяйственная деятельность. Рыночный процесс как процесс распространения и консолидации “рассеянного” знания неотделим от процесса конкуренции. Последняя трактуется не как рыночное состояние совершенной конкуренции, а как процесс движения, процедура “открытия” новых потребностей и способов их удовлетворения, новых ресурсов и возможностей производства. Отмечается динамичный, а не разрушительный смысл конкуренции, ее устремленность в неведомое, неотделимость от риска.
Подобного взгляда придерживаются и другие исследователи, утверждая, что предприниматель несет ответственность не только за успех, но и за возможную неудачу. Сущность предпринимательства определяется как процесс созда-
561


Раздел 13
ни я чего-то нового, что обладает стоимостью, а предприниматель — это человек, который затрачивает на это все необходимое время и силы, берет на себя весь финансовый, психологический и социальный риск, получая в награду деньги и удовлетворение достигнутым.
Существенно отличается подходА. Хоскинга, который утверждает, что инновационным предпринимателем является лицо, которое ведет дело за свой счет, лично занимается управлением бизнесом, несет ответственность за обеспечение необходимыми средствами, самостоятельно принимает решения. Его вознаграждением является полученная в результате предпринимательской деятельности прибыль и чувство удовлетворения, которое он получает от занятия свободным предпринимательством. Но наряду с этим он должен принимать на себя весь риск потерь в случае банкротства его предприятия.
Такого же мнения придерживаются современные западные экономисты — ЭДж. Долан и Д.Л. Индсей, которые связывают инновации с предпринимательством, поиском и использованием новых рыночных возможностей, новых технологий и новых сфер вложения капитала, преодоления старых стереотипов и границ. Важным является характеристика предпринимательства как явления неизмеримого, в отличие от труда, капитала и природных ресурсов, как процесса поиска наилучшего пути соединения трех основных факторов производства, но не самостоятельного фактора производства.
По мнению Р. Макконнелла и С.Л. Брю, инновация — это способность человека использовать определенное сочетание ресурсов для производства товара, принимать последовательные решения, создавать новшества и идти на риск.
Согласно подходу П.Ф. Друкера, главная задача предпринимателя в экономическом развитии заключается в получении результатов, отличных от прежних, а не в улучшении того, что есть. То есть, предпринимателя характеризуют в основном попытки создать что-то новое и отличное от уже существующего, что изменяет и преобразует имеющиеся в обществе ценностные установки. Он отмечает, что инновационность — особый инструмент предпринимательства. Новаторство заключается в том, чтобы найти в существующих ресурсах новые качества с целью создания новых благ. Более того, в процессе нововведения создаются новые ресурсы. П. Друкер укрепляет свои утверждения таким примером: любое растение остается порослью (сорняком) на поле, а любой минерал — породой. Ни бокситы, ни нефть, которая просачивалась из земли сотни лет назад, не считались ресурсами, а наоборот, были препятствием для обработки почвы и ее плодородия. Ресурса не существует, пока предприниматель не отыщет в природе что-то полезное и не придаст ему экономической ценности.
Подводя итоги революции в сфере производительности труда, мыслитель подчеркивает, насколько важно понять, что именно применение инновационных знаний к ресурсам деятельности обусловило бурный рост производительности труда в последние сто лет и обеспечило создание экономики развитых стран. Ведь в первое столетие, связанное с промышленной революцией, следовательно, и широким внедрением новой техники и технологии, производи¬
562


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
тельность труда рабочих не увеличивалась, не было ни роста реальных доходов, ни сокращения рабочего времени. И во втором веке, когда произошла революция в производительности труда и существенно изменились условия жизни и труда рабочих и их семей, в этом решающую роль сыграло применение новых знаний в процессе труда и производственной деятельности. Более того, существенно изменилась сама работа. Когда Ф. Тейлор создавал свою систему, девять рабочих из десяти были заняты физическим трудом (изготавливали или перемещали различные предметы вручную) и в добывающей, и в обрабатывающей промышленности, и в сельском хозяйстве, и на транспорте.
Однако революция в производительности труда закончилась, и в 50-х годах рабочие, занятые физическим трудом, все еще составляли большинство во всех развитых странах. И только к 1990 г. их доля сократилась до 20 % от общей численности. До 2010 г. она составила не более одной десятой. Повышение производительности труда этой категории работников уже не может увеличивать дополнительные материальные ценности. Отныне значение будет иметь повышение производительности труда людей, не занятых физическим трудом, а тех, которые будут применять новые знания к новым знаниям.
Экономическая инновация, ориентируясь на получение дополнительной прибыли, охватывает все виды деятельности вместе с научными исследованиями (изобретениями), разработку и реализацию нововведений. Их осуществляют в своей совокупности такие фазы инновационного процесса: фундаментальные исследования, прикладные, технические разработки, разработки для новых систем организации производства и управления, опытно-экспериментального производства, производства и сбыта. Чтобы все эти фазы были взаимосвязаны и представляли собой единый непрерывный процесс (учитывая практическое отсутствие инновационной сферы в национальной экономике), необходимо создать соответствующий хозяйственный механизм, который мог бы обеспечить превращение инновационной деятельности в реальный экономический процесс.
Экономическая инновация, ориентированная на прибыль, являясь основой технологического прогресса, одновременно выступает и в качестве техникоэкономического цикла, в котором использование результатов сферы изобретений, научных исследований и разработок вызывает непосредственно также быстрые технические, технологические и экономические изменения. Они имеют обратное воздействие на деятельность этой сферы и представляют единство двух процессов: создание нововведений в экономике, включая также связанные с конкретной новизной изменения и в социальной сфере (организационноэкономические, правовые, управленческие, изменения в системе подготовки кадров ит. д.). Итак, инновация — это процесс доведения научной идеи или технического изобретения до стадии практического использования, приносящей доход, а также связанные с этим процессом технико-экономические и другие изменения в социальной среде. Часто сами результаты этого процесса — итоги научных исследований или изобретения, доведенные до использования нового продукта или процесса, также называют нововведением.
563


Раздел 13
13.3. 	“Инновация”, “нововведение”, “новшество”: тождество и различие
Каждое время, каждая эпоха выбирает свой приоритет, предлагает свое мировоззрение, диктует “моду” на очередную “новинку”. В связи с этим многообразие философских, научных, эстетических и других подходов может быть типологизовано. В частности, в истории мировой мысли можно проследить различные мировоззренческие ориентации, в зависимости от того, какому феномену отдается приоритет — Богу, человеку, космосу, науке, разуму. Достаточно назвать в связи с этим космоцентризм античности, теоцентризм средневековья, антропоцентризм эпохи Возрождения, наукоцентризм Нового времени. Можно уверенно сказать: если в XIX в. мир перешел к экономоцент- ризму, то сегодня, на основе глобализации и информационной революции, к финансоцентризму. Для выявления главных детерминант подобных изменений нужно выяснить сущность самой новой, собственно инновации.
Сегодня инновация, по крайней мере, в нашей стране, становится главным объектом изучения. Очевидно, наполненность “человека” знаниями, доступность высшего образования, Интернет, современные телекоммуникации, субъ- ективизация объективного бытия и многое другое сделали жизнь обезличенной, унифицированной, в определенном смысле одинаковой. Что и стало одной из причин повышенного интереса к инновации. Впрочем, каждая эпоха, достигнув определенного апогея, реализовав свои возможности в науке, технике, культуре, в обязательном порядке требует нового. И чем ближе к нам, чем интенсивнее бег времени, тем больше нужно это новое. Данное обстоятельство особенно ощутимо с начала эпохи предпринимательства, возникновения “духа капитализма” (М. Вебер). Ведь среди проблем, с которыми связаны рыночная экономика, предпринимательство, конкуренция, нет более важной и сложной, чем проблема нововведений. Развитие — это постоянная динамика инновационных изменений. Но что такое инновация?
В системе доминирующих жизненных смыслов техногенной цивилизации особое место занимает ценность инноваций и прогресса, чего тоже нет в традиционных обществах. Уместно напомнить древнее китайское изречение, которое в современном прочтении звучит примерно так: "самая тяжелая участь — это жить в эпоху перемен”. А для нашей цивилизации изменения и прогресс становятся самоценностью. Она вроде двухколесного велосипеда, который тогда устойчив, когда движется, а как только остановится — упадет. Инновации здесь — главная ценность, чего не было в традиционных культурах, где инновации всегда ограничивались традицией и маскировались под нее.
V
Степин В.С. Философия и эпоха цивилизационных перемен / В.С. Степин // Вопросы философии. — 2006. — № 2. — С. 20.
564


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
Инновации существуют не для того, чтобы привлекать внимание и говорить об их необходимости. Рассмотрим как пример деятельность Генри Форда. Он не изобретал ни конвейера, ни автомобиля. Но он сочетал эти два элемента и получил совершенно новый тип индустрии, который оказался чрезвычайно прибыльным. Столетие назад существовало намного больше свободы для творчества и ошибок. Но в современном мире инновация любого типа требует вдумчивого взгляда в будущее, гибкого планирования и реакции на потребности рынка. Изобретатели — это далеко не всегда те, кто получает доход от собственного изобретения. Часто другие получают прибыль с чужих изобретений, отыскав способ, как сделать идею изобретения нужной и выгодной.
Однако инновация всегда нужна, всегда вызывает к себе повышенное внимание и исследовательский интерес. В широком смысле под инновационной деятельностью понимают все научные, технологические, теоретические, организационные, финансовые и коммерческие действия, реально приводящие к осуществлению инноваций или задуманные с этой целью. К инновационной деятельности относят также исследования и разработки, не связанные напрямую с подготовкой конкретной инновации.
Более конкретно под инновацией понимают также введение в употребление какого-либо нового или значительно усовершенствованного продукта (товара или услуги), идеи, теории, процесса, нового метода. Инновация всегда связана с новым организационным, продуктивным подходом в деятельности предприятия, а также организацией деятельности в политике, культуре, творчестве.
Признаком инновации является требование, чтобы продукт, процесс, метод, идея, концепция, организация были для общества, коллектива, страны, предприятия новыми. В таком случае к инновациям относятся продукты, процессы, теории, концепции, методы, созданные первыми. Признаком инновации является то, что продукт, идея, теория, метод должны быть внедрены. В свою очередь новое или усовершенствованное можно считать внедренным в том случае, если оно реализуется в обществе. Итак, новые производственные процессы, методы, идеи, теории будут внедренными, когда они стали действительно использоваться в многогранной общественно-экономической деятельности.
Отечественной, как и мировой науке, свойственна многогранность взглядов на сущность понятия “инновация”. И это неудивительно, ибо, как заметил известный американский футуролог Э. Тоффлер, среди проблем, с которыми сталкивается бизнес, политика, культура, нет более важной и сложной, чем проблема нововведений18. Об этом свидетельствуют те характеристики и определения, которые демонстрирует современная социальная философия, экономическая теория, политология, международное право и другие науки. В частности, в их аспекте инновация — новшество, которое недостаточно распространено в общественном производстве; нововведение, внедрение новых идей, технологий, видов продукции и т. п. в организацию производства, управление предприятием, отраслью, коллективом, определенным процессом, конечный результат внедрения достижений научно-технического процесса с целью полу¬
565


Раздел 13
чения экономического, социального, политического, экологического, художественного, научно-технического или иного эффекта, форма управляемого развития уже существующих систем. Инновация — это процесс, в ходе которого изобретение или открытие доводится до стадии практического применения и начинает давать экономический, социальный, культурный, мировоззренческий, политический эффекты. Наконец, инновация — новое применение научно-технических знаний, что обеспечивает рыночный успех.
Исходя из этих определений, можно сказать, что инновации — это идеи и предложения (во многих случаях основаны на результатах соответствующих специальных научных исследований, социополитических и технических разработок), которые могут стать основой создания новых видов общественного бытия, продукции или значительно улучшить характеристики (технические, моральные, правовые, экономические и т. д.) существующей реальности, создания новых процессов, услуг, всего того, что может улучшить “качество жизни” человечества. Инновации играют чрезвычайно важную роль в развитии общечеловеческой цивилизации и, в частности, каждого отдельного государства, согласно большинству современных государств пытаются создать и постоянно совершенствовать специальные инфраструктуры для поддержки процесса создания и внедрения инноваций. Инновационность рассматривается как общее свойство, присущее культуре в целом и отдельным ее составляющим, как истинно человеческая потребность и по своей мотивации является “нормальным природным явлением” (Б. Санто). Потребность изучения инновации порождает инноватику, которая означает новое направление в философско-экономической мысли по изучению указанной проблемы. В чем состоит сущность и особенности инновации?
Человечество всегда стремилось к новому, но сегодня проблема инновации как никогда ранее вызвала всеобщее внимание и широкую дискуссию в научной среде. Однако, несмотря на значительное накопление эмпирических знаний и теоретических концепций, еще отсутствует обобщающая теория инноватики, существуют разногласия по ряду важных методологических вопросов, толкованию основных категорий, о чем свидетельствует специальная литература. Анализ показывает, что западные исследователи (Б. Санто, БД. Хартман, Б. Твисс, Г. Перлаки, Э. Мэнсфилд, Р. Фостер, Й. Шумпетер, П. Друкер u dp.) трактуют категории инноватики в зависимости от объекта и предмета своего исследования. Инновация — это совокупность производственных, технических и коммерческих мероприятий, ведущих к возникновению на рынке новых и усовершенствованных промышленных процессов и оборудования.
По мнению известного американского ученого в сфере управления наукой и техникой Б. Твисса, нововведение — процесс, в котором изобретение или идея приобретает экономическое содержание. “Это единственный в своем роде процесс, — пишет Б. Твисс, — что объединяет науку, технику, экономику и управление. Он состоит в получении новизны и длится от зарождения идеи до ее коммерческой реализации, охватывая комплекс отношений, производство, обмен, потребление19. Немецкий экономист Ф. Хаберланд убежден, что “нововведения
566


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
охватывают научно-технические, экономические и организационные изменения, возникающие в процессе воспроизводства. Его основными характеристиками являются: качественная новизна изделий, способов производства и технологий по сравнению с предыдущими, темпы реализации, динамика цикла нововведений, экономическая эффективность, социальные последствия”20.
По мнению Б. Санто, инновация — это такой общественно-технико-экономический процесс, который благодаря практическому использованию идей и изобретений приводит к созданию лучших по своим качествам изделий, технологий и дает прибыль (в случае, когда инновация ориентирована на экономическую выгоду), ее появление на рынке может принести дополнительный доход21.
Как уже отмечалось, выдающийся австрийский мыслитель-экономист Й. Шумпетер трактует инновацию как новую научно-организационную комбинацию производственных факторов, созданную “предпринимательским духом”. Именно Й. Шумпетером впервые был введен в научный лексикон термин “инновация”, что в буквальном переводе означает воплощение научного открытия, технического изобретения в новой технологии или новом виде изделия22. Кроме того, инновация рассматривалась Й. Шумпетером как новая функция производства, новая ее комбинация.
С развитием учений и взглядов на проблему “инновации” появились задачи более углубленного ее рассмотрения. В частности, возникает необходимость уточнения ряда тождественных понятий — “нововведение” и “новация”, наполненных несколько иным содержанием, чем инновация. Они получают свое, независимое существование, преобразующее их в отдельный объект исследования. Так, известный специалист в сфере инноватики К. Найт под новшеством понимает внедрение чего-либо нового в отношении организации или ее непосредственного окружения и рассматривает нововведения как особый случай процесса изменений в организации. X. Барнет признает нововведением любую идею, деятельность или вещественный результат, которые отличаются по своим качественным признакам от существующих форм.
Ряд американских исследователей под нововведением понимают процессы возникновения, развития, распространения и изменения научно-технических новаций в различных сферах человеческой деятельности. Так, по мнению П. Друкера, главной чертой нововведения является его влияние на образ жизни людей. В таком аспекте нововведения не обязательно должны быть техническими или предметными (вещественными). Напротив, социальные нововведения оказываются более значимыми по силе своего воздействия по сравнению с внедрением “локомотивов или телеграфа”. В частности, система продажи товаров в кредит вызвала настоящий экономический переворот. Данное социальное нововведение превратило экономику предложения в экономику спроса независимо от эффективности экономики. С точки зрения П. Друкера, больницы в современном виде — это “социальная инновация” эпохи Возрождения XIX в., которая сделала для здравоохранения “больше, чем многие другие достижения в медицинской науке”23.
567


Раздел 13
На ближайшие обозримые десятилетия человеческий интеллект, воображение и интуиция так и останутся гораздо важнее машин. И тем не менее, можно ожидать, что компьютеры углубят всю культуру суждения о причинности, усиливая наше понимание взаимосвязанности вещей, помогая нам синтезировать значимое “целое" из вихря крушащихся вокруг нас разрозненных данных. Компьютер — это единственное средство против разрозненной культуры информации.
V
Тоффлер Э. Третья волна / Э. Тоффлер. — М. : ООО “Изд-во ACT”, 2002. — С. 292.
J
С этой точки зрения под нововведением понимается впервые созданное и использованное конкретное средство или способ деятельности, который удовлетворяет общественные потребности, дает реальный эффект в соответствующих сферах человеческой деятельности и в котором получило практическое использование или воплотилось новое знание в виде научного открытия или технического изобретения. Каждую новацию следует рассматривать как некое целое, неделимое, однородное и тождественно самому себе в течение всего жизненного цикла нововведение24. Данную точку зрения разделяет Э. Менсфилд. Если изобретение начинает использоваться, оно становится научно-технической новацией.
Четкое разграничение понятий “новшество” и “нововведение” дает П. Ле- лон: новшество — это новый вид продукции, метод, технология, а нововведение — это внедрение новшества в экономический производственный цикл.
Анализ этих определений показывает, что под термином “нововведение” (“инновация”) одни авторы понимают объект внедрения, другие — процесс, что ведет к появлению чего-то нового.
Относительно новации (новшества), то она — конечный метод, принцип, новый порядок, изобретение, новый продукт, процесс, качественно отличный от предшествующего аналога, является результатом интеллектуальной деятельности, законченных научных исследований и разработок. Мир инноваций чрезвычайно велик и не сводится только к технике и технологии. Термин “новшество” употребляется ко всем новинкам как в производственной, так и в организационной, финансовой, научной, учебной, социальной сферах, к любым усовершенствованиям, которые обеспечивают уменьшение затрат или создают условия для изменения образа жизни.
Большинство новшеств реализуется в сфере экономики, обеспечивая решение задач экономического роста, конкурентоспособности не только предприятия, но и страны в целом. Многие новшества, своевременно не внедренные, морально устаревают, теряют новизну и свою коммерческую привлекательность.
Новация (новшество) с момента внедрения в производство, быт, другие сферы жизни становится нововведением (инновацией). Нововведение — это результат практического освоения новации, задействованной в динамике, эф¬
568


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
фективность которой оценивается не только экономическим, но и социальным эффектом.
Исходя из этих рассуждений становится понятным, что термином “инновация” обозначаются все нововведения в производственной, коммерческой, финансовой, маркетинговой, управленческой и других сферах, любые изменения и усовершенствования, обеспечивающие общественный прогресс, экономию затрат, повышение уровня эффективности, рентабельности производства. Инновация — это не просто новшество, а новая функция производства, “новая комбинация”. Она означает другое качество производства и управления и рассматривается в динамике как процесс.
Инновация как нововведение создает стоимость и материальные ценности, опираясь на определенные изменения в любой сфере — технологии, материалах, ценах, услугах, демографии или геополитике, формирует новый спрос и новые рынки. Нововведение способствует перемещению ресурсов в сферу более высокой производительности и прибыли.
По мнению И. Пригожіша, само новшество является своеобразной “клеткой” развития “целенаправленных изменений”25. В условиях ускоренного общественного развития нововведения в различных сферах жизни (технике, экономике, управлении, культуре) становятся все более частыми и непрерывными. Тенденция к росту нововведений тесно связана с развитием наукоемких производств, в создании которых важны человеческие ресурсы, знания, навыки, ноу-хау.
Вместе с тем необходимо исходить из того, что не все изменения являются новшествами, а только те, которые вносят в среду новые элементы. Как уже отмечалось, они могут быть социальные, духовные и материальные, каждая из которых является новацией, то есть предметом нововведения, будь то станок, устройство, форма отчета, искусство, сырье или система управления. Таким образом, с момента принятия к распространению новшество приобретает новое качество — становится нововведением (инновацией). Главной особенностью нововведения является его влияние на образ жизни людей, стиль поведения, мировоззрение, что приводит к изменениям в мышлении и определении направления развития.
Процесс введения новшеств (инноваций) на рынок принято называть процессом коммерциализации. Коммерческий аспект определяет инновацию как экономическую необходимость, которая превращает ее в источник дохода. Наличие спроса на инновации свидетельствует о ее конкурентоспособности, что является результатом инновационной деятельности. Инновация — это материализованный результат научно-технической деятельности, построенной на новых методологиях и новом мышлении.
Изобретение — это новое техническое решение конкретной задачи, которая дает положительный эффект, улучшает качество продукции или меняет условия труда. Изобретение определяется новыми технологическими возможностями, решением конкретных производственных проблем. Изобретение — это новые приборы, механизмы, инструменты, оборудование, методы, процес¬
569


Раздел 13
сы, материалы, сплавы и т. д. Например, изобретение автомобильного двигателя с повышенной степенью сжатия газов позволяет снизить расход топлива на одну пятую. Причем выхлоп углекислоты уменьшается в 10 раз, значительно снижается уровень шума. Если изобретение воплощается в производство, то он становится инновацией, нововведением. К изобретениям можно отнести методы познания, приемы художественного творчества и т. п.
Открытие — установление неизвестных ранее объективных закономерностей, свойств и явлений материального мира, способствующих накоплению теоретических знаний. Научное открытие может быть измерено тем, что оно “добавляет к познанию явлений природы” (П. Друкер). Тем самым открытие создает новые возможности развития всех сфер жизни человека.
Существует разница между изобретением, открытием и нововведением: открытие осуществляется на фундаментальном уровне, нововведение создается на прикладном уровне, открытие или изобретение могут быть сделаны ученым, изобретателем-одиночкой, а нововведение разрабатывается и внедряется также и коллективно; открытие осуществляется не ради получения выгод, тогда как нововведение внедряется с целью получения прибыли или иной выгоды; открытие или изобретение могут быть случайными, нововведение является результатом целенаправленной разработки проекта. То есть нововведение случайно не происходит, необходима четкая последовательность действий и технико-экономическое обоснование. Однако именно инновация становится источником прибыли организации (предприятия), как и общества в целом26.
Установление значения определенного инновационного продукта, выявление степени его влияния на эффективность, на изменения в развитии общества, а также сравнительная качественная и количественная оценка нововведений зависят от признаков и критериев, которые берутся за основу типологии. Одним из важных признаков является степень новизны в инновации. Этот уровень показывает количество знаний и качество, воплощенные в нововведении. Существует общепринятая точка зрения о двух уровнях новизны. Первый — это нововведение (инновации) на базе новых знаний, созданных на основе познания новых законов и закономерностей. Это базисные (радикальные) нововведения. Они в корне могут изменить различные виды деятельности общества (например, изобретение двигателя внутреннего сгорания, электроэнергетика, электроника и т. д.).
Базисные нововведения требуют проведения полного цикла научно-исследовательских и исследовательско-конструкторских работ, наличия развитой базы для выполнения значительного объема прикладных научно-исследовательских работ. Сведение базисных инноваций требует перестройки целого ряда смежных производств, внедрения новых методов организации производственного процесса, организации труда, структуры управления, они меняют виды деятельности и жизни общества в целом. Например, развитие железнодорожного транспорта, авиации, космонавтики, электроники и т. д.
Второй уровень — это нововведения, созданные на базе уже существующих знаний и известных законов и принципов. Они называются совершенствую¬
570


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
щими нововведениями и нацелены на улучшение уже существующих продуктов и технологий.
Совершенствующие инновации способствуют развитию новых видов уже известных товаров с улучшенными качественными характеристиками или известных продуктов с качественно новыми свойствами. Например, совершенствование качественных характеристик персонального компьютера — это увеличение объемов памяти, скорости и т. д. — то есть создание новой модели компьютера.
Сегодня доминирующая глобальная экономическая система переживает самое сильное изменение с начала индустриальной эпохи. Движение в сторону эпохи информации обещает таким же образом ударить как минимум по части старой элиты, а также по новым беднякам (наименее квалифицированным рабочим). Опять возникнут новые системы управления: власть будет переходить к таким институтам, как ВТО (Всемирная торговая организация), и глобальным корпорациям, которые ее лоббируют; в системе глобальной валюты реальную власть будут иметь интегрированные глобальные рынки валют.
Лиетар Б.А. Будущее денег: новый путь к богатству, полноценному труду и более мудрому миру / Бернард А. Лиетар — М. : КРПА Олимп: ACT : Астрель, 2007. — С. 452.
Таким образом, инновация — это новшество в производственной, коммерческой, финансовой, управленческой, художественной, научной и других сферах, любые изменения и усовершенствования, которые обеспечивают общественный прогресс, экономию затрат, повышение уровня эффективности, рентабельности производства. То, что существует как стабильная устойчивая реальность в науке, в общественной системе, в действительности является только моментом в общем развитии мира как системы. Результаты такого положения являются практически бесконечными для большинства решений относительно будущего. В этом плане плодовитость инновации заключается в том, что она занимается внедрением в жизнь существующего. Так же, как производительная, социальная наука конструирует гипотетические модели возможные в мире, которые могли бы существовать при “смене” некоторых условий (Ф. Хайек).
Суть инновации заключается не столько в новых, “прорывных” идеях, в конечном счете меняющих упорядоченный ход событий, сколько в огромных возможностях извлекать пользу из знаний, еще не воспринятых или не понятых другими. Это и определяет ее (инновации) способность достигать более значимых целей. Инновация выходит за пределы необходимости удовлетворения только насущных материальных потребностей. Поэтому инновация может иметь также “взрывной” характер, что повлечет прерывность научной, хозяйственной, политической и других традиций. Но именно это является условием обновления цивилизационного процесса, который принесет вместе с тем колоссальные преимущества и выгоды.
571


Раздел 13
13.4. 	Современные тенденции развития теории инновации
Дальнейшее развитие теория нововведений получает с середины XX в., прежде всего в США, являясь результатом всесторонних эмпирических исследований и попытки теоретического обобщения процессов внедрения инноваций. Проблемы нововведений в это время изучались многими учеными. Самыми известными среди них являются Г. Мент, Э. Мэнсфилд, К. Роджерс, уже упоминавшиеся Б. Твисс и Б. Сангпо и др.
В то время производство сталкивается с проблемами освоения новых научно-технических достижений. С 40-х годов XX в. начинается внедрение полупроводниковой технологии, которая оказалась настоящим базисным нововведением. Микроэлектронная технология оказала всеобъемлющее влияние на все аспекты жизни общества. В производственных организациях возникали серьезные проблемы, поскольку новая технология вызвала “адаптационный лаг”, то есть сама технология развивалась гораздо быстрее, чем происходили соответствующие ей социальные, психологические и организационные изменения. Новая технология предопределяла изменения в различных видах деятельности: от управленческих, информационных производственных систем к контролю производственных запасов, научных исследований и разработок, административных операций, изменения организационных структур предприятий и их стратегий.
Во второй половине XX в. мир входит в современную эпоху, или эпоху информационного (постиндустриального) общества. Приоритеты в нем — образование, знание, наука, культура, здравоохранение, что требует создания условий для развития всех способностей человека.
По своему содержанию концепция постиндустриального общества, по мнению его теоретика Д. Белла, заключается в коренных изменениях в социальной структуре, переходе от производства вещей к использованию услуг, связанных прежде всего с обеспечением эффективного формирования и использования человеческого капитала, развитием творчески-поисковой деятельности в научной сфере и управлении. Главными элементами преобразования теоретических знаний в источник инноваций становятся формирование наукоемких отраслей и производства, новые интеллектуальные технологии в разработке и принятии управленческих решений.
Индустриальный тип развития знаменует начало преодоления планирования экономики над людьми, когда на смену производству материальных благ как главной формы жизнедеятельности приходит развитие и реализация человеческих способностей.
Теория постиндустриализма имеет важные преимущества, которые требуют внимания к ней со стороны тех, кто искренне стремится осмыслить направления развития современного мира. В этой теории рассматриваются важные современные социально-экономические проблемы, связанные с трансформацией приоритетов личности и социума в экономическом развитии.
572


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
В работах, посвященных становлению постиндустриального общества, ведущей идеей является изменение статуса человека в общественном производстве, что приводит к коренным изменениям в содержании и характере экономических отношений, возникновению “творческой индивидуальности”, многомерному человеку. Формами проявления нового социального типа человека становится его индивидуальность, личные способности, интеллект, знания, умение оперативно реагировать на информацию, изменения в окружающей среде. Развитие человеческих возможностей зависит от потенциала заложенных в личность интеллектуального капитала, его здоровья, знаний27.
Такие сдвиги в развитых странах произошли вследствие активизации предпринимательской деятельности, формирования устойчивого экономического поведения инновативного типа. Одновременно происходит замыкание постиндустриального мира в собственных пределах, усиление зависимости остальных стран от постиндустриального ядра как поставщика новых технологий и информации, ориентация стран с индустриальным характером национального хозяйства на производство и экспорт массовой индустрии продукции — или сырья без создания при этом новых технологий и информации. Но в каждой из указанных особенностей усиливается роль инновационного фактора. Постиндустриальная модель экономики базируется на инновационном развитии. В частности, на интеллектуализации производственной деятельности, использовании высоких информационных технологий, экологичности и безотходности.
Результатом инновационной деятельности является интеллектуальный продукт, без которого невозможно создавать конкурентоспособную продукцию. Поэтому важнейшей экономической целью передовых стран является поддержка способности к инновационному развитию и использование новейших технологий.
В свою очередь это активизировало теоретические исследования проблемы инновации, которая подвергается дальнейшим изменениям в последние десятилетия, — проходя путь от базовой дефиниции “новая функция производства99 Й. Шумпетера к более обобщенной — превращение потенциального научно-технического потенциала в реальный с коммерческим внедрением новой продукции, новой технологии или новых средств производства (1950—1980). Наконец, в универсально-междисциплинарный — совокупность прогрессивных, качественно новых изменений, непрерывно возникающих во времени и пространстве (1990-е годы). Качественный скачок в развитии теории инноваций в конце XX в. коррелирует с распространением пятого технологического уклада, волной взаимосвязанных эпохальных и базисных инноваций во всех сферах общественного бытия в период становления постиндустриализма.
Каждый из исследователей, в зависимости от объекта и предмета научного исследования, а главное, от его конечной цели, вырабатывает “точку зрения” на сущность и содержание инноваций, на их место и роль в экономической системе. Такой плюрализм возникает на основе сложности и многогранности этого экономического феномена и показывает богатую современную инновационную практику. Это приводит к существованию более сотни различных опре¬
573


Раздел 13
делений и толкований, что в основном является теоретическим отражением инноваций через призму “особенного и единичного” (Г. Гегель), т. е. конкретных форм проявления.
Существующие направления инновационных исследований и встроенные в них дефиниции условно можно объединить в четыре наиболее репрезентабельные группы, зачатки которых были сформированы еще в праэтапе, и одну смешанную. Такая структуризация накопленного материала основывается на выделении основных предметных областей и соответствующих содержательных блоков современной теории инноваций.
В первой группе, которую условно назовем объектной, представлены преимущественно конкретно-прикладные исследования. В них, в частности, происходит поиск ответа на вопрос, какое событие объективной действительности можно охарактеризовать как инновацию (нововведение). Как следствие доминирует представление о ней как о конечном результате (последнем этапе) деятельности по генерации и производственному использованию нововведений, на котором инновационный процесс (динамика) закономерно перерождается в относительно статическое явление с конкретной формой материализации и определенными атрибутами, как: научно-техническая новизна в качестве результата творческой деятельности, практическая осуществимость, коммерческая восприимчивость рынка (О. Молчанова, В. Мединский, Б. Твисс).
В рамках этого направления формируется импульс для возвращения теории инноваций в междисциплинарную гуманитарную среду. Объективное разделение труда на стадиях инновационного процесса, прежде доминирование творческого компонента на его начальных этапах стимулирует к привлечению в гносеологию инноваций рассмотрения закономерностей и механизмов творческой деятельности человека.
Дополнительно в инновационную проблематику привносится вероятностный аспект (Г. Роджер, Ю. Бажал) и рекурренции (С. Переслегин). В частности, вероятность Ю. Бажал объясняет пионерной природой технологических изменений: на всех этапах происходит поиск. Поэтому можно предположить, какие именно исследования дадут новые знания, знания в виде изобретения найдут промышленное применение и будет ли это коммерческим успехом28. Это пространство бифуркационных ситуаций, которые могут иметь место, или нет.
Рекурренция исходит из генетической наследственности инноваций: каждое следующее нововведение должно исходить из контекста действительности. Только тогда оно может быть реализовано (современные инновации определяются инновациями прошлого). Так, на теоретическом уровне формируется триада атрибутов инноваций как процесса (наследственность, изменчивость и конкурентно-рыночный отбор) и закладываются предпосылки для привлечения методологии принципов эволюционизма (В. Маевский, В. Макаров, Р. Нельсон, С. Уинтер)29.
Вторая, процессная группа исследований подходит к инновациям как к относительно автономному микро-макропроцессу с четко очерченными этапами,
574


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
вследствие чего в определениях подчеркивается их динамичный характер и факт развития во времени (Н. Иванова, Я. Кук, Т. Майерс, Т. Дидди, К. Фри- же/і). Указанный ракурс, ориентированный на подробное рассмотрение “технологии нововведений”, позволяет выявить ее проблемы и “узкие места”, исследовать эффективные формы организации инновационной деятельности, определить направления совершенствования отношений кооперации и координации между участниками технологической цепочки, мотивацию и функциональные роли последних.
Неожиданное застигает нас врасплох. Ибо мы сами безопасно уютно ^ устроены в теориях и идеях, и последние не структурированы должным образом для принятия нового. А ведь новое беспрестанно бьет ключом. Никогда нельзя предсказать, в какой форме оно обнаруживается, но следует ожидать его прихода, то есть ожидать неожиданного. И если произошло что-то неожиданное, мы должны уметь пересмотреть свои теории и идеи, а не вводить новый факт насильственными методами в теорию, которая в действительности не способна его принять.
Морен Э. Образование в будущем. Семь неотложных задач / Э. Морен // Синергетическая парадигма. Синергетика образования. — М. : Прогресс-Традиция, 2007. — С. 33.
Третья, результативная, группа исследований трактует инновации через призму целевой ориентации и видит в них инструмент или механизм достижения определенной цели или решения конкретной проблемы (безотносительно к уровню, на котором эти проблемы возникают). Соответственно определение строится как логическая конструкция с односторонней связью (“причина => следствие”, “инструмент => внешняя цель”), как: “инновации => управляемое развитие, целенаправленные изменения” (И. Пригожий), “инновации => конкурентоспособность” (М. Портер), “инновации => глобальная рента” (Г. Хэмел, К. Прахалад), “инновации => интеллектуальное удовольствие” (Дж. Сорос) и др.
Практическая ценность результативного подхода — в обеспечении методологической основы для оценки эффективности инновационной деятельности (независимо от уровня исследуемой системы, будь то национальная экономика, отдельный хозяйствующий субъект).
Четвертая, воспроизводственно-функциональная, группа превалирует в фундаментальных экономических исследованиях. Ее характерным признаком является избегание четких определений категории “инновации” и оперирование ею без дополнительных уточнений. Для этой группы характерно априорное понимание сущности понятия “инновация”, что объясняет отсутствие четких определений данной категории.
Инновации рассматриваются преимущественно как неотъемлемая внутренняя составляющая и дестабилизатор конкретных явлений и процессов
575


Раздел 13
макро- и мегауровней. Их анализ осуществляется в контексте глобальных тенденций развития человечества. Особое место в указанных исследованиях занимает футуристическое прогнозирование и моделирование альтернативных сценариев инновационного развития планеты в целом, отдельных интеграционных объединений и конкретных национальных экономик.
К значительным достижениям этой группы следует отнести: позиционирование инноваций в системе экономических категорий и общих фундаментальных законов как объективного явления в системе производительных сил и производственных отношений; раскрытие объективных закономерностей, тенденций и противоречий становления феномена инноваций во времени; обоснование их функциональной встроенности в механизмы развития и т. п.
Пятая, смешанная группа наиболее полно представлена в исследованиях регулятивной направленности и отличается определенным сочетанием касательно рассмотренных подходов. В системе знаний о конкретике инноваций она играет определенную интегрирующую роль и является инструментом реализации практической функции экономической теории. Здесь инновации рассматриваются в контексте вопросов: на что будут направлены действия субъекта регулирования, ради чего и как именно, что предполагает необходимость синтеза самостоятельных содержательных блоков?
Необходимо учитывать, что современные новые технологии формируют новую мировую культуру, индивидуальные динамические жизненные стили, стимулируют космополитические отношения (то есть общество формируется технологическими изменениями и наоборот). Также новые технологии способствуют развитию индивидуализма и динамичному стилю жизни, вызывают новый скачок в развитии технологий, обеспечивающих большие рынки, способствуют распространению технологий, развитию мировой культуры.
Несмотря на широкие исследования проблемы инновационного развития в мировом масштабе, всеобъемлющая теория пока не создана. Одна из основных причин — это прагматичные, позитивистские позиции исследователей, которые истинными знаниями признают лишь конкретные эмпирические исследования и отбрасывают ценность философских обобщений. В частности, работы западных ученых в основном ориентированы на прикладные знания, на решение отдельных практических вопросов фирм.
Трансформация экономики Украины на рыночные отношения и связанное с этим нарастающее отставание ее экономико-производственных и социально- экономических показателей от большинства стран мира обусловило определение приоритетности инновационного пути развития страны. Ведь инновационная деятельность занимает важное место не только в конкурентной рыночной среде, но и играет ключевую роль в экономическом и социальном прогрессе всего общества. Именно фактор инновационной деятельности вызвал стремительный экономический рост передовых стран мира, а поддержание высокой инновационной активности позволяет им не терять своих конкурентных преимуществ.
576


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
В мировой экономической мысли, как уже отмечалось, проблема нововведений рассматривается с точки зрения эффективного, ориентированного на прибыль управления инновациями на предприятиях. За последние годы практически во всех промышленно развитых странах мира возрос интерес к управлению инновационными процессами. Динамика научно-технического прогресса в современных условиях приводит к таким глубоким изменениям, что пассивная, замедленная реакция на развитие науки и техники и вызванные этим развитием требования к деятельности предприятий означают нарастающее отставание. Поэтому задачей эффективного производства должна быть постоянная ориентация на улучшение качества продукции, своевременную ее замену, минимизацию запасов товарно-материальных ресурсов, гибкость и мобильность технологических процессов. Чтобы достичь производства с такими параметрами, предприятиям необходимо постоянно внедрять новшества, осуществлять адаптированные к рыночным условиям технико-технологические и инновационные преобразования.
В начале XXI в. процесс создания и накопления новых знаний привел к переходу к качественно новому состоянию: знания стали самостоятельной производительной силой. Современная “новая экономика” — это производство и использование новых знаний, превращение их в полноценный фактор производства, который играет ведущую роль в системе других факторов.
Приоритетное значение фундаментальной науки в развитии инновационных процессов определяется тем, что она выступает как генератор идей, прокладывает пути в новые области знаний. Расходы на науку являются наиболее прибыльным делом, ибо наука в полном смысле слова является основой духовного и материального богатства человечества. Научные знания — своеобразный товар. После практической реализации научной идеи ее отдача не прекращается. Научные идеи не умирают, они продолжают свою жизнь в сочетании с новыми идеями, или в виде базы для разработки новых идей и теоретических концепций.
Экономисты в значительной мере согласны друг с другом в том, что непосредственными причинами экономического роста являются эффективность размещения ресурсов, норма инвестирования и темпы технического прогресса... Рост дешевого выпуска продукции зависит, с одной стороны, от наличия природных ресурсов и, с другой стороны, от человеческого поведения... Заниматься проблемой человеческой деятельности следует на различных уровнях, так как существуют непосредственные причины экономического роста, а также причины этих причин.
Лал Д. Непреднамеренные последствия / Д. Лая. — М. ИРИСЭН, 2007. — С. 16.
Знание определяющим образом влияют не только на сферу производства, но и на структуру и объемы потребления. Большинство потребления жителей
577


Раздел 13
наиболее развитых стран мира состоит из товаров, потребность в которых и умения пользования которыми стали возможными только благодаря новейшим достижениям науки и техники (компьютерная техника, аксессуары, комплектующие и программы, средства телекоммуникации и транспорта и т. д.). При таких условиях важность исследования рыночной конъюнктуры, индивидуализации подходов к потребителю и продукта поднимается на значительно более высокий уровень.
Итак, в современном мире происходит переоценка основных ценностей. От экономической направленности общество переходит к инновационной, от накопления материального богатства как основы личного благосостояния — к накоплению информации и знаний как основы общественного прогресса. Не так обладание материальными благами, как владение информацией и интеллектуальным потенциалом определяют место человека в современном обществе. Инвестиции в человеческий капитал и формирование на этой основе интеллектуального капитала общества превращается в приоритетный общенациональный интерес.
Инновационный тип экономического развития все больше становится тем фундаментом, который определяет экономическую мощь страны и ее перспективы на мировом рынке. Основным признаком современного расклада сил в мире становится существенный отрыв стран-лидеров, которые создают “инновационный анклав” в мире, от менее мощных стран, которые вынуждены полностью зависеть от позиции “активных игроков”. В странах, считающихся инновационными лидерами, наблюдается высокая концентрация наиболее рентабельных видов бизнеса (с наибольшим содержанием добавленной стоимости в цене продукта), преимущественно высокотехничная структура национального производства, вынесение за пределы собственной страны промышленнотехнологического цикла производств, являющихся экологоемкими, ресурсоемкими и т. д., сосредоточение крупнейших финансовых потоков. Несмотря на то, что между этими странами наблюдается жесткая конкуренция за высокорентабельные виды деятельности, в случаях возникновения общей угрозы существованию действующей социально-экономической модели они объединяют свои усилия для реализации общей политики относительно источников этой угрозы.
Между тем, кажущееся беспроигрышное положение стран-лидеров имеет и оборотную сторону. Так, большая вовлеченность в глобальные отношения и ориентация на инновационный тип развития содержат в себе и немалые угрозы относительно перспектив устойчивости такого развития. Явление финансовых “мыльных пузырей” присуще именно мощным экономикам, наиболее ориентирующимся на инновационный тип развития. Мощный регуляторный и финансовый потенциал позволяет “гасить” опасные проявления, которые возникают вследствие эйфории от достижений информационных производств, региональной и международной интеграции, спекулятивных действий30. Однако перманентность возникновения очагов угрозы постепенно истощает эко¬
578


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
номику, которая вынуждена направлять значительные ресурсы для погашения очередного “пузыря”.
В глобальном масштабе концепция “информационного общества” не учитывает тот факт, что главная цель производства информации заключается в повышении производительности труда в материальной сфере. Переход от индустриального к постиндустриальному обществу происходит путем всестороннего развития материального производства, его технического перевооружения на основе новых технологий, роста общего и культурного уровня трудящихся, организации труда и управления31. Удовлетворение потребностей потребителей в нематериальной сфере не только не уменьшает, а в большинстве случаев увеличивает объемы материальных потребностей общества (исключением является, как правило, продукт отраслей низкого уровня переработки, спрос на который уменьшается путем внедрения ресурсо- и энергосберегающих технологий). Соответственно, деиндустриализация экономики как таковой не может рассматриваться как движение к росту информационной составляющей национального производства по сравнению с индустриальной составляющей.
Такой феномен объясняется тем, что формирование “новой экономики” тесно связано с процессами глобализации. Иллюзия отмирания “старой” экономики, место которой занимает “новая”, возникает из-за распространения междусекторного разделения труда в глобальном масштабе. Практическое проявление этого процесса заключается в стремлении развитых стран мира монополизировать разработку технологий, перенося в страны “третьего мира”, низкотехнологические, экологически “грязные” отрасли промышленности. Происходит смещение старых технологических укладов на экономическую “периферию”.
Научно-технические преобразования в условиях любой экономической системы являются доминирующими факторами в переходе к более высокой производительности труда, более совершенному технологическому способу производства. Коренные экономические преобразования невозможны без активного подключения к этому процессу человеческого фактора, осознания необходимости перехода к инновационной модели развития и способности населения, государственных и общественных институтов к последовательному развитию интеллектуального и предпринимательского потенциала общества. Именно поэтому человеческий капитал, его составляющие — наука, образование, знания, профессионализм, культура — приобретают особое значение. Но приведение в действие человеческого фактора в условиях трансформации экономики преломляется через самостоятельную, инициативную деятельность каждого участника системы экономических отношений. Из этого следует, что переход от индустриальной к постиндустриальной модели развития — более высокая степень развертывания предпринимательства, сущностных сил человека.
В силу чего в начале XXI в. активизируется поиск учеными путей перехода от рыночной к постиндустриальной модели предпринимательского развития. В отличие от разделения экономик на “рыночные”, “командные”, “переходные к рынку” эта модель направлена “на переход к устойчивому развитию,
579


Раздел 13
обеспечивающему удовлетворение жизненных потребностей нынешнего поколения при одновременном сохранении подобной ситуации и для следующих поколений”.
Постиндустриальная экономика предполагает модернизацию национального хозяйства за счет активизации предпринимательского потенциала общества, существенную социализацию экономических отношений. По сути, она должна решить вопрос взаимосвязанного развития общества — экономической эффективности и социальной справедливости.
Постиндустриальная модель развития предпринимательства имеет существенные отличия от рыночной модели (отличия — это структурные сдвиги, темпы и качество экономического роста, роль государства в институциональном обеспечении преобразований).
Следовательно, устойчивое развитие в странах постиндустриальной экономики происходит за счет внедрения инновационной модели развития при уравновешенных темпах воспроизводственного движения.
Характерными чертами развертывания предпринимательства в странах, осуществляющих переход от традиционной рыночной модели развития к постиндустриальной экономике, является чувствительность к нововведениям в массовом масштабе. Восприятие экономикой нововведений можно охарактеризовать как “рыночное созревание” субъектов хозяйствования, осознание ими своих интересов, полезности инноваций. Если раньше большинство населения было занято в сельском хозяйстве, производственных секторах, то теперь этот показатель уменьшился с 33 до 15 %.
Развитие новых технологий, структурные сдвиги в экономике под воздействием широкого использования прежде всего информационных технологий, обусловливает: прямую ликвидацию рабочих мест; перераспределение в гео- экономическом пространстве тех рабочих мест, которые сохранились.
Например, концерн Gilllette получает 70 % своего оборота за пределами США. Почти 60 его предприятий в разных частях мира производят сотни видов и тысячи наименований продукции. Все производственные процессы стандартизированы и мгновенно можно заменить их местонахождение. Научно- технические достижения тем самым создали глобальное информационное и финансовое пространство, выдвинули информационные технологии на первое место в геополитической конкуренции, усилили значение инноваций в экономическом росте.
Существенные сдвиги в экономическом развитии стран с постиндустриальной моделью развития заставляют более внимательно проанализировать цели экономической политики развития предпринимательства в Украине. Усилия ученых и практиков должны быть сосредоточены на определении возможностей переориентации усилий промышленников и предприятий на инновационную деятельность, преодоление технического отставания. Государство должно максимально содействовать научно-техническому развитию, применять весь арсенал мер воздействия стимулирующего характера. В противном случае пребывание украинской экономики на периферии мировых информа¬
580


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
ционных и финансовых процессов приведет к вымыванию национального богатства через механизм неэквивалентного обмена, потере собственных источников экономического роста в долгосрочной перспективе.
В отличие от 90-х годов XX в., когда предпринимательская деятельность только начинала разворачиваться в сложных условиях экономического кризиса, инфляции, ограничений со стороны спроса, неразвитости законодательной и нормативной базы, начало XXI в. характеризуется изменением макроэкономической среды предпринимательской деятельности, сдвигами ее характера и организации. Это является свидетельством завершения первоначального становления предпринимательского сектора в Украине, когда преобладали такие виды предпринимательства, как коммерческое (торгово-посреднические операции) и финансовое. В последние годы все больше и больше начинает восстанавливаться инновационная функция предпринимательства, усиливается ее влияние на параметры экономической системы. Рост интеллектуального потенциала и научно-технических инноваций существенно изменяет объемы, структуру и качество производства, рыночного спроса и потребления.
Действие конкурентных механизмов объективно усиливает необходимость обновления технологической базы промышленных предприятий, активизации инновационной деятельности. Происходит некоторое оживление в разработке и использовании новшеств на предприятиях, которые в результате проведенной приватизации и корпоратизации находятся в состоянии реструктуризации. Это является основанием для ожидания активизации инновации деятельности малых опытно-внедренческих фирм, венчурных предприятий. В этих условиях переориентация коммерческих, финансово-посреднических операций в предпринимательском секторе к инновационной деятельности способна генерировать мультипликационный эффект, способствовать привлечению к ней инвесторов, ученых, изобретателей, финансовых посредников, других заинтересованных юридических и физических лиц.
Как показывает анализ проведения реструктуризации ряда отечественных предприятий, деятельной формой становится и так называемая функциональная реструктуризация, что соответствует мировым тенденциям. Сущность такой реструктуризации заключается в структурных преобразованиях внутри предприятия, целью которого становится достижение оптимизации соотношения между эффективностью и стабильностью. Достигается она за счет постоянных инноваций.
581


Раздел 13
13.5. 	Креативы инновационного мышления в постижении динамики мира
Инновация — не просто новшество, а способность к новому мышлению, к переосмыслению стереотипов и догм. Никакое нововведение не произойдет, если мышление не будет инновационным. А что это значит? Прежде всего отказ от линейного, упрощенного представления о действительности. В нем — вся причина сложности понимания инновации. Можно приветствовать, “одобрять” инновацию, однако это не означает, что она будет воплощена в жизнь.
Динамичное развитие действительности обусловливает изменение способов мышления в ее постижении. Может ли сегодня, например, работать только парадигма диалектики как метода познания и особенно преобразования действительности, если мы живем в реальности глобализационных процессов, которые находят выражение во все большем расширении и углублении международных связей в сфере инвестиций, производства, финансов, образования? На основе глобализации происходит либерализация мировой экономики, международной экономической деятельности, что выражается в постепенном (далеко не всегда последовательном и прямолинейном) ослаблении или устранении препятствий на пути международного движения товаров, услуг, объектов интеллектуальной собственности, капитала, финансовых ресурсов. Одновременно осуществляется регионализация мировой экономики, международной экономической деятельности, что приводит к формированию на всех континентах межгосударственных объединений (зон свободной торговли, таможенных союзов, “общих рынков”, экономических сообществ и т. п.), которые предусматривают создание благоприятных условий для развития экономических связей.
При более глубоком изучении становится ясно, что метод непрямых действий имел значительно большее применение, что он является законом жизни во всех областях, философской истиной. Оказалось, что его применение служит ключом к практическому решению любой проблемы, решающим фактором в которой является человек, когда противоречивые интересы могут привести к конфликту. Во всех таких случаях прямой натиск новых идей вызывает упорное сопротивление, увеличивая, таким образом, трудность изменения взглядов. Изменение взглядов достигается более легко и быстро незаметным проникновением новой идеи или же посредством спора, в котором инстинктивное сопротивление оппонента преодолевается обходным путем.
Лиддел Г.Б. Стратегия непрямых действий / Гарт Б. Лиддел.
— М. : Эксмо ; СПб. : Мидгард. — 2008. — С. 12—13.
Отсюда и возникает вопрос, насколько могут быть применимы испытанные методологические приемы и способы в условиях тотальной информатизации
582


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
современной науки, экономики, образования, культуры, меняющих мировоззрение, систему ценностей, образ мышления и понимания. Информационные технологии развиваются ускоренными, опережающими время темпами, а информация — научно-техническая, экономическая, политическая, социальная, культурная — приобретая все большее значение в жизни общества, имея разнонаправленный характер, уже не всегда “схватывается” традиционными принципами мышления и законами, в частности диалектическими.
Необходимо учитывать и то, что тенденции и стратегии современного развития находятся под влиянием национальных особенностей, исторических традиций, социальной структуры отдельных стран, всего международного экономического и политического состояния явления. Поэтому формы проявления данных тенденций часто и не всегда прогнозируемо изменяются, осложняя общую ситуацию, и без того полную противоречий, связанных с усилением конкуренции и неожиданных воздействий.
Эти и другие примеры показывают, насколько динамично меняющийся мир требует инновационного мышления. Но оно не приходит так сразу, по желанию. Инновация — это не беспочвенна радость, это не только “эврика”, а достаточно часто и нечто нежелательное, поскольку мешает спокойному, уравновешенному ритму жизни. Ибо не вписывается в существующий порядок вещей, развитие которых и расчет на предполагаемый результат не позволяет включать в ход их процесса что-то новое, другое. Ведь существующие знания, теории, практика, образ жизни, традиции выступают всегда как директивное руководство для определения, какие из существующих институтов, положений, принципов и т. д. заслуживают признания в качестве необходимых. Именно существующим философским концепциям, говорит Ф. Хайек, мы “обязаны преимуществами, которые сохраняются до настоящего времени, всем, что делается “сознательно” или “обдуманно”, а потому и определение “иррациональный”, или “нерациональный”, получили унижительный смысл”32.
Инновация — это всегда создание новых норм и правил, это протест против базовых принципов, это выход за рамки общепринятых фактов. Поэтому инновация может носить не всегда “позитивный” или “прогрессивный” характер. Инновация (идея, программа, мнение, модель и др.) далеко не всегда соответствует традиционному знанию о том, как должно быть. Скорее, как не должно, тем самым утверждая новые знания о том, как следует.
Вместе с тем следует учитывать, что многие социальные институты, как и знания, которые выступают необходимыми условиями для успешного достижения сознательных целей, являются, по сути, результатом традиций, привычек или постоянных практик. “Мы живем в обществе и способны легко ориентироваться в нем, — говорит Ф. Хайек, — а наши действия с большой долей вероятности приводят к успеху не только потому, что окружающие нас люди руководствуются известными целями или известными соотношениями между средствами и целями, но и потому, что мы ограничены также правилами, назначение или происхождение которых нам неизвестно, и об их существовании мы далеко не всегда догадываемся”33.
583


Раздел 13
Инновация — это выход за границы стандарта, сходства, одинаковости. В определенный момент члены группы — научного коллектива, школы, сообщества — могут обладать примерно равным пониманием и знаниями о сложившейся ситуации. Но наиболее осведомленные, знающие (умные, мудрые) могут лучше толковать реальность или понимать то, что неизвестно остальным. Однако конкретные события, происходящие со всеми в обычной жизни и деятельности, будут для всех в основном одинаковыми, поскольку общие, “известные знания”, коллективные цели, идеи и т. п. остались теми же, что в итоге и делает данное сообщество рутинным.
Благодаря инновации возникает совсем другая ситуация. Отражая изменчивость реалий — социальных, экономических, политических, духовных, — инновация осуществляет обратное влияние на их развитие, в конечном счете на темпы и качество общественного прогресса и поведение социального субъекта. В этом смысле инновация как нововведение не задает вопросов “что?” и “почему?”, а отвечает на вопрос “как?” и “зачем?”. В связи с этим предыдущие достижения, которые были стабильными, оказываются нестабильными. Инновация как бы “накачивает” энергией нового существующие системы. Когда инновационная энергия превышает определенный барьер, существующий порядок (линейность, стабильность) нарушается, возникает хаос. Нелинейное, неурегулированное состояние отдельных положений, чья устойчивость нарушена, соответствует характеру изменений, обусловленных влиянием новых идей. Благодаря им из хаоса рождается новый порядок, новая система, новые смыслы. Параметры постоянного порядка подчиняют поведение отдельных элементов системы, стабилизируют ее. Тем самым создаются условия и почва для последующих инноваций и изменений.
По своей сущности и природе инновация является синергетическим феноменом. Это вполне логично, поскольку в связи с интенсивным развитием синергетики происходит радикальная смена парадигмы мышления, изменения во всей концептуальной системе познания. Происходит переход от категорий бытия к сосуществованию, от существования к становлению, сосуществованию в сложных эволюционирующих структурах старого и нового, от представлений о стабильности и устойчивом развитии к представлениям о нестабильности и метастабильности, развитие, оберегается и самоподдерживается, от образов порядка к образам хаоса, генерирующим новые упорядоченные структуры, от систем самоподдерживающихся к быстрой эволюции через нелинейную обратную связь, от эволюции к коэволюции, взаимосвязанной эволюции сложных систем, от размерности к соответствию, фрактальному сходству образований и структур мира. Разумеется, речь идет не об исчезновении прежних категорий, а о смещении фокуса внимания. В новой — синергетической — картине мира акцент падает на становление нового, коэволюцию, когерентность, новое сочетание элементов мира34.
Синергетика как новая парадигма мышления, таким образом, вызывает изменения в гносеологических средствах (способах постановки проблем и научного исследования), концептуальном арсенале, используемых моделях, в
584


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
целях и установках научного поиска. Синергетика служит основанием для принятия инновационных решений в условиях нестабильности, нелинейности и непредсказуемости будущего.
Во второй половине XX в. сложился фундамент нового, так называемого постиндустриального хозяйственно-экономического уклада, ядром которого стали экономика и индустрия производства, распространение и употребление (использование) знаний. Производство новых знаний, а значит, новых технологий — знаний о том, как можно использовать имеющиеся ресурсы иначе, чем мы это привыкли делать — сегодня определяет не только конфигурацию, но и стоимость всех остальных факторов производства.
Щедровицкий П.Г. Изменения мышления на рубеже XXI столетия: социокультурные взгляды / П.Г. Щедровицкий // Вопросы философии. — 2007. — № 1. — С. 48.
Для всех сфер науки в процессе познания нового существуют принципы синергетического подхода к познанию, с системами разных уровней организации. Связь между ними осуществляется через понятие хаоса и энтропии.
Хаос и энтропия являются ключевыми понятиями в смысле синергетики. Хаос здесь представлен как явление, при котором поведение нелинейной системы выглядит случайным, несмотря на то, что она определяется определенными причинами. Хаос является отсутствием структуры, системы, отсутствием постоянства и детерминированности. Но именно из хаоса возникает система, порядок, структура в процессе самоорганизации. Собственно, это и есть процесс создания нового, являющийся инновацией. Хаос есть “строительным материалом” для структуры, он является промежуточным звеном между двумя состояниями. Хаос также стремится к состоянию, к которому объективно стремятся все структуры. Их изменение и переход в новое качественное состояние является объективным процессом. Общая тенденция существования нашего мира, как пишет И. Пригожий, такова, что “энтропия монотонно возрастает, т. е. наша вселенная постепенно обращается в хаос. Так и любая система без экзогенной поддержки, экзогенного влияния направляется к хаосу. Для поддержания структуры система должна экспортировать энтропию, то есть контактировать с окружающим миром”35. Синергетика обусловливает комбинированное действие двух или более факторов, характеризующееся тем, что их объединенное действие существенно превосходит эффект каждого отдельно взятого компонента и их суммы. Например, знания и усилия нескольких человек организуются таким образом, что они (усилия) взаимно усиливаются. Синергетика в организации прослеживается через три основных процесса — это адекватное планирование, эффективный обмен знаниями и текущей информацией между сотрудниками организации и текущей координации работы, все это и приводит к инновационному состоянию.
585


Раздел 13
Факторами инновационных изменений является ряд причин: неравновес- ность в системе является источником появления новой организации (порядка). Когда система является равновесной, находится в гомеостазе, у нее нет никаких эндогенных факторов на изменения состояния.
В условиях, далеких от равновесия, в системах действуют бифуркационные механизмы — наличие точек раздвоения продолжения развития. Бифуркационная точка — такое состояние системы, когда она может перейти в одно из двух возможных новых качественных состояний. Причем решающим фактором по избранию системой вектора перехода может быть совсем незначительная, случайная характеристика или ее изменение, или флуктуации.
В сильно неуравновешенных условиях системы начинают воспринимать те факторы, которые они бы не восприняли в более равновесном состоянии. Мы знаем немало примеров, когда судьба экономики, общества, страны зависела от одного человека или какой-то определенной группы людей, которые мыслят и действуют инновационно. Существует немало факторов, когда, казалось бы незначительное условие существенно влияло на исторический путь человечества. К примеру, когда неудачный приказ становился причиной проигрыша битвы, а за ней — и войны, когда речь одного человека становится причиной революции. Все эти события можно было наблюдать в условиях сильной нестабильности общественной системы. Сейчас, в нашей относительно стабильной системе, отдаются тысячу приказов, а с трибун мы слышим сотни речей, но они никак не влияют на систему. А все из-за того, что система уже не чувствительна к таким незначительным факторам. Используя категориальный аппарат синергетики, такой вывод можно изложить следующим образом: система вышла из точки бифуркации и уже не чувствительна к флуктуациям. Тем самым — к осуществлению инноваций.
Чем более открытой является система, тем более она подвержена к принятию инноваций. И наоборот — замкнутая, локальная система в большей степени не готова к принятию ею новых идей. На вершине стабильности системы, когда ее дальнейшее развитие теряет смысл, она становится чрезвычайно чувствительной к малейшим флуктуациям, включением случайностей в ходе процесса. В этом плане любая инновация (идея, теория, концепция и др.) способны инициировать распад даже сложной системы, нарушить ее структуру, вывести на новый уровень развития и сложности.
•k'k’k
Инновационный подход деконструирует бытующее мнение, что наука, знания являются суммой определенных, известных фактов. Данная уверенность приводит к пониманию научных фактов как неоспоримости тех или иных положений, отдельных фактов. В результате, например, экономическая теория начинает дробиться на отдельные сферы и секторы, каждый из которых занимается изучением конкретной части реальности. Но ценность науки, как и всех наук в целом, заключается в их возможности сообщить, что произойдет,
586


Концепт “инновации”: история, современность, смысл
если первоначальные условия (период начала влияния инновационных идей), окажутся в определенном плане иными, чем в действительности.
Изменить эти условия и может инновация, если понимать под ней не просто идею, а идею как способ активного действия. Научная теория должна отвечать на вопрос: что случится, если некоторые условия окажутся не такими, как в прошлом. Задача социального развития не в соблюдении стабильности, в количественном накоплении тех или иных “позитивных” показателей, а в способности продуцирования, создания возможностей для изменения. Благодаря инновациям общественный прогресс становится динамичным, творческим, интересным и нужным по всем параметрам для человека.
Примечания
1 Зомбарт В. Буржуа. Евреи и хозяйственная жизнь / В. Зомбарт. — М. : Айрис- пресс, 2004. — С. 280—281.
2 Історія економічних вчень : підручник / за ред. В.Д. Базилевича. — К. : Знання, 2004. — С. 210—212.
3 Сей Ж.Б. Трактат о политической экономии, 1803 // 25 ключевых книг по экономике / Ж.Б. Сей. — Екатеринбург, 1999. — С. 57.
4 Маршалл А. Принципы экономической науки / А. Маршалл : в 3 т. — М. : Экономика, 1993. — Т. 3. — С. 79.
5 Там же. — С. 84.
6 Там же. — С. 85.
7 Там же. — С. 60.
8 Там же. — Т. 1. —С. 111.
9 Кларк Дж.Б. Распределение богатства / Дж.Б. Кларк. — М. ; Л. : Госполитиздат, 1934. — С. 57.
10 Там же. — С. 56, 59.
11 Там же. — С. 56.
12 Шумпетер Й. Теория экономического развития / Й. Шумпетер. — М. : Экономика, 1982. — С. 47.
13 Історія економічних вчень. — С. 953—954.
14 Шумпетер Й. Теория экономического развития. — С. 31.
15 Історія економічних вчень. — С. 955.
16 Жилінська О.І. Науково-технічна діяльність у контексті самоорганізації / О.І. Жилінська. — К. : Парламентське вид-во, 2010. — 552 с.
17 Хайек ФА. Право, законодательство и свобода: Современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Ф.А. Хайек. — М. : ИРИСЭН, 2006. — С. 484.
18 Тоффлер Е. Нова парадигма влади: знання, багатство й сила / Е. Тоффлер. — X. : Акта, 2003. — С. 39.
19 ТвиссБ. Управление научно-техническими нововведениями / Б. Твисс. — М. : Экономика, 1989. — С. 47.
20 Валдайцев С.В. Антикризисное управление на основе инноваций / С.В. Валдайцев. — СПб. : Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2001. — С. 114—115.
21 Лецитин М. Научная организация подготовки производства / М. Лецитин. — К., 1988. — С. 61.
587


Раздел 13
22 Шумпетер Й. Теория экономического развития. — С. 31.
23 Наукова та інноваційна діяльність в Україні. — К., 2007. — С. 35—48.
24 Там же.
25 Пригожий И. Познание сложного / И. Пригожин, Г. Николис. — М. : Мир, 1990.
— С. 28.
26 Шумпетер Й. Теория экономического развития. — С. 74—76.
27 Социальные последствия перехода от индустриализма и модерна к постиндустриализму и постмодерну // Вопросы философии. — 2001. — №7. — С. 4—5.
28 Бажал Ю.М. Економічна теорія технологічних змін : навч. посіб. / Ю.М. Бажал.
— К. : Заповіт, 1996. — С. 42.
29 Білорус О.Г. Економічна система глобалізму / О.Г. Білорус. — К. : КНЕУ, 2003.
— С.41—62.
30 Там же. — С. 78.
31 Базилевич БД. Інтелектуальна власність : підручник / В.Д. Базилевич. — К. : Знання, 2006. — С. 8—9.
32 Хайек Ф. Право, законодательство и свобода. — С. ЗО.
33 Там же. — С. 32.
34 Барнский В.П. Теоретические основания социальной синергетики / В.П. Варнский // Вопросы философии. — 2000. — № 4. — С. 119—121.
35 Пригожин И. Порядок из хаоса / И. Пригожин, И. Стенгерс. — М. : Прогресс, 1986.— С. 74—81.
588


Раздел 14
ЭКОНОМИКА ЗНАНИЙ
14.1. “Знание” как экономическая категория.
14.2. Информация и знание — факторы становления “экономики знаний”.
14.3. Проблема “товара” в “экономике знаний”.
14.4. “Экономика знаний” в реальности экономической деятельности.
14.5. Специфика и особые черты “экономики знаний”.
14.6. Рынок знаний.
Примечания.
Экономика знаний сегодня — одна из актуальных проблем экономической теории. Сочетание этих двух, казалось бы, весьма далеких друг от друга понятий можно объяснить тем, что в глубине зрелого индустриального общества давно появились и быстро нарастали признаки перемен, некоторые очертания общества, которое в результате проявления его главных черт назвали постиндустриальным. Характеристика этого нового общества как постиндустриального могла быть лишь временной, поскольку, с одной стороны, имелись достаточные свидетельства того, что оно отличается от общества индустриальной эры, а с другой — не сразу проявились его основные содержательные характеристики. Одновременно достаточно расхожим стало представление о постиндустриальном обществе как обществе информационном. Но сегодня утверждается мнение, что информация — хотя и важный ресурс, но всего лишь форма существования того смысла, который определяет сущностное содержание нового общества. В постиндустриальном обществе главным фактором и ресурсом развития выступают знания. Производство, обмен, распространение и использование знаний выступают основой инновационного развития. В связи с чем индустриальное общество определяется как общество знания.
589


Раздел 14
14.1. 	“Знание” как экономическая категория
Результатом общественного развития стало появление социумов, превратившихся в современные нам общества. И практически в течение всего периода становления этих обществ шло формирование некоего пространства нараставших запасов и потоков знания, которое все больше и больше проникало в широкие массы. До этого тысячелетиями знания накапливались и передавались новым поколениям главным образом с помощью обычаев, норм, правил и культурных традиций. Знание, вообще говоря, такое же древнее, как и “человек разумный”. Возникло оно, по-видимому, когда предки современного человека начали подражать случайному удачному опыту применения соплеменниками физической силы для получения эффекта использования природных веществ, и длительное время развивалось в неразрывной связи с использованием физической силы в труде или военных действиях1.
Неоднократно повторенный удачный опыт стал постепенно осознаваться, тем самым начало формироваться знание способа эффективного применения силы. Умение повторить опыт и воспроизвести эффект становится навыком применения знания. В определенный момент времени появляется возможность этот способ передать другим людям с помощью речевых сигналов, то есть пересказать, передать знание об этом действии. Знание как продукт мысли получает возможность самостоятельного существования, отделенного от использования физической силы, хотя на самом деле еще длительное время (вплоть до появления машинного производства) с нею тесно связано. Лишь повсеместное распространение машин, заменивших физический труд, не только делает эту связь необязательной, но и придает мощный импульс развитию знания.
Большую роль в становлении знания как самостоятельного продукта мыслительной деятельности человека сыграла торговля. Рост торговли стимулировал развитие городов; ранняя отмена, например в Англии, крепостного права и “под влиянием развития товарно-денежных отношений завершение замены натуральной ренты денежной создавали условия для ускорения хозяйственного развития страны”2. Каждая стадия развития торговли — от случайного обмена излишками до купеческой торговли и даже рыночной организации самого производства — требовала большого объема сведений о товаре, потребности в нем, условиях доставки и обмена, издержках и возможной выгоде обмена. Торговля, а позднее и просто рыночный сбыт у работающих на рынок производителей стали возможными при наличии и успешном использовании знания. Об этом мыслитель-экономист ФА. Хайек писал: “Экономическое предпринимательство требует досконального знания тысячи мелочей, в которые не станет вникать никто, кроме заинтересованного в подобном знании. Тдкие институты по сбору и передаче информации, как рынок, позволяют нам использовать это рассеянное и незримое знание для <...> достижения самых разнообразных целей”3. И далее: “Рынок — это единственно доступный способ получать информацию, позволяющую индивидам судить о сравнитель¬
590


Экономика знаний
ных преимуществах того или иного употребления ресурсов, о которых у них имеется непосредственное знание”4.
Долгое время знания редко фиксировались на каких-либо носителях, да и то чаще всего недолговечных. Однако с началом эпохи Просвещения, по мере распространения книгопечатания, школьного и университетского образования накопленный объем и интенсивность использования знаний быстро возрастают. В XX в. генерирование знаний приобретает вид и масштабы системно организованной фундаментальной науки и прикладных разработок самого различного назначения. Экономическое могущество становится невозможным без развитых сфер науки и образования, обеспечивающих производство и применение знаний. “Конфликт между современным состоянием общественных надежд на достижения науки, якобы способных удовлетворить популярные запросы, и реальной силой науки — вещь важная. Только серьезные ученые вынуждены признавать некоторые границы в том, что они могут сделать в социальной сфере, публичные же ожидания всегда ориентированы на нечто гораздо большее, и поэтому надо честно признать: есть и ученые, которые могут куда в большей мере идти навстречу общепризнанным требованиям, чем это позволяет опора на силу знания”5. Тем не менее человек (человечество) должен применять такое знание, которое может постичь и использовать.
Таким образом, всякое общество в результате исторического развития становится обладателем более или менее значительного потенциала знаний, используемого в различных целях. Значение его может измеряться масштабами научных исследований и институциональной организацией науки, степенью развитости и доступности систем образования, уровнем технологического развития и технической культуры. Наличие такого потенциала знаний безусловно необходимо для превращения социума в общество знания. Но этого недостаточно. Возникает вопрос: когда появляется общество знания, или когда начинается переход к такому обществу?
Очевидно в тот период, когда в обществе утвердилось понимание того, что знание представляет собой некую самостоятельную сущность, с которой можно производить самые разнообразные операции: передавать от одного лица к другому, хранить, обладать, продавать, покупать, изымать, уничтожать и др., знания научились измерять, отделять от того, что называется информацией, кодифицировать, представлять в формализованном виде. При этом возникло понятие неотделимого или личностного знания.
Личностное знание невозможно отделить от его носителя, от человека или коллектива, который им обладает. Один из первых институтов производства и передачи знаний, который можно назвать “учитель — ученик”, как раз и был предназначен в основном для передачи неотделимого знания. Здесь нет противоречия, хотя неотделимое знание как бы отделяется от учителя и передается ученику. Это сугубо персональный, личный процесс. Знание в этом процессе не существует отдельно от человека. Оно как умение перетекает от учителя к ученику персонально. Поскольку это умение не существует отдельно от человека, оно и есть неотделимое, или личностное знание6.
591


Раздел 14
Мы не обсуждаем здесь вопрос о разнице между научным знанием и другими видами знания, получаемыми иными, ненаучными способами. Считается, что научные знания создаются в секторе, называемом “фундаментальной наукой”. Это особый вид деятельности человека, который институционально выделился относительно недавно. А профессия ученого появилась еще позднее. Как и куда эволюционирует фундаментальная наука — вопрос в настоящее время чрезвычайно актуальный. Какие институциональные формы при этом наиболее эффективны, как формируется оплата труда, как устроен рынок ученых? Однозначного ответа на эти и подобные вопросы пока нет; в частности, нет ответа и на смежный вопрос — насколько все это зависит от исторических, национальных и культурных факторов? В этом контексте заслуживают внимания слова ФА. Хайека, считавшего, что “психология, психиатрия, некоторые области социологии — не говоря уже о так называемой философии истории — даже в большей степени подвержены воздействию и того, что я называю сциентическим предрассудком (scientistscprejudice), и тех благородных целей, которых якобы может достичь наука”7.
Исследования последних лет показывают, что в настоящее время происходит дальнейшая концентрация производства знаний. Фундаментальная наука сосредоточивается в небольшом числе мировых центров, в нескольких странах мира. Итак, научные знания создаются в основном учеными-профессионала- ми, то есть не ради любопытства или любви к творчеству как таковому. Следовательно, на знания есть спрос. А раз так, то под их влиянием формируются экономические, и в частности, рыночные отношения8.
Знание по своей сути не является соперничающим ресурсом. Вы, я и миллион других людей можем воспользоваться одним и тем же фрагментом знания, нисколько его не уменьшая. Фактически чем больше людей им пользуются, тем вероятнее, что кто-то из них произведет на его основе еще больше знания. Тот факт, что знание не является соперничающим ресурсом, никак не связан с тем, платим мы за его использование или нет. Патенты, авторское право, антипиратские технологии могут защищать тот или иной фрагмент знания и исключать его использование теми, кто не заплатил за доступ к нему. Однако это артефакты закона, не имеющие отношения к собственно знанию, которое по сути своей неистощимо. Арифметика не изнашивается из-за частого обращения к ней. Сегодня в передовых экономиках огромное число работников создают или обмениваются данными, информацией и знаниями, которые не являются соперничающими, но нам неизвестна ни одна теория, которая систематически отображала бы взаимодействие соперничающих и не соперничающих секторов в экономике и последствия нарушения баланса между ними.
Тоффлер Э. Революционное богатство / Э. Тоффлер, X. Тоф-
флер. — М. : ACT : ПРОФИЗДАТ, 2008. — С. 151.
592


Экономика знаний
На современном этапе развития человеческой цивилизации в качестве интегрального показателя экономического развития чаще всего используется валовой внутренний продукт (ВВП). Этот показатель базируется на основной идее, состоящей в том, что нужный продукт — это тот, который кем-то куплен, а та цена, по которой продукт куплен и является истинной оценкой его полезности. Акт купли-продажи является принципиальным: это акт признания того, что продукт действительно нужен конкретному человеку, организации, обществу в целом. ВВП показывает, сколько нужных обществу продуктов произведено за определенный промежуток времени. Технически ВВП вычисляется довольно сложно, с помощью системы национальных счетов, в которой имеется много нюансов, тонкостей, но основная идея понятна и прозрачна.
Идея измерять ВВП по акту покупки дает сбой на продуктах, которые называются общественными (публичными) благами. Общественные блага потребляются бесплатно или по ценам, не отражающим их реальную ценность для человека. Поэтому производство и, соответственно, потребление общественных благ отражается в ВВП (и в системе национальных счетов) не по акту покупки, а по произведенным затратам, что коренным образом противоречит идее, заложенной в основу измерения результатов экономической деятельности. Знания вообще (или, по крайней мере, значительная их часть) являются общественным благом, причем не национальным, а международным, общечеловеческим. Описанный способ измерения их ценности с помощью затрат дает абсолютно искаженную картину. Затраты государства на науку отнюдь не равны стоимости произведенных этим сектором знаний9.
Существует и другая точка зрения, согласно которой экономика знаний управляется другими законами, отличными от законов традиционной экономики. Двигатель рыночной экономики, как известно, спрос (отсюда термин “экономика спроса”). Люди — индивидуумы, только они знают, что им в действительности нужно, и рыночный механизм наилучшим образом удовлетворяет этот спрос. А знания нужны лишь постольку, поскольку производство требует модернизации, создания новых продуктов и услуг, удовлетворяющих спрос. Поэтому лишь сугубо прикладные знания вписываются в рыночную экономику. Двигателем же собственно экономики знаний является не спрос, а предложение. Именно предложение диктует развитие экономики знаний. Есть предложение — есть развитие.
Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что в экономике знаний, как и в экономике частных продуктов, двигателем является все-таки спрос. И нужно научиться измерять этот спрос. Поэтому понятие единицы знания основывается как раз на идее, что экономика знаний движима спросом. Спрос как бы “запаковывается” в единицу знания как таковую. Следовательно, мерилом знания есть число людей, потребивших знание. В данном контексте здесь есть два момента, требующие уточнения. Первый — что считать единицей знания, которую потребляют, и второй — что значит “потребление знания”.
Хотя общепризнанной унифицированной единицы знания не выработано, но процесс унификации и стандартизации идет. Регистрация и хранение зна-
593


Раздел 14
ний (по определению) происходят в каких-то единицах: статьи, книги, листы, килобайты, темы, подтемы, программы, теории, изобретения, патенты, открытия, доклады, выступления и прочее. На данном уровне рассмотрения проблемы такого понимания единицы знания достаточно. Собственно вопрос стандартизации несколько особый. По своему содержанию он выпадает из данного рассмотрения, подобно тому, как стандартная единица товара на бирже фьючерсов не важна при рассмотрении механизма работы биржи10.
Что касается потребления знания, то как и любые другие продукты, знания становятся таковыми, приобретают значение, становятся ценными, если они востребованы. Для рыночных (частных) продуктов акт признания состоит в покупке продукта. Для знания как общественного блага акт признания состоит в использовании знания в той или иной форме. Знание может использоваться по-разному. Самое легкое использование — это акт обращения к нему, запрос, более сильное — ознакомление или прочитывание, еще более сильное использование — запоминание знания, способность его воспроизвести, передать другому. Наиболее сильное использование знания — производство нового знания на базе использованного. На уровне данного рассмотрения примем, что акт потребления знания состоит как минимум в осуществлении зафиксированного запроса. Запрос есть проявление интереса, готовность к более детальному потреблению знания.
Основное предположение, содержащееся в данном определении показателя количества знаний, состоит в том, что потребленные знания одного типа суммируются с потребленными знаниями другого типа. Иначе говоря, число людей, изучивших теорию относительности Эйнштейна, суммируется с числом людей, ознакомившихся с рецептом изготовления торта “Наполеон”. На первый взгляд, такое предположение выглядит довольно странно. Однако на самом деле никто не имеет права брать на себя ответственность за ранжирование знаний. Спрос на знания в данном определении сугубо индивидуален, он предъявляется индивидуумом, а не группой, не коллективом, не обществом. Предполагается, что эффект коллективности проявляется косвенно, в форме взаимовлияний, взаимозависимости типов знаний. Если знание общезначимо, имеет глобальный характер, то либо оно само, либо знания, связанные с ним, пользуются повышенным спросом11.
Рассмотренное понятие потребления знания дает ответ на вопрос, почему спрос является ключевым в экономике знаний. Легко представить себе, что дифференциальное исчисление могло бы быть открыто не И. Ньютоном и Г.В. Лейбницем, а задолго до них. Но тогда это открытие ни у кого не вызвало бы интереса и потому не зафиксировалось бы в памяти человечества. Поэтому предложение знания — это конечно, важная сторона процесса, но не решающая. Только спрос определяет, жить или не жить, развиваться или нет знанию дальше.
Проведенные эксперименты показывают, что с целью эффективности экономики знаний, то есть экономики, производящей знания в наибольших количествах, необходимо соблюдать некоторое оптимальное соотношение между
594


Экономика знаний
всеми категориями участников. Количество знаний понимается в модели таким образом, что оно равно числу людей, суммарно потребивших все виды знаний. Следовательно, экономика знаний дает тем больший объем продукции, чем, с одной стороны, больше видов знаний создано учеными, и, с другой стороны, чем больше людей потребили созданные знания. В частности, получается одинаковый объем знаний в экономике, где ученые создали только одно знание, и это знание потреблено всем населением, и в экономике, где два вида знаний, но каждое из них потреблено только половиной населения. Это означает, что в экономике знаний важна и работа ученых, и работа людей, которые доводят знания до конечного потребителя. А каково между ними оптимальное соотношение, может быть установлено экспериментально. Как, например, об этом говорит ФА. Хайек: “...Не только в сфере экономической теории возможны далеко идущие требования в пользу большего научного обоснования всех сторон деятельности человека и желательной замены спонтанных процессов сознательным контролем со стороны человека”12.
Относительно достоверных измерений количества потребленного знания, то здесь приходится констатировать большой разброс как в методиках, так и в результатах. Например, число обращений к той или иной интернет-странице охватывает весьма специфическую категорию пользователей. Это позволяет индекс цитирования, получивший широкое распространение в научных кругах, исходя из данных доклада ЮНЕСКО13. По методологии его исчисления доминируют англоязычные источники, чего недостаточно для ряда гуманитарных и общественных наук.
Если говорить о самом понятии “экономика знаний”, или экономике, базирующейся на знаниях, то оно возникло относительно недавно. Основателями экономики знаний принято считать ФА. Хайека, Й. Шумпетера и Ф. Махлу- па. Их учитель Л. фон Мизес писал: “Расцвет человеческого общества зависит от двух факторов: наличия интеллектуальной мощи выдающихся людей и способности этих и других людей сделать их идеологии приятными для большинства”14. Упоминание об этом понятии можно найти и в ранних работах П.Дру- кера15. Необходимо упомянуть также многочисленные работы, в которых обосновывается тезис, что основным источником экономического роста является научно-технический прогресс, в свою очередь основывающийся на новых знаниях.
Собственно экономика знаний появляется тогда, когда знание становится рыночным продуктом. Оно продается и покупается подобно тому, как покупаются и продаются обычные товары. Однако рынок знаний — существенно более сложное образование, чем классический рынок. Он требует наличия таких институтов, которые для функционирования обычного рынка не нужны. Более того, знание — необычный товар, торговля им приводит к нарушению обычных представлений о торговле как таковой. В связи с чем возникает вопрос о знании как собственности, поскольку для формирования экономики знаний, кроме всеобщего спроса на знания, необходимы многие предпосылки, особенно отношения собственности. Покупка (продажа), как известно, есть
595


Раздел 14
не что иное, как смена собственника, переход собственности из одних рук в другие. Обычно собственность на знания называется интеллектуальной собственностью. Проблема с собственностью возникает для отделимого, или так называемого кодифицированного знания. Для этого знания этой проблемы в явном виде нет, однако при определении рыночной цены на неотделимое знание возникают разного рода тонкости, некоторые из которых необходимо рассмотреть при анализе рынка квалифицированной рабочей силы16.
Рост социогуманитарного знания состоит в непрекращающемся диалектическом, диалогическом соперничестве научных традиций, в борьбе старых традиций с новыми и друг с другом.
Социогуманитарные традиции и совместимы, и познаваемы. Между ними осуществляется становящийся все более интенсивным и многосторонним интеллектуальный взаимообмен, напряженный диалог. Здесь, на пересечении разнородных сил, зарождаются, расцветают и гибнут значительно отличающиеся друг от друга социогуманитарные традиции. Именно здесь происходит интенсивное “скрещивание" теоретических языков и дискурсивных практик, их “гибридизация", размножение и распространение, ассимиляция одних традиций другими.
Нугаев Р.М. Проблема роста социогуманитарного знания / Р.М. Нугаев // Вопросы философии. — 2007. — № 8. — С. 60.
Проблема, знания как собственности тесно связана с авторским и патентным правом, которые оформились как общепризнанные международные институты лишь в конце XIX в. и с тех пор пребывают в стадии постоянного совершенствования. Особенно процесс совершенствования усилился в последние десятилетия в связи с переходом к обществу знания. Понятие “авторское право” является чрезвычайно широким и, вместе с тем тонким инструментом регулирования собственности в сфере так называемых “неосязаемых благ”, к которым относятся знания. Там, где знания публичны, то есть могут быть использованы всеми без каких-либо условий и ограничений, авторское право играет существенную роль. В частности, существует так называемое “неформальное авторское право”. Оно не регулируется национальным или международным законодательством. Мировое научное сообщество внимательно следит за тем, чтобы неформальное авторское право не нарушалось. Присвоение научных результатов строго осуждается, в какой бы скрытой и изощренной форме оно ни осуществлялось.
В этом контексте авторское право тесно связано со сложным и многоаспектным понятием “репутации”. Репутация получает рыночную оценку, в частности, в форме уровня заработной платы ученого, а также в форме спроса на труд ученого со стороны различного рода организаций. Авторское право на научные знания не играет решающей роли в экономике знаний. Оно важно для наращивания репутации, которая имеет рыночную цену. В этой связи необхо¬
596


Экономика знаний
димо отметить, что авторское право принципиально важно в сфере обращения художественных, музыкальных произведений, шоу-бизнеса, кинопродукции и компьютерных программ. Но оно не имеет прямого отношения к собственно экономике научных знаний, за исключением компьютерных программ17.
Для оформления права собственности на знания (особенно на изобретения и технологии) принципиальное значение имеет патентное право. Считается, что патентная статистика отражает производство фундаментальных знаний. В работе М. Портера и С. Стерна знания измеряются количеством патентов, различая национальные патенты и патенты, купленные в США. Последние считаются знаниями для мира, а первые — знаниями для своей страны. Обработка большого статистического материала показала, что скорость накопления знаний (годовой поток патентов) пропорциональна накопленным патентам в данной стране за весь период. Отсюда следует, что процесс концентрации производства знаний в наиболее развитых странах продолжается18.
Другой аспект этой работы в какой-то степени противоречит сложившимся представлениям, что знания переходят границы и позитивно влияют на исследования в других странах, особенно с общим языком или общими границами. Этот результат состоит в установлении отрицательной зависимости между международным объемом накопленных знаний и национальной продуктивностью исследований и разработок19. То есть мировые знания создают барьер для национальных разработок. Данное утверждение также свидетельствует о том, что происходит концентрация производства фундаментальных знаний в относительно небольшом количестве мировых центров.
Авторы этой работы делают попытку оценить влияние потока знаний, измеряемого патентами, на общую эффективность экономики. Как известно, эффективность инноваций, измеряемая, как правило, с помощью показателя общей продуктивности факторов, определяется интенсивностью внедрения инноваций, новых технологий, способов управления и пр. Патенты — это измерители фундаментальных знаний, которые, быть может, необходимо долго и с большими затратами преобразовывать в инновации. Поэтому в ряде эмпирических исследований достаточно достоверно была установлена положительная зависимость между общей продуктивностью факторов и затратами на исследования и разработки. Здесь же показана тоже положительная, но весьма слабая зависимость ТЕР от потока патентов20.
В работе В. Келлера21, базирующейся на данных по странам ОЭСР, включающих расходы на исследования и разработки и общую продуктивность факторов по отраслям обрабатывающей промышленности за определенный период, обосновываются два вывода: высокие технологии, затраты на создание которых сконцентрированы в пяти странах (США, Великобритания, Япония, Германия и Франция), распространяются на другие страны обратно пропорционально (физическому) расстоянию (с корректировкой на межконтиненталь- ность); скорость и величина диффузии технологий возрастают со временем22. Таким образом, имеются два противоположно направленных процесса. С од¬
597


Раздел 14
ной стороны, производство фундаментальных знаний концентрируется во все меньшем количестве мест. С другой стороны, распространение знаний, их использование для прикладных целей охватывает все большее количество мест. Это свидетельствует о возрастающей технологической зависимости стран мира от более развитых стран как монопольных производителей нового знания. Сегодня производство нового знания стимулируется развитием информационнокомпьютерных технологий. В связи с чем возникает проблема соотношения знания и информации, обусловленная информатизацией общества.
14.2. 	Информация и знание — факторы становления “экономики знаний”
Информация и знание тесно переплетаются, и часто информация является источником нового знания. Тем не менее, это разные вещи.
Эти два слова нередко употребляются как синонимы, хотя на самом деле различия между ними весьма существенны. Знания возникают в результате мыслительной деятельности человека, цель которой восприятие, осмысление, систематизация и интерпретация информации, то есть потоков зрительных, звуковых и других сигналов и сообщений со стороны предметов окружающего мира. Информация — это своего рода сырье для мыслительной деятельности человека, порождающей знание. В век электронных носителей информация — это нередко огромные базы данных, содержащие сведения о конкретных фактах, событиях, характеристиках и пр. Эта информация принимает вид знания, отчужденного от человека и перенесенного на отделенные от него носители с тем, чтобы в нужное время использовать его для получения нового знания.
Таким образом, знания неотделимы от человеческого сознания и являются продуктом мыслительной деятельности человека по проникновению его в суть явлений, фактов и событий окружающего мира. Знание может возникать в виде догадки, озарения или постепенного формирования мысли, образа или описания свойства предметов окружающего мира. В силу дискретности конкретного знания у людей возникает потребность обменяться им, передать другим людям или зафиксировать сам факт того, что событие или явление осмыслены и объяснены. Именно во время обмена, передачи или фиксации знания возникает информация как форма существования и сохранения знания. “Чаще всего, — говорит В А. Канке, — информация существует в языковой, текстовой или речевой форме. Но она может существовать также и в ментальной, и в факту ал ьной форме. В отличие от кантовской “вещи в себе” любой факт информативен постольку, поскольку он входит в состав науки, значит, выступает как интерпретированная сущность”23. Отметим, что до возникновения письменности человек был не только источником знания, но и носителем информации о накопленных знаниях — как личных, так и отчасти общественных. Знания
598


Экономика знаний
всегда ценились, а противоречия человеческой жизни нередко были связаны с их утратой.
Развитие письменности и появление первых отделенных от человека носителей информации сделали возможным гарантированное сохранение и преумножение знаний. Стало возможным разделение знания на два вида: кодифицированное знание, сохраняемое и передаваемое с помощью носителей в виде текстов, схем, рисунков и т. п., и знание, неотделимое от человека, а если и передаваемое, то от учителя к ученику. В литературе закрепилось также деление на явное (эксплицитное) и неявное (имплицитное) знание, а также на формализованное и неформализованное. Средства кодификации со временем совершенствовались: появились графики, формулы, таблицы, технические чертежи и др. Все это расширяло возможности запоминания (как бы создавало внешнюю память), коммуникации, передачи знаний в ходе обучения и быстрого наращивания их запасов. Выдающееся значение в передаче кодифицированного знания имела книга — концентрированный носитель огромного объема и плотного потока информации, из которой многие поколения людей получали знания о природе и развитии человеческого общества.
Переход к информационному производству возвращает человеку изначальную гармонию, когда нужно не огорчаться успехам и достижениям других людей, а радоваться им. Эта радость связана с тем, что информационное производство создает внешние выгоды для всей макросистемы, в которой оно осуществляется: здесь успех одного агента увеличивает функцию полезности других.
Информационный переворот в экономической науке связан с тем, что наступление информационной эпохи опрокидывает многие хорошо известные, привычные постулаты, отражающие реальность индустриального производства. Это значит, что мы находимся на пороге становления новой парадигмы, призванной отразить экономические законы эпохи информационных технологий, формирование которой происходит на наших глазах.
Нижегородцев Р.М. Метафизика экономической науки: на пороге информационного переворота /Р.М. Нижегородцев // XXI век: интеллект-революция : монография. — М. ; К. : Изд.- информ. центр НУГНС Украины, 2012. — С. 88—89.
Однако неизмеримо большие возможности для развития человеческого знания принесла революция в сфере носителей информации, в частности, появление электронных средств компактного хранения, передачи и обработки информации с помощью цифровых технологий. Появление быстро совершенствуемых компьютеров, устройств и программ компактной упаковки, быстрого поиска, доступа и считывания информации, создание локальных сетей, а затем и всемирной сети Интернет, мобильной телефонии, включение процессоров по обработке информации в многочисленные технические устройства, машины и оборудование положили начало процессу информатизации общества,
599


Раздел 14
то есть превращению информации в важнейший ресурс его дальнейшего развития. Каждый член общества оказался перед необходимостью научиться использовать информационный ресурс, управлять потоками информации путем овладения аппаратными устройствами и программными продуктами, отсеивать, отбирать полезную информацию и использовать ее в осмысленной, то есть опосредованной знанием, деятельности. Обильные и относительно легкодоступные информационные ресурсы сделали возможным не только прирост человеческого знания, но и значительно облегчили доступ к нему, расширили возможности передачи, распространения и использования знаний в самых различных сферах человеческой деятельности. По некоторым оценкам, 90 % всего объема знаний, которыми обладает человечество, было создано за последние 30 лет. “Третья волна начала совершенно новую эпоху — эпоху не массовых средств информации. Наряду с новой техносферой появляется новая инфосфера, и это будет иметь далеко идущие последствия во всех сферах жизни, включая наше сознание. Вместе взятые, эти перемены революционизируют наши представления о мире и наши способности его познания”24, — писал Э. Тоф- флер.
Таким образом, революция в сфере носителей информации сделала информацию важным ресурсом развития общества. Учитывая, что сама информация есть лишь форма и способ существования, хранения, передачи и обмена знаниями, можно утверждать, что появление информационно-коммуникационных цифровых технологий создало предпосылки и сделало возможным переход общества к такой стадии развития, когда значительная и постоянно растущая доля общественного богатства создается интеллектом человека, знания которого обогащают и делают более эффективным труд по преобразованию природных веществ в полезные продукты. Колоссальный объем накопленных человечеством знаний существует в основной форме огромных масс и потоков информации, которая обрабатывается и используется с помощью современных информационных технологий. Кроме того, есть немалый запас и неявных, то есть неотделимых от человека знаний, которые, как правило, не поддаются отчуждению и хранению отдельно от человека или групп людей, обладающих ими. Все вместе эти знания и соответствующие им информационные ресурсы выступают лишь важной предпосылкой общества знания, которое возникает с появлением экономики нового типа — экономики, основанной на знаниях. Не слишком противоречит такому подходу и взгляд, согласно которому информатизация общества явилась лишь первой стадией становления экономики знаний. Возможно, более глубокое исследование этого вопроса даст и более солидное подтверждение правоты такого подхода25.
В этом контексте напомним, что термин “экономика знаний” впервые был применен в 1962 г. американским исследователем австрийского происхождения Ф. Махлупом и в настоящее время используется для характеристики типа экономики, в которой знания играют решающую роль в создании общественного богатства и являются важнейшим фактором экономического роста и конкурентоспособности. Производство, распределение, обмен и использование
600


Экономика знаний
(потребление) знаний составляют основу экономики знаний в том смысле, что человеческая деятельность в этой сфере становится преимущественным источником общественного богатства и такой его части, как нематериальные активы. Не существует устоявшегося или общепринятого определения этого типа экономики, которое содержало бы все важнейшие его характеристики. Это связано с непознанной до конца природой знания, трудностями его оценки и измерения как самого знания, так и эффекта его применения. Поэтому заслуживает внимания объяснение сути “экономики знаний” исследователем В.Л. Макаровым: “Экономика знаний имеет три принципиальных особенности. Первая — дискретность знания как продукта <...>. Вторая особенность состоит в том, что знания, подобно другим общественным (публичным) благам, будучи созданными, доступны всем без исключения. И, наконец, третья особенность знания: по своей природе это информационный продукт, а информация после того, как ее потребили, не исчезает, как обычный материальный продукт”26. В свою очередь Г. Клейнер утверждает: “Экономикой знаний мы называем такое состояние экономики данной страны, при котором: а) знания становятся полноценным товаром; б) любой новый товар несет в себе уникальные знания; в) знание становится одним из основных факторов производства”27. А Л.М. Гохберг считает, что “экономика знаний — это экономика, основанная на интенсивном и эффективном использовании знаний”28. Таким образом, экономика знаний — это экономика, порожденная обществом, основанном на знании. Последняя есть результатом развития информационного мира.
14.3. 	Проблема “товара” в “экономике знаний”
Природу экономики знаний лучше всего можно понять с помощью анализа особенностей прироста общественного богатства, то есть роста стоимости на уровне отдельного товара и компании, а также путем выделения некоторых тенденций развития экономики в целом в направлении становления экономики знаний.
Стоимость товара в обществе знания может прирастать как вследствие применения известных факторов производства, так и за счет дополнительных свойств продукта и сопутствующих услуг, появляющихся вследствие целенаправленного применения знаний как нового фактора производства. Как правило, такое применение знаний происходит в виде поиска, тщательного отбора и реализации идей по улучшению качества и потребительских свойств товара, его экологических характеристик, повышению его надежности и расширению возможностей применения, учета запросов различных категорий потребителей, организации доставки, послепродажного обслуживания, увеличения гарантийных сроков, рекуперации после завершения использования и др. Получение таких “знаниевых” характеристик товара связано со значительными
601


Раздел 14
инвестициями компаний в активы, получившие название “неосязаемых активов”. Благодаря этим инвестициям компании, выпускающие на рынок товары со “знаниевыми” свойствами, то есть новаторские компании, получают несомненные конкурентные преимущества. В современных условиях подобная стратегия, ориентированная на преумножение неосязаемых активов и человеческого капитала, в первую очередь доступна транснациональным компаниям, которые, интернализируя факторы производства различных стран, имеют возможность выстраивать наиболее эффективную конфигурацию конкурентных преимуществ, формировать и диктовать свои стандарты, совершенствовать управленческие и маркетинговые технологии и производить, таким образом, товары с растущей долей обновляемых “знаниевых” свойств в расчете на глобальные рынки сбыта. На основе знания новые технологии и коммуникации, изменяют “мировой рынок, делая транснациональное производство и возможным и необходимым”29, — отмечает Э. Тоффлер.
Еще одна важная черта мира знания товарного общества заключается в том, что товаром, причем товаром особого типа, становится само знание. Это связано с некоторыми особыми свойствами знания. Соответственно с традиционным представлением о товаре, таковым является произведенный для продажи продукт, собственник которого продает его покупателю (потребителю) по рыночной цене — цене равновесия спроса и предложения, которая при этом не должна быть ниже предельных издержек. Когда речь заходит о товаре-знании, то, казалось бы, незыблемые экономические понятия — “произвести”, “собственник”, “продать”, “цена”, “потребить” и даже такие, как “капитал”, “инвестиции”, “активы”, “управление” и др., — применительно к знаниям теряют свои привычные очертания. Новое знание не может возникнуть, например, на конвейере, а является результатом (часто спонтанным) творческой мыслительной деятельности отдельной личности или хорошо скоординированной деятельности профессиональных исследователей30.
Сегодня условием и признаком успешности развития стран является наличие оснащенных оборудованием исследовательских центров и университетов, исследовательских подразделений компаний и других элементов научной инфраструктуры, обеспечивающих фундаментальный поиск и прикладные разработки в самых разнообразных областях. Создание и поддержание научного потенциала — вопрос долгосрочных и значительных затрат на развитие образования и науки, главным образом на развитие человека и его креативных способностей, на развитие человеческих ресурсов. В отличие от других товаров, тиражирование которых можно автоматизировать, сведя к минимуму участие человека, произвести знание без человека невозможно, а передача и возможность использования этого знания другими людьми — вопрос не тиражирования и продажи, а условий доступа. Тиражировать можно лишь материальные носители знания, точнее, носители информации об отчужденном знании, причем издержки такого копирования неизмеримо малы.
Знание, за исключением “неотделимого знания” или “знания кодифицированного”, но неотчуждаемого (секретного) по соображениям безопасности, по
602


Экономика знаний
своей природе является общественным (публичным) благом. То есть оно обладает свойствами неконкурентности и неисключаемости в использовании, другими словами, доступно всем. Потребление такого блага одним человеком (например, прочтение книги или прослушивание музыки) не исключает его потребление другими людьми, не ведет к исчезновению знания. Однако значительные внешние эффекты знания могут выступить причиной ограничения доступа других людей к знанию с целью заставить их компенсировать создателю знания понесенные им затраты или увеличить его доход. Это достигается с помощью активно утверждающихся в обществе норм относительно новой ветви права — права интеллектуальной собственности31.
' ч
Итак, категория человеческого капитала имеет гетерогенную, поли- у
мерную структуру. Человеческий капитал представляет собой неоднородный по структуре “ансамбль” активов, разнообразных по видам и формам воплощения в конкретной человеческой личности и общности. Его сущность проявляет себя на разных уровнях исследования. В зависимости от степени агрегирования объекта анализа производственных отношений он предстает как индивидуальный, коллективный и социальный человеческий капитал. Структура активов человеческого капитала свидетельствует о том, что в экономике, основанной на знаниях, он приобретает первостепенное значение и становится ключевым фактором воспроизводственного процесса. Выступая как синергический фактор производства в рамках отдельного хозяйствующего субъекта, в народнохозяйственном плане человеческий капитал выполняет функцию генератора социально-экономического развития.
Экономика знаний : коллект. монограф. / отв. ред. д. е. н., проф. В.П. Колесов. — М. : ИНФРА-М, 2008. — С. 153.
Особенно преуспевают на рынке компании, получившие на почве применения знаний определенные конкурентные преимущества. Стремление конкурентов сделать что-либо подобное (часто путем заимствования или имитации, то есть использования внешних эффектов знаний) заставляет инновационные компании применять разнообразный арсенал средств по защите приобретенных ими преимуществ. В этот арсенал входят патенты, технические стандарты, технические и коммерческие секреты (приемы неотчуждаемости знаний), ноу-хау, лицензии и другие средства, регулирующие порядок закрепления или возмездной переуступки права на использование знаний в соответствии с нормами права, регулирующего отношения в сфере интеллектуальной собственности. Целям защиты прав на интеллектуальную собственность служит также использование разработчиками инноваций торговых марок и брендов, благодаря которым совокупность вновь и вновь подтверждаемых новых “зна- ниевых” характеристик товара дает производителю возможность вводить наценку на свои товары, которая и означает признание рынком их возросшей стоимости32.
603


Раздел 14
Вследствие применения владельцами знаниеемких товаров, норм права интеллектуальной собственности технологические возможности безграничного (практически без издержек) доступа к знаниям и создания ситуации их изобилия не реализуются в полной мере. “Если создание прав интеллектуальной собственности исключает доступ других потенциальных пользователей, — пишут ПА, Давид и Д. Форэ, — имеет место расточительность”, ибо оно означает запрет доступа к знанию не только как потребительскому благу, но и как фактору производства, а следовательно, ограничение прогресса в области знания33. У знания, таким образом, появляется квазисобственник, институт которого может быть и позволяет решить проблему внешних эффектов, однако ценой усиления неравенства в доступе к знаниям, которое в условиях глобального мира принимает масштабы неравенства между странами, часто в виде высокотехнологичного цифрового неравенства. Кроме того, тенденция к росту “частного присвоения” результатов научного поиска может нанести вред обществу знания. Последнее обусловлено тем, что “чрезмерный охват патентами сферы использования знаний, касаются ли они науки о жизни или информации, может стать серьезным тормозом для исследований и инноваций. Напротив, распространение знаний открывает их для конкуренции между участниками рынка научных знаний”34.
Здесь авторы предупреждают авторов доклада об отрицательных последствиях чрезмерного распространения практики частного присвоения права на использование знания, временно ограничивающего его использование другими. Французский исследователь Ж. Азам считает разрушительным сам процесс превращения знания из бесплатного блага в товар, поскольку все более широко практикуемая система патентов превращается в систему раздачи “охотничьих билетов” для ТНК, используемых ими для извлечения сверхдоходов (например, выращивание высокоурожайных сортов трансгенного риса защищено 70 патентами). Знания деперсонифицируются, считает она, и вырываются из контекста социальных связей, превращаясь в инструмент рыночной трансформации общества в ущерб природе и ее биологическому разнообразию35. Однако здесь следует напомнить о полезности, без которой нельзя представить любую деятельность. “Имея дело с любыми факторами, в том числе с трудовыми и денежными, экономические субъекты ведут себя избирательным образом, то есть они одно предпочитают другому. Невозможно объяснить поведение людей без учета их предпочтений. Но как раз это и указывает на актуальность функции полезности”36, — говорит В А. Канке. Очевидно, это следует помнить, когда речь идет о знании как товаре.
Противоречие между свойством знания как общественного блага и частным характером его присвоения (хотя бы и упорядоченным с появлением права интеллектуальной собственности) делает весьма своеобразными и другие стороны рыночного распространения знания. Это касается, например, цены. Известно, что по отношению к товару-знанию применяются и приветствуются обществом дискриминационные цены в частности, для удешевления доступа к знаниям учебных заведений и других институтов общественного сектора37.
604


Экономика знаний
Особый смысл на “знаниевом” сегменте рынка приобретают такие понятия, как “репутация” и “доверие”. Например, сложившиеся процедуры научных публикаций, правила цитирования, сносок, указания авторов и источников, тщательных проверок научных сообщений и другие приемы в значительной мере исключают заимствование и присвоение результатов исследований и позволяют формировать в научном сообществе особую этику, неуклонное соблюдение норм которой обеспечивает высокую репутацию исследователей. Потребность в защите от воровства и фальсификаций давно вызвала к жизни и привела к превращению в системный инструмент рыночного регулирования и такую норму взаимоотношений на рынке знаний, как доверие, без которого обмен знаниями и сотрудничество в получении нового знания невозможны. Проблема доверия стала особенно острой с появлением виртуального пространства с повышенным уровнем анонимности участников общения, возможностями фальсификации идентичности и неконтролируемого ввода информации. Здесь, наряду с “доверием”, должен быть задействован принцип ответственности. Этот принцип в составе любой науки, в том числе и экономической теории, “призван обеспечить рост научного знания”38. Он должен в данном случае противопоставить различным заимствованиям и фальсификациям определенные правовые полномочия, что предполагает как глубокое понимание экономической теории, так и “применительно к экономике нацеливает на обеспечение экономической эффективности”39.
Особенность рынка знаний обусловливается тем обстоятельством, что знания вообще неоднородны с точки зрения возможностей рыночного распространения. Так, различают следующие формы знания: знания описательные (дескриптивные) о фактах и информации; знания процедурные, описывающие “как” или “каким образом”; знания объясняющие (экспликативные), раскрывающие “почему?”; знания поведенческие. Общее видение проблемы отражено в заключении доклада ЮНЕСКО: “Знание не может рассматриваться как товар наряду с другими <...>. Знание — это общественное благо: вопрос его товаризации должен быть рассмотрен самым серьезным образом”40.
Возникает вопрос: если знание может признаваться как товар лишь с весьма внушительным шлейфом оговорок и учетом особенностей, то может быть оно вообще не имеет отношения к рынку, а экономика знаний предполагает, что знание всего лишь дает новые свойства и улучшенные характеристики всем другим товарам? Именно так подходят к определению экономики знаний некоторые исследователи. По сути, такой подход вообще отрицает товарный характер знания и наличие рынка знаний.
В форме информационного товара, необходимого для усиления производительной мощи, знание уже является и будет важнейшей, а может быть, самой значительной ставкой в мировом соперничестве за власть.
Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / Ж.-Ф. Лиотар. — СПб. : Алетейя, 1998. — С. 20.
605


Раздел 14
Обоснованность такого подхода сразу исчезает, если учесть еще одну особенность знания: знание может состояться как таковое лишь тогда, когда оно используется (потребляется), то есть когда оно нужно другим, или, другими словами, когда на него предъявляется спрос. Всякое изобретение есть производство нового знания, и оно возможно только путем валоризации, то есть признания стоимостной оценки знания, произведенного ранее (например, путем создания спроса на новый продукт).
Сегодня в обществе производством, обменом и трансформацией знаний занято все больше и больше людей, и спрос на знания становится более значительным, чем когда-либо ранее. Это свидетельствует о том, что “инновация не существует сама по себе, она становится таковой, когда изобретение находит предпринимателя, который создает ему стоимость, пытаясь удовлетворить спрос со стороны общества”41.
Однако существенной характеристикой рынка есть спрос, и благодаря рыночному спросу знания, превращаясь в товар, доходят до своего потребителя и используются им либо для производства нового знания, либо, пройдя сложности инновационного применения, для производства новых изделий или услуг, “оплодотворенных” новым знанием. Всегда было немало гениальных открытий, которые не стали подлинным знанием, ибо не были востребованы и тем или иным способом использованы. И сегодня в инновации, то есть успешно примененные, а значит, проданные знания, преобразуется лишь малая часть произведенных знаний. Ведь “самый лучший механизм, придуманный человеком для распространения знания, — это рынок”42. Отчасти именно из-за нерыночного характера плановой экономики СССР стране не удалось создать механизм распространения относительно достаточно производимого знания. Попытки возложить задачу коммерциализации знаний на государство, то есть на чиновников, привели к технологической отсталости страны как в прошлом43, так это может быть и сегодня.
Таким образом, спрос на знание не только превращает его в товар но и делает возможным общественное признание самого существования знания. Общественное признание знания происходит только через рынок или его субституты (например, государственный заказ). С другой стороны, чем чаще на рынке в качестве товара появляются сами знания и знаниеемкие товары, тем больше проявляется информационная сущность самого рынка, тем очевиднее превращение рынка в информационный механизм, регулирующий генерирование, распространение и использование знаний миллионов независимых друг от друга людей.
606


Экономика знаний
14.4. 	“Экономика знаний” в реальности экономической деятельности
В современной экономике предпринимательская деятельность компаний является своеобразным товаром: бизнес можно купить или продать, можно нарастить его стоимость или, наоборот, довести его вследствие неумелого управления как результата незнания до потери ликвидности, то есть до банкротства и ухода с рынка. Оценка стоимости, или капитализация компаний, производится фондовым рынком по числу и стоимости акций либо в ходе сделок по слияниям и поглощениям, при которых также фиксируется цена приобретения.
В эпоху индустриального развития стоимость компании определялась величиной инвестированного в нее капитала, которая отражалась в бухгалтерских балансах в виде стоимости материальных и финансовых активов, оборотных средств и других показателей. С переходом к постиндустриальному развитию, связанному с инновациями, ростом услуг и удельного веса знаниеемкой продукции, капитализация фирм стала все чаще превышать стоимость ее материальных активов. Разница эта стала называться стоимостью нематериальных активов, величина которых показывает, во что оценивает рынок ассигнования компании в НИОКР, обучение работников, совершенствование управления, маркетинг и другие направления их деятельности. Сегодня эта разница весьма существенна. По оценке авторов книги “Невесомое богатство” шведских экономистов Д.Авдриссена и Р. Тиссена, средняя стоимость всех компаний, акции которых продаются на Нью-йоркской фондовой бирже, в 2,5 раза больше их объявленной балансовой стоимости. А рыночная стоимость компаний, действующих в сфере информационных технологий, в среднем десятикратно превышает их балансовую стоимость44. “В случае таких компаний, как БАР, материальные активы составляют лишь 5 % их стоимости”45.
В сфере бизнеса, связанного с высокоинтеллектуальными разработками и услугами (в частности, с производством программных продуктов), возник капитал, используемый по аналогии с физическим и финансовым капиталом, накопленным при формировании материальных и финансовых активов. Структура интеллектуального капитала компаний также была осмыслена не сразу и вызывает оживленные дискуссии до настоящего времени. Вызвано это противоречивым соединением сложной природы знания, источником которого являются интеллектуальные возможности и личный опыт людей, всегда формируемые в определенном социальном окружении, и тех способов, которые компания использует для применения знания. Здесь возникает вопрос: является ли компания владельцем знаний, если они формируются и отчасти хранятся в головах ее служащих? Другими словами, “может ли она использовать знания как ресурс для увеличения стоимости, если этот ресурс ей не принадлежит? Или она все-таки владеет им (хотя бы частично) или формирует условия для
607


Раздел 14
пользования так же, как если бы владела этим ресурсом?”46, — ставит проблему В .27. Колесов.
Ее решение содержится в феномене квазисобственности на знания, создаваемой искусственными инструментами права интеллектуальной собственности (авторское право, патенты, торговые марки и т. п.). Компания может претендовать на знания, фиксируемые этими нормами, как на свою собственность, в данном случае интеллектуальную собственность, ибо она на протяжении длительного времени инвестирует немалые средства в эти инструменты и регистрирует их общепринятым способом в приоритетном порядке. Используя “упакованные” таким образом знания в новых технологиях или продуктах, компания предохраняет себя от пиратского использования внешних эффектов этих знаний другими фирмами или уступает право их использования на возмездной основе.
Существуют и другие знания, накопленные запасы и генерируемые потоки которых компания также использует в своих целях. Они пребывают у служащих компаний в виде особого сплава неотделимых знаний, а также опыта, навыков и связей людей. Их называют “человеческими активами”, “человеческими ресурсами”. Возможно вообще не обременять себя строительством или покупкой зданий и других инфраструктурных объектов, составляющих большую часть материальных активов, а брать их в аренду. Поэтому в стоимости таких компаний доля материальных активов столь незначительна, а подавляющая их часть приходится на долю нематериальных активов. Кроме этого понятия, в литературе используются и другие термины, как, например, “неосязаемые активы” или “интеллектуальные ресурсы”. Однако наиболее проработан и часто употребляется термин “интеллектуальный капитал”. Существуют и другие знания, накопленные запасы и генерируемые потоки которых фирма (компания) также использует в своих целях. Они пребывают в виде особых неотделимых знаний, а также опыта, навыков и связей людей. Их называют “человеческими активами”, “человеческими ресурсами”, “человеческим фактором”, “человеческим капиталом”. Носителем такого капитала может быть отдельный человек, но чаще — коллективы людей. Если этот капитал по какой-либо причине длительное время не используется, то он подвергается обесценеванию, или эрозии.
Таким образом, нельзя ответить однозначно, обладают ли компании (фирмы) знанием, не является однозначным. Когда речь заходит о компании в обществе знания, главное заключается не в том, кто собственник, а в том, удается ли фирме организовать эффективное применение и тех и других знаний, то есть их координированное использование. “Недостатка в знаниях сегодня нет. Их можно получить практически отовсюду. Более того, знания не выходят из строя и не изнашиваются. Но в чистом виде знания стоят немного. Важно лишь то, что мы с ними делаем. Одни и те же знания бесполезны для одной компании, но приносят миллионы другой”47, — считают Д.Андриссен и Р. Тиссен.
Согласно другому подходу, интеллектуальный капитал представляет собой особое соединение человеческого капитала (интеллектуальные способности и навыки работников компании) и структурного капитала (связи с потребителя¬
608


Экономика знаний
ми, бизнес-процессы, базы данных, бренды и ИТ-системы). В соответствии с этим подходом, знания, которые не входят в человеческий капитал и которые фирма (предприятие) накапливает в виде собственных “знаниевых” ресурсов или активов, определяются как “структурный капитал”. При разработке методики оценки интеллектуального капитала компании структурный капитал разделяется на потребительский (клиентский) и организационный капитал. Отметим, что первоначальной задачей разработки этой методики было лишь научиться учитывать “скрытые” ценности, однако полученная в ходе разработки модель стала широко известной моделью управления знаниями с целью создания стоимости48.
Организационный капитал, в свою очередь, был подразделен на инновационный и процессный капитал. Одновременно различными исследователями были предложены и другие модели, системы мониторинга, индексы интеллектуального капитала, сбалансированные системы показателей и другие способы отображения информации о структуре интеллектуального капитала с целью более эффективного управления этим капиталом, но именно разделение капитала на инновационный и процессный считается наиболее удачной современной моделью, отражающей суть и структуру интеллектуального капитала. Понятия, предложенные основным ее разработчиком Л. Эдвинссоном (как и другие понятия, например, “интеллектуальное предпринимательство” или “организационное обучение”), широко признаются не только другими исследователями проблемы, но и менеджерами всех уровней современных компаний49.
Таким образом, предложенную Л. Эдвинссоном структуру интеллектуального капитала схематически можно представить следующим образом: интеллектуальный капитал разделяется на человеческий капитал и структурный; структурный на потребительский (клиентский) и организационный капиталы; организационный — на инновационный и процессный капиталы. Для характеристики человеческого капитала компании, как правило, используют такие показатели, как квалификационно-образовательная и возрастная структура персонала и его текучести, показатели объема продаж и добавленной стоимости на одного работника, уровень оплаты труда, продолжительность программ обучения и повышения квалификации и степень охвата ими персонала и др. Применяются различные процедуры периодической оценки деловых и профессиональных параметров персонала компании и мониторинга карьерного продвижения.
Структурный капитал, как уже отмечалось, объединяет в себе организационный капитал, то есть организационные и управленческие системы, технологии, технические и программные компоненты информационных систем, корпоративную культуру, бренды, патенты, исследовательские и учебные структуры, сети неформального общения и многое другое, с одной стороны, и потребительский (клиентский) капитал — с другой. Под последним понимаются взаимодействие с клиентами и потребителями, их доверие к товарному знаку фирмы, базы данных и другая информация о клиентах и потребителях, способность фирмы наладить интерактивный диалог с ними в ходе разработки и усо¬
609


Раздел 14
вершенствования продуктов, удержать клиентов, дифференцировать продукты и услуги в соответствии с запросами разных групп клиентов и др. Анализ отдельных элементов интеллектуального капитала компании показывает, что все они так или иначе связаны с высоким качеством человеческих ресурсов, креативностью персонала, способностью производить новое знание и эффективно применять его. Поэтому в стратегии управления современными компаниями центральная роль отводится управлению знаниями как набором способностей или компетенций персонала. Создание знаниеемкого продукта при таком “ресурсном” подходе, характерном для западных компаний, является конечным результатом их деятельности50.
' Таким образом, ключевыми факторами экономики знаний можно счи- '
тать усиление влияния научной и инновационной деятельности, образования, наукоемких и информационных технологий на экономику в традиционном, широком понимании этой категории, государство и общество, обретение ими качественно новых характеристик. Помимо уже отмеченного выше влияния экономики знаний на экономический рост, она оказывает позитивное воздействие и на другие агрегированные показатели экономического благосостояния страны, в числе которых: рост экспортного потенциала за счет увеличения “интеллектуальной составляющей" в структуре внешнеторгового оборота, в первую очередь экспорта ИКТ, образовательных и интеллектуальных услуг; сокращение производственных издержек благодаря формирующемуся единому информационному пространству; рост числа новых рабочих мест в сферах приложения интеллектуального труда.
Экономика знаний: коллект. монограф. / отв. ред. д. э. н.} проф. В.П. Колесов. — М. : ИНФРА-М, 2008. — С. 88.
V J
Другой подход к использованию интеллектуального капитала демонстрируют японские компании. Основной целью деятельности компании, согласно канонам японского менеджмента, является создание нового знания путем превращения неявного, персонализированного и трудно передаваемого знания в знание, материализованное в новом продукте и потому доступное всем. Для этого важно, чтобы фирма могла обеспечить взаимодействие явного, кодифицированного знания и знания неявного, неотделимого от человека и исследовательских групп, существующего в виде накопленного опыта, приемов и навыков. Только эффективное взаимодействие этих двух видов знания может обеспечить превращение неявного знания в знание, примененное в конкретном продукте. Такой подход получил признание как “спираль знаний”. Взаимодействие двух видов знания в этой модели предстает как цепь четырех последовательных превращений, названных авторами “социализация”, “экс- тернализация”, “комбинирование” и “интернализация”.
В ходе первого превращения — социализации — неотделимое знание передается от одного человека к другому (например, от мастера к ученику), то есть
610


Экономика знаний
преобразуется в знание неотделимое, но ставшее доступным другому человеку (другим людям). Знание “социализируется”, но еще не становится явным. Второе превращение — экстернализация — предполагает, что формируются основы неявного знания, и оно превращается в формализованное, явное и ставшее очевидным пока лишь для персонала данной компании. При комбинировании, — третьем превращении, формализованное знание превращается в более сложные и системные “порции” такого знания путем его стандартизации, составления технической документации, руководств и справочников. Знания, таким образом, становятся доступными для всех. Наконец, четвертое превращение, или интернализация, есть переход от явного, формализованного знания снова к скрытому и неявному. Это означает, что сотрудники компании начинают использовать явное и формализованное знание для накопления и углубления собственных скрытых и неявных знаний, для совершенствования своих приемов и навыков, формирующих совокупное ноу-хау компании51.
При различии в подходах к созданию нового знания, компания как создатель знания может состояться только при наличии приспособленной для этого структуры ее активов, в которых центральная роль отводится “неосязаемым” активам. При этом изменения в структуре активов современной компании серьезно изменяют саму суть компании или характер бизнеса. Вследствие этих изменений знания превращаются в ключевой ресурс бизнеса, целью которого становится налаживание, регулирование и эффективное поддержание процесса переработки знаний. Соответственно меняются не только организационная структура, но и характер управления компании. Во многих крупных компаниях мира сегодня существуют должности директора по управлению знаниями, расширяется значение подразделений по управлению персоналом и характер их деятельности, используются информационные системы управления, создаются исследовательские структуры, патентные отделы, хранилища знаний, аналитические подразделения, возникают неформальные сети общения, совершенствуются нормативные документы, регулирующие порядок использования знаний и стимулирования креативности персонала. Меняются и функции управления, поскольку оптимизация размещения ресурсов и использования традиционных факторов производства подчинена задаче эффективного применения знаний и продвижения на рынок знаниеемких продуктов. Появляется новая разновидность корпоративного управления — управление знаниями организации.
Несмотря на возросшее значение корпоративных баз данных и компьютерных архивов, как показывают исследования, сотрудники корпораций чаще всего получают знания и сведения от коллег по работе. Поэтому налаживание внутрикорпорационного обмена знаниями и интеллектуальное взаимодействие являются важнейшей задачей управления знаниями. Это взаимодействие осуществляется в основном в рамках неформальных сетей. “За последние десять лет <...> большую роль стали играть неформальные сети. Эти сети, охватывающие несколько рабочих процессов или связывающие программы разработки новой продукции, создают фонд уникального опыта, поддержива¬
611


Раздел 14
ют гибкость, инновационность и эффективность организации, сохраняют высокое качество ее продукции или услуг. Сотрудничество, существующее в неформальных сетях, приобретает все более серьезное значение для организаций, конкурентными преимуществами которых являются знания, инновации и способность к быстрой адаптации”52, — пишут Р. Кросс, С.П. Боргайти и Э. Паркер.
Неформальные связи в рамках социальных сетей позволяют компенсировать ограничения иерархически формализованных отношений и создать атмосферу творческого самовыражения и раскрытия индивидуальных способностей. Фактически такая атмосфера формирует новый, интеллектуальный тип персонала современных компаний, постоянно нацеленного на создание новой стоимости через реализацию новшеств, изобретений и инициатив в технологической, управленческой, маркетинговой и других сферах деятельности компании. Соответственно меняется и смысл деятельности менеджмента компаний: главными его задачами становятся развитие способностей сотрудников, содействие обмену знаниями, мобилизация интеллектуальных ресурсов для достижения целей компании. Факторами успеха менеджмента современных компаний выступают умение максимально вовлечь работников в работу компании, способность организовать систему обучения инновациям и эффективную систему вознаграждения за инновации, реализованные в интересах компании. Кроме того, в теории и практике управления выделяется его новая ветвь — управление знаниями, функцией которого является обеспечение роста стоимости за счет создания, приобретения, передачи, обмена и коммерциализации знаний. То есть выстраивания внутри компании единой цепочки элементов “знаниевого” прироста добавленной стоимости53.
В последнее время становится очевидным существование элементов управления знаниями и в отношениях между компаниями, в первую очередь высокотехнологичными. Это связано с тем, что одним из способов успешного ведения бизнеса сегодня наряду с конкуренцией становится создание стратегических альянсов, позволяющих усилить потенциал их участников за счет взаимодополняемости ресурсов, сокращения затрат и времени на разработку инновационных продуктов и расширения доступа к рынку. Учитывая свойство знания и информации не уменьшаться в процессе передачи, компании экономят на издержках по разработке новых технологий, а, объединяя знания, технологии, ноу-хау и опыт, вступают в партнерские отношения даже с конкурентами. Широко практикуются также альянсы с производителями дополняющей продукции, поставщиками, клиентами, производителями смежных отраслей54. Крупные компании формируют портфели стратегических альянсов, а сами стратегические альянсы стали предметом разнообразных аналитических моделей и стратегий развития компаний55. Это направление деятельности современных компаний становится возможным лишь в условиях высокого уровня профессионального и культурного развития их персонала, когда образованность и квалификация работников начинают включать и такие компетенции, как открытость новому, восприятие и терпимость к другим
612


Экономика знаний
культурам, умение помещать события и факты в более широкий (часто глобальный) контекст, умение работать в глобально организованных сетях кооперации автономных и удаленных друг от друга разработчиков интеллектуальных продуктов, поддерживать уровень доверия и репутации взаимодействующих компаний.
14.5. 	Специфика и особые черты “экономики знаний”
Переход к экономике знаний проявляется не только в возросшей на товарном рынке доле знаниеемких товаров и в появлении компаний — создателей знания с высоким удельным весом в активах интеллектуального капитала, но и в появлении ряда других черт и признаков, более или менее очевидных тенденций.
Это прежде всего высокая доля сферы услуг в производстве ВВП: в развитых странах — от 2/3 до 3/4. В США в сфере услуг сегодня работает более 75 % всех занятых, в ней сконцентрировано более 80 % работников умственного труда и 90 % работников высшей квалификации. Аналогичная ситуация в Великобритании, быстро приближаются к таким параметрам ряд других стран Европы. Наиболее заметна динамика таких отраслей сферы услуг, как образование, здравоохранение, наука, телекоммуникации, досуг и развлечения, компьютерные, финансово-банковские, инжиниринговые и управленческие услуги. Главным объектом внимания индустрии услуг является потребитель. Все чаще услуги либо направлены непосредственно на производство, передачу и использование знаний, либо оказываются насыщенными знаниями, информацией. Доминирование сферы услуг в экономике знаний симптоматично и с точки зрения взаимосвязи этой экономики с уровнем человеческого развития: она, как никогда раньше, приближена к человеку, который во всех измерениях развития оказывается в центре и играет ведущую роль в экономике знаний и как объект инвестиций, и как производитель, и как потребитель.
Ускорение темпов создания, накопления и использования знаний проявляется, в частности, в расширении систем образования и объема научных исследований. Интегральным показателем такого роста является отношение расходов на образование и науку к ВВП. Этот показатель для образования сегодня варьирует от 8,5 % в Израиле, 7,5 % в США и Южной Корее, примерно до 6,5 % в целом по странам ОЭСР. В середине 1990-х годов он составлял 5,4 %, т. е. вырос за 10 лет на 1,1 %. Благодаря увеличению финансирования вырос охват населения на всех ступенях образования, среднее образование в развитой части мира стало всеобщим, а высшее — превращается из элитного в массовое. В развитых странах доля взрослого населения, имеющего высшее образование, в период с 1975 по 2000 г. выросла с 22 до 41 %, то есть почти удвоилась57. Но и этот рост оказывается недостаточным для удовлетворения увелищеваю- щегося спроса, ибо количество рабочих мест, требующих вузовской квалифи¬
613


Раздел 14
кации, в этих странах растет опережающими темпами по сравнению с ростом общей занятости.
Повышение уровня образованности прямо влияет как на динамику экономического развития стран, так и на рост личных доходов людей. Проведенные ОЭСР исследования показали, что увеличение среднестатистического срока обучения жителей страны на 1 год (на что уходит иногда до 10 лет) повышает ее ВВП на 3—6 %. В США дополнительный год обучения увеличивает доход человека на 7 % , а разница в доходе обладателя диплома бакалавра по сравнению с выпускником средней школы, составлявшая в 1970 г. 24 % для мужчин и 82 % для женщин, достигла в 1998 г. соответственно 56 и 100 % . Заработная плата выпускника вуза на первой работе в 2000 г. была на 70 % выше, чем выпускника средней школы, а времени на поиск работы уходило в 2 раза меньше58. В Украине, СНГ наблюдается аналогичная картина, хотя рынок труда после рыночной трансформации еще окончательно не структурировался, а статистическое наблюдение его пока не дает возможность сделать надежные количественные оценки.
Распространение сетевых структур и вхождение их в основу общества придают развитию бифуркационный характер, создают риски возрастания хаотичности связей и конфликтности. Учитывая глобальный характер формирования разнообразных сетей, эти риски приобретают всеобщее значение. Вместе с тем происходят существенные изменения в самой природе человека и его интеллекте. Современный человек, работающий, например, в Интернете, пользуется не только информацией, хранящейся в его мозгу, но и информацией, сосредоточенной в различных библиотеках, которую он извлекает так же легко, как из своего мозга. Собственно, теперь его мозг состоит из органической части, находящейся в голове, и неорганической части, неорганических клеточек мозга, рассредоточенных по всему земному шару и соединенных с органическими клеточками мозга сетевыми структурами Интернета.
Гриценко АЛ. Интеллект постчеловека / А.А. Гриценко // XXI век: интеллект-революция : монография. — М. ; К. : Изд.- информ. центр НУГНС Украины, 2012.— С. 100.
Сравнимый эффект на динамику экономического развития оказывают и усилия по развитию науки. Страны ОЭСР ежегодно расходуют на исследования и разработки в среднем 2,2 % своего ВВП, или более 80 % мировых расходов. Это обеспечивает их лидерство в разработке перспективных технологий, а встроенность научной инфраструктуры в инновационные системы позволяет достичь высокой отдачи этих затрат. В настоящее время на страны ОЭСР приходится 98 % регистрируемых в мире патентов. По некоторым оценкам, прирост числа патентов и авторских свидетельств на 1 % позволяет добавить к темпам экономического роста 0,9 %59. Современный экономический рост все более ассоциируется с процессом накопления знаний и умением производительно их использовать; об этом свидетельствует тот факт, что почти 2/3 сово¬
614


Экономика знаний
купной добавленной стоимости развитых стран сегодня приходится на отрасли, основанные на знаниях.
Одним из важнейших признаков экономики знаний является революция в информационно-коммуникационной сфере. Она привела к увеличению мощности вычислительной техники, снижению стоимости передачи информации и интеграции вычисления и телесвязи на базе цифровых технологий. В первое десятилетие XXI в. темп изменений еще более ускорился, постоянно расширяются доступ к информации, возможности производства, хранения, передачи и применения знаний. Прогресс в технологиях снизил издержки и практически нейтрализовал физическое расстояние как барьер для общения, однако упорное продвижение стран-лидеров к цели получения нанотехнологий обещает еще более значимые достижения60.
Синонимом общества знания нередко выступает термин “сетевая экономика”, отражающий феномен появления института нового типа в сфере производства и использования знания в виде неформальных сетей.
Наряду с отношениями иерархической соподчиненности в компаниях и в экономике в целом выстраиваются горизонтальные интерактивные неформальные связи, устойчивый характер которых позволяет повысить уровень доверия во взаимоотношениях и снизить трансакционные издержки. Различают корпоративные и персональные сети. И те и другие можно представить в виде неких виртуальных клубов общения, однако корпоративные сети, то есть сети взаимоотношений в виде огромного потока электронных бизнес-сообщений, могут представлять собой внушительную виртуальную надстройку над организационной структурой фирмы. “Проследите поток электронных сообщений, и вы сумеете проследить кластеры знаний и власти внутри компаний. Это очень просто, достаточно определить, кому адресованы самые важные электронные послания”61, — отмечает Л. Эдвинссон. Некоторые корпоративные сети с самого начала создавались как интернет-компании, в которых много тысяч участников, чьи акции котируются на фондовых рынках и которые сами могут быть реальным объектом сделок купли-продажи или слияний и поглощений.
Персональные сети также представляют собой виртуальные клубы общения, то есть сообщества с налаженными каналами общения, обмена опытом и знаниями, которые могут иметь по этой причине вполне реальный потенциал коммерческой ценности. Наряду с неформальными сетями общения Интернет позволяет применять сетевые технологии общения и для традиционных видов предпринимательской деятельности с целью перевода отдельных стадий или операций бизнеса на экономичные способы их осуществления. Примером такого применения могут служить Е-торговля, Е-банкинг, логистические сети, электронные биржи и пр.
Интерактивность, то есть взаимодействие — главное свойство сетей, этих современных форумов общения, и использование этого свойства в принципе возможно сегодня в любых видах человеческой деятельности. Размещение знаний в сети и ускорение с их помощью обработки информации ведет к появ¬
615


Раздел 14
лению мощных систем управления знаниями в интересах бизнеса, научных и правительственных организаций62. Управление знаниями с помощью сетевой организации их производства и использования (например, в интересах бизнеса, или с точки зрения отдельной компании) представляется весьма удобным способом дифференциации знаний с целью выстраивания и отлаживания тонкой системы подключения компании к безграничным ресурсам знаний.
Учитывая, что значительная часть накопленных компанией знаний, то есть структурного капитала, носит имплицитный, неявный характер и по этой причине не может иметь свойств общественного блага, а тем самым и возможности быть распространенным универсальным образом, то обмен знаниями в рамках сетевого взаимодействия такой компании с подобными ей дает последним возможность частично использовать такое знание, как некое коллективное благо. В данном контексте знание нередко называют “сетевым благом”. К тому же компании охотнее помещают в сети (а часто просто в своих интересах) и знания явные, или кодифицированные, но защищенные инструментами права интеллектуальной собственности, если это открывает новые возможности продвижения на рынок новых знаниеемких товаров. В известном смысле “сети знаний” смягчают противоречие между свойствами знания как общественного блага и искусственными инструментами частного присвоения внешних эффектов явного знания, а также расширяют для участников сетей доступ к неявным знаниям, делая их коллективным благом, использование которого резко повышает эффективность применения знания. “Для того, чтобы справиться с крупными проблемами и максимально использовать собственные интеллектуальные активы, — ряд компаний использует форму самоорганизующейся сети <...>, где сила взаимосвязей так велика, что даже незначительное число членов — независимых профессионалов команды (8—10 человек) — может в сотни раз увеличить когнитивные способности организации”63.
Становление экономики знаний возможно лишь при условии формирования и эффективного функционирования в странах, стремящихся создать такую экономику, национальных инновационных систем. Это условие вытекает из самой природы главного ресурса экономики нового типа — знания. Знания имеют свойство быстро обновляться, быть основой появления нового знания и вследствие этого быстро устаревать. Товаром, или предметом рыночного спроса в чистом, а чаще всего в материализованном виде, становится, как правило, новое знание, которое, будучи примененным в производстве нового товара или услуги, обеспечивает их улучшенные характеристики и создает при этом новую стоимость. Другими словами, чтобы знание было использованным, нужно, чтобы имело место превращение знания в новшество, появление инновации.
Инновация не возникает спонтанно, она появляется в результате целенаправленного действия достаточно большого количества людей в условиях достаточно благоприятной среды. Экономика знаний — это экономика, постоянно генерирующая инновации, то есть обеспечивающая непрерывный процесс превращения нового знания в новые товары и услуги. Это не просто экономи¬
616


Экономика знаний
ка, обеспечивающая прирост чистого знания в результате деятельности развитой системы науки и образования. Хотя фундаментальные знания, возникающие в результате такой деятельности, тоже необходимы и важны, определяющим признаком экономики знаний является ее способность создать на основе знания новую стоимость, обеспечить на ее основе рост благосостояния и тем самым сделать знания основным фактором экономического роста и обеспечения конкурентоспособности экономики. Достигается это только путем превращения знания в инновации, для чего необходимы высокий уровень развития человеческого капитала, наличие национальной инновационной системы (НИС), направленность экономической политики страны на укрепление ее инновационного потенциала.
Вместе с вырастающими на этой основе социальными институтами и детерминирующими их функционирование механизмами, правила этой группы приводят к возникновению цивилизаций, появление которых можно отсчитывать от того момента, когда компонент управленческой деятельности, а также деятельности по контролю, выработке и трансляции соответствующих знаний и информации выделяется из общей структуры суммы технологий и приобретает относительную самостоятельность, приводящую в конечном счете к созданию правовых и политических институтов, прежде всего государства. В этом смысле мы можем сказать, что такие разные в этническом, историческом и социокультурном отношении страны, как США, Япония, Россия, Малайзия и Китай, находятся примерно на одном и том же цивилизационном уровне.
Ко второй группе относятся правила, характеризующие специфику технологической и любой другой надстраивающейся социальной деятельности, зависящей от этнических, религиозных, исторических, художественно-эстетических и других особенностей данного социума, включая условия природной окружающей среды, влияющей на поведение, одежду, типы жилья и так далее. Эта группа правил детерминирует то, что обычно называют культурой, то, что выражает и закрепляет результаты социально-исторической биографии социума. Упоминавшиеся выше страны идентичны в цивилизационном отношении, но обладают различными устойчивыми культурами.
Ракитов А.И. Регулятивный мир: знания и общество, основанное на знаниях / А.И. Ракитов // Вопросы философии. — 2005. — № 5. - С. 90.  * •Для функционирования национальной инновационной системы необходимо:
• наличие фундаментальных исследований по широкому спектру научных направлений, а следовательно, наличие инфраструктуры “большой науки” и финансирование, достаточное для оснащения научных центров современным оборудованием и достойной оплаты труда исследователей;
• наличие разветвленной сети прикладных исследований, в том числе в учреждениях фундаментальной науки, обеспечивающих трансформацию ре-
617


Раздел 14
зультатов фундаментальных исследований в новые технологии и материалы. С этой целью во многих странах в последнее время создаются центры трансфера технологий, научные парки, наукограды, особые экономические зоны, исследовательские центры корпораций и другие структуры, задачей которых является подготовка продуктов с потенциальным рыночным спросом;
• подготовка кадров для инновационного менеджмента и предпринимательства, обучение основам коммерциализации персонала научных подразделений, развертывание программ повышения квалификации, обучение проектному управлению, подготовка “команд сопровождения” инновационных проектов из участвующих в их разработке студентов и персонала фирм и другие инициативы со стороны образовательных структур;
• создание государственных и частных фондов финансовой поддержки “стартапных” проектов и венчурных фондов по финансированию рисковых проектов;
• стимулирование государством компаний по осуществлению инновационных проектов и программ, в частности, посредством гибкого налогообложения;
• приоритетное внимание вопросам инновационного развития, поддержки инновационной инфраструктуры, региональных инициатив, кластеров инновационных предприятий, альянсов высокотехнологичных фирм и их сетевых взаимодействий в экономической политике и при разработке долгосрочных программ экономического развития64.
В украинской экономике пока еще не образовались все указанные выше элементы НИС, а отдельные звенья действуют не в полную силу. Многие отрасли (в том числе сырьевые), а также регионы инновационной активностью практически не охвачены. В инновационной политике сохраняются укоренившиеся еще с советского периода ведомственные различия и подходы. В общественном сознании не преодолен стереотип мышления, согласно которому наука должна обеспечить технологические разработки, а предприятия — внедрить их. Рынок и частный интерес как главная движущая сила инноваций общественным сознанием пока не признаются, хотя недавняя история других стран полна примеров того, как многие блестящие технологические разработки не стали инновациями, то есть не вышли на рынок лишь по причине недостаточного внимания к инновационным маркетинговым технологиям или бизнес-моделям по продвижению знаниеемких товаров на рынок. Поэтому необходимы более интенсивные меры, которые способствовали бы осознанию и формированию в широких слоях общественности понимания того, что переход на инновационный путь развития требует включения этих сил, а также взаимодействия бизнеса и научно-образовательного сообщества при широкой и разнообразной поддержке государства, в первую очередь на региональном и местном уровнях. Хотя отдельные элементы развития событий в таком направлении уже образовываются.
Общественное развитие в направлении формирования экономики знаний по-новому поднимает вопросы организации образования и учета императивов
618


Экономика знаний
рынка образовательных услуг. В результате усилий общества по расширению доступности образования в предшествующие десятилетия во многих развитых странах был обеспечен переход ко всеобщему среднему образованию, хотя и в этих странах еще много функционально неграмотных людей. Всеобщее среднее образование породило массовый спрос на высшее образование, и по этой причине оно за последние 25 лет стало массовым, охватывая в ряде стран до 60 % населения соответствующей возрастной категории. При этом доминирующей концепцией организации систем образования стала концепция пожизненного образования, гибко сочетающая базовое образование молодежи и периодические программы обучения взрослых (программы дополнительного образования). Последние, наряду с университетами, все чаще обеспечиваются институтами неформального образования, корпоративными и другими структурами.
Базовое образование на ступени высшего образования также характеризуется изменениями, в том числе вызванными необходимостью гибкого приспособления к требованиям рынка труда, включая изменения в содержании образования (приоритетность практико-ориентированных программ), в структуре (в основном переход к более гибкому двухуровневому образованию), в технологии и организации обучения (индивидуальные траектории обучения, упор на самостоятельную работу студентов, усиление исследовательской составляющей обучения, применение компьютерных технологий в организации учебного процесса, в том числе технологий дистанционного обучения, сочетание обучения с работой и др.), в финансировании (рост частного финансирования) и др. Ускорились темпы интернационализации образования, что отражается в беспрецедентном увеличение числа иностранных учащихся, филиалов и кампусов университетов в других странах, увеличении предложения услуг международных программ дистанционного обучения, совместных и франчайзинговых программ, в росте мобильности студентов и преподавателей.
В разных странах эти изменения имеют различные масштабы и разную степень интенсивности, однако характеризуются общими тенденциями, которые вполне соотносятся с изменениями параметров экономики знаний. Рост численности обучающихся и показателей степени охвата обучением на всех ступенях системы образования соответствует росту потребности экономики знаний в образованных людях и квалифицированных кадрах. Качественные изменения отражают новые подходы к пониманию образованности: на выходе каждой ступени системы образования нужны не просто носители чистых знаний (к которым применимо образное сравнение с сосудом, наполненным знаниями, по принципу “вложим все, что знаем сами”), а люди, которые обладают знаниями и компетенциями, достаточными для их немедленного применения, и способны их постоянно обновлять и совершенствовать в соответствии с логикой развития экономики знаний, главное свойство которой — генерировать новое знание и на рыночной основе обеспечить его применение65.
Экономика нового типа формирует и новые, соответствующие ей рынки, в том числе рынок труда. Появление в недрах экономики промышленного типа
619


Раздел 14
высокотехнологичных отраслей и компаний, формирование сектора информационно-коммуникационных технологий, постепенный рост удельного веса станков и оборудования, оснащенных процессорами и высокотехнологичными исполнительными инструментами на традиционных предприятиях, еще в предыдущие два-три десятилетия значительно изменили структуру рабочей силы, повысив удельный вес инженерно-технического персонала и рабочих высокой квалификации. Одновременно или с небольшим лагом во времени происходили кардинальные изменения в оснащенности, организации и эффективности офисного труда, труда проектировщиков, дизайнеров, конструкторов и других отрядов работников высокоинтеллектуального труда, а также характера деятельности управленцев. В общем виде все эти изменения связаны с более интенсивным применением накопленных знаний, возросшими возможностями доступа и обработки информации, включением интеллекта и творческих способностей в исполнение рутинных операций и функций.
Один из первых методологических подходов в исследовании инновационных процессов в экономике знаний — концепция “рассеянного знания", сформулированная Нобелевским лауреатом по экономике Ф. Хайеком. Центральный пункт этой концепции — представление о рынке как об особом информационном устройстве, осуществляющем выявление, использование и координацию знаний миллионов не зависимых друг от друга людей. Конкурентный рынок позволяет минимизировать неизбежную асимметрию этой информации, а также обеспечить синтез предельно конкретного знания (практические навыки и умения, мастерство, профессиональные приемы и привычки) с предельно абстрактным. Сгустки абстрактной информации — цены — позволяют каждому экономическому агенту получить оценку своих специфических знаний. Практическим следствием этих методологических положений является вывод о необходимости усиления государственной ответственности за развитие фундаментальной науки и человеческого потенциала, за формирование системы институциональных сигналов, поощряющих инвестирование в создание и тиражирование нововведений, за устранение монопольной практики и поощрение конкуренции.
Экономика знаний: коллект. монограф. / отв. ред. д. э. н.,
проф. В.П. Колесов. — М. : ИНФРА-М, 2008. — С. 55—56.
Все это, наряду с возросшими масштабами научных исследований (в том числе в крупных корпорациях) и расширением выпуска специалистов университетами и другими учебными заведениями, привело к значительному росту удельного веса работников умственного труда, общему повышению уровня интеллектуальной подготовки и культурной зрелости совокупной рабочей силы развитых стран, постепенному формированию творческого потенциала, соответствующего потребностям перехода традиционной экономики к экономике знаний.
620


Экономика знаний
Существует и другая сторона высокоинтеллектуальной части трудовых ресурсов — ее способность в условиях глобального общения и относительно низких издержек международных перемещений формироваться как глобальный рынок высокоинтеллектуального труда. Преимущественно инновационный тип экономического развития практически всех стран ОЭСР формирует в них повышенный спрос на исследователей и высококвалифицированных специалистов. Значительно более высокий уровень оплаты труда, хорошая оснащенность научных лабораторий и более комфортный общий уровень проживания в этих странах побуждают молодых специалистов мигрировать в надежде на лучшие перспективы карьерного роста. Нередко талантливых молодых людей вербуют еще на студенческой скамье. Так складывается устойчивый феномен “утечки умов”, весьма выгодный для принимающих стран и крайне неблагоприятно воздействующий на экономику покидаемых стран66.
Возрастающая роль знания в экономике, становится проблемой политического значения и, следовательно, объектом пристального внимания государства. Масштабы этого внимания и усилий, направленных на повышение роли знания в экономике, стремительно растут. Многие страны, выстраивая стратегию своего развития, в ее основу кладут программы усиления интеллектуального потенциала путем развития образования и расширения НИОКР, содействие компаниям по укреплению их интеллектуального капитала и поддержке инновационного малого и среднего бизнеса. Это является наглядным свидетельством понимания того, что “использование знаний умножает результаты хозяйственной деятельности гораздо более эффективно, чем применение любого другого производственного фактора”67. В известном смысле меняется характер воздействия государства на экономику, направленность вектора его экономической политики. Подобное изменение характерно, например, для Европейского Союза, страны которого при достаточно высокой степени скоординированности их экономической политики разрабатывают и осуществляют разнообразные программы расширения НИОКР, в том числе путем создания технополисов, модернизации и гармонизации образования (“Болонский процесс” и др.), разработки и использования информационных технологий и инфраструктуры, и особенно инноваций.
Связанный с высокими рисками инновационный бизнес требует особо тщательных и разнообразных мер со стороны государства по его стимулированию, а преобладание малого и среднего бизнеса в сфере инновационного предпринимательства делает настоятельно необходимыми меры по совершенствованию институциональной среды и антимонопольного законодательства. При этом важно найти меру и адекватные формы поддержки инновационного бизнеса со стороны государства. Опыт многих стран показывает, что прямая адресная поддержка со стороны государства отдельных фирм, в силу свойственных ему, как общественному институту, изъянов (“провалов государства”), не всегда оказывается эффективной. Нужны более гибкие формы государственно-частного партнерства, в частности, связанные с созданием фондов, агентств и других институтов развития, которые в статусе частных неприбыльных корпора¬
621


Раздел 14
ций трансформировали бы функции прямой финансовой государственной поддержки в разнообразные услуги (юридические, информационные, образовательные, рекламные, по трансферу технологий, сертификации, содействие в участии в выставках, обмен опытом, организация сотрудничества с НИИ и университетами и т. д.), направленные на поддержку и сопровождение бизнеса. С выполнением этой новой сложной функции государство должно сопрягать политику развития банковской системы и финансовых институтов и рынков. Большое значение имеют также расширение и модернизация экономического и управленческого образования с целью подготовки современных кадров управленцев68.
Экономика знаний по мере своего становления формирует новый тип взаимодействия с экономиками других стран. Интернационализация экономик, их взаимодополняемость, взаимопроникновение и взаимосвязь, наряду с глобальными масштабами демонстрирует и другие новые черты. Свойство знания быть изначально общественным благом придает ему в некоторых случаях масштаб глобального общественного блага, в то время как применение норм права интеллектуальной собственности ограничивает эффект применения знания в международном масштабе, порождая подчас негативные социальные и политические последствия (например, сдерживая применение дорогостоящих эффективных лекарств для лечения опасных болезней). Информационное неравенство не ослабевает с переходом к цифровым технологиям и вряд ли сократится с развитием нанотехнологий.
Прогресс в информационно-коммуникационных технологиях значительно ускорил процесс глобализации мировой экономики (в частности финансовые потоки), однако способность к согласованию, гармонизации и международному регулированию международных экономических отношений, если и растет, то несопоставимо медленными темпами. Ускоряя темпы экономического развития индустриальных стран, экономика знаний объективно создает предпосылки отставания других стран, углубления разрыва в уровнях развития и, следовательно, глобальных противоречий. Свободная циркуляция информации и возможность неограниченного доступа к знаниям в условиях существования таких противоречий могут стать причиной использования знаний во вред человеку, повышения уровня террористических угроз, соблазнов установления сфер влияния или доминирования в хрупкой системе геополитического равновесия.
С точки зрения учета возможности модификации внешнеэкономических связей под влиянием роста значения знаний для разработки экономической политики той или иной страны важно понимание возможности такого последствия, как изменение концептуальных подходов и конфигурации факторов конкурентоспособности стран. Конфигурация факторных преимуществ страны, успешно продвигающейся путем создания общества знания, начинает отличаться от структуры факторов, формирующих конкурентоспособность индустриально развитой страны. Это связано с изменением структуры стратегических активов компаний, формирующих костяк национальной экономи¬
622


Экономика знаний
ки. Результаты деятельности таких компаний все больше зависят от эффективности использования ими своих нематериальных активов или интеллектуального капитала и его составных частей — человеческого и структурного капитала, — другими словами, от умения компании эффективно управлять персоналом, “знаниевыми”, информационными и организационными ресурсами, возможностями отношений с партнерами и клиентами, от репутации компаний, их инновационной культуры, способности реагировать на постоянно меняющуюся конкурентную внешнюю среду.
Приобретая лидирующие позиции по использованию отдельных элементов или сегментов интеллектуального капитала, компании создают новую стоимость, нередко формируя своеобразные цепочки создания стоимости. При этом они также могут снижать издержки за счет эффективного комбинирования сегментов (например, за счет выгодной локализации отдельных стадий превращения знания в продукт или интернализации внешних ресурсов, приобретаемых, в частности, через технологические альянсы или наем высококвалифицированных зарубежных специалистов). В такую стратегию вовлекаются сотни и тысячи мелких высокотехнологичных производственных и сервисных фирм. Эта стратегия позволяет компаниям ведущих стран формировать более высокий уровень конкурентоспособности на глобальных рынках. Так формируется, по терминологии ЮНИДО, “верхний путь” к конкурентоспособности. Компании, которые, развивая и не используя возможности применения знаний, технологий и инноваций, полагаются на привлечение инвестиций (в том числе иностранных) в расчете на удешевление применения трудовых и природных ресурсов, стремятся таким образом выстроить конкурентные позиции традиционного типа, идут, по этой же терминологии, по “нижнему пути” к конкурентоспособности. Конкурентоспособность стран, соответственно, складывается в зависимости от того, какого типа компании доминируют в ее экономике. Не исключено, что постоянно совершенствуемые методики подсчета известных международных индексов конкурентоспособности стран в недалеком будущем под влиянием этих изменений также будут пересмотрены, что сделает необходимым внесение изменений в разрабатываемые правительствами стратегии социально-экономического развития69.
Переход к экономике знаний по необходимости поставил вопрос об измерении степени продвижения путем к такой экономике. Сложившиеся к моменту завершения формирования индустриальной экономики системы бухгалтерского учета, статистического наблюдения и национальных счетов не отражают всех последствий выдвижения знания на позиции главного ресурса экономического развития, а иногда дают просто искаженную картину. Поэтому существует необходимость разработки общепризнанной системы показателей развития общества знания, как и экономики знаний.
623


Раздел 14
14.6. 	Рынок знаний
В экономике знаний утвердилось понятие “рынка знаний”. Он представляет весьма сложное образование, состоящее из совокупности институтов, которых либо не существовало раньше, либо они выполняли другие функции. К ним можно отнести: посреднические фирмы, соединяющие производителей знаний (НИИ, университеты) с их потребителями; инновационные менеджеры; юридические фирмы, организующие процесс оформления интеллектуальной собственности на стадиях ее возникновения, передачи и других трансформаций; инкубаторы для выращивания инновационных фирм; технопарки; биржи, торгующие знаниями; венчурные фонды и другие типы фондов для финансирования производства знаний; инновационные зоны; выставки; научные музеи; центры трансфера технологий; центры переквалификации кадров.
Процесс формирования институтов рынка знаний далек от завершения. Он происходит параллельно с рядом других процессов, тесно связанных с экономикой знаний, и более широко — с обществом знания. Речь идет, в частности, о новых формах образования, в том числе высшего образования. Это и дистанционные технологии, и корпоративные университеты, и образование в течение всей жизни70.
Если говорить о рынке неотделимого знания, то речь идет о рынке квалифицированной рабочей силы — носителя этого неотделимого знания. Современный рынок рабочей силы — это весьма сложно организованный институт, который формируется в течение длительного времени. Именно этот рынок определяет спрос на услуги образовательного сектора. Компонентами общего рынка рабочей силы являются биржи труда, информационные агентства, региональные рынки, глобальные рынки квалифицированных специалистов, трудовые контракты и посреднические “хэдхантинговые” фирмы. За каждым из перечисленных компонентов стоят сложно устроенные образования. Остановимся на наиболее современных формах, соответствующих формирующемуся обществу знания.
К ним относятся глобальные рынки, появляющиеся с неизбежностью, ибо мобильность факторов производства (рабочей силы и капитала) повышает эффективность и мировой экономики, и национальных экономик. Как известно, процесс перемещения рабочей силы из страны в страну приобретает все более масштабный характер. Рабочая сила используется там, где она наиболее нужна, что эффективно с чисто экономической точки зрения. При этом возникает много побочных, часто весьма серьезных проблем (расовых, религиозных и пр.). Достаточно посмотреть на последствия миграционных процессов в Европе, между Мексикой и США. Тем не менее, рынок рабочей силы становится все более интегрированным, глобальным. Все это в полной мере относится и к рынку наиболее квалифицированной рабочей силы — ученых и специалистов, хотя масштаб этого рынка уступает масштабу рынка специалистов массовых профессий. Созданы и функционируют специальные институты, поддерживающие такие рынки.
624


Экономика знаний
Один широко используемый подход обособляет знание от данных и информации. Данные обычно описываются как состоящие из дискретных, вырванных из контекста единиц — например, “300 акций”. Когда эти данные помещаются в контекст, они становятся информацией — например, “мы располагаем 300 акциями фармацевтической компании X”.
Когда же информация вписывается в конфигурацию более широких паттернов более высокого уровня и увязывается с другими паттернами, мы получаем то, что называется знанием, например, мы располагаем 300 акциями фармацевтической компании X, биржевые котировки которых поднялись на два пункта, но индикатор сил рынка низок, и, вероятно, Федеральная резервная система повысит процентные ставки.
Тоффлер Э. Революционное богатство / Э. Тоффлер, X. Тоф- флер. — М. : ACT : ПРОФИЗДАТ, 2008. — С. 150.
В качестве примера можно привести мировой рынок молодых специалистов, получивших степень доктора философии в сфере социальных наук (в том числе экономики) в различных университетах мира. Ежегодно в первую неделю года в одном из городов США собираются несколько тысяч соискателей и работодателей со всего мира. Непосредственному контакту работника и работодателя предшествует подготовительная работа, которая достаточно хорошо формализована. Через специальный Интернет-сайт ищущий работу предлагает себя десяткам работодателей, после чего получает приглашения на собеседование от них. В результате многоэтапных интервью, презентаций и прочего достигается равновесие между спросом и предложением на данном рынке. Необходимо отметить высокую степень формализованное™ основных процедур. Это важно для соблюдения временных ограничений, сохранения свободы выбора, сравнимости и конкурентности. Все максимально “прозрачно”, поэтому окончательное распределение получается действительно эффективным. Данный институт является примером процесса глобализации в сфере экономики знаний. Не может быть провинциальной, изолированной науки.
Другим примером глобального рынка квалифицированных специалистов является рынок профессиональных спортсменов, функционирующий в наиболее популярных видах спорта. Этот рынок может в некотором смысле служить образцом правильно организованного рынка, где в сделке участвуют сразу несколько сторон.
Как уже отмечалось, рынок квалифицированных специалистов одновременно является и рынком неотделимого знания. Отделимое или кодифицированное знание обращается на рынке независимо от людей. Неотделимое же знание не может обращаться без своего носителя — человека. Чем ценнее неотделимое знание, тем дороже стоит его носитель. Но как учесть интересы того, кто заложил эти знания в человека? Основным инструментом выступают многосторонние контракты. Например, когда футбольный клуб покупает профессионального футболиста у другого клуба, то в сделке, как минимум, участвуют
625


Раздел 14
три стороны — оба клуба и сам футболист. Каждая сторона имеет свои интересы; в частности, клуб, воспитавший футболиста, вправе рассчитывать на компенсацию соответствующих затрат. И этот фактор в настоящее время признается совершенно бесспорным, речь может идти только о величине конкретной цены. Зарождающийся рынок специальных образовательных услуг по заказу также, естественно, формирует соответствующую цену. Такой заказ оформляется в виде контракта между образовательным учреждением, фирмой-заказ- чиком и студентом, готовящимся поступить на работу в данную фирму. К сожалению, на других рынках носителей неотделимого знания указанный фактор пока не осознается в должной мере71.
В последнее время получил распространение институт посредников в поиске квалифицированных специалистов. Это так называемые “хэдхантинговые” фирмы (head hunters — “охотники за головами”), то есть фирмы, специализирующиеся на поиске и подборе специалистов (особенно в области менеджмента) по заказу. Имеются случаи, когда такие фирмы, чтобы заполучить нужного специалиста, компенсируют потери, понесенные компанией, теряющей специалиста. На рынке топ-менеджеров, специалистов, возглавляющих крупные компании и получающих высокую заработную плату, смена места работы регулируется специальными соглашениями.
Явно отстает по своему институциональному развитию рынок высококвалифицированных специалистов в сфере науки и образования. Хорошо известен феномен миграции ученых в места концентрации фундаментальной науки. Появился даже специальный термин “утечка умов”, который в целом носит негативный оттенок. На самом деле масштаб “утечки умов” является одним из индикаторов интеллектуального потенциала страны. Он означает, что страна готовит хороших специалистов, которые востребованы на мировом рынке. Считается, что “утечка умов” — это плохо, так как это показатель того, что в данной стране ученые и специалисты не востребованы, но их рыночная цена высока, коль скоро они получают престижную работу в других странах. Прямой компенсации за “экспорт” ученых страна не получает. Компенсация косвенная. Ученый или специалист, работая в другой стране, продолжает производить знания как глобальное общественное благо, которое принадлежит всеми миру, поскольку он/она публикует свои достижения в международных журналах. Кроме того, имеются положительные побочные эффекты от переселения ученого из одной страны в другую. Ученый получает дополнительный стимул для работы, новые знания, которые трудно приобрести на родине, наконец, возникают новые связи, образуются новые неформальные коллективы, что характерно для современного способа ведения научной работы. Иначе говоря, физическое перемещение ученого из одной страны в другую еще не означает его потери для страны, где он вырос как ученый. Наука стала настолько интернациональной, что во многих случаях не так важно, где ученый физически находится. Хотя, конечно, знания, им произведенные и получившие рыночную оценку, засчитываются в результаты экономической деятельности страны пребывания.
626


Экономика знаний
Если говорить о проблеме “утачки умов” в целом, то она представляется весьма противоречивой и не отрегулированной с точки зрения международного права. На поверхности лежит вопрос экономической компенсации за эмигрировавшего специалиста высокой квалификации. Когда футболист переходит из одного клуба в другой, происходит компенсационная выплата, достигающая порой астрономических сумм. Однако ничего подобного не происходит, когда специалист мирового класса переезжает из одной страны в другую. Формально человек имеет право на выбор места проживания. Мотивы переезда могут быть самые разные: уровень оплаты труда, комфортность места проживания (климат, окружение, язык и др.), политический режим, семейные, личные мотивы. И тем не менее, государство (на самом деле общество, налогоплательщики), в котором специалист получил профессию, квалификацию, затратило немалые суммы на его подготовку. И государство (общество) вправе ожидать отдачу от этого вложения. Следовательно, по экономической логике при переезде страна-реципиент должна выплатить компенсацию. Однако всерьез этот вопрос на международных форумах даже не ставится.
При более глубоком изучении проблемы “утечки умов” возникают так называемые побочные эффекты, которые усложняют вопрос компенсации. Например, страна, отпустившая специалиста, получает выгоду от того, что появляются новые каналы связи, новые контакты, дополнительная информация, которые не могли быть получены без переезда специалиста в другую страну. Все эти побочные эффекты трудно поддаются экономической оценке, но в любом случае они существенно корректируют суммы компенсации, полученные прямым счетом. Другой вопрос, осложняющий проблему компенсации при миграции, связан с воровством интеллектуальной собственности. Некоторые американские специалисты считают, что США ежегодно теряет десятки миллиардов долларов вследствие различных видов воровства интеллектуальной собственности (нелегальное копирование и распространение кино- и видеопродукции, компьютерных программ, использование торговых марок и т. п.), приток же специалистов из других стран — как бы компенсация за эти потери. На самом деле это разные вопросы и их нельзя увязывать в один пакет72.
Кроме того, дело осложняется смешением государственных и частных интересов. Страна вправе требовать компенсацию за подготовку специалиста, если он получил образование в государственном вузе за государственные деньги. Когда подготовка осуществлена за частные деньги, вопрос усложняется.
Существует мнение, что упомянутая проблема компенсации может быть решена в рамках договорного права. Действительно, договорное право в последнее время особенно быстро развивается и захватывает все большее количество областей человеческой деятельности. На рынке спортсменов высокой квалификации такая компенсация имеет место в рамках договорного права. На рынке молодых специалистов, получивших степень доктора философии, денежной компенсации нет, но репутация и рейтинг университета повышается, если его выпускники имеют высокий спрос, что фиксируется на соответствующем рынке.
627


Раздел 14
Эпоха великих изобретателей-самоучек безвозвратно ушла. Сама ти-^ оология современных обществ определяется соотношением науки и технологии. В общем виде она выглядит так: общества, производящие все необходимые для жизнедеятельности и развития научные знания, высокие технологии, наукоемкие артефакты и услуги и живущие в основном за их счет; общества, создающие высокие технологии на основе импортируемых и генерируемых ими самими научных знаний, а также соответствующие артефакты и услуги; общества, живущие за счет импортируемых современных технологий и эксплуатации своих природных ресурсов; общества, импортирующие технику и живущие за счет эксплуатации природных ресурсов.
V
Ракитов А.И. Регулятивный мир: знания и общество, основанное на знаниях / А.И. Ракитов // Вопросы философии. — 2005. — № 5.— С. 91.
Практически не решена проблема компенсации при переходе из одной фирмы в другую, если в договоре найма не прописаны все условия, связанные с переходом. Данная проблема возникает в экономике знаний, поскольку повышение квалификации происходит не только и не столько в формальном учебном процессе, но и непосредственно на фирме, на рабочем месте, в коллективе, в процессе повседневной работы. То есть в экономике знаний накопление знаний (особенно в скрытой форме) осуществляется не только образовательными учреждениями, но и фирмами. Поэтому можно представить себе такую ситуацию, что фирмы зарабатывают деньги на том, что готовят высококвалифицированные кадры новым методом, отличным от традиционного (университетского) образования. В каком-то смысле этот метод аналогичен передаче знаний от учителя к ученику, что практиковалось художниками, скульпторами, мастерами по изготовлению музыкальных инструментов, особенно в эпоху Возрождения. Взаимоотношения учителя и ученика строились на бартерной основе.
* * * "к
Экономика знаний — результат развития общества знания. Акцент делается на создании условий и среды, способствующих использованию знаний, накопленных в процессе развития науки. Знания все более проявляют себя в виде непосредственной производительной силы. Отсюда актуальна и закономерна проблематика эффективности использования человечеством знаний, генерирования стимулов для значительного расширения спроса на новые технологии, в первую очередь информационно-коммуникационные. В экономическом плане это и порождает феномен экономики знаний. Она приходит на смену базирующейся только на использовании природных ресурсов, индустриальной и постиндустриальной экономике. Основанная на знаниях экономика — особый тип экономики, где сектор технологической материализации знаний играет решающую роль, а производство знаний является источником экономического роста.
628


Экономика знаний
Примечания
1 Колесов В.П. К экономике знаний / В.П. Колесов // Экономика знаний: колл, мо- ногр. — М. : ИНФРА-М, 2008. — С. 5.
2 История мировой экономики : учебник для вузов. — М. : ЮНИТИ-ДАНА, 2007.
— С. 167.
3 Хайек ФЛ. Пагубная самонадеянность / Ф.А. Хайек. — М. : Наука, 1992. — С. 30.
4 Там же. — С. 136.
5 Хайек ФЛ. Претензии знания / Ф.А. Хайек // Вопросы философии. — 2003. — №1.—С. 173.
6 Макаров B.JI. Микро- и макроаспекты экономики знаний / В.Л. Макаров // Экономика знаний: колл, моногр. — М. : ИНФРА-М, 2008. — С. 35.
7 Хайек ФЛ. Претензии знания. — С. 174.
8 Макаров B.JI. Микро- и макроаспекты экономики знаний. — С. 35.
9 Там же. — С. 36.
10 Там же. — С. 37.
11 Там же.
12 Хайек ФЛ. Претензии знания. -— С. 174.
13 Towards Knowledge Society. — UNESCO, 2005. — P. 115.
14 Мизес Л. фон. Человеческая деятельность / Л. фон Мизес. — М. : Экономика, 2000.
— С.811.
1ЪДрукер П. Задачи менеджмента в 21 веке [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://big.spb.ru/publications.
16 Макаров B.JI. Микро- и макроаспекты экономики знаний. — С. 39.
17 Там же. — С. 40.
18 Porter М.Е. Measuring the ideas Production Function: Evidence from International Patent Output / M.E. Porter, S. Stern ; NBER Working Paper No. 7891. — Camb., Ma : National Bureau of Economic Research, 2000.
19 Там же.
20 Макаров B.JI. Микро- и макроаспекты экономики знаний. — С. 41.
21 Keller W. Geographic Localisation of International Technology Diffusion / W. Keller // American Economic Review, 2002.
22 Там же.
23 Качке ВЛ. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 357.
24 Тоффлер Э. Третья волна / Э. Тоффлер. — М. : ООО “Издательство ACT”, 2002. — С. 276—277.
25 Колесов В.П. К экономике знаний. — С. 8.
26 Макаров В.Л. Экономика знаний: уроки для России / В.Л. Макаров // Вести. Рос. Акад. наук, 2003. — Т. 73. — № 5. — С. 18.
27 Микроэкономика знаний и мифы современной теории // Высш. образ, в России.
— 2006. —№9.—С. 32.
28 Экономика знаний: контекст российских проблем // Никитский клуб. — Вып. 15.
— С. 29.
29 Тоффлер Э. Третья волна. — С. 370.
30 Колесов В.П. Экономика знаний. — С. 10.
31 Там же. — С. 11.
629


Раздел 14
32 Там же.
33 David РЛ. Uno introduction а Гесопотіс et la société de savoir / P. A. David, D. Foray // Problèmes économiques, No. 2776, 18.09.2002. — P. 12.
34 Vers les societe’s de savoir. Rapport mondial de l’UNESCO. — UNESCO, 2005. — P. 120—121.
35 Azam G. L’utopie de la commaissance / G. Azam // Problems économiques. — № 66.
— 2005.—P. 33—39.
36 Канке ВЛ. Философия экономической науки. — С. 328.
37 Колесов В.П. К экономике знаний. — С. 12.
38 Канке ВЛ. Философия экономической науки. — С. 314.
39 Там же.
40 Vers les societe’s de savoir. Rapport mondial de l’UNESCO. — P. 23, 61.
41 Там же.— P. 58—59.
42 Экономика знаний: контекст российских проблем // Никитский клуб. — Вып. 15.
— С. 19.
43 Колесов В.П. К экономике знаний. — С. 14.
44 Адриссен Д. Невесомое богатство / Д. Адриссен, Р. Тиссен. — М. : Бизнес-Олимп, 2004. — С. 5.
45 Эдвидсон JI. Корпоративная долгота / Л. Эдвидсон. — М. : ИНФРА-М, 2003. — С. 29.
46 Колесов В.П. К экономике знаний. — С. 15—16.
47 Адриссен Д., Тиссен Р. Невесомое богатство. — С. 146.
48 Колесов В.П. К экономике знаний. — С. 17.
49 Эдвидсон JI. Корпоративная долгота. — С. 30—45.
50 Колесов В.П. К экономике знаний. — С. 17—18.
51 Управление знаниями. — М. : Альпина Бизнес Букс, 2006. — С. 32—35.
52 Как превратить знания в стоимость. — М. : Альпина Бизнес Букс, 2006. — С. 91.
53 Колесов В.П. К экономике знаний. — С. 21.
54 Как превратить знания в стоимость. — С. 171.
55 Там же. — С. 172.
56 Education at a qlance // OECD Indicator, 2006. — P. 207.
57 Формирование общества, основанного на знаниях // Новые задачи высшей школы. Доклад Всемирного банка. — М. : Весь мир, 2003. — С. 26.
58 Электронный ресурс. — Режим доступа: http://obzor.westsib.ru/article/65761/ print, 02.11.2006. — Р. 2—3.
59 Там же.
60 Колесов В.П. К экономике знаний. — С. 23.
61 Эдвидсон Л. Корпоративная долгота. — С. 85.
62 Vers les societe’s de savoir. Rapport mondial de l’UNESCO. — P. 48.
63 Управление знаниями. — С. 193.
64 Колесов В.П. К экономике знаний. — С. 26.
65 Там же.— С. 27—28.
66 Там же. — С. 29.
67 Мильнер Б.З. Управление знаниями. — С. 2.
68 Колесов В.П. К экономике знаний. — С. 31.
69 Там же. — С. 32—33.
70 Макаров В.Л. Становление экономики знаний в России и мире. — С. 41—42.
71 Там само. — С. 43.
72 Там же.— С. 45.
630


Раздел 15
ФИЛОСОФИЯ ДЕНЕГ
15.1. Деньги: тайное и явное.
15.2. Энергия денег в реализации сущностных сил человека.
15.3. Метафизика денег.
15.4. Смысл денег.
15.5. Деньги как объект познания.
Примечания.
Проблема денег с давних времен привлекает к себе внимание исследователей. О них много рассказано и написано не только в экономической теории, но и философии, литературе, политике. Вместе с тем вряд ли по какому-нибудь другому вопросу создавалось столько правильных и подчас совершенно фантастических теорий, как именно по вопросу о деньгах. По мнению известного английского политического деятеля XIX в. У. Гладстона, даже любовь не сделала стольких людей глупыми, как рассуждения о сущности денег. При существующих противоречиях основных жизненных интересов различных слоев населения от различных форм денежного обращения, одни выигрывают, другие — теряют. Поэтому при каждом изменении социальной ситуации, когда усиливается государственное регулирование действующей в стране системы денежного обращения, возникают жесткие споры, в которых защитники различных взглядов на сущность денег и их роль в хозяйственной жизни сознательно или бессознательно отражают в своих теоретических построениях практические интересы определенных групп населения. Отсюда закономерной является задача философского анализа денег как атрибута социально-экономической и культурной жизни человека.
631


Раздел 15
15.1. 	Деньги: тайное и явное
Сегодня понятие “денег” стало практически всеобщей формой жизни людей, поистине глобальным явлением, что позволило провозгласить “открытое” общество “светлым будущим всего человечества”. Расчеты, купля-продажа, актуализация проблемы решения получения и приобретения денег из сферы материального производства и потребления проникли в несовместимые, казалось бы, сферы жизни. Однако это не означает, что деньги являются сугубо негативным фактом социокультурного бытия человека, в силу чего следует прилагать некоторые усилия для умаления их роли и значения в современном обществе. Целесообразно признать, что к началу XXI в. утилитаризм пресек различные попытки построения общества на духовных идеалах, и в наиболее развитых странах Запада сформировалось глобальное экономическое общество, а также соответствующий ему тип человека — Homo economicus.
Закономерно возникает вопрос: что же такое деньги, откуда их сила и влияние? Нужно отметить, что наши представления о деньгах обладают неуловимой странностью. В обыденном смысле для большинства людей деньги представляют собой известные им предметы в виде монет или бумажных купюр, находящиеся в кармане, сейфе, банке или в любом другом депозитарном институте. Люди обращают внимание лишь на их видимую оболочку, но признают за ней во многом неведомую, хотя и вполне осязаемую силу. Когда же мы начинаем задумываться над сущностью и происхождением этой силы, над тем, что означает иметь деньги не в обыденном понимании, а в философском плане, как только задаемся вопросом: что такое деньги, то сразу же попадаем в лабиринт затруднений и парадоксов. Неслучайно человеческая мысль издавна видела в деньгах тайну. В какой-то мере к деньгам применимо высказанное Августином Блаженным замечание о времени: “всякому понятно, что это такое, однако никто не может объяснить это другим”1.
Общеизвестно, что деньги являются неотъемлемым элементом развитого товарного, особенно современного хозяйства, оказывающим существенное и постоянное воздействие на состояние конъюнктуры и на ход экономического цикла. Деньги как система, или денежная система, обеспечивают “обмен веществ” в механизме хозяйствования как сложнейшем переплетении рыночных и производственных связей, опосредуют движение огромной массы товаров и денежного капитала, стимулируют развитие производительных сил через каналы кредита и финансов. В этом плане можно выделить две весьма разные по смыслу и значению сентенции: “одна утверждает, что экономике нужны вообще деньги, а вторая — что экономика изначально зависит от денег, их наличия — и не совсем уж в их посреднической роли, так как начало есть начало, хоть в общем движении экономики оно есть момент посреднический. Начало — исток, изведение, извлечение. И получается, что экономика, а следовательно, и хозяйство, истекают, изводятся, извлекаются... из денег. Вот тебе и посредничество! Тут уже что-то и в самом деле серьезное”2. В то же время
632


Философия денег
сфера денег усиливает свойственные капиталистическому рынку элементы неустойчивости и риска, что вызывает усложнения социальных отношений. Все это является причиной того, что деньги составляют объект целостного анализа. Как часть хозяйственного механизма их изучает экономическая наука, а как целое, составляющее единство вместе с жизнью, они — объект философской рефлексии.
Нельзя сказать, что философы не обращались к проблеме тайны денег, но делали они это как бы “между прочим”, и брошенный со стороны философии взгляд на деньги нечасто проливал на них дополнительный свет. Причем следует отметить одну немаловажную деталь. Независимо от того, какого философского направления (номинализма или реализма, рационализма или эмпиризма) придерживались те или иные философы, рассматривали ли они деньги только как знаки стоимости или видели их бытие в определенной материальной форме, отношение к деньгам выстраивалось на основе выведения денег из потребности товарного обращения и анализа денег главным образом как средства обмена3. В этом смысле философия ищет понимания жизненного смысла и значения денег как явления, в отдельности изучаемого экономической теорией. Поэтому сопредельное и запредельное для науки то, что она “молчаливо” предполагает как свои начала, и составляет круг проблем философии. Заметим, что экономическая теория и философия экономики рассматривают один и тот же факт человеческого хозяйства — деньги, но одна изучает их в общем, мировом значении, другая же подвергает их детальному, всестороннему, ценностному анализу как факт жизни человека.
Наша эпоха переживает мир в первую очередь с точки зрения его экономического содержания и поэтому “любит деньги”, олицетворяющие богатство. Вера в деньги гораздо большая, чем в человека, даже если он представляет собой самодостаточную целостность. На это указывает весь современный строй мышления, которое С. Булгаков называл “экономическим материализмом”. Под последним “понимается господствующее мировоззрение среди представителей экономической теории и не только. Сегодня оно получило настолько широкое распространение, что даже те, кто считает себя противником марксизма, сам является марксистом”4. Современные исследования показывают, что большинство разговоров, которые ведут люди в разных ситуациях, касаются в первую очередь денег. Все остальное занимает все меньше и меньше времени. Человек сегодня пребывает в “денежной ауре”, выхода из которой, скорее всего, нет.
Для преодоления подобного догматизма (марксистского, постмодернистского, экономического и пр.) данную проблему более приемлемо рассматривать с точки зрения философии экономики, устанавливающей предпосылки адекватного понимания существующей ситуации. Совокупность проблем философии экономики приобретает не только общефилософский, но и специально-экономический интерес. В этом смысле экономическая теория с акцентом на экономизм особенно нуждается в философском пересмотре и углублении своих проблем, в частности проблемы денег. Ведь с ее точки зрения, “деньги
633


Раздел 15
— универсальное орудие обмена, особый товар, наделенный свойством всеобщего эквивалента, посредством которого выражается стоимость всех других товаров”5. В силу этого сущность денег заключается в разрешении противоречия между потребительской стоимостью и стоимостью.
Золото и серебро, находящиеся в обращении какой-либо страны и служащие средством для обращения и распределения между надлежащими потребителями годового продукта ее земли и труда, представляют собою, как и наличные деньги отдельного коммерсанта, мертвый капитал. Эта весьма ценная часть капитала страны ничего не производит для нее. Благоразумные банковские операции, заменяя бумажными деньгами значительную часть этого золота и серебра, позволяют стране превращать большую часть этого мертвого капитала в капитал активный и производительный, в капитал, производящий что-либо для страны. Золотые и серебряные деньги, находящиеся в обращении страны, можно с полным правом сравнить с шоссейной дорогой, которая, содействуя передвижению и доставке на рынок всего сена и хлеба страны, сама по себе не производит ни одного снопа или вязанки.
V
Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов / А. Смит. — М. : Эксмо, 2009. — С. 330.
Однако философское исследование общих предпосылок экономической деятельности и экономического мышления Homo economicus составляет прямую задачу философии хозяйства, которая исследует философскую сущность как экономической теории, так и общего экономического мировоззрения. Важно, что проблематика философии экономики гораздо глубже, чем этого требует одно обслуживание экономической теории. Философия экономики, входя в общую философию, составляет ее значимую часть. Отсюда вполне закономерно, что ее объектом является исследование такой важной составляющей, как деньги. Тем более, что деньги не всегда были универсальным понятием, как теперь, когда они стали основой всеобъемлющего основания со- циоэкономической картины мира. Они сегодня претендуют на ведущую роль в развитии цивилизации и культуры, толкуя на свой лад смысл истории, назначение человека и проблемы духовно-культурного бытия.
В этом плане полностью оправдана направленность философско-экономического размышления именно на деньги. Ведь философствуют всегда “о чем- нибудь”, имея “это нечто перед собой как непосредственную и не подлежащую уже установлению данность, или, как принято выражаться, философия всегда ориентируется на что-либо”6. Таким образом, этим предрешается и более общий основной вопрос об отношении философии к жизни, который, естественно, никогда не исчезает с поля философского сознания, но особенно обостряется в эпоху одностороннего, “болезненного” интеллектуализма. “Деньги заколдовывают людей. Из-за них они мучаются, для них они трудятся. Они придумывают наиболее искусные способы получить и наиболее искусные способы
634


Философия денег
потратить их. Деньги — единственный товар, который нельзя использовать иначе, кроме как освободиться от них. Они не накормят вас, не оденут, не дадут приюта и не развлекут до тех пор, пока вы не истратите или не инвестируете их. Люди почти все делают для денег, и деньги почти все сделают для людей. Деньги — это пленительная, повторяющаяся, меняющая маски загадка”7. Этот момент — “почти все” заставляет обращаться снова и снова к ним как проблеме, ибо оказывается, что еще “не все”. У каждого есть свой вопрос к ним как проблеме и каждый (кто думает!) для себя должен дать свой ответ на вопрос, что такое деньги.
Исследование денег является, по сути, исследованием жизни, если говорить в более широком смысле. Ибо деньги “пронизывают” всю жизнь человека независимо от того, как бы этот человек к ним ни относился. Ведь жизнь — вот главное, что интересует человека и все науки, ним используемые для ее познания и подчинения мира как целостности. Философия денег акцентирует свое внимание на деньгах именно с позиции необходимости постижения жизни в ее целостности. “Жизнь первее и непосредственнее всякой философской рефлексии о ней или ее саморефлексии. Жизнь неопределима до конца, хотя и бесконечно определяема”8. Это же можно сказать и о деньгах, которые, как и жизнь, придают, прямо или опосредованно, в зависимости от уровня размышляющего сознания, смысл нашим суждениям. Например, ученый и философ И. Кант после ряда логических посылок и суждений приходит к выводу: “На этом основании можно дать такую реальную дефиницию денег: деньги — это всеобщее средство взаимного обмена труда”9. На уровне же обыденного сознания деньги просто являются деньгами; или всем, или ничем, в зависимости от “смысложизненной” мировоззренческой установки, исчерпывающей понимание жизни.
Но жизнь, как и знание о ней, никогда не исчерпывается. Жизнь наполняет “все изгибы” нашего существования, в частности мышление, она — “материнское лоно”, “неисследованный источник”, она “внеземная и внепространствен- ная”, ибо никогда не исчерпывается в измерениях пространства и времени, а их собою обосновывает. “По отношению к жизни все стороны бытия оказываются лишь частными определениями: воля, мышление, инстинкт, сознание, надсознательные сферы, даже само бытие, связка есть и предикат существования имеют смысл только по отношению к существу — жизни, полагающей отдельные свои бывания или состояние как частные определения. Не существует бытия in abstrakte, а есть лишь конкретное, для себя бытие, самополагающая- ся жизнь”10. И в этой конкретности не только особое, но и надлежащее место занимают деньги. Ведь жизнь “дробится” в индивидуальных сознаниях, сохраняя повсюду общую свою тождественность и единую свою природу.
Жизнь в своей целостности не разгадывается умом, как и деньги, которые вместе с жизнью переживаются, есть тайной каждого индивидуального бытия. Возникшие вначале для усовершенствования процесса товарообмена и жизнеспособности, деньги переходят в другое измерение — измерение помимо экономических интересов, когда они становятся смыслом, не стоимостью, а цен-
635


Раздел 15
ностъю. Жизнь есть тот “первозданный свет” (С. Булгаков), в котором рождаются и сознание, и различение феноменов. Деньги — часть жизни человека. Именно в этом отношении можно говорить о них как факте и феномене его бытия. В данном отношении и возможен философский анализ денег, которые в своей безграничности не могут быть разгаданы с точки зрения обыденного сознания. От философии и определяемой ею мировоззренческой позиции зависит содержание личностного выбора жизненной позиции в целом. В этом смысле деньги есть объектом философской рефлексии, являющейся саморефлекси- ей жизни.
Среди такого рода, как человеческий... богатство почитается и даже уважается больше и откровеннее, чем все другое, и даже власть понимается только как средство к обогащению; равно как и то, что для целей стяжания все другое откладывается в сторону или вовсе забрасывается. Часто также ставится в упрек.
И, однако же, это естественно, даже неизбежно любить то, что, как неутомимый Прометей, ежеминутно и каждый раз готово превратиться в предмет наших столь изменчивых желаний и многообразных потребностей. Всякое другое благо именно может удовлетворить только одному желанию, одной потребности: еда хороша для голодного, вино — для здорового, лекарство — для больного, шуба — для зимы, женщины — для молодости и т. д. Следовательно, все они хороши только относительно. Одни деньги хороши безусловно, как абсолютное благо, ибо они отвечают не только одной потребности in concreto, но потребности in abstracto.
Шопенгауер А. Афоризмы и истины : сочинения / А. Шопен- гауер. — М. : ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс ; X. : Фолио, 2000. — С. 495—496.
Деньги составляют конкретное, неразложимое единство логического и алогического к ним отношения. Благодаря этому становится понятным факт знания о деньгах, что делает их предметом рассмотрения и философии, и экономической науки. Ведь в сознании и самосознании каждого из нас находится этот же живой синтез логического и алогического, ровным счетом как рационального и иррационального. В этом смысле деньги постоянно предполагаются мышлением, пребывают в основе логического самосознания. Вместе с тем мысль обязательно соотносится с алогическим началом, постоянно рефлекси- руясь от него. Она имеет субстрат вне себя. Иначе говоря, деньги не “поглощаются” мыслью, и мышление не есть еще бытие, хотя все существующее может мыслиться. Все сущее мыслится, а деньги составляют элемент этого сущего. В то же время они инородны мысли, являются ее алогичностью, характеризуя общее соотношение мышления (и научного, и философского) и его объекта, которым в данном случае выступают деньги. Здесь возникает ситуация, о которой Г. Гегель говорил следующее: “Образованный человек чувствует глубже, чем необразованный, предмет своих ощущений, так как он рассматривает его
636


Философия денег
со всех открывающихся при этом точек зрения, и в то же время он превосходит необразованного властью над своим чувством, ибо он вращается преимущественно в стихии разумного мышления, возвышающейся над всякой ограниченностью ощущения”11. Разумное мышление — это и логика, позволяющая понимать и определять для себя действительность, и ее феномены. Во всех своих проявлениях действительность идеально-реальна, логично-алогична. А если деньги становятся объектом размышления, то в акте мысли совершается живой синтез всех составляющих их феномен, часто инородных, но в целом дополняющих друг друга.
Деньги, выступая разделом экономической теории, являются объектом логического мышления. В качестве такового он постоянно отвлечен от конкретного единства логического и алогического. Но в качестве феномена жизни они занимают сверхлогическое место в идеальном ряду логических понятий или жизненных схем-символов. “Идеальность денег, как и вообще многого другого, что мы привыкли считать материальным, дает возможность не только выступать деньгам в роли идеальных денег, но и вообще быть идеальными”12. Построение идеальных рядов действительности, которая представляет собой всю, в том числе и экономическую, реальность, вычленяет деньги в понятие, символизирующее одно из отношений человека и само по себе не выходящее за пределы жизни, поскольку тоже есть ее конкретным актом. Вместе с тем деньги выводятся из абстрактных представлений, превращаясь в объект конкретных определений. Этим объясняется понимание их сущности только через выполнение основных функций: как средства обращения (обмена), как меры измерения стоимости, как средства накопления, как средства платежей, как средства мировых (международных) расчетов13. Однако это определение абстрагирует деньги от смысложизненных интересов, в которых пребывает человек.
Мир абстрактный создается рядом (и вместе) с миром конкретным. Логическая абстрактность является “самосознанием логоса” как начала бытия, обнаружения его идеальной мощи. Так возникает идеальная действительность, построенная логическим мышлением. Деньги как часть этой действительности насквозь логичны и насквозь рациональны. Они доступны философско-логи- ческому анализу. Хотя следует постоянно помнить, что мышление, основанное на отвлечении от жизни, — это порождение рефлексирующей деятельности разума, саморефлексия жизни. Суждения и понятия, которыми оперирует мышление, являются как бы “сгустками” мысли, оседающими на месте целостной, “сверхлогической” жизни. На этих логических символах, понятиях и категориях основываются “мосты” научной и философской мысли, которые в конечном счете “врастают своим массивом в землю”14. Деньги как понятие, как символ даны жизнью, заданы ею как проблема для мысли, но не для спекулятивных размышлений, а для утверждения мысли как условия способа бытия человека.
Своим “касанием” непосредственно-смыслового жизнь входит в пределы рационально-логического, становится имманентной познающему разуму, оставаясь в то же время в своем конкретном сверхлогическом единстве для
637


Раздел 15
него трансцендентной: но эта “вещь в себе” является общей основой мысли и знания, она проникнута и существует во всех сферах бытия. Жизнь как социо- органическое существование не трансцендентна для живого существа в его целостном практическом опыте. Но она трансцендентна для него как для познающего, рефлексирующего, мыслящего. Так и деньги становятся трансцендентностью, если превращаются в объект рефлексии. В своей непосредственной, мистически-уникальной глубине переживания деньги как “явление” — это то, чем жизнь выходит на поверхность мышления и знания.
Многоплановая сущность денег никогда не будет соответствовать только их функциям в экономическом процессе. Как часть наличного бытия, которое в самом общем плане представляет собой извечную тяжбу жизни и смерти, борьбу свободы и необходимости, деньги являются выражением этих метафизических начал. Экономика как объект философского анализа есть победа организующих сил жизни над дезорганизующими силами. Жизнь как хозяйство (в широком смысле) есть борьба человека со всем, что противоречит смыслу его подлинного бытия, есть процесс очеловечивания природы и чуждого, внешнего ему хозяйственного организма. Человек через деньги стремится превратить чуждое ему бытие, в первую очередь, конечно же, социальное, в потенциальный человеческий организм. Деньги — это та идеальная сила, благодаря которой содержание социально-экономического, хозяйственного процесса можно выразить как стремление превратить “мертвую материю, действующую с механической необходимостью, в живое тело, с его органической целесообразностью, поэтому... цель эту можно определить как превращение всего космического механизма в потенциальный или актуальный организм в “преодолении” необходимости свободой, механизма организмом, причинности целесообразностью”15. В этом смысле задача философии экономики в процессе анализа денег состоит в преодолении распада бытия, противоречия и взаимного ограничения свободы и необходимости, жизни и смерти.
15.2. 	Энергия денег в реализации сущностных сил человека
Современная жизнь пронизана деньгами, которые вносят в нее новые отношения между людьми, слепленные по их собственным меркам. Таких отношений великое множество, и на всех них деньги налагают свой отпечаток. Деньги служат представителем всех вещей, они есть вещью, являющейся “существенной ценностью как таковой. Таково само осмысленное владение, достойное идеи человека16”. Человек владеет вещами для своих потребностей только благодаря их ценности. “Поскольку собственность есть деньги, она имеет смысл только как ценность, здесь существует ценность как таковая”17. Следовательно, деньги — это ценность для каждого человека. Существуя в “пространстве производства”, в добывании средств к существованию, человечество ориентировано на приобретение денег как главной ценности, добывае¬
638


Философия денег
мой трудом. Но труд — это не только фактор производства (которое не имеет общефилософского значения). Характеристика труда более интересна в “трудовых” теориях ценности. Он — основа ценности благ. Труд наделяет человека чувством актуальности, делает жизнь хозяйственной. Деньги как средство к существованию добываются не только трудом; их получение зависит от “рефлексии и рассудка, а также существенно от опосредования потребностями и трудом других”18. В хозяйственной деятельности человек осознает себя как продолжение natura naturans (природа порождающая или производящая), которая лежит в основе natura naturata (природа порожденная или произведенная).
Мы знаем, что деньги — наша старейшая информационная система. Кажется, даже письменность вначале была изобретена Шумерской цивилизацией с целью записи финансовых сделок, что подтверждается самыми первыми табличками, найденными в Уруке.
В результате денежная система — это одно из ключевых информационных отражений в нашем обществе. Это один из ключевых ограничителей, который заставляет “реальный мир” вести себя в соответствии с цепочкой Ян. Это — тот механизм, который объясняет, как даже при самых лучших намерениях, даже при совершенно разных системах личных ценностей, вне зависимости от пола большинство из нас вынуждено вести себя в соответствии с моделью Ян, чтобы достать деньги для выживания.
Итак, вместо того чтобы быть “пассивным” или “нейтральным” средством обмена, как постулирует экономическая теория, деньги Ян с их монопольным положением оказывают глубокое влияние на коллективную психологию и отношения между людьми, которые пользуются этими деньгами.
V
Лиетар Б.А. Душа денег / Б.А. Лиетар. — М. : Олимп : ACT : Астрель, 2007. — С. 288.
Особенность денег в том, что они как бы “вторичны” по отношению к творческой, “производящей” природе, в силу чего не имеют того значения и энергии творчества, как традиционные стимулы, как, например, “интеллектуальная любовь к Богу” Б. Спинозы. Деньги не имеют того организующего начала, как традиционные гуманистические ценности. Человечность как потенция, как глубина возможностей, величина интенсивная, а не экстенсивная, соединяет людей в неизмеримо большей степени, нежели их разъединяет индивиду- ация. Деньги также не зависят напрямую от труда. Имеются в виду “разные по объему” деньги. “Работаешь — не заработаешь” — это тезис “финансономики, или финансомики” (Ю. Осипов). Занятия “промышленного сословия”, считал Г. Гегель, “отличаются друг от друга: труд, направленный на удовлетворение отдельных потребностей, конкретным образом и по требованию отдельных людей характеризует ремесленное сословие; в качестве более абстрактной массы труда, направленного на удовлетворение отдельных потребностей, на которые
639


Раздел 15
существует всеобщий спрос, — сословие фабрикантов; и занятие обменом разрозненных средств преимущественно посредством обмена, денег, в которых действенна абстрактная стоимость всех товаров — торговое сословие”19. И кроме того “денежная система — властная эксплуататорская вертикаль”20. Все это говорит о разнообразии сущности денег, несводимой только к трудовой деятельности.
Корреляция денег осуществляется со всеми главными смыслами жизни человека — свободой, ценностями, бытием, богатством, духовностью, культурой, собственностью и проч. Деньги не только разъединяют, но и объединяют людей. К их единству или основе, являющейся определенным универсумом, приобщается всякий человек, без разницы, долго ли он живет. Много или мало удается ему испытать в его эмпирической жизни, не зависит от того, сколько он знает и какой уголок мирового калейдоскопа ему приоткрылся. Сам факт, что данный человек жил или живет, подразумевает не только временную, эмпирически ограниченную форму его бытия, но и вневременную принадлежность к бытию целого человечества. То же и деньги — они есть не только часть эмпирической хозяйственно-трудовой реальности, но и вводят человека в эту реальность, как бы подключают к бытию целого, но сотворенного, реально существующего. Как мысль, начиная с древности, стала фактом, условием выделения человека из мира несотворенного, стала реальностью, так и деньги, с начала хозяйственной эпохи, стали условием реализации сущностных сил человека — субъекта социальной деятельности, существующего в требованиях социального пространства и времени. Всеобщее микро- и макровоспроизводство хозяйства, общества, человека возможно, однако “не для всех и не в одинаковой степени: кто-то выигрывает в ходе воспроизводства, кто-то проигрывает, кто-то выбывает, но какая-то воспроизводственная масса, конечно же, всегда остается, даже во времена экономических кризисов. Экономический космос не исчезает, хотя может расширяться и сужаться, изменяться, перестраиваться, становиться другим21”. Деньги обязаны обеспечить жизнеспособность этого космоса, а вместе с тем и человека, и не просто в сфере “производство — потребление”, но и сфере высших человеческих смыслов.
Человечество — это бытие целого, которое не дробится, не делится на части, а только переходит от потенциальности к актуальности в разной степени и с разной интенсивностью. И деньги — это целое, это условие бытия целого, они переводят сущностные силы человека из возможных в действительные, то есть в актуальные.
Известно, что объективная реальность есть тем всеобщим, которое внешним образом может выражаться и в виде различий, противоположностей, делающих особенные явления дополняющими компонентами целого, реального “ансамбля”, “органической тотальности” (Г. Гегель), а не аморфным множеством единиц. В сфере экономической жизни — хозяйства, деньги не могут быть единицей, их случайным признаком. Они есть тем особенным, в котором всеобщее (экономическое) обнаруживается, каждый раз проявляя себя в индивидуальных характеристиках всех без исключения компонентов целого. В
640


Философия денег
“наличном бытии” денег хозяйствование, всеобщий экономический процесс может казаться абстракцией. Но генетически всеобщее (экономическая объективная реальность) существует, и не только в стихии слова и мысли, но и в различных его модификациях, как, например, производного и зависимого от него — денег. В данном отношении капитал следует отличать от стоимости и денег, он “есть капитал вообще, т. е. совокупность тех определений, которые отличают стоимость как капитал от нее же как простой стоимости или денег. Стоимость, деньги, обращение ит.д., цены и т. д. предполагаются данными, равно как и труд ит.д. Но мы не имеем еще здесь дела ни с какой-либо особой формой капитала, ни с отдельным капиталом, отличающимся от других отдельных капиталов, и т. д. Мы присутствуем при процессе его возникновения”22. Можно утверждать, что формирование капитала все в более рельефней степени обнаруживает стоимость и деньги. Отношение между ними и образовывает капитал. “Источник стоимости не в деньгах, но без денег нет истечения стоимости, а потому производство стоимости есть производство стоимости через стоимость: стоимость выжимаема из нестоимости, даже и из натуры, из натуральной основы хозяйства, а не из экономики как таковой. Происходит стоимость из нестоимости (иначе, зачем и стоимость?), экономика — из хозяйства, а потому и деньги — из хозяйства, и капитал, т. е. при постоянном превращении хозяйства в экономику, а экономики — в хозяйство. Не экономика, а хозяйство дает жизнь капиталу, но без экономики нет самого феномена капитала”23. Понятие стоимости при строгом анализе раскрывает наиболее реально существующее отношение между людьми — отношение прямого обмена одного товара на другой. Сведенная к простейшей форме стоимости экономическая реальность выявляет те всеобщие определения стоимости, которые на более высоких ступенях развития воспроизводятся в определении денег, так же как и рабочей силы, капитала, товара, ренты, цены и проч.
Понимаемая таким образом всеобщность представляет собой экономическую реальность, внутри себя многократно и многообразно расчлененную на отдельные (особенные) сферы, одной из которых выступают так же и деньги. Однако эти сферы существуют не изолированно, а взаимно дополняют друг друга. Ведь “экономика — космос” (М. Вебер). Поэтому трудно, например, представить себе деньги без товара, стоимости или цены. “Экономическое отношение — стоимостное, обменно-оценочное, оденеженное отношение, купли- продажное отношение, возмездное”24. По существу, все компоненты хозяйства соединены между собой узами общности, как, например, культура есть взаимозависимость материального и духовного, личностного и коллективного (общественного). То есть теоретическое рассмотрение конкретной всеобщности экономического бытия состоит в раскрытии той необходимости, из которой развиваются друг из друга и во взаимодействии друг с другом разнообразные формы специфической человеческой деятельности. Деньги и есть одним из ее результатов, поскольку в них содержатся общественно-человеческие способности и соответствующие им потребности. Как феномен всего процесса хозяй¬
641


Раздел 15
ствования деньги только приобретают свою определенность, когда занимают место в отношениях всеобщего, единичного, особенного.
Теоретическое определение особенности денег совпадает с определением стоимости в ее всеобщей форме. Но философское, творческое понимание всеобщего позволяет выделить деньги в качестве особого, отдельного, что дает возможность отвлечься от особенностей прямого товарного обмена, как и от развитых форм стоимости. “Выраженная в деньгах стоимость выступает в роли посредника при реализации экономических отношений, устанавливая, проявляя и утверждая их эквивалентный, т. е. допускающий воспроизводственные отношения, характер”25. Эквивалентность означает осуществление экономических равенств. Экономическое равенство — не физическое, не механическое, не материальное равенство, а равенство идеальное, в воображении, допущении, признании. В данном случае деньги превращаются в подлинно всеобщую категорию человеческой жизнедеятельности. Они являются формой, имманентной субстанции “разумной воле” (Г. Гегель), а не внешнему бытию человека, в котором деньги лишь проявляются, опредмечиваются.
Развитие хозяйства во всех его ипостасях показывает, что деньги в качестве конкретно-всеобщего противостоят чувственно данному многообразию особенных индивидуальных о них представлениях. И не просто в качестве умственного отвлечения, а в качестве их собственной субстанции, в качестве конкретной формы из взаимодействия. “Деньги текучи — во всех отношениях. Они в механизме и сами механизм, но они не механистичны. Деньги глобальны: они всюду. Деньги самостоятельны, хотя они и при субъектах. Деньги — информация, но при этом и энергия. Кровь, но и мозг (вроде спинного). Деньги в механизме решений, но они и сами решают. Они средство, но и цель, и фактор. Все экономические субъекты — оденеженные субъекты”26. В этом качестве, в своей конкретно-всеобщей определенности деньги заключают, вмещают в себя все богатство особенного и единичного, которое содержится в системе хозяйства, социально-экономической и культурной жизни. И не только в качестве возможности, но и необходимости самоосуществления личности как “ценностно-смыслового универсума” (С. Крымский).
Реальная история экономических отношений свидетельствует о том, что деньги были всеобщей (всеобще-конкретной) формой организации социального бытия человека во всех сферах его проявления. Длительное время деньги оставались частным, не постоянным отношением между людьми. Как и стоимость, деньги сделались, утвердились всеобщей формой взаимоотношений между социальными индивидами (во взаимосвязях различных компонентов и сфер хозяйственной жизни). Деньги сделал капитализм, то есть современная система рыночных отношений. “Капитал — это та сила, которая втягивает в себя или привлекает в орбиту своего функционирования все природные, людские и неприродные ресурсы: труд, предметы труда, орудия труда, энергию, информацию, знания, навыки, умы, науку, сознание, даже души людские с их чувствами, эмоциями, страстями, а также государственную власть, политику, право, культуру, идеологию — короче, все, что так или иначе присутствует в
642


Философия денег
хозяйственной жизни, что может служить капиталу в его организационнопроизводительной миссии, что способствует его доминированию”27. А капитал ориентирован на деньги, на их прирост. Такой переход единичного и особенного во всеобщее — не случайность, а скорее социально-историческое правило, закономерность. В истории всегда возникает единичное как исключение из правил, аномалия, как нечто частное, чтобы потом стать, утвердиться в качестве всеобщего. Таков путь возникновения любых новых явлений и фактов, из ряда которых потом образовывается то основное, определяющее для жизни и жизнь во всем ее многообразии.
Проблема понимания, или четкого определения денег заключается в том, что всегда существует отклонение в процессе индивидуальной реализации индивидуального образа (идеи, цели, задачи). В связи с этим изменяются все мировоззренческие ориентиры, в том числе и статус денег: в зависимости от эпохи возникают разные отношения к ним. В этом случае деньги — это то идеальное (цель, идеал), что для индивида выступает в качестве особого предмета, отношение к которому (и пользование им) он может целенаправленно изменять в соответствии с требованиями и потребностями деятельности.
В результате возникает ситуация, когда деньги для большинства (о чем убедительно свидетельствует история общества и особенно наше время) представляют некое предметно-материальное основание постоянного (вечного) блага. Дело в том, что идеальный образ усвоен индивидом лишь формально (в силу ограниченности интеллектуально-мировоззренческих взглядов, неспособности адекватного отношения к проблеме анализа), как жесткая схема и порядок операций, без понимания его происхождения и взаимосвязи с реальной, не идеализированной, обычной действительностью. Как правило, индивид оказывается неспособным относиться к такому образу критически, то есть как к особому, отличному от себя предмету. И тогда происходит как бы отождествление себя (индивида) с предметом (вещью), то есть деньгами. Человек не может поставить их перед собой как предмет, сопоставимый с действительностью. Деньги в этой ситуации становятся неизменной сущностью, а вместе с ними социальная, политическая, культурная, экономическая (и природная) действительность становятся также неизменными, вечными.
Теория исходит из того, что полезность денег основана на их меновой ценности, т. е. полезности тех благ, которые на них можно купить. Все остальные ценные объекты, кроме денег, сами по себе годны к употреблению. При предположении делимости и подвижности денег общая полезность их увеличивается вместе с их массой; правда, нарастание происходит не вполне пропорционально массе, но во всяком случае до предела насыщения это нарастание должно происходить.
V
Кейнс Дж.М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное / Джон Мейнард Кейнс. — М. : Эксмо, 2008. — С. 816.
643


Раздел 15
В данном обстоятельстве не индивид влияет на идеальный образ, а фетишизированный, догматизированный, идолоизированный образ действует в человеке и посредством его. Другими словами, деньги определяют стремления, желания, планы, целеполагания человека. Все дело в догматическом сознании, замкнутом, закрытом для опыта нового знания. В центре его — некий абстрактный авторитет — церковь, наука, политический лидер и деньги. С авторитетом соотносится всякая новая информация и либо “вписывается”, либо “выталкивается” из сознания. При этом сознание догматика внутренне разорвано: в его символе веры легко уживаются взаимоисключающие понятия, “да” и “нет”. Догматизм — не тугодумие. Он — социален, ибо складывается и развивается в отношениях между людьми. Догматическое сознание свойственно массовому сознанию с его мозаичностью, разорванностью, противоречивостью. Истоки разорванности сознания людей находятся в “разорванности” их бытия. “Выталкивая” все индивидуальное, неповторимое в “частную жизнь”, грубая коллективность постепенно превращает ее в основную, если не единственную, законную сферу реализации личных интересов. Чем однообразнее опыт, тем больше возможностей для догматизации. В догматическом сознании деньги оказываются не деятельной функцией индивида, а наоборот, индивид становится функцией образа — денег, господствующих над его сознанием и волей как извне заданная формальная схема, как отчужденный образ, как фетиш, как система неукоснительных правил поведения. А это ведет к произволу, потере тех сущностных сил человека, которые определяют его свободу, идеалы, желания, смыслы, надежды, любовь, выбор цели, самореализацию и пр.
Определение статуса денег требует постоянной корректировки в соответствии с новыми условиями, новыми общественными потребностями, особенностями конкретной ситуации, в которой активно действует новый “экономический человек”. Необходимо свободное размышление. “В деньгах и вправду счастья нет, хотя счастье и богатство вообще-то совместимы, особенно если человек становится богатым благодаря своему любимому делу, то есть, исходя из своего счастья, а не наоборот, из любви к деньгам. Со стороны денег к счастью пройти не удается, это направление заперто, как закрытый полупроводниковый диод для обратного тока; а двигаясь со стороны счастья, то бишь любимого труда, можно ненароком и на богатство набрести, подкормить себя и счастье свое”28.
Легкие, хорошие мысли. Но, думается, все гораздо сложнее: “Легче верблюду...” и т. д. Дело не в том, что деньги и богатство закрывают дорогу в рай, но они делают ее страшно путанной и обманчивой. Так что же делать в денежной жизни, в жизни денег? Очевидно, приобщиться к философии денег, являющейся и денежной философией29. Вот оптимальное направление размышлений, открывающее возможности самоопределения человека в “третьей природе” — денег. В нем — путь выхода из тотальности экономизма к действительности бытия.
644


Философия денег
15.3. 	Метафизика денег
Логика подхода к определению денег как самостоятельной субстанции закономерно подводит к их рассмотрению в качестве тождества с идеальным. В этом плане деньги есть та идеальная сила, то понятие, которое является формой активной деятельности, поскольку оно откристаллизовалось в процессе деятельности людей. “Идеальное, — пишет Э. Ильенков, — непосредственно существует только как форма (способ, образ) деятельности общественного человека..., направленная на внешний мир. Идеальное есть особая функция человека как субъекта общественно-трудовой деятельности, совершающейся в формах, созданных предшествующим развитием”30. Однако определяет активность, созидательность, материальность идеального практика, или хозяйство, хозяйственная деятельность (в известных понятиях — труд, производство). Хозяйство (в самом широком смысле слова) превращает предметы природы (жизни) в предмет созерцания и размышления. Ведь даже самые простые, обыкновенные предметы даны человеку только через социально-экономическое развитие, благодаря производственным, торгово-обменным отношениям. Да и “капитал сам по себе, как и стоимость, — идеального порядка, хотя это идеальное может иметь и вполне материальные воплощения. Да и сам труд, надо заметить, не так уж и материален, как кажется на первый взгляд”31. В этом плане следует понимать также идеальность денег, являющихся продуктом совокупного человеческого труда и капитала.
Определение идеальности денег — сложная проблема. Пройдя эволюцию от примитивных через металлические и бумажные деньги к электронным, они теперь и совершают свои умопомрачительные ежедневные миграции беззвучными депозитными и электронными потоками. Если попытаться проследить все эти молчаливые денежные маршруты Земли хотя бы за одни сутки, они запеленают глобус (делали еще такие абажуры из ниток) в несколько плотных слоев. И никаких столкновений, аварий, катастроф. И вроде никаких дифракций. Деньги проходят сквозь деньги, как нож сквозь масло, как тело сквозь воздух, как булгаковское добро сквозь зло, будто бы сквозь пустоту. Деньги совершенно неуязвимы... для денег (мы ведь не про валюты сейчас говорим). И именно в этом их свойстве и кроется, возможно, парадокс: о деньгах написаны тысячи книг, и между тем “мы слишком мало знаем о них”, — признается Милтон Фридмен, лауреат Нобелевской премии в области экономики и признанный лидер монетаризма XX в.32
Причина такого парадокса довольно проста. Подобно тому, как в поле зрения остается невидимым зрительный луч, деньги тоже не полностью попадают в аналитическое поле денежных теорий. Не деньги как мера стоимости и средство платежа, не деньги как средство обращения и накопления, а деньги как особый способ смотреть и думать, как специфическая постановка глаз культуры, как востребованный и активно используемый ею инструмент мышления и
645


Раздел 15
компонент бытия. Одним словом, деньги как субъект построения денежных теорий, активно участвующий в формировании их предмета, в котором сами деньги представлены в результате удручающе частично. И потому при всем многообразии денежных теорий их предмет довольно ограничен и скуп, а за тесными стенками теоретических построений остаются огромные денежные конгломераты, неуемно разрастающиеся, словно бы мы специально создали для них благоприятную субтропическую среду, и в беззвучии реализующие свою тайну: наша культура насквозь пропитана деньгами. Только благоговением перед этой тайной и чрезвычайной зависимостью от нее и можно объяснить феномен замалчивания денег культурологами, философами, эзотериками, психоаналитиками, историками науки и даже искусствоведами. Ведь табуированный предмет — не игнорируемый, а наоборот: оберегаемый, лелеемый, охраняемый молчанием от “порчи” и “сглаза”. Однако деньги и сыграли в итоге злую шутку с той же философией и живописью, и об этой “шутке” мы обязательно поговорим. Но древесина (сама сухая материя) этого красноречивого молчания о деньгах порой принимается почти против воли мироточить. Это избытки денежной тайны, просочившись сквозь ее толщу, стекают по ней и капают на страницы журналов и книг откровениями типа вот этого, П. Клоделя: “Деньги... Почему мы так презираем этого верного нам слугу!.. Разве слова “ссуда, коммерция, выгода, стоимость, деньги” не составляют некий мистический словарь?” Так деньги обнаруживаются в каких-то важных ментальных эпицентрах культуры, обслуживая процессы, далекие от так называемых “экономических”33.
Бытие денег предполагает потребление, которое рассматривает предмет производства как влечение, цель как идеальный образ. Но потребление есть лишь момент хозяйствования, поскольку оно создает субъекта (человека), способного производить, воспроизводить и потреблять деньги (предмет). Иными словами, хозяйствование формирует способность человека к активной деятельности по производству предметов (определенной формы и содержания), используя их по назначению. Деньги выступают в виде активной, деятельной способности человека, существуя идеально, как побуждение, цель хозяйствования и жизни в целом. Поэтому деньги как идеальное есть ни что иное, как форма вещи, но вне вещи (помимо ее), а именно в человеке, в форме его активной деятельности как наличная, общественно-определенная форма его активности.
В природе как таковой, в механизме производства (технологии, компьютере, технике и пр.), в биологической природе человека идеального нет. Однако здесь есть одна особенность. Есть нечто неуловимое в труде, стоимости, капитале. Поэтому мы должны констатировать, что в мире вообще есть что-то, что не может получить сугубо материальной трактовки (даже само материальное не может обойтись при раскрытии своего существа без идеального, без трансцендентного, без ничто). Когда мы говорим об идеальном, то мы фактически говорим о чем-то, не определимом до конца, о действительно трансцендентном, о восходящем к ничто, либо в небо уходящем34. Сами по себе деньги — что они
646


Философия денег
на самом деле? Не имея материального ответа, мы вынуждены говорить об идеальном, что вовсе не должно быть непременно связано с чьим-то сознанием, из него обязательно вытекать. “Это идеальное существует в мире само по себе, доставляя нам не только недоумение, но и радость — как познания, так и самого нашего бытия”35. Из ничто в деньгах, как и в стоимости, труде, капитале, все и состоит. Хотя мы не должны забывать, что человек, опредмечивая свои силы на создании (материального и духовного), становится носителем активных идеальных форм деятельности.
Помните, что деньги — это главное средство обмена для людей за пределами непосредственного, ближнего круга общения. Наше отношение к деньгам, таким образом, связано с отношением к людям за пределами ближайшего окружения.
Надеюсь, мне удалось показать, что в противовес утверждениям учебников по экономике, психологии и социологии деньги не являются эмоционально нейтральным инструментом. Система ценностей и страхи, подсознательно действующие на нас при финансовых сделках, встроены в официальную монопольную денежную систему. Это оказывает на формирование нашего общества влияние, более глубокое, чем принято считать.
Я предполагаю, что эти страхи являются “скрытыми средствами убеждения”, подтверждающими наличие некоторых серьезных болезней общества. Это не простая причинно-следственная связь. Мы имеем дело с тем, что химики называют эффектом катализатора — ингредиента, который, казалось бы, не участвует в реакции, но на самом деле оказывает на нее мощное воздействие.
Отношение к деньгам формирует эмоциональное пространство для отношений с другими людьми. Например, щедрость или ее отсутствие — это скорее показатель того, как мы относимся к деньгам, а не к конкретным людям.
V
Лиетар Б.А. Душа денег / Б.А. Лиетар. — М. : Олимп : ACT : Астрель, 2007. — С. 292.
Понимая деньги как труд, стоимость, время, мы можем говорить об их идеальности, опредмеченной в некоем материальном. Но “материальное бытие идеального есть не само по себе идеальное, а только “форма его выражения в органическом теле индивида”36. Деньги сами по себе — это общественно-определенная форма жизнедеятельности человека, соответствующая форме ее предмета и продукта. Пытаться объяснить идеальную денежную форму продукта труда, стоимости из физико-химических особенностей золота такая же нелепая затея, как идею, мысль, теорию вывести из анатомо-физиологических свойств тела, мозга. Научное, объективное выражение идеальной природы денег состоит в их понимании как общественно-определенной — хозяйственной формы деятельности человека, которая создает предметы разных форм, но рождается и существует не в голове, а с помощью головы в реальной предметной деятельности человека — действительного участника хозяйствования.
647


Раздел 15
Определить деньги как идеальное — сложная задача. Ведь всегда существует различие между определением, выражающим суть дела, то есть идеальный образ объекта, и нормальной (номинальной) дефиницией, фиксирующей внешние признаки объекта. Это простой пример материальности мыслительной деятельности, когда материальная вещь конституируется как идеальный объект. Более серьезный пример идеального объекта, по мнению Д. Дерри, — “это, конечно, деньги, т. е. вещь, не имеющая никакого внутренне присущего ей значения, но представляющая собой самую суть богатства, — идеальный объект, имеющий в высшей степени весомые материальные последствия. Одно из этих последствий состоит, конечно, прежде всего в том, что этот идеальный объект обусловливает способ, каким мы думаем о мире”37. Следовательно, только тогда, когда определение возникает вместе с реальным действием мыслящего тела, человек и владеет адекватной идеей, то есть идеальным образом вещи, а не только знаково-словесным выражением. Таким образом, идеальное всегда существует там, где в наличии способность воссоздания объекта сочетается с потребностью в нем.
В этом плане идеальность денег состоит в понимании их диалектической природы. Они то, чего нет как статичной реальности и вместе с тем есть; они то, что существует не столько как внешняя, чувственно-воспринимаемая вещь и вместе с тем существует как деятельная способность человека. Это бытие, равное, тем не менее, небытию, или наличное бытие внешней вещи в фазе ее становления в действительности субъекта, в виде его потребности, побуждения и цели38. Именно поэтому идеальное бытие денег и отличается от их реального бытия, как и от тех вещественных структур (золото, серебро, банкноты и пр.), посредством которых они существуют для субъекта (“внутри” человека). От вещественных структур идеальный образ денег принципиально отличается тем, что он — “форма внешнего предмета” (Г. Гегель). От внешних предметов идеальный образ денег отличается тем, что они опредмечены непосредственно в “органическом теле” языка (понятиях) как субъективный образ, а не во внешнем веществе природы. Идеальную сущность денег Г. Гегель выразил бы как субъективное бытие предмета в другом и через другое. Это вытекает из сложного, многоярусного, разноликого и пространственно раскинувшегося феномена денег, со многими связями и обусловленностями. Деньги как капитал — “не отношение, а клубок отношений, весьма, к тому же, и запутанный”39. Деньги пребывают в “организме” капитала, реализующегося в сети связей, причем динамично, процессуально, со значительной неопределенностью.
По выражению Г. Гегеля, идеальное как форма деятельности общественного человека существует там, где происходит процесс “снятия внешности”, процесс превращения объектов природы “в предмет деятельности человека”40, то есть в предмет хозяйства, а затем в продукт деятельности (труда). В постоянно возобновляющемся циклическом движении существует только идеальное, идеальный образ вещи, в данном случае денег. Вовлеченные в процесс хозяйства деньги “снимаются” в субъективной форме предметной деятельности.
648


Философия денег
Этот цикл имеет знакомую всем формулу Деньги — Товар — Деньги, или в другом ряде метаморфоз: Вещь — Слово —Дело.
Сложность понимания субстанциональности денег состоит в том, что идеальное непосредственно осуществляется в символе и через символ. Он есть внешним чувственно воспринимаемым словом, которое видно и слышно. Но слово как самостоятельная сущность в то же время оказывается бытием другой сущности, и в качестве такового ее “идеальным бытием”, ее значением, совершенно отличным от телесной формы, воспринимаемой чувственно (видимой и слышимой). Деньги — “знак стоимости, ее число”41. Однако слово “деньги” как знак, как имя (название) не имеет ничего общего с тем, знаком чего они являются — бесконечного количества стоимостей. “Если взять всю массу стоимости в обществе, то для ее реализации в качестве стоимости не нужно той же по величине массы денег (одни и те же реальные деньги, попросту говоря, способны несколько раз участвовать в обменно-оценочном процессе в рынках его полного совершения). Масса денег всегда менее массы реализующейся в обществе стоимости”42. Это “общее”, идеальным знаком чего являются деньги, обнаруживается только в акте превращения “слова” в “дело” (стоимости товара в стоимость денег), а через “дело” в “вещь”, затем в “слово”, что и является процессом бесконечного превращения “денег в неденьги”.
“Неденьги” — это и есть то, что составляет тайну, метафизику денег. Это означает их непонимание”. “Я не смогла бы внятно ответить на вопрос, что именно я не понимаю в деньгах, — говорит И. Ескевич. — Мне казалось — все. Но поскольку непонимание это было очень разнородным, разноцветным и разнокачественным, в зависимости от того, каких аспектов денежной теории оно касалось, то постепенно оно преобразовалось в настоящую мозаику, подрагивающую то бликом золотистой смальты, то кобальтовой отчетливостью, то филигранной контурной резьбой: между мной и деньгами. Я узнавала порой свое непонимание в картинах Мемлинга. А то — Кандинского. Но чаще всего — в супрематических полотнах Казимира Малевича. И с тех пор деньги и Малевич для меня — темы предельно близкие. И я уже не удивлюсь, когда узнаю, что Казимир Малевич — первый художник, заговоривший о политической экономии искусства и, соответственно, первый из известных мне художников, который на деле осуществлял эмиссию внутренних денег искусства прямо в денежных цехах своих картин, между прочим указав на тот факт, что непродажного искусства не бывает, равно как и неоплаченного творчества. Вопрос лишь в том, какими деньгами. Мне казалось очень симптоматичным, что знаменитый “Черный квадрат” так долго оставался собственностью “Инкомбанка”. И я расстроилась немного (словно сломалась в мире какая-то честность и красота), когда “Эрмитаж” отбил-таки у “Инкомбанка” “Черный квадрат”, в очередной раз спутав карты денег и... искусства”43.
Это первое открытие о деньгах показало, что они куда “въедливей” их видимых экономических форм и обитают в областях, им, казалось бы, внеположных. “Подселение” денег в диалоги Платона, в законы логики, в гипотезы об устройстве Вселенной, засвидетельствовало, как ни странно, что деньги чув¬
649


Раздел 15
ствовали себя там, как дома (просто потому, что уже жили там), и начинали понемногу “проговариваться” о своих секретах. И в первую очередь о том, что “экономические” деньги — лишь верхняя, видимая часть денежного айсберга. Что под водой экономической реальности скрыта значительная часть денежного агрегата, которой, между тем, очень хочется выступить на поверхность, стать “настоящими”, а не идеальными, “метафизическими” деньгами. Это свойство денежного агрегата — всплывать, но, всплывая, умело преобразовывать обеспечивающий их товарный эквивалент в пропорции и видимые формы экономического богатства, одновременно насыщая оное густым метафизическим субстратом. “Метафизика денег” говорит нам, по крайней мере, о двух фактах, связанных одним “узелком” привычных денежных операций: во- первых, о факте присутствия денег прямо в метафизическом пантеоне, где, развалившись в креслах отвлеченных материй, они прекрасно осознают свой высокий статус и свою уникальную миссию, и во-вторых, о факте присутствия самой метафизики в наших буднях, которые, обслуживая себя, обслуживают тем самым и ее — полюбовно, незаметно и тихо”44.
Идеальная, метафизическая сущность денег является следствием тотальной “денежной апофатики”, ярко просвечивающей сквозь их привычную расчерченную понятность, которая все равно, что тонкая пленка нефти, радужно растекшейся по самой поверхности океана. Но, пытаясь скрыть воду, эта пленка не в силах скрыть тридцатиметрового синего кита, выныривающего из нее. Этим китом и является приниципиальная апофатичность денег. Так “устроена наша культура, что деньги в ней не опознаваемы, не видимы и даже не осязаемы отчасти, хоть и вспениваются в общественном и личном сознании плотной массой своих вполне объяснимых функций и форм. Но не познаваемы они потому, что мы думаем о них в конструкциях товарно-денежного мышления. Не видимы, так как смотрим на них через законы денежной перспективы. Не осязаемы в силу особенностей меновой тактильности. И в тех, и в других, и в третьих деньги ускользают от себя, а значит, и от нас. Ускользают прямо в наши собственные головы, глаза и уши, превращая нас в особой конструкции одушевленный банкомат, по первому требованию послушно, молниеносно и точно разрешающийся в мир деньгами”45. Какими деньгами, метафизическими? И да, и нет. Мы не будем торопиться заявить, что не найдем этих денег на карте их видимых современных форм — наличные деньги, депозитные, электронные — и тем более в длинном списке узаконенных национальных валют (а мы их там не найдем, конечно). Ведь денежный оборот — многосторонний и сложноперекрестный процесс. Как бывает сложно-перекрестным опыление растений. То есть деньги — как шмель, которому нравится побывать во многих цветах, желательно во всех. Но бывает он в них вовсе не с той целью, с которой ими же так радушно принимается. Если шмель нуждается в питании, то цветы хотят оплодотворять и оплодотворяться — плодоносить. Их так устроила природа, что им не обойтись без грузного лакомки-шмеля. И поскольку одно из главных свойств денежной массы — постоянно расти, этот рост — если он не номинальный, конечно, — не возможен без усиленного “питания”.
650


Философия денег
Итак, деньги имеют потребности, а не только функции. Удовлетворяя свою потребность в “питании”, деньги одновременно выполняют в культуре оплодотворяющую функцию, активно участвуя в творческом процессе, который без денег — без внутренних денег экономики (или биологии?) творчества, — возможно, не состоялся бы. В деньгах “встречаются” К. Маркс и 3. Фрейд. Причем встречаются не где-нибудь, а в античных сексуальных перверсиях, по- прежнему свершаемых усердными и неизвестными мистагогами в подземных этажах современной культуры. Потому что иначе чем перверсией ту сугубо эротическую тягу к знанию, с которой начинается собственная история европейской рациональности, да и иррациональности тоже, назвать нельзя. Сравнивать прекрасного юношу и прекрасную истину, как это делает Сократ, уже немного неадекватно, не так ли? Это уже немножко единство зонтика и швейной машинки на операционном столе сюрреализма. А впрочем, сюрреализму до этих античных развлечений далеко. Парадокс: чем старше становится европейская культура, тем юней и невинней ее забавы. “Комплекс Сократа, кажется, еще не исследован психоаналитиками. Равно как и комплекс Платона, отождествившего Знание и Секс. А ведь эдипов комплекс, щедро растиражированный Фрейдом, тоже вырос именно из мифа о знании, — отмечает И. Ескевич46. Предыстория Эдипа замешана на знании, тема которого завязана здесь намертво с темой убийства. Знал ты или нет, кого убивал. И даже кого любил. Фактор знания ведает историей Эдипа. В том числе и его собственного знания. Главное слово истории Эдипа — чужой. В таком случае комплекс Эдипа — считать себя чужим в собственной истории. И если 3. Фрейд заявляет, что каждый — Эдип, то здесь он, возможно, прав. Всегда оставаться на периферии собственной судьбы — один из самых распространенных комплексов культуры. Так, научная элита считает себя чужой в истории музыки. Музыканты — в истории войны. Так, все бессребреники считают себя чужими в денежных игрищах мира наряду с многочисленными художниками и поэтами, по- прежнему подразделяющими искусство на настоящее и коммерческое. Настоящее — значит, живое, к Богу. А коммерческое — за деньги и ради них. И только сами деньги не страдают, похоже, комплексом Эдипа, ощущая себя вполне своими и в истории формирования основ научного знания, и в теологии, и в истории искусства, и в истории любви”47.
Поздняя античность предложит нашему вниманию и такой вариант мира: без торговли Меркурий — одна из тех замочных скважин, в которые подглядывает культура. Единство метода, абсолютный унисон исследовательских практик, применяемых 3. Фрейдом и К. Марксом, впечатляющее и красочное развертывание ними богатого спектра превращенных форм естественным образом приводят к некоторым накладкам: нутам, политэкономия души, психоанализ экономических взлетов и спадов... Меркурий — это Гермес. Тот самый Гермес, чье имя Платон производит от главного своего слова — “говорить”, вещать. Философ — коллега и тезка Гермеса. Так покровитель любви к мудрости становится по совместительству и покровителем торговли. Так сама философия открывается как торговля, благодаря которой и становится возможным ее ис¬
651


Раздел 15
целение. Но полноценная торговля не мыслима без денег. Так деньги исцеляют культуру вестников48.
Деньги, оказывается, не только вожделенны, они вожделеют. Сделаны деньги или завелись? Похоже, и то и другое. “Заблуждаются те, кто думает, что мы делаем автомобили. Мы делаем деньги”, — заявил как-то Генри Форд. Что мы делаем, когда делаем деньги, — этот вопрос нужно бы превратить в сквозной вопрос, постепенно обнаружив, что деньги делает не только обобщенный Генри Форд, деньги делает и тихий преподаватель латыни, скромная библиотекарша, автор этих строк, тоже не бизнесмен, конечно. Делать деньги (или лучше — вырабатывать деньги, или даже — выращивать их, все равно, как капусту — поиграем со сленгом) — так часто вообще неоплачиваемая работа. В денежных мастерских (или огородах) культуры по-прежнему активно используется бесплатный (рабский?) труд49. Метафизически деньги — “дребезжат”, выдавая тем самым некоторую пустотность той среды, в которой они и становятся возможны, наличие в ней свободного пространства, а также странную вибрацию, пронизывающую эту среду. Впрочем, природа этой вибрации настолько банальна, что называть ее странной — это даже немного смешно. Придерживающий жест — и есть залог сохранности денежной тайны. Придерживать нечто — всегда неудобство, дискомфорт. Воспроизводство этого дискомфорта объяснимо лишь каким-то собственным сакральным смыслом этого жеста, чем-то особенным, к чему он и служит переправой. Отведя от денег этот жест, мы все равно, что отсоединили какой-то важный связующий элемент.
^ Бумажные деньги сами по себе не имеют никакой полезности и, остав- ляя в стороне их покупательную силу в качестве денег, лишены какой бы то ни было ценности. Сообразно с этим потребность публики направлена... на такое их количество, которое является достаточным для уплаты еженедельной заработной платы, или для покрытия счетов, или предположенных издержек по путешествию, или же для покрытия ежедневных закупок в магазинах. При большем количестве наличных денег, чем это требуется для подобных целей, на излишек покупают товары или ценные бумаги, или его кладут в банк, который пускает его дальше в оборот, или же, наконец, его копят в себе. Таким образом, количество бумажных денег, которые обычно находятся на руках у населения, определяется ни чем иным, как суммой покупательной силы, необходимой для населения.
V
Кейнс Дж.М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное / Джон Мейнард Кейнс. — М. : Эксмо, 2008. — С. 816.
Человек существует как субъект деятельности с того времени, когда он начал активно производить свою реальную жизнь в созданных им же социально- экономических и культурных формах (общественно узаконенных). Это и есть тот, независимый от мышления и сознания процесс, внутри которого рождается и функционирует идеально, совершается идеализация действительности и
652


Философия денег
общественных отношений, рождается язык символов как внешнего качества идеального образа реального мира. Здесь — и тайна, и разгадка идеального. Одна проблема в том, что “идеальное тоже можно рассматривать как вещественное, т. е. вещающее”50. В этом и состоит метафизическая сущность денег, содержащих то нечто, благодаря которому осуществляется великий синтез идеального и земного, сакрального и обыденного, а вместе они рождают вечную энергию движения.
15.4. 	Смысл денег
Интерес к деньгам проявляет современный анализ денег, показывающий, что в определенной мере теоретическое представление о деньгах до сих пор формируется в значительной степени на основе ряда положений экономических парадигм достаточно отдаленного прошлого, редуцирующих социальную сущность денег и не замечающих их кредитную природу.
В частности, сегодня идеям, созвучным философскому номинализму, соответствуют различные “ответвления” количественной теории денег в виде конкурирующих кейнсианских и монетаристских концепций. Заметим, что основные положения количественной теории денег можно обнаружить у Д. Юма. Анализ и сопоставление фактов открытия новых приисков золота и серебра в Америке и роста цен на товары и услуги в Европе привели его к убеждению, что цены товаров, при прочих равных условиях, повышаются пропорционально увеличению обращающейся денежной массы и пропадают с ее уменьшением. Это убеждение сейчас лежит в основе всех разновидностей количественной теории денег и определяет воззрения ее сторонников на проблему инфляции. Д. Юм заметил также, что открытие новых приисков золота и серебра первоначально привело не к росту цен, а к расширению промышленного производства в Европе. Он объяснял это явление тем, что хотя рост цены товаров считается обязательным следствием увеличения количества денег, однако он не следует непосредственно за этим увеличением, а требует некоторого времени51. Примерно также сегодня рассуждают последователи количественной теории денег, заявляя о том, что рост денежной массы проявляется в росте цен с определенным временным лагом. Однако прогнозные оценки для сроков указанного временного лага у них постоянно меняются и редко совпадают с реальностью. Отражением подходов, в большей мере характерных для философского реализма, можно считать теории денег, которых придерживаются сторонники “австрийской школы”, по-прежнему признающих их реальное бытие только в драгоценных металлах, прежде всего в золоте52.
Причем представители австрийской школы в настоящее время представляют радикальное крыло экономического и политического либерализма, который, выступая за восстановление золотого стандарта, резко критикует всех современных сторонников количественной теории денег. Последние, по их мне-
653


Раздел 15
нию, формально поддерживая либеральные идеи и принципы функционирования свободного рынка, “приступая к исследованию феномена денег, впадают в своеобразный интеллектуальный столбняк”53, поскольку выступают за то, чтобы предложение денег обеспечивалось государством, и не учитывают, что государственное регулирование денежной сферы является грубым вмешательством в деятельность свободного рынка.
Действительно, монополизация государством денежной эмиссии, подчинение им своей власти кредитных институтов на самом деле ведет к жесткой регламентации социальной жизни, свертыванию экономической свободы и индивидуальной инициативы, что отрицательно сказывается на условиях социально-экономического развития, стимулирует нерациональное использование ресурсов общества и способствует инфляции. Учитывая, что в качестве борьбы с инфляцией государство очень часто прибегает к самому примитивному и бесперспективному способу ее врачевания в виде прямого или косвенного регулирования цен, все это чревато полным разрушением рыночного механизма со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями для общества.
Но проблема в том, что идея восстановления золотого стандарта (в качестве альтернативы монополии государства на денежную эмиссию) является не просто утопической, но и крайне реакционной, поскольку ее реализация способна существенно затормозить экономическое развитие и привести к серьезному социально-политическому кризису. Интересно, что подобный вывод следует из постулата самих приверженцев австрийской школы (но почему-то не замечается ими). Согласно этому постулату, “в сфере денежного обращения, как и в других областях человеческой деятельности, принуждение означает отнюдь не порядок, а конфликты и хаос”54. Между тем золото, которое, по их мнению, стало деньгами по причине добровольного использования участниками рыночного обмена, уже давно и также вполне добровольно не используется экономическими субъектами в товарообменных операциях, а следовательно, любые искусственные попытки восстановить золотой стандарт будут носить характер принуждения, способствовать конфликтам и хаосу. В этом контексте необходимо учитывать, что утверждения представителей австрийской школы о том, что вытеснение золота из обращения произошло исключительно в результате эгоистической политики и корыстных интересов государственной власти, плохо сочетаются с действительным положением дел. Хотя государство и сыграло свою роль на заключительном этапе процесса утраты золотом денежных функций, в целом этот процесс носил вполне объективный характер и определялся потребностями социально-экономического развития общества.
Сказанное свидетельствует о наличии исключительно острой потребности в выработке принципиально нового философского подхода к рассмотрению социальной природы и значения денег, считает В.В. Мартыненко. Без такого подхода трудно рассчитывать на разработку и проведение качественно иной денежной политики, направленной на стимулирование полноценного социально-экономического развития страны и реализацию ее потенциала. Необходимо отметить, что большое место рассмотрению социальной роли денег в сво¬
654


Философия денег
ей философии уделяет Г. Зиммель. Правда, он также тяготел к определению денег как субстанции экономического обмена, представленной в двух относительно самостоятельных проекциях. С одной стороны, они оценивались как технический механизм обеспечения обмена товаров и услуг, функционирование которого осваивают все вступающие в экономическую жизнь, начиная использовать его для реализации своих целей. С другой стороны, деньги рассматривались им в рамках институционального анализа, который позволил увидеть в них не только технический механизм или универсальный товар для экономического обмена, но и особый социальный институт, обеспечивающий условия интеграции крупного числа людей, определяющий и регулирующий их деятельность по единым стандартам на единой территории. Он также видел в них социальный инструмент укрепления индивидуальной свободы. При этом Г. Зиммель фактически подошел к проблеме определения гражданского общества как общества, основанного на функционировании денег, доказывая, что экономические действия людей можно назвать рациональными, если эта рациональность детерминируется монетарным фактором. Отсюда формулировалось определение денег как субстанции социального обмена и указывалось на особую важность анализа условий взаимосвязи между экономически активными индивидами и центральной властью, эмитирующей деньги. Дело в том, что обращающиеся деньги должны быть одновременно и одинаково ценны для всех участников товарообменных отношений. Для постоянного возобновления процесса обмена необходимо доверие со стороны различных экономических субъектов к используемым ими средствам обмена, то есть к конкретным носителям функции денег как средства обращения. Реализация этого требования ставилась в зависимость от Экономического общества в целом и деятельности государства. Однако удовлетворительного ответа на вопрос, каким образом это доверие появилось, обеспечивается или может быть обеспечено, у Г. Зиммеля не было. В целом деньги в их социальной роли характеризировались им как система чрезвычайной сложности, понимание функционирования которой в полной мере никому не доступно55.
Новая социальная философия денег необходима также для понимания обстоятельств формирования и укрепления гражданского общества. Ведь гражданское общество следует рассматривать и характеризовать с учетом анализа возможностей и способностей формирования относительно независимыми социальными субъектами естественной системы прав и обязанностей, обеспечивающей реализацию ими своих постоянно изменяющихся потребностей с помощью инструментов взаимного признания результатов своей общественно полезной деятельности. Исходными характеристиками гражданского общества должно считаться наличие самостоятельных субъектов, обладающих частной собственностью (в основе которой всегда была и будет лежать собственность индивидов на свою рабочую силу), объединенных использованием единых инструментов фиксации своих прав и обязанностей при взаимодействии друг с другом. Речь идет о таком объединении, которое предполагает возможность структурирования индивидами универсальной, естественной системы
655


Раздел 15
своих прав и обязанностей, а также инструментов и форм координации своей социально-экономической деятельности, включая условия минимизации нанесения ущерба третьим лицам, причем относительно независимо от наличия тех или иных правовых норм, установленных государственной властью. Важнейшим условием и показателем такого взаимодействия и являются денежно- кредитные отношения, которые сопровождали исторический процесс формирования системы государственной власти56.
В 1958 году — через два года после того, как количество “белых воротничков" и работников сферы обслуживания в Америке впервые превысило количество “синих воротничков", — появился прототип первой национальной кредитной карты. Это стало началом грандиозного прыжка Третьей волны от привычных денег к тому, что сегодня иногда называют “параденьгами" — множеством замен, обладающих всеми свойствами официальных валют, но ими не являющихся.
Деньги — это всеобщий эквивалент; с их помощью можно в принципе купить все. Они легко передаются от владельца к владельцу. Эти универсальные качества делают деньги удобным средством обмена.
Однако происходит странная вещь. Сегодня, когда американцы пользуются 840 000 000 кредитных карт, они расплачиваются с пластиковых карт триллионом долларов в год — больше, чем наличными. А мы, похоже, изобретаем дополнительные замены денег... Поток новых технологий принесет с собой бесконечное разнообразие денег.
Тоффлер Э. Революционное богатство / Э. Тоффлер, X. Тоф- флер. — М. : ACT : Профиздат, 2008. — С. 395—396.
Это положение станет понятным, если осознать, что социальная необходимость появления денег заключалась не только в обеспечении товарного обмена. Она была вызвана потребностью формирования кредитных отношений между все возрастающим числом относительно независимых и свободных экономических субъектов, характеризующих каждую новую стадию исторического развития человечества. А глубинные основы этого развития состоят в том, что одни члены общества готовы вносить больший вклад в создание материальных и духовных благ, чем получают или могут получить в тот или иной конкретный период времени от других его членов. Общество всегда развивалось и развивается на острие такой готовности к прагматическому альтруизму, сопровождающемуся приращением индивидуальных усилий на пользу общего дела, реализующихся в качестве сообщества кредитоспособных и платежеспособных субъектов. Более того, без подобного рода альтруизма, наличия таких вкладов и кредитных отношений развитие человеческого общества было бы просто немыслимым.
Для формирования полномасштабных кредитных отношений кредиторам, естественно, требуются определенные гарантии их прав по отношению к дру¬
656


Философия денег
гим членам общества (должникам). Эти гарантии и появились в виде денег, с самого начала являвшихся свидетельством естественного права на получение (в неопределенном будущем) их держателями (кредиторами) товаров и услуг от других членов общества, которые (выступая первоначально в роли должников) столь же естественно брали на себя соответствующие обязательства. Поэтому по своей сути деньги всегда представляли и представляют собой право, а не какой-либо товар. И это право с самого начала было основано на их кредитной природе. Форма, в которой это право количественно фиксируется, выражается, сохраняется и реализуется на практике, и представляет собой форму денег. В процессе развития цивилизации деньги как выражение правовых отношений между кредиторами и должниками изменяли свою форму57.
Заметим, что, как и любая другая институциональная форма, используемая форма денег на одних исторических этапах может способствовать, а на других — тормозить процесс социально-экономического развития, что и вызывает социальную потребность в ее замене. Однако новая форма денег окончательно утверждается и оказывается социально эффективной только в том случае, если она в полной мере выполняет все функции, характеризующие сущность денег и их кредитную природу. Общественное признание (хоть и не осознанное по большей части общества) данного факта характеризуется наличием или отсутствием доверия, которым пользуется та или иная форма денег, что отражается на показателях ее обесценения. Причем поскольку деньги являются одним из основных элементов общей системы прав и обязанностей, определяющей социальную жизнь общества, наличие этих показателей свидетельствует об общей деформации указанной системы. Исходя из этого общественное развитие следует определять как процесс постоянного поиска, нахождения и воспроизводства адекватной системы прав и обязанностей в обществе. Адекватной эта система оказывается тогда и до тех пор, пока она способствует естественному расширению кредитных отношений в обществе. Только в этом случае обеспечиваются условия для раскрытия возможностей и способностей индивидов, что проявляется в расширении свободы их творчества, углублении разделения труда и в то же время в укреплении социальной интеграции, уровня социальной взаимозависимости и социального партнерства. Поскольку деньги являются основным механизмом организации и реализации кредитных отношений, определяющих систему естественных прав и обязанностей членов общества, то совершенствование формы денег, с одной стороны, свидетельствует о процессе общественного развития, а с другой ■— является конституирующим элементом этого развития. При этом любые попытки, прежде всего со стороны государственной власти, препятствовать адекватному изменению формы денег или возвратиться к использованию прежних денежных форм, свидетельствуют о торможении социального развития, или о социальном регрессе58.
Первоначально деньги выступали, вернее — имели видимость определенной товарной формы. Но и в такой форме деньги неправомерно смешивать с каким-либо товаром, а также вести их происхождение от простого товарообме¬
657


Раздел 15
на, чего, к сожалению, до сих пор не удается в полной мере осознать как российским, так и зарубежным исследователям. Если бы между людьми существовал только обмен товарами и услугами, то никакого расширенного их воспроизводства, никакого социально-экономического развития не происходило бы, и потребности в деньгах не возникло. Поэтому деньги могли появиться только в процессе развития кредитных отношений. Другое дело, что развитие этих отношений предполагало возможность и необходимость использования денег в качестве инструмента обмена. Превращаясь в важнейший элемент формируемой естественной системы прав и обязанностей между людьми, деньги стали объединять не только партнеров по конкретным экономическим трансакциям, но и так называемых “социальных анонимов”, выступавших на самом деле в роли анонимных кредиторов. Последние чаще всего не имели друг о дру* ге никакого представления, но косвенным образом оказывались связанными между собой посредством уходящих вглубь кредитных цепочек, отражаемых на поверхности в виде использования единых инструментов товарного обмена. Но именно благодаря своей кредитной основе эти инструменты обеспечивали возможность объединения социальных субъектов и в пространстве, и во времени. Путем формирования и использования общей формы кредитных инструментов и инструментов обмена происходило признание (не всегда осознанное) различными членами общества своей потребности и зависимости от результатов деятельности друг друга, а следовательно, взаимное признание прав и обязанностей, включая право личной и частной собственности.
Именно поэтому одним из основных показателей степени развития гражданского общества являются характер, объемы и формы использования денег, включая уровень доверия к ним и то, насколько эффективно они выполняют все свои функции. При соблюдении этих условий степень монетизации экономики можно рассматривать в качестве индикатора социальной интеграции общества. И наоборот, показатели неэффективного функционирования денег, включая инфляцию и появление множественности слабо связанных между собой форм квази-денежных инструментов (например, талоны и спецраспреде- лители), наличие бартера ит.д., свидетельствуют о подверженности общества высокому риску социального распада и социального регресса59.
Таким образом, любая оценка условий и перспектив развития общества не возможна без анализа состояния, характера и возможностей реализации существующих денежно-кредитных отношений, которые можно определить как метафизическую основу гражданского общества. Еще раз подчеркнем, что без наличия отношений, при которых одни члены общества выражают готовность вносить и реально вносят больший вклад в создание материальных и духовных благ, чем получают или могут получить в тот или иной конкретный период времени от других его членов, развитие человеческого общества не мыслимо. Без этой кредитной матрицы оно не обошлось в прошлом, не представимо в настоящем и не возможно в будущем. Именно становление кредитных отношений, реализуемых между независимыми социальными субъектами посредством денег, лежало в основе формирования в обществе системы естественных
658


Философия денег
прав и обязанностей. Вообще, деньги, как, впрочем, и власть, и в их “первородном”, и в их естественно-легитимном значении необходимо рассматривать в качестве производной от кредитных отношений60.
Если физические наслаждения сбивают человека с истинного пути, то виновна в этом его животность, его чувственная натура. Увлекаемый возбуждением, подавленный впечатлениями настоящего, он действует необдуманно и опрометчиво. Зато когда вследствие телесной хилости или старости его, наконец, оставят те пороки, которых он сам оставить никак не мог, и в нем замрет способность к чувственным наслаждениям, тогда, если он ударяется в скупость, духовная жадность переживает плотскую. Деньги как представители, как абстракт всех земных благ становятся тощим стволом, вокруг которого как эгоизм in abstracto цепляются его замершие вожделения. Они возрождаются теперь уже в любви к Маммону. Из летучего, чувственного вожделения вырастает обдуманная, рассчитанная жадность к деньгам, которая, как и ее предмет, символической природы и, как он, ненарушима. Это есть упорная и как бы саму себя переживающая любовь к земным наслаждениям, совершенная неисправимость, сублимированная, перегнанная телесная похоть, отвлеченный фокус, где сосредоточились все вожделения, и к которым он поэтому относится как общее понятие к отдельной единичной вещи. Сообразно с этим, скупость есть порок старости, как расточительность — юности.
Шопенгауер А. Афоризмы и истины : сочинения / А. Шопен- гауер. — М. : ЭКСМО-Пресс ; X. : Фолио, 2000. — С. 656.
Логично предположить, что именно больший по сравнению с другими людьми вклад в жизнеобеспечение и существование племени или рода позволил выделиться соответствующей группе вождей и старейшин, в результате чего формировалось некое подобие государственной власти. Но по мере расширения границ и размеров общества (объединения родов, племен, общин и т. п.) кредитная природа возникновения естественного права, закреплявшего статус представителей зарождавшейся государственной власти, стала почти невидимой и неразличимой. Дело в том, что произошло обезличивание власти в том смысле, что не власть стала атрибутом конкретного человека как кредитора общества, а человек стал находиться у власти; не человек стал “красить место”, а “место — человека”. При этом не государство оказывалось кредитором общества, а общество — кредитором государства, ожидая, правда, от представителей власти выполнения определенных общественно полезных функций. Появление понятия “кредит доверия власти” в какой-то мере можно рассматривать в качестве подтверждения данного факта.
Деньги, по сути, представляют собой право на получение товаров и услуг. При этом, во-первых, любое право всегда закреплено в определенную форму. Форма, в которой право на получение различных товаров и услуг фиксируется (сохраняется) и количественно определяется, а также форма осуществления его передачи (уступки), и определяют собой форму денег. Во-вторых, каждому
659


Раздел 15
праву должна соответствовать и обязанность. Отсутствие или грубое нарушение данного соответствия всегда приводит к тому, что само право либо не может быть реализовано в полном объеме, либо вовсе перестает существовать. В случае с деньгами возникновение их как инструмента реализации прав их обладателей на получение товаров и услуг должно было сопровождаться общественным признанием соответствующего вклада держателей денег в производство товаров и услуг. Такое общественное признание первоначально могло быть получено только в случае, если под эти инструменты имелась возможность получить кредит у производителей, чьи товары пользовались повышенным спросом, то есть благодаря кредитной природе денег и появлению кредитных отношений. Формой фиксации этих кредитных отношений, скорее всего, первоначально выступали определенные материальные атрибуты (как правило, в виде украшений), которые использовались также в качестве сакральных символов власти, указывавших на особые социальные права вождей племен, старейшин и т. п. Вместе с тем, сам факт возникновения кредитных отношений (когда производители товаров повышенного спроса вместо непосредственного обмена их на другие товары стали предоставлять их в кредит) способствовал росту цепочки этих отношений, а в то же время — развитию процесса разделения труда в обществе, следовательно — расширению масштабов и структуры товарного производства. Естественно, что в рамках этого процесса образ самих “сакральных атрибутов” как кредитных инструментов претерпевал изменения, девальвировался. Сакральные атрибуты власти, первоначально отражавшие общественное признание естественного права конкретных кредиторов, обрели денежную форму, после того, как масштабы кредитных отношений в обществе существенно увеличились. Произошедший в итоге рост производства и появление новых товаров способствовали ускоренной реализации прав кредиторов. Это и проявилось в расширенном использовании кредитных инструментов в качестве инструментов товарообмена. В результате появилась общественная потребность в массовом производстве бывших “сакральных атрибутов”, поскольку производители данных атрибутов (имевших маргинальную потребительную стоимость) нуждались практически во всех продуктах, обладающих конкретными потребительскими качествами, что способствовало росту общих объемов товарного производства, как и дальнейшему спросу на кредитные инструменты, все более активно применявшиеся в процессе обмена61.
Этим и объясняется теоретическое “выведение” денег из простого товарообмена. Между тем даже о товарной форме денег можно говорить лишь с большой натяжкой. Те же драгоценные металлы могли выполнять денежные функции только до тех пор, пока существенно не возросла потребность в них как в товаре, обладающем собственными потребительскими качествами; но главное — пока объемы и возможности производства товаров и услуг не потребовали значительного увеличения кредитных инструментов, выполняющих денежные функции. Поэтому деньги даже в своей товарной оболочке необходимо изначально рассматривать не как товар, а как форму кредитного инструмента,
660


Философия денег
фиксирующего и определяющего своего рода естественные права его обладателей.
Все это лишний раз свидетельствует о том, что социальная необходимость появления денег заключалась не просто в обеспечении товарного обмена, а была вызвана потребностью формирования кредитных отношений. При простом товарообмене социально-экономического развития не происходит: закрепляется лишь сложившийся характер взаимосвязи и взаимоотношений между участниками общества. Только наличие кредитных отношений предполагает возможность роста объемов и изменения структуры товарного производства, дальнейшего разделения труда в обществе. Заметим также, что отличительное внутреннее свойство самих денег заключается в том, что они могут эффективно функционировать только в обществе, где действуют свободные экономические субъекты, которые добровольно (а не по принуждению власти или насилия) вступают друг с другом в кредитные отношения, согласовывают свои интересы, права и обязанности. При возникновении принудительного производства и обмена результатами человеческой деятельности, осуществляемого под эгидой власти и посредством насилия, деньги обесцениваются и перестают функционировать. Поэтому деньги как основной механизм горизонтальной взаимосвязи членов гражданского общества и государство как политическая организация со своей властной вертикалью в определенном смысле являются и должны быть антагонистами. Вместе с тем их самостоятельное существование (одновременно и взаимодополняющее, и ограничивающее возможные злоупотребления друг друга) можно считать залогом социально-экономического развития и общественной стабильности62.
Социально-философская концепция кредитно-правовой природы любой формы денег способствует осознанию того, что значение коммерческих банков заключается не просто в перераспределении временно свободных денежных ресурсов, а в активном участии в их формировании в процессе кредитной деятельности. Только в этом случае могут создаваться необходимые предпосылки для реализации всего, имеющегося в стране потенциала экономического роста. Денежная эмиссия центрального банка должна быть нацелена на обеспечение кредитной эмиссии коммерческих банков, основываться на принципе артикуляции качества социально-кредитных отношений, способствовать их реальной активизации внутри страны.
15.5. 	Деньги как объект познания
Традиционные способы познавательного отношения к миру создали колоссальный массив знания о наиболее сущностных реалиях действительности. В этом массиве знание о деньгах имеет широкий спектр представлений. “Если собрать все, что написано о деньгах в разные времена и у разных народов, то перед нами предстанет гигантское полотно человеческих мыслей и чувств, на
661


Раздел 15
котором яркие тона будут перемешиваться с мрачными и на котором, тем не менее, останутся “белые пятна” непознанного”63. Это связано в первую очередь с трудностями самого процесса познания. Они постоянно возникают, поскольку происходит бесконечный процесс развития науки, технического обеспечения познавательных средств, меняется объем информации. Данное обстоятельство не только позволило получить возможность более утонченного познания мира, но и создало трудности в восприятии мира, представленного сегодня новой социокультурной реальностью.
Познание сущности феномена денег как феномена этой реальности предполагает использование различных методов познания, накопленных философией, среди которых такие: чувственного, умственного, рефлексивного, опытного, субъективного, объективного, рационального, иррационального, логического, алогического, аналитического, синтетического, формально-логического, диалектического и т. д.64 Смысл методологического плюрализма заключается в том, чтобы получить новое знание о деньгах, о которых, как многим кажется, уже знать ничего и не надо, поскольку и так давно все известно. Подобная позиция является следствием сугубо эмпирического подхода к познанию, исключающего трансцендентность, хотя возможность подлинного познания существует именно благодаря наличию трансцендентного, с чьей помощью мир выглядит сложнее, но целостнее и интереснее.
Деньги как феномен бытия человека “вплетены” в историю и логику познавательного процесса. Этим и объясняется наличие разных знаний о них. Сама история развития философской мысли свидетельствует о том, что понимание сущности познания, непосредственно связанное с решением вопроса о познаваемости мира, сформировало различные подходы к данному вопросу. Особое место занимает позиция, отрицательно оценивающая возможности познания (скептицизм, агностицизм). Речь идет о невозможности достоверного познания сущности материальных систем, закономерностей природы и общества. Вместе с тем возможность познания феноменологической стороны мира, данной в ощущениях или рассудке человека, не отрицалась. При таком подходе знание о деньгах ограничивалось их некоторыми сторонами, зависело от знания о действительности, в которую были включены деньги. Отсюда поверхностность, недостаточность, ограниченность сферы их действия, “замыкание” на конкретных областях человеческого бытия. Причем знания эти не носили систематического характера, хотя попытки эти осуществлялись постоянно65.
Согласно точке зрения гносеологического оптимизма, познание есть отражение, субъективный образ объективного мира. Поэтому в ходе познавательной деятельности человек формирует объективно-истинное знание. Однако эта позиция, ставшая умонастроением материализма, прагматизма, позитивизма, приводила к сужению возможностей философского знания, а в социальных конструктах — к расширению возможностей философского действия. Порыв философской науки к точности (структурализм) привел к обнаружению неточности на субатомарных уровнях текстуального знания (деконструкция). Последний порыв “научной философии” (так всегда называл себя марксизм) к
662


Философия денег
созданию совершенного общества, воплощение объективной истины познания в социуме, привел к разрушению самой общественности (перестройка). Стремление к объективной истине ставит грандиозные, “космические” задачи, игнорируя частные (такие, например, как проблема феномена денег). Если они и учитываются, то только в качестве некоего дополняющего штриха к общей глобальной задаче, решить которую можно в процессе всеобщего гносеологического анализа. Естественно, деньги при таком подходе становились объектом конкретной науки, в первую очередь экономической. Отсюда знание о них оказывалось “сухим”, “выхолощенным”, хотя их тайна продолжала манить к себе своими нераскрытыми трансцендентными возможностями66.
Доминирующая денежная система достаточно эффективно провела нас через период Новой истории, особенно через индустриальную эпоху. Ценности, которые олицетворяли архетипы Повелитель, Воин и Маг, всегда почитались в нашем обществе. Они способствовали формированию исторически уникальной традиции универсальности, идеалов личного самоконтроля и изобретательности. Их значение не следует преуменьшать. Они сформировали то, что является лучшим вкладом Запада в эволюцию человечества. Например, концепция прав человека, относящаяся ко всем представителям человечества, — порождение этой традиции. Акцент на свободе личности — даже вопреки установленной власти — не имеет исторического прецедента. Свобода личности укрепила мораль, основанную на самоконтроле и ответственности, которая сделала возможной свободу в обществе. Наконец, без невероятных технологических перемен за два прошлых столетия человечество при его нынешней численности не смогло бы прожить и несколько дней”.
V
Лиетар Б.А. Душа денег / Б.А. Лиетар. — М. : Олимп : ACT : Астрель, 2007. — С. 290.
В действительности познание предполагает не только воспроизведение предмета (в данном случае денег) в его собственных объективных формах, но и постижение денег в тех формах, которые они приобретают, будучи включенными в отношение к человеку, его экзистенции, миру его культуры и духовности, то есть в форме ценностно-смыслового бытия. В этом плане “гносеологический оптимизм”, в котором господствует парадигма “теории познания как теории отражения”, претендуя на роль всеобщего метода в бесконечном процессе познания, оказался несостоятельным, даже более того: агностическим, как это ни странно может показаться. Ведь акцент только на отражении ограничивал процесс познания до узко-эмпирической деятельности. Если великий агностик И. Кант, разграничивая сферу чистого и практического разума, феноменальный и ноуменальный мир, все же наряду с вопросом “что я могу знать?” ставил следующий: “что я должен делать?”, то “гносеологические оптимисты”, сводя познавательную деятельность к отражательным процессам, эти вопросы разделяют. В итоге познание сводится к механистическому объединению чувственного и рационального, оказываясь неспособным выявить
663


Раздел 15
“метасмыслы бытия”, отношение между “Я” и “не-Я”, являющиеся отношением “двух миров или двух энергий” (С. Булгаков). В этом плане деньги теряли свой смысл, оставаясь эмпирическим фактом чувственно-конкретного, по сути — “недействительного” бытия. Возникла необходимость поиска новых познавательных подходов к раскрытию мира в его сущностном содержании.
По мере накопления знаний о человеке и его познавательных способностях в методологии познания произошли существенные изменения. Процесс этот наметился уже в XIX в., с выходом на “интеллектуальную арену” концепций “философии жизни”. Во второй половине XX в. проблема познаваемости мира трансформировалась в проблему демаркации науки и ненауки. Так, теоретическое знание должно отвечать строгим логическим законам, а эмпирическое — сводиться к непосредственной опытной проверке (верифицироваться). Присутствие разных критериев для теоретического и эмпирического знания приводило к их разрыву и противопоставлению. Многовековая полемика между рационализмом и эмпиризмом обострилась. В экономической теории она вылилась в спор “чистой теории” — экономике, которая опирается на рационализм в различных его формах (Л. Мизес, Л. Вальрас, Дж. Хикс, Ж. Дебре и др.) и эконометрики, выступившей за ограничение самостоятельного значения теоретических моделей, которые нужны лишь для получения эмпирического знания (М. Фридмен). Второй подход в большей степени отвечал основным положениям неопозитивизма.
В отличие от экономизма, выросшего на методологии неопозитивизма, “философия денег” (как и “философия хозяйства”) не отказывается от метафизики и поиска скрытых от наблюдения сущностей и смыслов, благодаря чему она способна решить такие фундаментальные проблемы, как смысл денег, взаимоотношение цели и средств, свободы и необходимости, личного и безличного, равенства и неравенства, конечного и бесконечного, рационального и иррационального.
Природа денег такова, что их постижение посредством взаимодействующих форм чувственного и рационального познания будет далеко не полным. Деньги — это энергия, это отражение динамики жизни, и сами они динамичны, они — смысл жизни и оправдание этого смысла. Поэтому говоря о философском подходе к познанию денег и философском способе добываемого знания о них, то мы убеждаемся: не только предмет познания формирует способ познания, но и способ познания формирует предмет познания. Если в качестве предмета познания мы возьмем деньги, то остановимся на их философском аспекте, то есть будем рассматривать их по-философски, соответствующим образом раскрывая их смысл. Здесь нужен особый философский метод и способ познания. “Философия вступает в дело, когда возникает потребность в проникновении вглубь реальности, на крайний случай — в некотором ее экспли- кативном обобщении. Так или иначе, но философ не может довольствоваться ни простым описанием реальности, ни ее механическим отображением. Для философа реальность не просто движущаяся, но живущая, бытующая, существующая. Реальность рассматривается ним как имеющая внутренний резон
664


Философия денег
быть, существовать, жить, то есть иметь свой внутренний смысл бытия, существования, жизни”67. Однако этот внутренний смысл никак не раскрывается напрямую, посредством поверхностно-механической реализации познавательных способностей. Внутренние смыслы скрыты, неявны, потаенны, “вне-не- посредственно-реальностные”, то есть трансцендентны.
В качестве свободного мышления философия может проникнуть в метасмыслы, или трансцендентность бытия. Однако трансцендентность присутствует во всякой реальности, и в этом плане деньги также трансцендентны. Не все обнаруживаемые смыслы следует квалифицировать как трансцендентные, то есть потрясающие соображение неизвестные основания мира. Призвание философии — обнаружить метасмыслы и ними оперировать, по-своему и по своим законам конструируя и объясняя реальность. Философия не отвергает другие, более простые смыслы, но метасмыслы имеют для нее первоначальное значение. Если в процессе познания мыслитель не имеет метасмыслов, нет и философии. Поскольку нас интересуют деньги, то в философском контексте, то есть “в привязке” к философии — философии денег, предметом познавательного интереса будут деньги на уровне и с уровня метасмыслов, или же — метаденьги.
Предметом философии денег являются не вообще деньги, а деньги, взятые в определенном отношении как метаденьги, которые надо еще извлечь из сложной хозяйственной реальности, иными словами — абстрагировать их из всей хозяйственной среды, которая известна, которая учитывается, но которая не нужна для раскрытия денег как метаденег. И здесь без трансцендентности не обойтись. Да и она не дает забыть о себе. Таким образом возникает ситуация, о которой Г. Риккерт говорил: “Мы к предмету познания, который является трансцендентным бытием, узнаваемым благодаря необходимости в суждении, принципиально иначе относимся, чем к трансцендентному бытию, которому должны соответствовать наши представления. Трансцендентное бытие проблематично, потому что всякое суждение несомненно только в той форме, в которой об этом бытии не высказывается больше ничего. Трансцендентное долженствование, напротив, предохранено от всякого сомнения, потому что единственно несомненные суждения также implicite его признают. Трансцендентное долженствование не отделимо от понятия истины”68.
Неопределенность реальности, знания о ней, процесса познания, самого “познавательного организма” — давно уже общепризнанный факт. Избежать неопределенности нельзя, ее нужно признавать и оперировать ею. Познание — не одно “снижение” неопределенности, а и взаимодействие с ней, при случае также ее “возвышение”, в чем и заключается постоянное обращение к трансцендентности, присутствующей в реальности. В этом и заключается способ познания денег, включенных в трансцендентную реальность, и сами они, в силу своей бесконечной неопределенности, ею являющиеся как метасмысл. К ним надо дойти посредством философских размышлений, ибо метасмысл не лежит на поверхности, не является непосредственно, не проникает прямо в познавательные механизмы. Подход к метасмыслам предлагает одновременное погру¬
665


Раздел 15
жение и в сложную реальность, и в не менее сложный когнитивный процесс69. Только в ходе такого “погружения” можно что-то узнать о деньгах, раскрыть одну из их многочисленных сторон, постоянно меняющихся в силу своей неопределенности. Чем больше таких подходов, тем больше возможностей для познания денег, выявления их определенности.
На беглый взгляд, сегодняшняя денежная революция, которая еще ' только начинается, кажется хаотичной. Однако, вглядевшись пристальней, мы увидим в ней скрытый мотив. Это тот же самый паттерн демассификации и диверсификации, который мы наблюдаем в производстве, СМИ, структуре семьи, то есть во всех проявлениях зарождающейся новой цивилизации.
Происходящие (и те, что грядут) перемены столь глубоки, что бросают вызов самому понятию денег.
На вопрос "что такое деньги?” центральные банки дают свой ответ. Определение Федеральной резервной системы США связывает реальную валюту с деньгами на наших текущих счетах и чеках, называя это деньгами “М1”. Если добавить к "М1”> — деньги на наших долгосрочных счетах и деньги паевых фондов, получим "М2”. Добавим сюда корзину неизвестных публике счетов — это будет "М3”.
В повседневной жизни этих различий не существует. Основной денежной единицей в Америке является "всемогущий” доллар. Мало кто из тех, кто ним ежедневно пользуется, знает, что до эпохи индустриализации поддерживаемый правительством доллар был только одним из 8000 "диких” валют, выпускавшихся штатами, банками, отдельными компаниями, торговцами и владельцами шахт.
Стандартизация денежной системы, проведенная правительством США в 1863 г. параллельно со стандартизацией продуктов, цен и потребительских товаров, являлась частью процесса индустриализации. То же самое происходило и в других странах.
Тоффлер Э. Революционное богатство / Элвин Тоффлер, Хейди Тоффлер. — М. : ACT : Профиздат, 2008. — С. 394.
V _
Отсюда понятны трудности определения денег, возникающие в процессе познания их в качестве объекта социоэкономической реальности. Деньги — не только для ума, но и для души. Бытие не уловимо для дефиниций, для слов. Слова нужны, но они все же относительны и недостаточны. “Какие можно найти слова, чтобы дать окончательное определение денег? Более важным является проникновение в “за-словье”, и активно пользуясь словами, можно видеть и узнать то, что словами особенно и не передать. Трансцендентность не для слов. Между познающим умом и трансцендентностью приходится ставить необходимое слово, но этого мало: надо входить в бес-словесный, а лучше сказать за- словесный, контакт с трансцендентностью, в котором, возможно, больше уже сердца, чем ума”70. Отсутствие “дружбы” с трансцендентностью ставит мысли¬
666


Философия денег
теля в довольно затруднительное положение, особенно, если мы говорим о познании метасмыслов бытия, к которым относятся и деньги. Трансцендентное познание обходится без дефиниций, зато опирается на многосмысловое восприятие предмета.
Познание — это не выучивание, а понимание, для которого требуется размышление, сопряженное с переживанием — собственным и самостоятельным. Если оно отсутствует, то довольно трудно достигнуть знания о предмете — деньгах. Они все равно есть, они работают, делают свое дело, но, не обладая возможностью трансцендентного проникновения, можно оказаться игрушкой в их руках. И все потому, что человек хочет ясных дефиниций, хочет увидеть предмет во всей полноте, предпочитая жить хотя и в ограниченном мире, но зато совершенно открытом. Величайшая мудрость познающего субъекта — не настаивать на окончательной ясности и четкости предмета. Чем больше человек соприкасается с деньгами, тем больше его не удовлетворяют те их определения, которые содержатся в учебниках, хрестоматийных произведениях, энциклопедиях, монографиях.
Метасмысл денег заключен в том, что они всегда пребывают в сфере переживаний. Состоятельность философской системы исходит из того, что она выступает не в качестве механистической схемы, а как переживающая трансцен- денция представляющего ее мыслителя. Философская целостность — не поверхностно-механистическая, характерная для точных системных решений, а внутренняя, скрытая, глубинная, и главное — открытая. Это целостность не механической системы, а жизни, не подлежащей формальной систематизации. Деньги — это неотъемлемая часть жизни. Как и жизнь, деньги не замыкаются на законченных “интеллект-сооружениях”. Поэтому их познание предполагает тот философский подход, в котором реализуется трансцендентность, меняющаяся сложность с “неохватываемой широтой. Только так можно выбрать наиболее верный путь в познании глубинной сущности денег.
Жизнь человека является сложным образованием. Многие ее стороны невозможно познать только рациональным способом. Что является ее истоком: разум, инстинкты, интуиция, аналитический расчет, логика суждений или неукротимая жизненная энергия? То же можно сказать и о деньгах. Они — не только сфера сознательных действий и расчетов, но и сфера бессознательного, иррационального. Ведь деньги — это стихия, воля, жизненный порыв, свобода, переживания, душа, сердце — все то, что делает их необычайно интересными и привлекательными. И в связи с этим их значением для них в некоторой степени приемлемы не эмпирические, не рациональные, а иррациональные методы и способы их познания.
Необходимость иррационального обусловлена самой природой денег, которая не может быть до конца раскрытой и смоделированной. Они — как нерв жизни, жизненный импульс, наполненный живой энергией иррационального. В отличие от рационального, которое всегда “прозрачно”, проницаемо (а потому его можно выразить рациональными средствами, то есть понятийно, вер-
667


Раздел 15
бально), способно быть воспринято другими субъектами, иррациональное само по себе не познаваемо.
Познание денег происходит в том и другом аспектах. Рациональное познание открывает деньги как объект хозяйственной и экономической реальности, а дальше происходит исследование их функциональной деятельности, взаимосвязей, количественных и качественных характеристик и т. д. В результате они становятся как бы “проницаемыми”, а знание о них — коммуникабельным. Это знание может быть передаваемо другим людям (субъектам) и способно быть воспринятым всеми. Сам мир денег, в котором они существуют, рационален, ибо в нем с суровой необходимостью действует закон достаточного основания, причинно-следственных связей, в нем на первое место выдвигается логика деятельности. Этот мир измерен, в нем все четко калькулировано, и каждый действующий индивид этого мира знает, что “Боливар не вынесет двоих”. Поэтому деньги в этом мире — формы существования субъекта, которые последний в процессе познания “накидывает” на познаваемые объекты и которые сами являются познаваемым объектом. Мир денег реален, поэтому он открывается рациональному познанию, в свою очередь открывающему деньги в их абстрактной всеобщности и конкретных проявлениях.
Иррациональное (несознательное, неразумное, не достижимое для понимания) имеет два смысла. В первом смысле иррациональное таково, что вполне может быть рационализировано (так скульптор из бесформенной глыбы мрамора высекает прекрасную скульптуру). Практически это объект познания, который предстает как искомое, неизвестное, непознанное. Таким объектом являются деньги для начинающего их изучение экономиста, финансиста, бизнесмена. В процессе познания субъект превращает его в логически выраженное всеобщее знание. Это иррациональное иногда в философской литературе называют “нерациональным”; его можно обозначить и как иеще-не-рацио- налъное”. Взаимосвязь рационального и иррационального как еще-не-рацио- нального достаточно ясна. Субъект познания стоит перед проблемой, которая поначалу скрыта от него под “флером” иррационального. Используя имеющиеся в его арсенале средства познания, он овладевает непознанным, превращая в познанное. Еще-не-рациональное становится рациональным, то есть абстрактным, логически и понятийно выраженным познанным объектом71. Так, деньги, рассматриваемые сами по себе, превращаются из непосредственного представителя стоимости в ее некую массу, ее количество.
Наличие рационального знания признается как рационалистами, так и ир- рационалистами. Ни один интуитивист, экзистенциалист, волюнтарист не может отрицать существующего в экономической теории знания о деньгах. Отрицание иррационального привело бы к самым неожданным последствиям — возникновению абсолютной разобщенности людей, не имеющих никаких точек соприкосновения в духовной и материальной деятельности, к анархии и хаосу. Но отношение рационализма и иррационализма к рациональному знанию совершенно различно. Рационалист убежден, что, получив рациональное знание о предмете, он тем самым раскрыл его подлинную сущность. Примерно
668


Философия денег
так полагают экономисты, предлагая различного рода определения денег, выходя из определений и законов существующей социоэкономической реальности. Другое дело в иррационализме. Иррационалист заявляет, что рациональное знание не дает и в принципе не способно дать знание сущности предмета в целом, оно “скользит” по поверхности и служит исключительно для целей ориентаций человека в окружающей среде. Абстрактное знание — только поводырь в мире, знакомом ему исключительно в самых приблизительных чертах, как, например, специфическая субстанция экономики — стоимость.
Второй смысл иррационального состоит в том, что это иррациональное признается в его абсолютном значении — иррациональное-само-по-себе: то, что в принципе не познаваемо никем и никогда. Для А. Шопенгауэра таким иррациональным является “воля”, для Ф. Ницше — “воля к власти”у для 3. Фрейда — “либидо”, для А Бергсона — “интуиция”, для К. Ясперса — “коммуникация”, для Ж.-І7. Сартра — “свобода” и т. д. Все эти формы проявления иррационального объединяет некое влечение, порыв, где субъект и объект — одно целое, единое.
Здесь пути рационалиста и иррационалиста расходятся. Взаимозависимость рационального и иррационального как еще-не-рационального уступает место противоборству рационального и иррационального-самого-по-себе. Начинается это противоборство с прямо противоположного толкования роли и места разума в познании. В иррационализме разум, который дает рациональное знание о феноменальном мире, признается бесполезным, беспомощным для познания, “высшим апелляционным судилищем” (А Шопенгауэр). Следовательно, началом человека и бытия является иррациональная, то есть не познаваемая, не постигаемая сила (воля, интуиция, экзистенция, свобода и пр.), ускользающие от рационального познания. Однако глубокий мыслитель не может просто остановиться перед непостижимым и всю страсть души отдает стремлению — не познать, а предельно близко подойти к тайне бытия. Платон, С. Кьеркегор, А. Шопенгауэр, М. Хайдеггер — философы, для которых иррациональное в бытии было тревожной, мучающей их загадкой, не дающей им ни минуты покоя еще и потому, что сама философия для них — не ученое занятие, а именно “любовь к мудрости, заноза в сердце, боль души”72. В качестве иррационального деньги и выступают такой силой, болью души, “занозой”, обусловливающей постоянный вопрос о проявлении сущности своего “Я” в мире. На рациональном уровне с деньгами все понятно, они получают достаточно объяснений и аргументов, чтобы найти им надлежащее место — в хозяйстве, общественной и индивидуальной жизни и проч. Но остается некое невысказы- ваемое знание о них, предчувствие их мощи и силы, ожидания осуществления мечты и надежды, возможности реализации самых сокровенных желаний.
Смысл иррационального при познании денег заключается в том, что отправной точкой в их рассмотрении выступает человеческое “Я”, то есть индивидуальная психика конкретного индивида. Психическое “Я” состоит не только и не столько из априорной рациональности (как считал И. Кант), а является непосредственной чувственностью, которая алогична, иррациональна и
669


Раздел 15
может быть схвачена средствами чувственной интуиции. Из этого положения выводят свои иррационалистические учения два философских течения — философия жизни и экзистенциализм. Автор первого —А. Шопенгауэр стремится доказать, что суть бытия доступна человеку, но не в форме знания, а в форме интуитивного чувствования своего собственного “Я”. Главное внимание он сосредоточивает на том, чтобы полнее обозначить содержание сути бытия, под которой понимается воля (в первую очередь человеческого “Я”). Воля — это непрерывный динамический процесс, непосредственно связанный с человеческим телом и интуитивно ощущаемый нашим “Я”. Иначе говоря, воля — это некая энергетическая актуальность, которая характерна не только для человеческого тела, но и для любого другого существующего в мире телесного образования. Взятая сама по себе чистая энергетика есть мировая воля как таковая. Она способна объективироваться в бесконечное множество различных форм, среди которых человеческая воля является одной из них73.
На наличное достояние следует смотреть как на оплот против многих возможных зол и бедствий, а не как на разрешение или даже обязанность добывать удовольствия света. Люди, не имеющие сначала никакого состояния, но поставленные, наконец, в возможность много зарабатывать посредством своего таланта, какого бы рода он ни был, почти всегда воображают себе, что талант — их постоянный капитал, а заработок — проценты. Сообразно с этим, они не откладывают части заработка, чтобы образовать постоянный капитал, а расходуют в той же мере, что и зарабатывают. Но впоследствии они большею частью впадают в бедность, так как заработок прекращается или вследствие истощения самого таланта, недолговечного и скоропреходящего, каковы таланты почти во всех изящных искусствах, или же вследствие прекращения особых обстоятельств и совпадений, при которых только и мог талант иметь силу и значение. Ремесленники могут постоянно придерживаться указанного образа действий. Но далеко не то мы видим у художников и всякого рода виртуозов. Поэтому они дороже и оплачиваются, но поэтому же то, что они приобретают, должно становиться их капиталом, тогда как они дерзновенно считают это процентами и идут навстречу гибели.
Напротив, люди, владеющие унаследованным имуществом, по крайней мере сразу точно знают, что такое капитал и проценты. Потому-то большинство из них постарается обеспечить капитал, ни в коем случае его не тронет и даже, если возможно, будет откладывать 1/8 долю процента на случай возможного застоя и сохранит свое благосостояние.
Все это замечание не распространяется на купцов. Для них деньги есть лишь средством для дальнейшей наживы, как инструмент у ремесленника. Они стараются сохранять и оборотами умножать свои капиталы, хотя бы эти последние были вполне приобретены ними самими. Вот почему ни в каком сословии богатство не представляет такого обычного явления, как в купеческом.
Шопенгауер А. Афоризмы и истины : сочинения / А. Шопен- гауер. — М. : ЭКСМО-Пресс ; X. : Фолио, 2000. — С. 495—496^
670


Философия денег
Мир как целое является прежде всего проявлением воли, познание же — это одна из функций проявления человеческой воли. Деньги непосредственно “вплетены” в логику бытия мира жизни человека, и в этом смысле выступают проявлением той воли (энергии), которая определяет ее развитие. Познавая мир социального бытия, человек обязательно сталкивается с деньгами, выполняющими функциональную роль по реализации той или иной конкретной индивидуальной воли. Особенность этой функциональной роли заключается в том, что посредством ее мир денег является человеческому сознанию в виде представлений как априорной системы логических структур. Они опредмечиваются в конкретные экономические формы, схемы, знания, законы, категории. Однако логика — лишь внешнее проявление человеческой воли, которая по своей природе не априорна, а апостериорна. Воля — сущность бытия, а представление — внешняя форма проявления воли. Волевое стремление к обладанию деньгами является энергией, благодаря которой существующие представления оформляются в определенный образ — богатство, власть, покой, свободу, нирвану и проч. Воля — непрерывно динамична, представления — статичны, что и позволяет постоянно менять образ денег в сознании, по мере волевых усилий по их познанию и достижению74.
Безусловная заслуга А. Шопенгауэра состоит в том, что он зафиксировал две противоположные стороны бытия: энергетическую и структурную, показав зависимость структурности от энергетики, что немаловажно в мировоззренческом смысле75. Человек, взявший на вооружение энергию воли, устремленный к реализации своих замыслов, в частности в приобретении денег, преодолевает существующие структуры социальных отношений, определяющих именно такой путь получения богатства. Воля побуждает искать другие пути, новые способы, активизировать силы по направлению, являющемуся главным по утверждению своего “Я”. Данная мировоззренческая установка позволяет игнорировать существующие рациональные способы познания реальности и самопознания, что способствует достижению более быстрого успеха. Вместе с тем нельзя забывать, что энергетика и структурность образуют неразрывное единство целостного бытия. В гносеологическом отношении энергетико-структурная целостность мира хозяйства и мира денег может познаваться только посредством единства рациональных и интуитивных методов. Благодаря этому успех в реализации “Я” будет более полным и стабильным76, хотя воля как энергия — это один из важнейших факторов познания, по сути являющийся пониманием.
В экзистенциализме С. Кьеркегора эмоциональная сфера, объективируясь в сознательные акты, трансформируется в субъективные переживания и образует тот самый дух, который обусловливает синтез души и тела. По отношению к деньгам это проявляется в виде способности их переживания, которые оформляются в непрерывный поток осознанных эмоций, что позволяет их чувствовать, не разделяя с эстетической и этической стадиями человеческого бытия. Здесь деньги выступают в виде необходимого знания. Они структурны, что обусловливает задачу их преодоления посредством энергетики экзистенции.
671


Раздел 15
Энергетика алогична, страстна, личностна; структурность — логична, бесстрастна, безлика. Энергетика — вечна, динамична; структурность — преходяща и статична. Человек, пребывающий в процессе постоянного самостанов- ления, активизирует свое “Я” через динамичность энергетических усилий по достижению высших смыслов бытия. Деньги — только момент в этом процессе, и знание о них, получаемое с помощью познания, позволяет более осознанно представить личностное “Я” в вечном потоке жизни, состоящем из “прыжков” — озарений. Вместе с тем философия С. Кьеркегора демонстрирует мысль о том, что сознание человека является единством энергетического (экзистенции) и структурного (знания). Только через соотношение этих противоположных сторон сознание может быть понято как целостный феномен. Благодаря этому в познании реальности и ее феноменов, в том числе и денег, открываются новые возможности, актуализированные посредством включения энергии “Я” в их развитие и существование77.
Философские идеи А. Шопенгауэра получили развитие в творчестве Ф. Ницше, который указал на функциональную направленность процесса изменчивости как созидающей, творящей, жизнеутверждающей реальности. Жизненный процесс не просто совершается, а совершается направленно, утверждая волю к власти, иначе говоря, подвергая себя и других противоборству; любая жизненная активность утверждает себя в мире. Воля к власти — это стремление к победе во всех сферах жизни — политике, искусстве, творчестве, и, конечно же, на экономическом поприще — успех в торговле, игре на бирже, преуспевание в денежных делах. Богатство и деньги — это власть, может быть, самая могущественная78.
Представители экзистенциализма ставят перед собой задачу абсолютного постижения трансцендентного в человеческом “Я”. Познать трансцендентное можно только иррациональными средствами. Например, в концепции “коммуникации” общества К. Ясперс, следуя идее взаимодействия духовных форм, выделяет два противоположных типа экзистенциального взаимодействия: внутреннее (интимное), соответствующее сути экзистенциального общества, и внешнее (отчужденное), не затрагивающее взаимопонимания и взаимопере- живания экзистенций79. Деньги могут относиться и к первому, и ко второму типу взаимодействий. Однако познание их более продуктивно через внутреннее, позволяющее открыть сущность личностного “притяжения” к ним. Внешнее, дающее знание о деньгах как эмпирически-экономической предметности, отчуждающее человека от экзистенциальности, весьма важно для понимания природы общественной дисгармонии. Имеется в виду тотальность “денежного строя”, отодвинувшего на второй план традиционную духовность и утвердившего тенденцию глобализационной модели мира.
Иррационализм как гносеологическая позиция в философии сыграл важнейшую роль в понимании такого труднодоступного для познания феномена, как внутренний мир личности, постоянно меняющийся, динамичный. Подход иррациональной философии к этому вопросу следует рассматривать не как альтернативу, а как существенное дополнение к тому пониманию движения
672


Философия денег
духа, которое представлено в рациональной философии. Поэтому философия иррационализма имеет принципиальное значение для решения проблемы понимания денег как стоимости: “стоимость познаваема как трансцендентная целостность (как музыка, идущая изнутри); ...стоимость... нематериальна, хотя и вселяется в материальные вещи, а если и материальна, то по-особому — невидимо, неощущаемо, нефиксируемо; ...стоимость триипостасна: она есть одновременно субстанция (нематериальная), отношение и оценка; ...стоимость никем и ничем, как и с помощью чего-либо, в нее извне входящего (труда, полезности), не измеряется, ...измеряет она — и себя, и все вокруг, вступающее в экономический оборот: ...любое измеренческое суждение будет заведомо неполным, ибо всегда останется что-то, что непременно ускользает от внимания рассчитывающего (стоимостное измерение поэтому трансцендентно); ...стоимость не только посредник, но и господин, ...она не только споспешествует, но и управляет”80.
В теории денег есть нечто, напоминающее японский сад. Она несет в себе эстетическое единство, порожденное разнообразием, а ее кажущаяся простота скрывает почти непостижимую сущность: брошенный на поверхность взгляд растворяется в бесконечной перспективе, и все зримое осознается как единое целое, лишь рассмотренное с разных сторон, не спеша и пристально. Отдельные элементы могут доставлять удовольствие независимо от общей картины, но реализуются полностью лишь потому, что составляют часть целого.
Фридмен М. Если бы деньги заговорили / М. Фридмен. — М. : ДЕЛО, 2002. — С. 43.
"к к *
Перед нами — палитра сложного “внутреннего” содержания стоимости, которая всегда выражена в деньгах. Ее “тайна” может быть раскрыта — в данном ее измерении — в первую очередь посредством методов и форм иррациональной философии. Эта внутренняя “тайна” денег может быть подвластна познавательным усилиям иррациональных способов их понимания, не подвластных рациональному мышлению. Учитывая сложность “тайны” (поэтому она всегда сопряжена с трансцендентностью), и предлагаются различные варианты ее иррационального постижения человеческой субъективностью (“Я”).
Индивидуальность, уникальность “Я” обусловливает различные познавательные формы его проникновения в глубину “тайны” бытия, в том числе и “тайны” денег. Иррациональное — это внутренняя энергия, представленная или в учении о воле, или — в учении о “многозначном инстинкте” и концепцией “воли к власти”, позволяющей стать “сверхчеловеком”; или посредством “бытийного мышления”, которое является не мышлением наглядности, а мышлением и вслушивания”. Способом иррационального познания выступает
673


Раздел 15
либо “чувственная интуиция”, либо “понимание”, либо “интеллектуальная интуиция” или энергетика субъективной веры, либо “коммуникация”, “снимающая” противоречия внутреннего на пользу его дальнейшего развития, либо “ситуация выбора”. Взятые как каждое по отдельности, так и все вместе, они позволяют в каждом отдельном случае по-иному проследить развитие и проявление денег в сопряженности с разнообразными познавательными возможностями человека, идущего по бесконечному пути постижения “ноуменального” мира, давно уже ставшего “миром представления”.
Примечания
1 Мартыненко В.В. Социальная философия денег / В.В. Мартыненко // Вопросы философии. — 2008. — № 11. — С. 143.
2 Осипов Ю.М. Философия хозяйства / Ю.М. Осипов. — М. : Юристъ, 2001. — С.143.
3 Мартыненко В.В. Социальная философия денег. — С. 143.
4 Булгаков С.Н. Философия хозяйства / С.Н. Булгаков. — М. : Прогресс, 1990. — С. 8—9.
5 Усов В.В. Деньги. Денежное обращение. Инфляция: учеб, пособие для вузов /
B. 	В. Усов. — М. : Банки и биржи, ЮНИТИ, 1999. — С. 7.
6 Булгаков С.Н. Философия хозяйства. — С. 13.
7 Federal Reserve Bank of Philadelphia. Wreening Inflation // Business Rewiew. — 1957. — № 8. — P. 71.
8 Булгаков С.Н. Философия хозяйства. — С. 12.
9 Кант И. Основы метафизики нравственности / И. Кант. — М. : ACT, 1999. —
C. 	659.
10 Булгаков С.Н. Философия хозяйства. — С. 14.
11 Гегель Г.В.Ф. Философия духа. Энциклопедия философских наук : в 3 т. / Г.В.Ф. Гегель. — Т. 3. — М. : Мысль, 1977. — С. 273.
12 Осипов Ю.М. Философия хозяйства. — С. 152.
13 Усов В.В. Деньги. Денежное обращение. Инфляция. — С. 7.
14 Булгаков С.Н. Философия хозяйства. — С. 24.
15 Там же. — С. 40.
16 Гегель Г.В.Ф. Философия права. — М., 1990. — С. 409.
17 Там же. — С. 405.
18 Там же.
19 Там же.
20 Осипов Ю.М. Философия хозяйства. — С. 155.
21 Там же. — С. 149.
22 Маркс К. Сочинения / К. Маркс, Ф. Энгельс. — Т. 46, ч. 1. — С. 263—264.
23 Осипов Ю.М. Философия хозяйства. — С. 216.
24 Там же.
25 Там же. — С. 217.
26 Там же. — С. 215.
27 Осипов Ю.М. Философия хозяйства. — С. 166—167.
674


Философия денег
28 Семнов В. Homo Amans. — Человек любящий / В. Семнов. — Мурманск, 2000. — С. 78.
29 Осипов Ю.М. Деньги как стоимость. — С. 215.
30 Ильенков Э.В. Диалектическая логика. Очерки истории и теории / Э.В. Ильенков // М. : Политиздат, 1979. — С. 187.
31 Осипов Ю.М. Философия хозяйства. — С. 170.
32 Ескевич И.В. Метафизика денег. Три действия с прологом и эпилогом / И.В. Еске- вич. — М. : Эксмо, 2006. — С. 11.
33 Там же. — С. 11—12.
34 Осипов ЮМ. Философия хозяйства. — С. 172.
35 Там же.
36 Ильенков Э.В. Диалектическая логика. Очерки истории и теории. — С. 190.
37 Дерри Д. Фундаментализм и антифундаментализм / Д. Дерри // Вопросы философии. — 2002. — № 6. — С. 93.
38 Ильенков Э.В. Диалектическая логика. Очерки истории и теории. — С. 193.
39 Осипов ЮМ. Философия хозяйства. — С. 173.
40 Гегель Г.В.Ф. Философия духа. — С. 58.
41 Осипов ЮМ. Деньги как стоимость. — С. 214.
42 Осипов ЮМ. Философия хозяйства. — С. 151.
43 Ескевич И.В. Метафизика денег. — С. 13.
44 Там же. — С. 14—15.
45 Там же. — С. 15.
46 Там же. — С. 17.
47 Там же. — С. 18—19.
48 Там же. — С. 20—21.
49 Там же. — С. 21.
50 Осипов ЮМ. Философия хозяйства. — С. 171.
51 ЮмД. Сочинения : в 2 т. / Д. Юм. — М. : Мысль, 1966.
52 Мартыненко В.В. Социальная философия денег / В.В. Мартыненко // Вопросы философии. — 2008. — № 11. — С. 144.
53 Ротбард М. Государство и деньги: Как государство завладело денежной системой общества / М. Ротбард. — Челябинск : Социум, 2004. — С. 18.
54 Там же. — С. 104.
55 Зіммель Г. Філософія грошей / Г. Зіммель. — К. : Промінь, 2010. — 504 с.
56 Мартыненко В.В. Социальная философия денег. — С. 145—146.
57 Там же. — С. 146.
58 Там же. — С. 146—147.
59 Там же. — С. 148.
60 Там же. — С. 149.
61 Там же. — С. 150.
62 Там же. — С. 150—151.
63 Шептун АЛ. Философия денег / А.А. Шептун // Вопросы философии. — 1999.
— №7. — С. 180.
64 Тутов JIА. Философия хозяйства. Опыт духовного преображения / Л.А. Тутов.
— М., 2003.— С. 236.
65 Ильин В.В. Магия денег. История, философия, жизнь : монография / В.В. Ильин.
— К. : УВД НБУ, 2011. — С. 171.
66 Там же. — С. 172.
675


Раздел 15
67 Осипов Ю.М. Философия хозяйства. — С. 37.
68 Риккерт Г. Философия жизни / Г. Риккерт. — К. : Ника-Центр, 1998. — С. 98.
69 Осипов Ю.М. Философия хозяйства. — С. 39.
70 Там же. — С. 40.
71 Мудрагей Н.С. Рациональное и иррациональное — философская проблема / Н.С. Мудрагей // Вопросы философии. — 1994. — № 9. — С. 54.
72 Мудрагей Н.С. Рациональное и иррациональное — философская проблема. — С. 57.
73 Арлычев А.Н. Об иррационализме как философии изменчивости / А.Н. Арлычев // Вопросы философии. — 1998. — № 6. — С. 134.
74 Ильин В.В. Магия денег. — С. 184—185.
75 Арлычев А.Н. Об иррационализме как философии изменчивости. — С. 134.
76 Ильин В.В. Магия денег. — С. 185—186.
77 Там же. — С. 186.
™ Арлычев А.Н. Об иррационализме как философии изменчивости. — С. 137.
79 Там же. — С. 139.
80 Осипов Ю.М. Философия хозяйства. — С. 206.
676


Раздел 16
ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ВРЕМЯ
16.1. Время как рефлексия истории.
16.2. Темпоральные измерения систем и коммуникаций общества.
16.3. “Экономика” времени.
16.4. Особенность “экономического времени”.
16.5. “Экономическое время” в измерении мышления эпохи. Примечания.
Развитие природы, общества, человека происходит во времени, выступающем формой существования различных систем — как природных, так и социальных. Каждое общество осознает себя в научных, духовно-моральных, политических, экономических концептах, в которых сконцентрирована рефлексивность эпох. Общество не просто фиксирует свою историю в прошлом и настоящем, делит на старое и новое, а самоосознает себя во временных горизонтах. В теории социально-экономических систем через понятие “время” формулируется смысл событий. Смысл есть то, чем прошлые события значимы для современности и будущего; смысл является принципом коммуникации и переживания событий, основанием их взаимосвязи между собой. Смысл мира, как и каждой социальной сферы, определяется через время; в свою очередь временные различения социально-экономической, культурной и других сфер деятельности человека выражаются в смысловых измерениях. Чем в таком случае выступает время для общества и человека?
16.1. 	Время как рефлексия истории
Различение прошлого, настоящего и будущего открывает возможности для глубокого познания и понимания общества. И прошлое, и будущее, как и настоящее, находятся на одной “линии” времени, и тем не менее они не однородны во многих отношениях. Это соотношение всегда рассматривалось с разных позиций, но вывод всегда был один: незнание прошлого неизбежно приводит к непониманию настоящего, и наоборот. Сегодня, как и всегда, существует про¬
677


Раздел 16
блема, считает Э. Трелъч, “обновить настоящее ценностным суждением о прошлом и одновременно вывести это ценностное суждение из потребности и горизонта настоящего. В этом, в этой нерасторжимой связи положения в настоящем и оценки прошлого, а не в вопросе о масштабах изолированного, чисто созерцательного и абсолютно оценивающего отношения к событиям прошлого, заключена подлинная проблема. Проблема масштаба самым тесным образом связана с этим возрождением и означает новое видение настоящего, исходя из прошлого, новое видение прошлого, исходя из настоящего. Сегодняшнее решение проблемы уже не может быть достигнуто с помощью простых, в сущности лишь мнимых догматизаций одного или нескольких моментов прошлого, оно должно исходить из конкретного исторического исследования и познания”1. Задача состоит в нахождении логических аргументаций данной проблемы.
Такой подход к пониманию взаимосвязи прошлого и настоящего, безусловно, открывает большие перспективы для философско-экономических исследований. Однако здесь необходимо рассмотреть время в связи с существовавшим, жизнью человека. Ведь время, рассматриваемое само по себе, не подразделяется на качественно различные периоды (“отрезки”). Более того, его сущность вне человеческой жизни и ее природы не уловима. Время получает определенное содержание от жизни, и человек до поры до времени и не осознает этого. На ранних стадиях своего развития у него даже нет таких понятий, как “прошлое”, “настоящее” и “будущее”. Особенно нет такого понятия, как “история”, без которой время является бессодержательным, неопределенным. Л. Гумилев считал, что и сегодня ситуация обстоит не лучшим образом. “История, — писал он, — это изучение процессов, протекающих во времени, но что такое время, не знает никто. В этом нет ничего удивительного. Вероятно, рыбы не знают, что такое вода, потому что им не с чем ее сравнить. А когда они попадают на сушу, то у них не остается времени, чтобы заняться сравнением воздуха с водой2”.
Однако человек всегда “чувствовал” время, стремился к его пониманию, пытался подчинить его себе. Вначале время в его общественно-историческом значении, считал Г. Гегель, существовало не для человека, а лишь для богов. “Так, сперва властвовал Хронос, время — золотой век, в котором не было нравственных дел и то, что порождалось ним, — дети этого времени — было пожираемо ним самим. Лишь Юпитер, который родил из своей головы Минерву и к кругу которого принадлежит Аполлон вместе с музами, одолел время и положил предел его поглощению. Он является политическим богом, который создал нравственное произведение — государство”3.
Параллельно с процессом сохранения времени начались новые явления в жизни человека: он стал обособляться от остальных людей, а точнее — от рода как целого. Для Г. Гегеля с этого момента начинается история становления человека. “Одновременно с этим, — писал мыслитель, — начинается изолирование индивидуумов друг от друга и от целого; у них развиваются себялюбие и тщеславие, они стремятся к личной выгоде и добиваются ее в ущерб целому;
678


Экономическое время
обособляющееся внутреннее начало проявляется и в форме субъективности, а именно как себялюбие и гибель от разнузданных страстей, и личных интересов людей”4. Вместе с тем возникает порождающее начало принципа “мысли, познания, рассуждения, уразумения, вытекающего из оснований и из требования, чтобы указывались основания”5.
История, культура человека начинается с появления прошлого. Это время, но такое, которое преобразует сущность варвара, постоянно воздействуя на него и определяя развитие его потомков вплоть до возникновения цивилизации. Ясно, что такое прошлое есть нечто само меняющееся, как это происходит с современной эпохой. Разница лишь в темпах изменения, хотя для исторического человека это весьма существенно. Следовательно, человек “остановил”, зафиксировал время в форме прошлого. В другой форме “остановить” время (просто в форме хронологии, например) человек не мог. Основной формой, в которой человек “остановил” время, могли быть результаты его деятельности, принявшие внешнюю, предметную форму, пригодную для дальнейшей производственной и иной деятельности. Именно эта “особенность результатов его деятельности и позволила начинать следующий цикл деятельности с нового уровня”6.
Благодаря этому со временем стала возможной общественная история человека. Но это была лишь внешняя форма деятельности, которую человек мог не только сохранить, но и утратить. Однако поскольку прошлое создано не временем, а самим человеком, то нужно отметить еще одну сторону его жизнедеятельности — мифотворчество. В мифе человек получил мир, которого в природе вообще не могло быть без его специфической деятельности — единства языка и воображения. Мифологические образы не были подвластны процессам самой природы и ее времени. Но человек таким образом создал прошлое. Еще не историческое время, но прошлое. Прошлое позволило взаимодействовать со временем, появились предки, с которыми человек также должен был взаимодействовать. В результате этого возник обычай, в недрах которого уже содержались элементы права. Так начали зарождаться “факторы прошлого”, без которых никакое общество, а тем более общественно-исторический процесс, не были бы возможны. История человека стала носить общественный характер благодаря языку, который можно было передавать и получать от других поколений. Только взаимодействие поколений, имеющих прошлое, может “породить общество”7.
Прошлое — это предпосылка, основа истории. Оно, естественно, предшествует ей во времени. Люди имели прошлое до того, как обрели историю. Но это прошлое само появилось не с первых дней возникновения человека, а именно тогда, когда человек стал отделять свой внутренний мир от внешнего. Относительная самостоятельность этого внутреннего мира по отношению к внешнему, включая его “бренное тело” (которое также было отнесено к внешнему миру), эта самостоятельность внутреннего мира (души, например) позволила (естественно, не сразу) смещать времена их существования в понятиях “загробной жизни”, “бессмертия души” и проч. Начало “появляться прошлое как
679


Раздел 16
период времени с его началом, продолжением и переходом в настоящее и будущее. Загробная жизнь — это будущее по отношению к ныне живущему, а происхождение, часто весьма мистическое, многих явлений предполагает предшествующие времена и состояния”8.
Но между понятием истории и его временем (историческим временем) и прошлым как просто предшествующим отрезком времени, которое доисторический человек выделил, должно было появиться такое промежуточное звено, как “счетное время”, по выражению МЛ. Барга, в качестве “шкалы”, “на которую движущаяся далеко не столь равномерно история наносит свои “изломы”9. Другими словами, человек сначала выделил неопределенный отрезок времени, который не поддавался еще измерению, но который уже реально существовал для него как то, что уже “прошло и исчезло”. Это было прошлое, заполненное реальными и мифологическими событиями, делами, явлениями и людьми, и оно отличалось от настоящего, непосредственно заполнявшего его жизнь, бросая ему вызовы, на которые он должен был отвечать в форме охоты, преследований, бегства, утоления жажды, голода и т. п.
Древнее общество, овладевшее понятием (или представлением) прошлого, тем не менее еще не знало, что такое хронология, а тем более — историческое время. Но оно уже создало основу для будущих действий и состояний. Однако само чувство времени, которое “накапливается”, — это один из важнейших моментов в подготовке исторического времени.
f Сегодня мы стоим между двумя очередными историческими эпохами: '
между буржуазной эпохой и эпохой информационного общества. И именно в периоды смены крупных исторических эпох обнаруживается ограниченность принципа “материалистического понимания истории”. При переходе от грекоримской (рабовладельческой) эпохи к Средневековью огромную роль сыграло христианство, то есть религиозная этика. Она устояла против государственных, экономических и военно-политических атак в течение многих веков, пока не завоевала господствующее положение в государстве при Константине после того, как в обществе это положение уже стало фактом. Следующий переход от одной исторической эпохи к другой осуществился в процессе рождения буржуазного общества из феодального. На первый план стал выдвигаться экономический фактор, экономический интерес. Но что весьма существенно, так это то, что экономический фактор был как бы порожден этикой, исторически подготовленной христианской религией. На это, как мы видели выше, особое внимание обратил М. Вебер.
Характерно, что М. Вебер в качестве самостоятельного исторического фактора рассматривает не экономический фактор, а, напротив, мышление, которое управляет экономическим фактором как формой своей внешней реализации.
Оруджев 3-М. Способ мышления эпохи: философия прошлого / З.М. Оруджев. — М. : Эдиториал УРСР, 2009. — С. 113.
V J
680


Экономическое время
Важнейшим фактором, заставившим человека считаться с течением времени, явилось приручение животных и возделывание растений уже в период варварства. Прошлое не только давало о себе знать в настоящем, но жило как своей жизнью, так и жизнью настоящего. Перед человеком постоянно возникала проблема сделать что-то вовремя, своевременно, не рассчитывая на сиюминутную отдачу. В своей жизнедеятельности человек все больше втягивался в “ритм времени”, несмотря на бесконечную повторяемость последнего, которая обнаруживала свое однообразие лишь относительным образом. Хоть это и было “однообразие”, но оно существенно отличалось от каждодневности и чувства “полной непрерывности” в человеке не рождало. Необходимость следить за временем становилась все более “настоятельной, привычной и даже острой”10.
Тогда по-новому встала проблема соединения человека с прошлым временем как историей. Предметный мир, созданный человеком, опосредствовал связь прошлого как истории с настоящим, превратив доисторическое время в историю, примерно, с середины первого тысячелетия до рождества Христова. Отныне роль факторов, связанных с интеллектуальными открытиями и изобретениями, влияющими на общественный прогресс, стала заметно возрастать наряду с усовершенствованием социальных отношений, в то время как роль факторов, наиболее значимых для прогресса человека, пошла на убыль, занимая, чем дальше, тем более подчиненную роль по отношению к науке, технике, политике и другим достижениям. Само же историческое время в своем движении начало ускоряться.
Историческое время, в отличие от календарного (календарное время весьма относительно и может быть принято даже отдельным индивидом для того, чтобы отсчитывать время пребывания в темнице с момента заточения и изоляции от окружающего мира), не равномерно и зависит от социально-экономических, культурных, политических и других процессов, совершающихся за время жизни поколений, хотя календарное время как “счетчик”, измеритель исторических процессов должно носить относительно универсальный, общий для достаточно большого сообщества людей характер. Например, ритмы природы, связанные со спецификой незначительного ареала, не “дотягивают” до формирования “исторического времени”. Но когда в мифах очень многих людей “живут” и действуют Солнце, Луна, Твердь Небесная и прочее, то это означает, что люди, расселившиеся по значительной территории планеты, могут понимать, чем отличается вчерашнее от сегодняшнего и тем самым знакомиться с прошлым друг друга. В результате мы подходим к предпосылкам исторических процессов. Появляется прошлое как история в “зародыше”, где события охватывают собой отдельных людей (индивидов), группы людей и отдельные территории. При “едином измерителе вечного времени можно уже связать между собой или сравнить разных индивидов, группы и события, которые имели место в одно время, но в разных точках мира”11.
Все большая унификация исторического процесса, связанная с унификацией внешнего (календарного) времени, представляет собой возрастание взаимодействия различных общностей, объединяя не только времена, но и про¬
681


Раздел 16
странства. На определенной стадии изменений действующие общности возросли настолько, что стали определять изменения в других, менее значительных общностях, создавая единый исторический процесс и вовлекая в него все большие общности людей, передающие друг другу достигнутые способы жизнедеятельности и одновременно лишающие друг друга иных достижений (памятников архитектуры, людских ресурсов и т. д.). МЛ, Барг отмечал: “Календарное время кумулятивно и абсолютно, историческое время — относительно, оно не только накапливается, но и во многих отношениях “сбрасывается”. Календарное время однократно, его моменты дискретны, в историческом времени возможны и цикличность, и повторяемость. Наконец, календарное время асимметрично, т. е. течет строго однонаправлено, в историческом времени возможны не только аритмии, остановки, но и движения вспять”12.
Относительно времени “вспять”, то это движение возможно, видимо, в доисторическое время, и оно может свидетельствовать о разложении и деградации человека, а также деформации общества в случае, если в обществе доминируют “разрушительные факторы” прошлого (войны, направленные на взаимное истребление, уничтожение элементов культуры, нравственная деградация и т. п.). Историческое время — это “накопительный фактор” прошлого. По историческому времени можно определить уровень развития человека. Это человек начал понимать в эпоху господства монотеистических религий. Заметим, что в Средневековье у человека появилось чувство, сознание изменения времени вместе с изменением жизни. Человек начал постепенно понимать, что можно изменить время (эпоху), сделать его лучше. Сначала это делает единый Бог, а человек должен следовать определенным принципам добродетели, чтобы это изменение времени принесло ему благо. С эпохи Возрождения роль человека в изменении времени возрастает, и сегодня человек уже почти уверен, что времена (эпохи) создает он сам13.
Время всегда служило предметом осмысления на протяжении всех эпох, но в разные эпохи это осмысление принимало все новые формы, вращаясь вокруг проблемы соотношения прошлого, настоящего и будущего. У Августина время приобретает вообще неопределенное содержание, коль скоро речь идет об измерении его, хотя он и утверждает, что само время существует благодаря событиям, изменениям в мире. Но даже в этом случае оно может существовать лишь как настоящее время, но отнюдь не прошедшее или будущее. Однако “надобно полагать, — считает мыслитель, — что и прошедшее, и будущее время также существуют, хотя непостижимым для нас образом”14. В результате, Августин предлагает выражаться иначе. А именно: “настоящее прошедшего, настоящее будущего. Только в душе нашей есть соответствующие тому три формы восприятия, а не где-нибудь инде (то есть не в предметной действительности). Так, для настоящего прошедших предметов есть у нас память или воспоминание (memoria); для настоящего настоящих предметов есть у нас взгляд, воззрение, созерцание (intuitus), а для настоящего будущих предметов есть у нас чаяние, упование, надежда (expectatio). Говоря таким образом, я не затрудняюсь в понимании тройственности времени, оно становится тогда для
682


Экономическое время
меня ясным, и я признаю его тройственность”15. Как хорошо видно, прошлое и будущее могут существовать здесь только как чисто субъективные образования. Объективно может существовать только настоящее. Объективность же прошлого и будущего возможна лишь в лоне потустороннего мира.
Переходное состояние от чисто мифологического уровня развития общества к историческому периоду характеризовалось наличием двух групп высших религий и философий, положивших начало первым цивилизациям, — “исторической” и “мифологической”. На это обращает внимание А Тойнби. К первой группе он относит философии: платонизм, аристотелизм, стоицизм, эпикуреизм, хинаян-буддизм и конфуцианство, а также религии: иудаизм, зороастризм, христианство и ислам. К “мифологической” группе он относит религии: культы Тамму за и Иштар, Осириса и Исиды, Аттиса и Кибелы, Юпитера Долихенского и Митры, неоплатонизм и махаяна-буддизм. Те религии (и философии), которые утверждали зависимость человека от сил природы, со временем угасли, частично “инкорпорировали” в христианство и другие ныне существующие “исторические” религии и философии. Например, стоицизм весьма сильно повлиял на формирование раннего христианства, как бы составляя одну из его философских основ16.
Однако в “теократической истории” мы находим взаимодействие людей с богами, в то время как в мифах человеческий элемент сведен к нулю, и вместо “теократической истории”, то есть квазиистории, мы здесь имеем лишь “теогонию”, в которой события совершаются не во времени, а в “квазивременном” русле. Здесь есть последовательность событий, но нет описания реального времени.
Таким образом, в первом тысячелетии до нашей эры прошлое начало постепенно “очеловечиваться”, превращаться в относительно самостоятельные действия людей во времени, которое стало как бы объединять людей, не только находящихся в рамках единого пространства, но и пространственно разобщенных. Освоение новых земель, завоевание других стран соединяло различные этносы не только пространственно, но и исторически. Например, современные мексиканцы считают себя потомками не только и не столько испанцев, сколько индейцев. Постепенно неопределенное теогоническое прошлое человека стало превращаться в историческое. В исторических описаниях Геродота и Фукидида человек вытесняет богов из прошлого, оставляя им все меньше места в своих деяниях. Более того, прошлое, из которого вытесняются мифологические боги, часто уже не является “недатированным”. В нем уже речь идет не о началах времен, а о событиях, которые находятся на определенном временном расстоянии от момента их описания17.
Настоящее постоянно “исчезает” в прошлом, а прошлое “сохраняется” в настоящем. Настоящее поэтому относительно, прошлое абсолютно. Настоящее есть движение, прошлое — покой, по отношению к которому это движение возможно. Прошлое постоянно оживает в настоящем и оживляет его. Современный человек ничего не сделает в настоящем, если лишить его современного уровня производства и современных условий жизни, унаследованных от про¬
683


Раздел 16
шлого, не говоря уже о языке. “Настоящее — это прошлое в своих результатах”18.
Мир человека — это его прошлое, а его прошлое есть его мир. Человек может жить в своих мечтах, но источником содержания каждой его мечты является прошлое. Вообще, чем больше (насыщеннее) прошлое человека, тем выше он развит. Отсюда — интерес человека к своему прошлому и даже к своей родословной. Только человек может создавать свое прошлое. Следовательно, прошлое продолжает “жить” в настоящем и то, как оно “живет”, зависит от того, каким оно было. Поэтому разные сообщества, этносы, народы живут и действуют по-разному, в зависимости от того, какое прошлое они имели. При одинаковых периодах хронологического времени “разные народы и государства имели разную историю, менее насыщенную или более насыщенную и богатую, то есть просто другую историю. Это сказывается, естественно, на опыте, способе и стиле мышления”19.
Все те воображаемые ценности, в которые облеклось прошлое, весь лирический свет, которым окружило себя в ту эпоху историческое сознание, весь живой интерес к документам и следам, оставленным временем, — все это лишь поверхностные проявления того факта, что человек оказался лишенным истории и поэтому призван обнаружить в самом себе и в тех вещах, в которых еще мог бы отобразиться его облик (в отличие от других вещей, которые либо погибли, либо замкнулись на самих себе), такую историчность, которая была бы по сути близка ему. Однако эта историчность немедленно выявляет свою двусмысленность. Если человек отдается позитивному познанию, лишь поскольку он говорит, трудится и живет, разве может его история быть чем-либо иным, кроме как хитросплетением различных времен, которые чужды ему и чужеродны друг другу? В самом деле, может ли его история быть чем-либо иным, кроме как общей модуляцией жизненных условий (климат, плодородие почвы, типы культуры, разработка природных богатств), преобразований экономики (а значит, и социальных институтов) и смены форм языка и его использования? Однако сам человек при этом не историчен: время приходит к нему откуда-то извне, он становится объектом Истории лишь в результате наложения друг на друга истории живых существ, истории вещей, истории слов.
V
Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарного знания / М. Фуко. — СПб. : A-cad, 1994. — С. 387—388.
Следовательно, самым универсальным “накопительным” фактором исторического развития человека является мышление, а с учетом соответствующих исторических эпох — способ мышления, изменяющийся от эпохи к эпохе в зависимости от роли тех общих логико-философских категорий, которые как бы выражают накопленный мыслительный опыт человечества, отражающий содержание эпохи. В самой абстрактной, обобщенной форме опыт “фиксируется как способ мышления эпохи потому, что представляет собой самую общую
684


Экономическое время
форму накопления прошлого, истории, включая не только производственную, религиозную, но и другие виды деятельности человека. Он является абстрактной формой накопления всякой осваивающей мир жизнедеятельности человека, включая даже психологические, познавательные и поведенческие способности и знания человека”20.
Если провести простую аналогию между различными “накопительными факторами” прошлого, то способ мышления эпохи можно поставить в один ряд с ними, хотя и на противоположном полюсе этого ряда, то есть противоположном по отношению к таким факторам, как орудия труда, домашние животные, деньги и прочее — вплоть до науки, исторической памяти, верований. Все эти “накопительные” факторы прошлого, истории формировали соответствующую эпоху и влияли на ее сущность в разной степени. В контексте экономического ими были даже деньги, как об этом ярко написал О. Шпенглер. Говоря о приходе цивилизации на смену древнегреческой культуре, называя эту цивилизацию “римским империализмом”, О. Шпенглер связывает появление такой цивилизации с возникновением мировых городов, сила которых, как оказалось, вовсе не в силе традиций и культур, а в таком “накопительном”, всосавшем в себя всю предшествующую жизнь истории и стран, вытесненных на обочину провинциализма, факторе истории, как деньги. “Деньги как неорганическая абстрактная величина, — рассуждает О. Шпенглер, — оторванная от всех связей со смыслом плодородной почвы, с ценностями исконного жизненного уклада, — вот чем римляне превосходили греков. С этого момента благородное мировоззрение оказывается также и вопросом денег. Отнюдь не греческий стоицизм Хрисиппа, но позднеримский стоицизм Катона и Сенеки предполагает в качестве основы некий уровень зажиточности, и вовсе не социально-этическое настроение XVIII столетия, а аналогичный образ мыслей XX столетия, если он готов проявить себя на деле сверх всякого рода профессиональной — рентабельной — агитации, оказывается нынче по плечу миллионерам. К мировому городу принадлежит не народ, а масса. Ее бестолковость по отношению ко всякой традиции, означающая борьбу против культуры”21.
Данная ситуация свидетельствует о новой, хотя и проблематичной, но вместе с тем неизбежной форме человеческого существования. Речь идет о деньгах, которые пронизывают историю, влияя на ее результаты, то есть меняя человека. Они как бы “накапливают” исторический смысл человеческой жизнедеятельности, социальную силу человека, а последняя меняется по мере возрастания роли денег в обществе. Деньги сами влияют на ход истории, охватывая все больше сторон общественной жизни и меняясь не только по форме вплоть до бумажных, но и по своим функциям. Представляя собой “самую абстрактную форму количественного выражения деятельности человека, его мерило, они вместе с тем обнаруживают все новые общественные функции, позволяя через средства массовой информации “раскручивать” бездарности в искусстве, литературе, политике и даже науке. Количественный рост денег, их накопление достигло такой степени, что традиционная форма их существования уже не достаточна для их нормального функционирования. Различные
685


Раздел 16
карточки, компьютерная техника и т. д. позволяют человеку избавляться от огромного количества бумажных денег, подобно тому, как сами деньги в свое время освобождали богатых людей от необходимости содержать несметное количество домашних животных (из-за нехватки пастбищ), растений (из-за нехватки территорий), заводов (из-за нехватки сырья и потребителей)”22.
Следовательно, прошлое главным образом “накапливалось” не за счет внешних, количественных характеристик, а за счет качественных изменений формы его функционирования. Современные финансовые центры мира — это те самые мировые города, которые благодаря этой особенности денег доминируют над “мировой провинцией”, владея ею в значительной степени. Это еще одна социальная функция денег, которая проявляется сегодня в глобальном масштабе, объясняя в достаточной степени глубинные причины противостояния глобализма и антиглобализма. Терроризм, который лежит на поверхности мира и который обычно связывают с различными особенностями личностей, этносов, конфессий и государств, не является даже непосредственным результатом этого противостояния. Он является лишь побочным продуктом частного, случайного противостояния общественных сил и каждый раз связан с причинами, не имеющими часто никакого отношения к противостоянию современного глобализма и антиглобализма. Последнее связано исключительно с ролью денег во всемирно-историческом развитии человечества, в то время как терроризм иногда имел вполне внутригосударственные причины и мотивы.
В итоге “накопление прошлого” привело к возникновению такой социальной силы, как историческое время, которую древний человек эпохи первых цивилизаций и его многочисленные боги освоить еще не могли. Огромное “накопленное прошлое” позволило человеку создать монотеистическую религию и с ее помощью овладеть историческим временем. С этого момента начинается процесс возвышения человека над временем и овладения им в форме исторического времени как совокупности эпох. Постепенно рождается понимание того, что не только человек зависит от меняющегося времени и должен к нему приспосабливаться, но и, наоборот, сами времена (исторические эпохи) создаются человеком. Однако это понимание приходит уже значительно позже23.
Отношение к прошлому в разные периоды истории было весьма неоднозначным по различным причинам. В эпоху Просвещения, например, прошлое могло быть каким угодно, и все зависело от того, как с ним в свое время поступали люди. Все, что происходило в мире, в котором жил человек, зависело от человеческой природы, остававшейся неизменной, постоянной, несмотря на калейдоскоп меняющихся, индивидуальных, случайных событий. Представители этой эпохи хотели, чтобы человек перестраивал бы мир вокруг себя в соответствии с принципами разума, науки, морали, вне связи с прошлой историей, ее предрассудками и промахами. В XX в. главным субъектом исторического процесса выступает личность, обретающая независимость по отношению к коллективу и управлению. С последним личность может заключить соглашение и выполнить определенную интеллектуальную или близкую к ней работу, не будучи пространственно связана с местом скопления коллектива.
686


Экономическое время
Таким образом, историческое время можно определить как время, в ходе которого происходит нарастание (накопление) социальных сил в форме различных факторов прошлого, доминирующих в разные исторические эпохи. Чем более “поздней является историческая эпоха, тем больше социальных сил, освоенных человеком. И чем больше людей овладевает освоенными обществом социальными силами, тем исторически более высокой является достигнутая ступень цивилизации”, — отмечает З.М. Оруджев24.
В историческом времени происходит не просто смена “колен”, а смена действия законов исторических эпох — законов экономических, нравственных, политических и других, что общество, по крайней мере, чувствует (например, экономические законы индустриальной эпохи отличаются от экономических законов Средневековья). Человек стал понимать, что каждое новое поколение начинает не с того, на чем закончило свое время предыдущее поколение. Понятия “лучшего поведения”, “лучшей судьбы” и прочего дополнились понятиями “лучших времен” и “миров”, “царств”, которые можно приблизить “лучшим поведением”, “избранной судьбой” и т. д. Время начало постепенно делиться на исторические эпохи именно с господством монотеистических религий. И лишь тогда, когда появился homo faber (человек-производитель), человек-творец в лице собственника, стало ясно, что историческое время человеком освоено, что человек “овладел” самой историей, “ее временем”25. И тем самым может “ускорять” или “тормозить”, замедлять исторический процесс.
16.2. 	Темпоральные измерения систем и коммуникаций общества
История, жизнь, характер общества определяются временем, в котором происходит его развитие. Анализ социальных систем предполагает привлечение измерения временем, благодаря чему появляется возможность определенности человека в его отношении к прошлому, современному и будущему. Современное общество “наблюдает” себя в массмедийных, научных, литературных и других определениях, включаясь тем самым в современность, связывая с этим обстоятельством позитивную самооценку. Общество, таким образом, не просто делит свою историю на прошлое, настоящее и будущее, на старое и новое, а “асимметризирует” (Н. Луман) временные горизонты.
Однако в прошлом, в рамках староевропейской семантики (то есть в рамках постоянно воспроизводимого культурного запаса понятий и их смыслов), время понималось “онтологически”; будущее и особенно прошлое считались “реально существующими”: воспроизводившимися, повторяющимися — в отличие от эфемерного и текущего настоящего, выступающего в виде всего лишь почти несуществующей, текущей и преходящей границы между прошлым и будущем. Эта “староевропейская семантика переосмысливается в теории социальных систем, где речь идет не о существовании объектов, природы, сущно¬
687


Раздел 16
стей, идей, а исключительно о различениях, осуществляемых этим наблюдателем. Причем под наблюдателем понимаются как сознание, так и коммуникация, которая самим своим осуществлением наблюдает тем, что выбирает (отличает) лишь нечто одно, достойное обсуждения, в огромном массиве того, что можно было бы обсудить26”.
В наблюдении времени нужно наблюдать не само время, а то, “как наблюдатель наблюдает время, как он приписывает всему, что происходит и обсуждается, значения прошлого, будущего, современного. При этом вопрос о времени может быть поставлен только в современности, и, следовательно, привнесение фигуры наблюдателя делает современность чем-то особенным (именно для наблюдателя), гораздо более важным, нежели прошлое и будущее. И будущее, и прошлое некоей социальной ситуации, некоей коммуникации, в свою очередь, словно теряют в своем значении по сравнению с тем, что только и делает их возможными: по сравнению с настоящим как границей прошлого и будущего”27, — отмечает А.Ю. Антоновский.
Здесь речь идет о совсем иной семантике времени: оно уже не предстает как прошлое, перетекающее в будущее через настоящее, но представлено, скорее, в виде бесконечной смены моментов настоящего, непрерывной пульсации современности, в последовательности коммуникативно значимых событий. В этой новой семантике выражены общие характеристики системно-теоретического подхода: подлинно реальными могут быть лишь различения. К таковым относится и настоящее как различение, только и делающее возможными конструирования прошлого (отбор того, что в некотором настоящем считается запомненным) и будущего (отбор того, по поводу чего в настоящем следует принять решение).
Но если “все, что происходит, происходит именно сейчас, тут и теперь, то ключевое временное различение времени — это различение одновременного/ неодновременного применительно к некоторой ситуации, то есть актуального и еще/уже неактуального для действия или коммуникации. Эта новая (вызванная изменениями социальной структуры современного общества) семантика радикальным образом отличается от прошлой староевропейской семантики с ее различениями циклического/линейного, подвижного/неподвижного, начального/конечного”2*.
Если следовать методологическому требованию “наблюдать за наблюдателем”, то следует учитывать и то, что осуществляемые им временные различения и приписывания вытекают из специфики той или иной социальной структуры. Таким социально-структурным различением являлось, например, различие полис/ойкос, или городской и сельской жизни. Военная и гражданская история города подразумевает уникальность событий и, соответственно, линейность времени. Битвы при Марафоне не происходят периодически, тогда как сельскохозяйственная деятельность регулярно воспроизводится соответственно природным циклам. В этом смысле можно утверждать, что циклическое время “наблюдает” (и конструирует) система хозяйства, линейное же время “наблюдает” система политическая.
688


Экономическое время
Перспектива Трансцендентного будущего может быть мощным источником мотивации — так и было в течение многих веков. Она представляет ценность как для отдельных индивидов, так и для обществ в целом. Для людей, у которых нет надежды на материальный успех, вера в трансцендентное будущее делает реальность более терпимой и даже более значимой. В рамках общества цели в трансцендентном будущем способствуют развитию приемлемого гражданского поведения, включающего в себя заботу о последующих поколениях. Государство лучше служит своим гражданам, когда лидеры осознают, что их решения имеют длительные последствия. Их неспособность следовать принципу “защиты и службы" принесет горькие плоды в будущем. Является ли трансцендентное будущее реальным или иллюзорным — просто вымыслом нашего воображения, — не станет известно, пока мы не умрем. До тех пор вера в трансцендентное будущее смягчает жестокую реальность, повышает чувство собственного достоинства и наполняет жизнь смыслом. Верующих людей, которые придерживаются ориентации Трансцендентного будущего, можно мотивировать на то, чтобы они совершали правильные поступки для спасения своей души — даже ценой своего текущего существования. Они не ценят деньги, славу, удовольствия в этой жизни, они готовы умереть для того, чтобы гарантировать себе и своим близким награду в будущей жизни. Закон ограничений для них никогда не потеряет силу, и они убеждены в том, что будут пожинать плоды своего текущего поведения уже после своей жизни, в вечности.
V.
Зимбардо Ф. Парадокс времени. Новая психология времени, которая улучшит вашу жизнь / Ф. Зимбардо, Дж. Бойд. — СПб. : Речь, 2010. — С. 189.
Позиция подвижное/неподвижное, в свою очередь, вытекает из теологических наблюдений системы религиозных коммуникаций, наблюдающей (и конструирующей) Бога, например в облике “неподвижного двигателя” в понимании Аристотеля, приводящего в движение поднебесные сферы. Свое осмысление в религиозных коммуникациях получает и концепция вечности ( вневременное ти ), где прошлое, будущее и настоящее, а также моменты времени между собой более не различаются, а словно присутствуют все одновременно.
Различение начальное/конечное точно так же вытекает из наблюдения и эволюции социальной структуры. Нечто, что интерпретируется как изначально данное, скажем благородное происхождение аристократических семей, имеет определяющее значение, не зависит от заслуг и продолжает сказываться на всех поколениях. Трансформация социальных структур проявляется и в семантике, приводя к тому, что уже нечто конечное, итоговое, например заслуги, теперь получают определяющее значение, а начала вещей и семей словно теряются в прошлом. Теряет значение то, кто являлся действительным родоначальником, кто придумал и учредил законы и институты. Важно лишь то, какое “финальное значение законы или институты получают в процессе их
689


Раздел 16
применения, то есть то, насколько они адекватны и актуальны в некоторой современности, а следовательно, то, к какому конечному результату привело их функционирование в современности. Трансформация социальных структур и описывающих эти структуры семантик выражается в том, что отныне речь ведут не о происхождении законов или династий, институтов и слов языка (то есть не о релевантности чего-то прошлого), а об их функции для современности”29, — утверждает А.Ю. Антоновский.
В отличие от временных семантик прошлого, в современности ключевое значение получает временное различение прежде/после. Это базовое различение уже не основывается на онтологической логике, где господствует связка “есть” или “быть”, где прошлому и будущему приписывается весьма неясный статус реально-существующих, а настоящее воспринимается как нечто неподлинное, поскольку оно течет, меняется, неустойчиво, все время проходит, не претендуя тем самым на статус сущего, эйдоса, как это понимал Платон.
В рамках системно-коммуникационной логики различений, где “подлинно” реальными считаются исключительно различения (и сама система коммуникаций является различением системы и ее внешнего мира), напротив, “прежде” и “после” оказываются функциями от настоящего, фикциями и конструкциями, индексами, которые приписываются некоторым, происходящим именно в данный момент, событиям. Например, если в процессе коммуникации что-то обсуждается, к примеру научная статья, то этой статье может быть приписан индекс прошлого, в том смысле, что она оценивается как потерявшая научную актуальность и излагает давно известные истины; или ей, напротив, приписывается индекс будущего, и она оценивается как новаторская, важная для будущего развития системы научных коммуникаций, при всем том, что коммуникация осуществляется исключительно в некоей современности™.
С определенного момента важнейшими являются не происхождение, не занимаемые позиции и возможности их отстаивать с помощью нерефлексивных установок; ключевое значение теперь получают возможности (успеть достигнуть ) успеха, возможности карьерного роста и прочее. При этом данная базовая дистинкция прежде/после не является симметричной. Будущее должно быть лучше, но как минимум не таким, как прошлое.
В свою очередь настоящее не сводится исключительно к своему пограничному статусу, оно понимается в новой семантике — как то, что требует принятия неотложных решений, поскольку его “мгновенная”, быстро проходящая структура такова, что решать приходится именно в данное мгновение, а завтра будет поздно. Настоящее понимается как кратчайший период времени, когда еще сохраняется шанс не упустить те или иные возможности, а в противном случае можно остаться в прошлом (то есть в том настоящем, которому будет приписан индекс прошлого).
Настоящее в обществе, где господствующие ожидания (социальная структура) представлены ориентациями на успех, определяется позициями успеть/ опоздать и еще невозможно/уже невозможно. Время определяет и предмет интереса, и содержание коммуникации. Но при исследовании данной трансфор¬
690


Экономическое время
мации семантики времени следует учитывать, что основное значение времени заключается в его функции наблюдения и измерения смысла коммуникаций.
Если в устной речи говорят “теперь” или “в данный момент”, то эти — как и все “индексные” — выражения привязаны во времени к моменту речи и их значение очевидно лишь в момент произнесения. Не нужно уточнять, когда это “теперь” имеет место, поскольку это и без того очевидно, исходя из того, что обсуждается в устной беседе.
Однако это “теперь” способно “субстантивироваться”, получать значение, не зависящее от конкретного словоупотребления, становиться неким абстрактным моментом или мгновением. Это происходит в письменной речи, где теряется связь между выражениями и конкретными, наглядными фактическими ситуациями, к которым эти выражения относятся и в которых они получают конкретную определенность. Именно “в письменной речи индексные выражения (“здесь”, “теперь”, “я”) теряют свою естественную самопонятность, контекстуальную определенность временем устной беседы. Это “теперь” получает абстрактное значение некоего момента, самого по себе, актуализирующегося вне конкретного ситуативно определяемого смысла, и его статус оказывается проблемой, поскольку в данный момент это “теперь” невозможно зафиксировать, привязать к ситуации, ведь оно постоянно проходит, едва успев начаться31”.
Таким образом, возможность фиксации в письменной речи слов самих по себе, безотносительно к породившей их ситуации, приводит к разрыву между знаками и их коррелятами в реальности, или смыслами. Применительно к языковым выражениям времени возникающая неясность с осмыслением понятия “момента” (в конечном счете, понятия “события”) выражает более общую проблему современного общества — проблему утраты времени, утраты настоящего как чего-то единственно-подлинного и одновременно невосполнимого. В современном обществе, ценящем настоящее, больше чем все остальное, эта проблема может формулироваться как вопрос об утрате смысла.
В теории социальных систем коммуникаций соответствующим образом формулируется и понятие смысла. Смысл есть то, чем будущие события значимы для прошлых событий и наоборот; смысл есть, таким образом, принцип и основание коннекции событий (коммуникаций и переживаний), их подсоединения друг к другу. Проблема смысла принимает форму вопроса: “Какой смысл в том, что на смену прошлому приходит будущее?” Коммуникация осмысленна, если прошлые высказывания предполагают следующие высказывания и, в свою очередь, вытекают из предыдущих. Только в этом случае коммуникационное обсуждение принимает системный характер32.
Религия, реагируя на проблематичность времени, попыталась (по крайней мере, устами Блаженного Августина) дать ответ на вопрос о смысле утрачиваемого настоящего. Она утверждала, что эти последовательно сменяющие друг друга “теперь” никуда не исчезают, а “сохраняются в вечности Бога, для которого все моменты времени, прошлого и будущего, даны одновременно и являются равноправными. Настоящее не переходит в невозвратимое прошлое,
691


Раздел 16
с точки зрения теологии, поскольку прошлое не исчезает бесследно, а остается в бессмертных (в силу своей простоты) сущностях: в душе или в Боге, в свою очередь требующих от мира перестать длиться (замещать мгновение мгновением) и превратиться в вечность. Очевидно, что это решение остановить мгновение и, следовательно, сохранить смысл уходящих в прошлое событий достигалось за счет отказа от принципа сложности гипотетического наблюдателя (в данном случае души или Бога), а с другой стороны, за счет отказа от интеграции измерения времени в само понимание социальности”33.
В теории смысловых систем смысл (всегда, в конечном счете, смысл уходящих в прошлое мгновенных событий) интерпретируется иначе. Для иллюстрации этого обстоятельства основатель теории коммуникационных систем Н. Думая предложил вернуться к классическим — аристотелевским — понятиям хюле и морфе, правда, маскируя их под понятия теории восприятия: медиума и формы34. Медиум — это область слабых связей элементов. Простыми примерами их служат песок, воздух, глина, шум. Медиум — это такая среда, которая способна “принимать” множество тех или иных форм: из песка можно построить замок, из глины — кирпич, из колебаний воздуха — звуки, из шумов — слова. Главное, однако, состоит в том, что и язык, в свою очередь, выступает такой областью слабых связей, слабо интегрированной средой, поскольку правила грамматики не детерминируют жестко построение предложений. Язык как медиум принимает различные формы этого медиума, то есть конкретные последовательности слов, предложений, текстов34.
Смысл получает определение через время: временные различения (стабильное/изменчивое, долговечное ! преходящее) выражаются в смысловых измерениях медиум/форма или слабое сопряжение/сильное сопряжение. При этом язык выказывает свойства чрезвычайной временной устойчивости к трансформациям, тогда как последовательности слов очень неустойчивы во времени, и именно поэтому задают эту “пульсацию современностей”, непрерывно требующую принимать все новые решения, реагировать на сообщения новыми сообщениями35.
Системные операции, то есть коммуникации и переживания, — суть временные и временные манифестации медиума. Эти мгновенно возникающие и тут же угасающие события являются осмысленными, таким образом, лишь в том случае, если они регулируются медиумом, если благодаря этим медиа (как средствам отбора коммуникаций) они “распознаются” как “свои”, как внутрисистемные, как принадлежащие медиуму. Будущие события осмысленны, если они связаны с прошлыми в некоем системном (политическом, экономическом, научном) контексте или медиуме (массиве решений, платежей, научных предложений и т. д.).
В социально-экономической рецепции это выглядит следующим образом: операциями экономической системы являются коммуникации платежей, трансакции. Предприниматель продает, чтобы купить и впоследствии осуществить продажи. Но таковые платежи осмысленны, если осуществляются посредством и в рамках некоего медиума, а именно медиума денег. Деньги в ка¬
692


Экономическое время
честве медиума циркулируют и никуда не исчезают; будучи медиумом коммуникации, они стабильны во времени, являются мерой и мотивацией всей экономической деятельности: если покупают и продают ради денег и посредством денег, то платеж имеет смысл и обладает рациональностью в контексте системы хозяйствования, принадлежит этой системе. Если же покупают ради того, чтобы, скажем, сделать подарок, этот платеж уже не принадлежит системе экономических коммуникаций. Конкретная сумма в рамках платежа — это и есть форма медиума: конкретные суммы платежей могут быть разными, но общее количество денег в экономике от этого существенным образом не меняется36.
Давление времени, возможность делить его на все более тонкие, неровные слои, всемогущая власть и скорость электронной инфраструктуры, разнообразие продукции и растущая раздробленность оплаты труда — все это указывает на приближение того дня, когда денежные потоки перестанут давать предсказуемые всплески в определенные дни — к примеру, вечером в пятницу или 15-го числа каждого месяца.
Эти взаимосвязанные сдвиги — акселерация, разупорядочивание и непрерывность — меняют картину временного ландшафта. Но и эти изменения представляют собой только часть более масштабного процесса перехода от времени индустриальной эпохи ко времени XXI века.
Эти, сами себя питающие альтернативы вызовут значительные социальные последствия: более быстрое перемещение вещей, людей, изменение территорий, отношений и информации как в корпоративной, так и в частной жизни. Увеличивается доля одноразовых продуктов — сегодня фотокамер, завтра — телефонов. Точно так же нас ожидают одноразовые идеи, бизнес-модели и межличностные отношения.
Тоффлер Э. Революционное богатство / Э. Тоффлер, X. Тоф- флер. — М. : ACT : Профиздат, 2008. — С. 94.
Смысл мгновенного события предстает как его мотивированность и встро- енностъ в контекст медиума, и только в этом случае таковому событию (платежу, решению, научному предложению и проч.) может быть приписан предикат рационального и осмысленного. И в этом смысле оно не совсем исчезает во времени, а просто перекомбинируется в другие формы. Ведь медиум, в отличие от мгновенных операций системы, сохраняет стабильность.
Примерно то же самое имеет место и по отношению к власти — медиуму политических операций, коллективно-обязательных решений. Коллективнообязательное решение мотивировано властью, подчинено власти, опирается на власть, ориентировано на достижение власти и возможно только благодаря власти. Власть — это медиум, по отношению к которому и посредством которого выстраивается последовательная система принимаемых и уходящих в прошлое решений — коммуникаций политической системы общества.
693


Раздел 16
Таким образом, из массива потенциально возможных событий делегируются лишь те, которые осмысленны в системе, принадлежат ей, поскольку управляются ее специфическим медиумами: властью, деньгами, любовью, прекрасным, правом, верой. Тем самым знания о мире, рефлексивная способность системы помещать себя во время мира, его политику, культуру, экономику.
16.3. 	“Экономика” времени
Время — наиболее ценная собственность для человека. Согласно принципам классической экономики, чем реже встречается ресурс и чем чаще его можно использовать, тем он ценнее. Золото, например, само по себе не имеет ценности. Это не более чем желтый металл. Однако месторождения золота на Земле редки, а использовать его можно по-разному. Сначала люди применяли золото для создания украшений, а позже в качестве проводника в электронных приборах. Соотношение между редкостью и ценой хорошо известно, поэтому чрезмерно завышенная цена золота едва ли кого-то удивляет.
Многие вещи, которыми можно владеть, — бриллианты, золото, стодолларовые банкноты, — восполнимы. Открываются новые месторождения алмазов и золота, печатаются новые банкноты. Однако со временем ситуация совершенно меняется. “Ничто из того, что мы делаем в жизни, не позволит нам накопить ни на мгновение больше, как ничто не позволит нам вернуть время, потраченное впустую. Уйдя однажды, время уходит навсегда. Так что, хотя Бенджамин Франклин и был прав в отношении многих вещей, он ошибся, сказав, что время — деньги. Наш самый дефицитный ресурс — время — в действительности гораздо более ценен, чем деньги”37, — отмечают Ф. Зимбардо и Дж. Бойд.
Ценность времени постоянно ощущается в ежедневном обиходе. Обычно затраты времени обозначают и его ценность. Например, “мы часто готовы платить большие деньги за использование чужого времени. Чем выше цена, тем дороже время: адвокат за пятьсот долларов в час считается более высококлассным, чем тот, который требует двести долларов за свою работу. Вещи, сделанные вручную (читайте: медленно сделанные), ценятся выше, чем фабричные; а медленно приготовленная и медленно съеденная пища ценится выше, чем фастфуд. И, с другой стороны, мы готовы платить больше за возможность сохранить наше время. Экспресс-доставка и химчистка, прямые рейсы, магазины с полуфабрикатами, — все это недешево, потому что мы считаем наше время большой ценностью”38.
Несмотря на то, что так высоко ценится время, являясь самым дорогим товаром потребления, мало кто задумывается о том, на что оно тратится. “Если несколько надоедливая знакомая попросит вас вложить деньги в ее новый бизнес, вы, наверное, посчитаете затраты и выгоды предложенного предприятия. Если вы сочтете ее проект плохим вложением, вы без труда ответите “нет”,
694


Экономическое время
даже с риском обидеть вашу приятельницу. В конце концов, кто сознательно выбрасывает деньги на ветер? Но представьте, что та же приятельница пригласила вас на обед. Скорее всего, вы не станете затевать такой же анализ возможных затрат и выгод. Даже если вы совсем не горите желанием идти, вы, вероятно, выкроите часик из вашего забитого расписания, чтобы пообедать с ней. И при этом, вероятно, будете чувствовать изрядное раздражение на протяжении всей трапезы, ведь вам пришлось пожертвовать время на то, на что вам не хотелось его жертвовать”39.
Почему деньги часто тратятся более мудро, более осторожно, чем время? Возможно, потому, что время все равно не сохранить; оно уходит независимо от того, тратим мы его или нет. Или, возможно, потому что этот процесс не осязаем, тогда как финансовые взаимодействия предполагают осмысленные операции с материальными объектами: например, оплата какой-либо вещи за двадцать долларов, а взамен получена некая собственность. Но ход времени в меньшей степени ассоциируется с затратами и не так тесно связан с измеряемыми ресурсами. Ведь нельзя “закупорить” время в консервную банку и обменять его на вещь или событие.
Однако, возможно, мы запросто тратим время, потому что мы так и не научились думать о нем. На протяжении большей части истории у людей едва ли был особый выбор, как провести время. Они использовали его, чтобы выжить, сперва индивидуально, затем коллективно. У них не было времени для отдыха, им надо было охотиться и собирать плоды, разжигать огонь, искать воду и строить укрытия. Только “за последние несколько тысяч лет люди познали роскошь произвольного использования времени, и только последние сотни лет значительная часть нас наслаждалась ним — или терпела”40.
В связи с чем возникает проблема экономического времени, поскольку для характеристики хозяйственной жизни общества недостаточно использовать астрономическое время? Рядом (вместе) с ним необходимо использовать время экономики как самоорганизующейся системы. Будучи “общей формой и атрибутом существования экономических процессов, экономическое время является системообразующимся фактором, представляя собой универсальную организацию хозяйственной жизни, неотъемлемую структуру всей экономической системы, совокупного взаимодействия экономических сил, процессов, событий”41.
Учитывая влияние фактора времени на производственные траты, А. Маршалл выделил постоянные и временные траты производства. Кроме того, в качестве критерия выделения периодов взаимодействия спроса и предложения он использовал не астрономическое, а экономическое время, характеризующееся движущими экономическими силами. Он выделил три временных периода: мгновенное равновесие (когда предложение не меняется); краткосрочное равновесие (когда фирмы могут увеличить объем производства); долгосрочное равновесие (когда производственные мощности расширяются или сокращаются вследствие изменений предположения)42. Дж.Б. Кларк предложил распределить экономическую науку на три сферы: первая охватывает универсальные
695


Раздел 16
явления экономики настоящего; вторая — социально-экономическую статику будущего; третья — социально-экономическую динамику43. Таким образом, под фактором времени в экономике понимают изменения экономических показателей, причиной которых является время. В основу действия фактора времени положено изменение комплекса социально-экономических и технико-экономических условий. В связи с этим экономическое время как экономическая категория выражает длительность (не обязательно равномерную), обусловливающую последовательность событий в экономических процессах и явлениях. Экономическое время, определенное сущностью экономических отношений — более совершенный и более конкретный для экономических процессов фактор, чем общее время как “абстрактное определение длительности и последовательности”44.
Переосмысливая наше восприятие времени, учитывая, что время дороже денег, нам необходимо задать себе вопрос: а правильно ли мы оцениваем время? Действительно ли люди с крупными банковскими счетами самые благополучные люди в мире? Насколько благополучны те, кто тратит все свое время на то, чтобы заработать деньги, но не наслаждается жизнью? Как измерить благополучие людей, избравших низкооплачиваемую профессию, потому что она дает им свободу для строительства “невидимого дворца времени”? Как мы можем измерить благосостояние миллиардеров-застройщиков, тратящих все свое время на возведение дворцов из кирпича и цемента, но никогда не наслаждающихся помещениями, в которых живут? Финансовый консультант помогает вам разработать стратегию инвестиций исходя из ваших личных целей инвестирования — вот если бы были такие консультанты, помогающие разобраться со временем... Чтобы понять это, вам придется стать консультантом по временным затратам для самого себя и задать себе следующие вопросы: чего я хочу от своей жизни? Как сделать так, чтобы мое время было наполнено смыслом? Как правильно использовать мое время? В конце концов человек должен отчитываться перед самим собой за вложения (трату) своего времени. Исследования показывают, что “люди получают больше удовольствия от инвестиций в отдых и развитие значимых социальных отношений, чем от вложений в материальные объекты. Вопросы о времени на самом деле не что иное, как вопросы о смысле жизни, и чтобы ответить себе на них, вам, возможно, понадобится Библия, Тора, Коран или тихий горный ручей”45.
Важный экономический принцип, имеющий отношение к новой науке времени, — это идея упущенной выгоды, что в экономической теории относится к расходам, вызванным упущением возможности. Например, если “вы решили вложить тысячу долларов в акции Google, вы потеряете возможность вложить их же в Yahoo, IBM, поставить на скачках или спрятать в копилку. Что бы вы ни решили сделать, это всегда стоит упущенной возможности сделать что-то другое. Представление об упущенной выгоде свидетельствует, что инвестиционные ресурсы ограничены, и существуют затраты, связанные с выбором той или иной инвестиции. Упущенная выгода, сказывающаяся на личных деньгах и собственном времени, есть всегда, но она всегда неизвестна и непознаваема.
696


Экономическое время
Не важно, как вы решите провести свое время; в любом случае вы столкнетесь с тем, что могли бы провести его иначе — вероятно, в неограниченных вариациях, которые вы отвергли ради той одной, которую выбрали. В отношении денег у вас всегда есть возможность положить их в банк, но со временем так не поступишь. Нравится вам это или нет, вы тратите свое время в каждый момент своей жизни. Оно беспрерывно сочится из вашего кармана. Осознав однажды, что ваши вложения времени чреваты упущенной выгодой, вы можете более осознанно и с большим удовольствием делать свой выбор. Люди больше сожалеют о том, что они НЕ сделали, чем, о том, что сделали, независимо от результата”46.
Хотя валютный рынок традиционно действовал как способ ускорить движение коммерческих товаров из страны в страну, он постепенно по праву стал крупным игроком. Теперь на рынке господствуют, скорее, финансовые, чем коммерческие интересы. Теперь это движение большого тела самого капитала, а не движение товаров, которое устанавливает ставки валют. Коммерческие интересы должны просто приспосабливаться как можно лучше к колеблющимся ставкам. Более крупную и быструю прибыль можно получить на финансовых рынках, чем на коммерческих, потому что финансовую собственность можно передать мгновенно электронными средствами, в то время как поток товаров между странами может потребовать недели или даже месяцы. Поскольку финансовый рынок предлагает более быстрые и крупные прибыли, он оттягивает больше инвестиций из областей, производящих реальные товары и услуги.
V
Везерфорд Дж. История денег: Борьба за деньги от песчаника до киберпространства / Дж. Везерфорд. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. — С. 304.
Время имеет значение и потому, что оно относительно. Это высказывание пришло к нам из физики. Теория относительности А Эйнштейна дает возможность получения неисчерпаемой энергии, но и несет в себе угрозу полного уничтожения; она ведет к фундаментальному сдвигу в восприятии самих себя и мира. Но время является относительным и по более личным причинам, чем выражено в изящных формулах А Эйнштейна. Время подчиняется не только, объективным законам физики, определенным в свете теории относительности А Эйнштейна или в системе координат И. Ньютона, но и более субъективным психологическим процессам. Эмоциональное состояние, личная временная перспектива и история общества, в котором живет человек — все влияет на индивидуальное восприятие времени. Поскольку время в таком смысле выступает индивидуальным фактором существования целого, то вполне справедливо определить экономическую систему как целое, которому свойственны экономическая масса, экономическая энергия, информация, и главное — экономическое время. С этой точки зрения экономическое время является “нематериальной реальностью и способом существования экономической материи.
697


Раздел 16
Последняя существует лишь в экономическом движении, но поскольку экономическое движение способно осуществляться только в экономическом времени и пространстве, то экономическая материя существует в экономическом времени и экономическом пространстве”47.
Серьезные научные исследования физического мира, следовательно пространства и времени, начались в эпоху Ренессанса, в XV—XVI вв., но научные исследования нашего психологического мира начались всего два столетия назад. Неоспоримое психологическое открытие заключается в следующем: время так же относительно психологически, как оно относительно физически. И все же основная разница между законами физическими и психологическими состоит в том, что физические законы не меняются, в то время как психологические более гибки: они подстраиваются и меняются в соответствии с ситуацией и точкой зрения. Человек до некоторой степени может контролировать их использование. В психологии этот процесс называется “интерпретацией” и обозначает способ, благодаря которому каждый из нас постигает и объясняет мир вокруг себя. Осознав психологические принципы и мир вокруг нас, можно выбирать то, как нам интерпретировать окружающий мир более продуктивно, учитывая наши потребности и ресурсы. В общем, чем большее количество когнитивных операций в указанный момент времени вы производите, тем больше, как вам кажется, прошло времени.
В жизни человек сталкивается со множеством оптических и временных иллюзий, и большинство из них оказывается куда более сложными, чем приведенные здесь примеры. Так как “правильного” способа обращаться с иллюзиями не существует, субъективные причины часто заставляют человека предпочитать одну точку зрения другой. Восприятие мира с одной временной точки зрения может привести к успеху, в то время как другая приведет к неудаче. Отношение к миру с перспективы Будущего может заставить вас приходить вовремя, а перспектива Настоящего приведет к опозданиям. Опять-таки объективно нет разницы в том, соответствуют ли эти перспективы действительности, но субъективно — в том сложном социальном мире, где мы живем, существует большая разница между этими перспективами. Общество считает одну точку зрения верной, отвергая другую. И так будет продолжаться до тех пор, пока кто-то, такой же гениальный как А. Эйнштейн, не появится и не продемонстрирует единство, лежащее в основе кажущегося хаоса. Мы не можем контролировать законы физики, но мы можем управлять теми рамками, с учетом которых рассматриваем время. Осознание того, как и когда определенная временная перспектива приносит преимущество, позволит вам получить больше от жизни и понять ситуации, в которых она вам мешает и подавляет вас48.
Иногда перспектива навязывается обществом — религиозным воспитанием, образованием, социальным классом или культурой, — но у человека остается возможность выбрать ее самостоятельно. Цель — помочь ему осознать особенную временную перспективу и то, как она влияет на мысли, чувства и действия, в конце концов помочь развить ментальную гибкость и адаптивность при выборе временной перспективы, которая даст преимущество в той или иной конкретной жизненной ситуации.
698


Экономическое время
В определенном отношении Б. Франклин был прав. Время может быть деньгами, но может быть и чем-то гораздо большим. Точно так же Б. Франклин мог сказать, что время — это здоровье, время — это счастье, время — это веселье, время — это любовь. Однако он этого не сказал. Для Б. Франклина время было деньгами. Это простое утверждение содержит в себе три крупицы мудрости. “Первая — время является ценным. Насколько ценным? Время настолько ценное, что хотя время — это деньги, деньги — это не всегда время. Когда королева Елизавета предлагала торг: “Все мои владения за одну минуту жизни”, желающих пойти на сделку не было. Вторая крупица мудрости состоит в том, что время можно перевести в деньги посредством усиленной работы. Время, потраченное на труд, может принести деньги. Усилия оплачиваются. Третья — это то, что с течением времени ценность вклада увеличивается за счет процентов”49.
Время влияет на работу, которую человек выбирает, и на то, насколько успешен он в этой работе. Время также влияет на то, что человек делает с деньгами, которые он получает за свою работу. Это особенно справедливо в отношении чистого дохода — денег, остающихся после того, как выплачиваются фиксированные издержки (например, оплата жилья, еды, одежды и транспорта). Использует ли он его на то, чтобы расплатиться с долгами? Тратит ли он эти деньги на покупку новой недвижимости, машин и украшений? Откладывает ли он эти деньги на черный день? То, что он думает о времени, и то, как он его воспринимает, влияет на его финансовые решения.
Люди, ориентированные на прошлое, мало озабочены тем, чтобы наслаждаться сегодняшним днем, и тем, чтобы копить деньги для завтрашнего дня. Их гораздо больше интересует сохранение тех денег, которые они заработали в прошлом. Их мало привлекают обещания выгодных инвестиций. Они, как правило, редко берут в долг, а если и берут, то мало и сразу возвращают деньги. Они учатся, опираясь на прошлое, и потому надеются избежать ошибок прошлого. Например, люди, пережившие времена Великой депрессии или другие подобные события, часто чрезвычайно экономны и полагают, что безопаснее прятать деньги под матрасом, чем помещать их в банк или вкладывать в облигации. Они делают “вложения”, которые скорее направлены на то, чтобы избежать потери денег, а не на то, чтобы заработать. Они “не расположены к риску” в большей степени, чем те, кто имеет любую другую временную перспективу. Они хотят сохранить то, что имеют. Их расходы, как правило, основаны на потребностях, а не на желаниях. Они покупают наиболее дешевый вариант того товара, который им необходим. Прошлое научило их удовлетворяться тем, что является “достаточным”, а не тем, что обеспечивает наивысшую эффективность. Таким образом, они предпочитают обходиться тем, что “работает”, а не тем, что работает эффективнее всего. Они холят и лелеют как свое время, так и свои деньги50.
Консервативность таких взглядов наводит на мысль о том, что их устраивает настоящее, и что они хотят будущего, которое должно быть не лучше, чем их прошлое. Больше всего на свете они хотят, чтобы настоящее и будущее были не хуже, чем их прошлое. Исключение могут составлять люди, которые набра¬
699


Раздел 16
ли большое количество баллов по шкале “Временная перспектива Негативного прошлого”. В то время как те, кто ориентирован на Позитивное прошлое, желают сохранить то, что имеют, люди, ориентированные на “Негативное прошлое**, желают избежать повторения прошлого, поскольку стратегии, которыми они пользовались в прошлом, не привели к положительному результату. В результате при попытке изменить свое прошлое для них характерно делать ставку на новые стратегии.
Тем, кто ориентирован на настоящее, свойственно одно из двух отношений ко времени. Люди, придерживающиеся временной перспективы “Фаталистического настоящего**, обращаются с деньгами так, как будто те не имеют никакого значения. Они убеждены в том, что уроки прошлого не применимы к настоящему, а вложения не оправдают себя в будущем. Вследствие этого они сильно подвержены влиянию окружающей среды. Когда они видят что-то интересное, то покупают это, потому что покупка доставляет им удовольствие, — им не придумать, как еще можно распорядиться своими деньгами. Они тратят и вкладывают деньги разнообразным и непредсказуемым образом. Когда то, что вы сделаете со своими деньгами, не имеет никакого значения, все возможные варианты использования денег кажутся в равной степени притягательными или непритягательными. Те, кто ориентирован на “Фаталистическое настоящее”, не желают сохранять то, что имели вчера, наслаждаться тем, что имеют сегодня, или откладывать деньги на завтра. Все это просто не имеет смысла. Для них деньги — это ничего особенного. Деньги не несут в себе ключ ни к прошлому, ни к будущему. Люди, ориентированные на “Фаталистическое настоящее”, убеждены в том, что они не в силах повлиять на то, насколько многим или малым они обладают51.
Гедонисты тратят свои деньги на веселье и развлечения. Деньги существуют для того, чтобы наслаждаться ими прямо сейчас. Такие люди не обременяют себя воспоминаниями о прошлом или беспокойством о будущем. Доллар в руке стоит двух, лежащих в банке. Если гедонисты и копят деньги, то только для того, чтобы купить гоночную машину, модную одежду или дорогое кольцо. Они не предполагают наступления полосы неудач, а потому не откладывают на черный день. Гедонисты рассуждают следующим образом: “Когда наступят тяжелые времена, тогда я и буду о них беспокоиться”. Когда тяжелые времена проходят, они тут же приходят в себя и возвращаются к своей расточительной жизни. Гедонисты путешествуют “из грязи в князи” и обратно, живут то в лохмотьях, то в богатстве, до предела используют свои кредитные карточки, тратят больше денег, чем имеют на счете, не гасят свои долговые обязательства и потому лишаются права выкупа заложенного имущества.
Те, кто ориентирован на будущее, рассчитывают бюджет чаще, чем остальные. Они вовремя оплачивают счета, имеют сбережения на счете в банке, тщательно обдумывают свои вложения. Для них время и деньги означают возможности в будущем, которые могут предоставить им то, чего у них не было вчера и, возможно, нет сегодня. Время и деньги — это силы, с помощью которых они могут получить то, что хотят52.
700


Экономическое время
^ Таким образом, История образует "среду гуманитарных наук, одно-^ временно и привилегированную, и опасную. Каждой науке о человеке она дает опору, где та развивается, закрепляется и держится; она определяет временные и пространственные рамки того места в культуре, где можно оценить значение этих наук; однако вместе с тем она очерчивает их точные пределы и неукоснительно разрушает их притязания на какое бы то ни было универсальное значение. Тем самым История показывает, что поскольку человек, сам того не ведая, уже подчинен детерминациям, выявляемым психологией, социологией, анализом языков, то, следовательно, он не является вневременным объектом знания, который в своих правах неподвластен времени. Однако, даже избегая прямых ссылок на историю, гуманитарные науки (и сама история в их числе) лишь связывают один эпизод культуры с другим (тот, который они избирают своим объектом, с тем, в котором укореняются их существование, их способ бытия, их методы и понятия), или же при обращении к своей собственной синхронии они соотносят тот культурный эпизод, который породил их, с самим собою. Таким образом, человек в своей позитивности всегда проявлялся, лишь будучи тотчас ограничен безграничностью”.
Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарного знания / М. Фуко. — СПб. : A-cad, 1994. — С. 389—390.
V J
Сама по себе каждая временная перспектива имеет свои проблемы. Те, кто ориентирован на прошлое, чрезмерно осторожны или совершенно безразличны. Те, кто ориентирован на настоящее, как правило, практически не откладывают деньги. Те, кто ориентирован на будущее, как правило, редко наслаждаются настоящим. Очевидно, что сбалансированная временная перспектива, сочетающая в себе элементы Позитивного прошлого, гедонистического настоящего и будущего, позволит человеку делать выводы из прошлого, наслаждаться настоящим и планировать будущее.
16.4. 	Особенность “экономического времени”
Экономическое время является категорией экономического анализа, используемой в связи с проблемой измерения длительности экономических процессов; универсальной формой деятельности экономических субъектов всех уровней, в той или иной степени определяющей основные характеристики этой деятельности (целесообразность, окупаемость, капиталоемкость и т. п.); разновидностью социально-исторического времени и, таким образом, одной из “превращенных форм” изначального времени в качестве предельного условия человеческого бытия как такового. В своей “ортодоксальной” версии экономическая теория (выстраивающаяся в форме позитивной науки) принимает в расчет только первые два определения экономического времени, поскольку в них
701


Раздел 16
отражаются те “спецификации данного феномена, которые могут быть рассмотрены в качестве имманентных задачам данной, технической по преимуществу, отрасли знания”53.
На микроэкономическом уровне экономическое время рассматривается как естественная существующая “длительность”, величина которой определяется базовыми параметрами того или иного предприятия или вида деловой активности. Отсюда общепринятым стало деление периодов времени экономического на кратко- и долгосрочные, определяемые следующим образом: краткосрочным называется “производственный период, в течение которого фиксированные факторы производства не могут измениться, но может измениться уровень использования переменных факторов производства”; соответственно, долгосрочным называется “длительный промежуток времени, в течение которого можно варьировать все факторы производства, но которого недостаточно для замены используемого технологического процесса. <...> В течение очень долгосрочного периода можно полностью заменить и используемую технологию”54. Впервые подобное деление было предложено А. Маршаллом, который также сформулировал и базирующееся на нем правило: “Итак, можно вывести заключение, ...чем короче рассматриваемый период, тем больше надлежит учитывать в нашем анализе влияние спроса на стоимость, а чем этот период продолжительнее, тем большее значение приобретает влияние издержек производства на стоимость”55. И далее: “...когда нормальные цены сопоставляются с временными или рыночными ценами, то термин нормальный подразумевает преобладание определенных долговременных тенденций при определенных условиях”56.
Важное значение имеет взаимосвязь экономического времени и экономической рациональности, поскольку современная экономическая теория исходит из допущения определяющей роли как таковой в поведении хозяйствующих субъектов: рационально ведущий себя индивид постоянно сталкивается с проблемой выбора между возможностью текущего потребления и инвестиций в будущее. Что касается прикладных аспектов экономической теории, то здесь разработаны “специальные методики для учета влияния фактора времени на стоимость используемых активов — например, порядок амортизационных отчислений, процедуры индексации, дисконтирования и т. п.”57
В макроэкономике экономическое время рассматривается также в аспекте цикличности, поскольку эффективность мероприятий экономической политики радикальным образом зависит от текущего состояния конъюнктуры, определяемого характером соответствующей фазы экономического цикла. Понятие “экономического цикла” вызвано к жизни тем, что наблюдение за реальным течением хозяйственной жизни в современном мире позволяет выявить в нем подчиненное определенному ритму чередование фаз подъема и спада. Теоретический интерес в связи с этим вызывают два вопроса: во-первых, как соотносятся между собой циклы различной длительности; во-вторых, какими причинами вызываются циклы того или иного вида и что лежит в основе циклического характера экономического развития в принципе?
702


Экономическое время
В социально-историческом развитии, как известно, можно обнаружить циклы, связанные не только с экономикой. В качестве собственно экономических традиционно выделяют так называемые малые (продолжительностью около 3,5 года), средние (“деловые”, или “промышленные”, продолжительностью примерно 8—10 лет) и большие (продолжительностью около 50 лет). Кроме того, необходимо упомянуть еще о 20-летних циклах, которые называют “циклами Кузнеца”, и так называемых “вековых трендах” Ф. Броделя58.
Что касается причин циклических колебаний в экономике, то история вопроса предлагает широчайший спектр предположений, высказываемых по этому поводу. К примеру, если обратиться к механизмам длинных циклов, то выделяют следующие способы объяснения: “инвестиционные концепции (процесс перенакопления капитала, волны обновления капитала с длительным сроком службы, движение нормы прибыли); денежно-кредитные (динамика денежной массы, открытие месторождений золота и серебра); инновационные (неравномерность научно-технического прогресса, циклы жизни продуктов и изобретений); демографические (изменение рождаемости и смертности, процессы миграции) и т. д.”59 К этому стоит добавить, что в поиске причин циклических процессов экономисты, ощущая недостаточность внутриэкономиче- ских источников, то и дело обращаются к трансэкономической сфере, вплоть до привлечения “космических факторов” (например, солнечной активности, как это делал У. Джевонс).
Очевидно, что в экономической “ортодоксии” неявно применяется предпосылка, согласно которой время есть нечто сугубо “объективное”, то есть по сути представляет собой некую совершенно внешнюю по отношению к человеческой субъективности среду протекания каких угодно процессов (в том числе экономических). Отсюда — достаточно условиться относительно предмета размерности (единиц измерения) времени, чтобы стало возможно измерять и соизмерять длительность, планировать оптимальные сроки, определять условия синхронизации тех или иных процессов в сфере экономики. Так называемая экономика “переходного периода” с ее рассуждениями о “догоняющих” или “опережающих” стратегиях развития во многом остается в плену этого предрассудка.
Однако данный сугубо “механистический” подход не выдерживает критики не только в силу своей “негуманитарности”, но и по причине очевидной нереалистичное™. Время как нечто “объективное” — фикция хотя бы потому, что судить о его совершенной объективности мог бы только субъект, находящийся вне времени, над ним, а подобного рода опыт человеку неведом. Отсюда всякая, претендующая на реалистичность концепция времени должна принимать в расчет нередуцируемую конечность человеческого бытия, и, надо признать, в так называемых “неортодоксальных” течениях экономической науки это в той или иной мере имело место60.
Примером такого рода “поправок” является принятие к сведению фактора неопределенности будущего, только с учетом которого проблема прогнозирования и планирования в экономике может быть корректно поставлена. Так,
703


Раздел 16
Ф. Найт на основе фундаментального различия понятий риска (математически и статистически измеримого) и неопределенности (принципиально неизмеримой) дал оригинальное объяснение феномена предпринимательства как совершенно специфической функции и сравнительно самостоятельного фактора производства: поскольку “решения в сфере бизнеса относятся, вообще говоря, к настолько уникальным явлениям, что их нельзя подвергнуть статистической группировке для определения примерной вероятности того или иного исхода”, то “именно эта истинная неопределенность придает экономической организации характерную форму “предприятия” и объясняет существование специфического дохода предпринимателей”61. Существенную роль фактор неопределенности будущего играет также в неоинституционализме в связи с проблематикой контрактных отношений и особенно в посткейнсианстве, где акцент делается на роли экономического воображения62.
Итак, принимая тезис о принципиальной необъективируемости времени, экономисты вынуждены корректировать свои объяснения функционирования “экономического механизма” за счет теорий более высокого уровня, имеющих целью понимание жизни “хозяйственного организма”, осуществляя, таким образом, переход от статики, то есть от анализа равновесных состояний, к динамике, то есть к эволюционным и революционным процессам.
Вплоть до последнего времени бездумный культ акселерации, поддерживаемый многочисленными гуру от бизнеса, порождал жизненные лозунги типа "Будь первым! Будь на острие!” В этих рекомендациях игнорировались проблемы синхронизации и десинхронизации. Это очень поверхностный способ обращения с глубинной основой времени...
Однако существующие сегодня условия не обычны. Хотя рекомендации вышеупомянутых гуру не были реалистичными, ускорение, к которому они призывали, было и остается вполне реальным. Никогда еще компании не испытывали столь сильного давления, направленного на ускорение их деятельности. Водопад технологических инноваций и требования потребителей или клиентов плюс конкуренция — все это заставляет постоянно убыстрять темпы изменений. Если одно подразделение при этом отстает, его нерасторопность отражается на функционировании всей организации. Один упущенный момент вызывает отток внимания и энергии от выполнения других задач. Время превращается в фактор, определяющий политику компании. Зачастую главы организаций попадают в трудные ситуации, связанные с противоречивыми графиками и временными горизонтами. Особенно часто зоной боев становятся подразделения, связанные с информационными технологиями.
Тоффлер Э. Революционное богатство / Э. Тоффлер, X. Тоф- флер. — М. : ACT : Профиздат, 2008. — С. 74—75.
Таким образом, ортодоксальный подход (даже с учетом упомянутых коррекций) по сути является натуралистическим, поскольку принимающиеся в расчет характеристики времени берутся так, как если бы они вытекали непо¬
704


Экономическое время
средственно из его вечной и неизменной природы. Однако существуют концепции, подвергающие данное представление радикальной критике — то, что принимают за собственную сущность времени, на самом деле является результатом гипостазирования исторически сложившегося способа истолкования этой “сущности”. Вот почему необходимо поставить вопрос о генезисе экономического времени — феномена, обретающего свою значимость только в составе специфической “картины мира”, если использовать терминологию М. Хайдеггера. Наиболее значимыми в связи с этим представляются концепции К. Маркса и М. Вебера, посвященные проблеме сущности и происхождения капитализма (как господствующего “способа производства” и соответствующего ему специфического “духа”), ведь именно при капитализме мы имеем дело с мировоззрением, где экономический аспект выступает в качестве наиболее фундаментального; следовательно, именно в капиталистических условиях время человеческой жизни трактуется преимущественно как время экономическое.
С точки зрения К. Маркса, специфика капиталистической эпохи по отношению ко времени выражается в том, что последнее воспринимается по преимуществу как рабочее время. Рабочее время (время, необходимое для воспроизводства себестоимости и производства прибавочной стоимости) возникает как эффект овеществления сущности человека (превращения его в товар “рабочая сила”). Конечной целью капитализма является такое состояние общества, которое позволило бы каждой его части работать с максимальной отдачей — все, включая и время человеческого существования (а значит, и само это существование, взятое в его целостности, без остатка), мыслится здесь как потенциальный товар, как возможность извлечения прибыли. Анализируя феномен интенсификации труда (как средство, необходимое для производства относительной прибавочной стоимости), К. Маркс пишет: “Наряду с измерением рабочего времени как “величины протяженной” теперь выступает измерение степени его уплотнения. Более интенсивный час десятичасового рабочего дня содержит теперь столько же или больше труда, то есть затраченной рабочей силы, чем более пористый час двенадцатичасового рабочего дня”63.
Данное “уплотнение” достигается благодаря усовершенствованию технических средств, но замещение человека машиной в капиталистических условиях является не столько освобождением, сколько еще большей эксплуатацией человека. Дело в том, что само бытие человека истолковано здесь чисто технически, поэтому не будет натяжкой сказать, что имеет место превращение человека в машину. Речь идет прежде всего о разнообразных процедурах, направленных на “рационализацию” трудового процесса при том, что сам человек в качестве субъекта труда не является собственником средств производства и его продукта, это движение оказывается рационально лишь с точки зрения капитала, но совершенно иррационально с точки зрения человека (жизнь которого выступает просто в качестве расходного материала для самовозрастания стоимости). Если обратиться к современному капитализму (пришедшему на смену анализируемого К. Марксом), то в связи с понятием “рабочего времени” следу¬
705


Раздел 16
ет, во-первых, осмыслить понятие “научной организации труда” (восхождение к Ч. Тейлору), и, во-вторых, феномен “технологии досуга” (индустрия развлечений, или “культуриндустрия”)64.
Итак, экономическое время является абсолютно доминирующей формой времени при капитализме, но поскольку сам капитализм — это хоть и существенный, но тем не менее преходящий момент человеческой истории, то и значение указанной формы может быть постигнуто исключительно в контексте смысла всемирно-исторического процесса как такового. Схематично марксистское видение истории может отображаться в форме трехчленной модели: докапиталистический период — когда человек еще не в полной мере противостоит природе как субъект объекту, но во многом продолжает рассматривать себя как элемент внутри ее системы; капиталистический период — когда весь мир предоставлен человеку как поле для развертывания его деятельностной сущности, что выражается в безусловном господстве таких форм бытия и сознания, как труд, товар, капитал (однако, хотя эти формы и являются производными от человеческой сущности, имеет место “оборачивание” — сам человек оказывается всего лишь “персонификацией” указанных “сил”, то есть не столько субъектом, сколько объектом той деятельности, которая, хотя и порождена ним, но противостоит ему как нечто чуждое “бесчеловечное”); посткапиталистический период (коммунизм) — когда человек должен присвоить те сущностные силы, которые на предыдущих стадиях были ним развиты, и овладеть миром как своим “неорганическим телом”65.
Очевидно, что это можно применить к истолкованию исторического процесса метафизической триады Г. Гегеля: бытие — сущность — понятие. В историко-антропологической интерпретации гегелевской философии, осуществленной А. Кожевым, соответственно возникает следующая триада: природа (бытие как положительное состояние: система вечных и неизменных законов; необходимость) — труд (бытие как преобразующее действие: отрицание “вечного” как устаревшего ради будущего как нового и лучшего; свобода как антитеза необходимости) — история (бытие как в максимально возможной степени преобразованное, модернизированное, удовлетворительное, “разумное” положение; “свобода как познанная необходимость”). Таким образом, выделяется: 1) время природных процессов как некая извне заданная длительность, конституируемая наличием Данного — время как проявление Вечности (экономическая жизнь здесь обосновывается на почве мифа — классический пример “Труды и дни” Гесиода); 2) время труда (как раз и есть время экономическое), конституируемое событием Нового (будь то vita nuova, или светлое будущее) — время как отрицание “вечности”; 3) время истории, конституированное обретением Истинного (“целостный человек всесторонне присваивает свою целостную сущность”) — время как претворение вечности. В марксизме, как известно, коммунизм “определяется как истинная история (когда человек не только участвует в истории, но и знает, что это его история), а содержание движения к этой истине есть ни что иное, как процесс освобождения труда. Таким образом, экономическое время есть только момент человеческого времени как
706


Экономическое время
такового, в своей истинной полноте раскрывающегося лишь в контексте истории как некоего осмысленного целого: посредством экономической деятельности человек преобразует внешнюю необходимость во внутреннюю целесообразность и таким образом созидает себя как абсолютно свободное существо, живущее в полностью разумном мире”66.
Итак, в марксизме экономическое время мыслится исключительно в исторической перспективе. Значение капитализма как эпохи состоит в качественном переломе, заключающемся в отношении человека ко времени. В докапиталистических формациях время экономических процессов воспринималось как нечто относительное по сравнению с вечностью природного (точнее — Божественного) порядка. Наиболее ярким симптомом этого являлась классическая аргументация в пользу недопущения ростовщичества (время есть собственность Бога, не человека). При капитализме, напротив, именно время становится неким конечным, посюсторонним абсолютом, так что рассмотрение времени как источника прибыли становится чем-то самим собой разумеющимся. Правила экономической деятельности формулируются теперь не исходя из вечного и бесконечного, но — на основе тезиса о принципиальной ограниченности ресурсов (М. Фуко связывает этот переломный момент в истории экономического анализа с именем Д. Риккардо)67. В истории философской мысли этому соответствует так называемый “антропологический поворот”, в результате которого в качестве основы бытия всего сущего рассматривается конечное человеческое существование.
Итак, “всемирно-историческое” значение капиталистической эпохи состоит в том, что время, каковое является собственной сущностью человеческого существования, удалось не только постичь, но и практически воплотить в качестве реальной основы всех мировых процессов; “ограниченность” капитализма — в том, что сама эта сущность наличествует еще в слишком абстрактном, далеком от “понятия”, виде (что воскрешает “призраки вечности”, одним из которых, по мнению ряда “постмодернистских” мыслителей, является сам коммунизм). Так, для Ж. Дерриды “призраки вечности” — это все те разнообразные фантазии, с помощью которых человек капиталистической эпохи делает субъективно выносимым свое существование в объективно нечеловеческих условиях: “процветание дела”, “обеспеченная старость”, потребительская корзина экстракласса и прочие идеологемы как бы говорят — хотя твоей жизни на это, увы, может и не хватить, но в принципе отпущенный человеку срок вполне допускает обретение еще в этой жизни названных и каких угодно других благ. Коммунистический проект, скорее всего, должен был таким образом преобразовать бытие и сознание человека, чтобы каждый имел гарантированную возможность оказаться на месте этого Другого68.
Как известно, М. Вебер ставит задачей преодолеть односторонность материалистического (экономико-детерминистского) подхода и выявить более сложный, разнонаправленный характер каузальных зависимостей, вызвавших к жизни такой “исторический индивидуум”, как западный капитализм. Особенно продуктивным оказывается различение формы и “духа”: М. Вебер неодно¬
707


Раздел 16
кратно подчеркивает, что капиталистические по своей форме предприятия существовали везде и всегда, но специфический “дух” капитализма возникает лишь однажды; и если капиталистическая форма считает предприятие чем-то случайным, извне обусловленным (будь то особенности традиционного уклада жизни или наличие авантюристического склада личности), то капиталистический дух сообщает ему свойство всеобщности и необходимости, так что теперь капиталистические ценности (мирская аскеза, отношение к профессии как к призванию и т. п.) подчиняют себе все стороны жизни. С точки зрения М. Вебера, не что иное как “пуританизм стоял у колыбели современного “экономического человека”69.
( Будущее, во имя которого человечество стало действовать и жить, в '
эпоху Просвещения, можно сказать, дает о себе знать до сих пор. Оно пыталось вытеснить прошлое сначала с целью восстановления естественного права, Разума и науки, а затем с целью дальнейшего развития человека, его способностей, социальной справедливости. И во всех подобных случаях менялись способы “расправы" с прошлым, а заодно и с настоящим (в зависимости от радикализма позиции), противопоставляя ему различные утопии реальные и фантастические, как и сегодня. Тогда Маркс, пытаясь уйти от наиболее радикальных революционеров, каковыми были прудонисты, ссылался на общественные отношения, которые уже подготовили почву для отрицания прошлого и настоящего, вовлекая последнее во все еще исторический процесс трансформации настоящего в будущее.
Оруджев 3-М. Способ мышления эпохи: философия прошлого / З.М. Оруджев. — М. : Эдиториал УРСР, 2009. — С. 51.
V J
Фундаментальное место в данном мировоззренческом перевороте занимает истолкование времени. Так, если, к примеру, “рядовой средневековый католик-мирянин жил в этическом отношении в известной степени сегодняшним днем”70, то, с точки зрения протестанта, “только посредством коренного преобразования всего смысла жизни, ощущаемого в каждое мгновение и в каждом действии, могла быть достигнута уверенность в наличии благодати...”71. Роль догмата о предопределении в сочетании с ощущением безусловной трансцендентности Бога сделала возможным придание мирской деятельности характера религиозного долга — каждое мгновение этой жизни должно быть с максимальной эффективностью использовано для приумножения славы Божьей. Таким образом, профессия, бизнес, рациональность и прочее могут быть рассмотрены как единственно возможные способы организации времени с точки зрения его радикальной “инаковости” в отношении вечности: только потому что во времени нет и тени вечности, богоугодными для твари могут быть исключительно ориентированные на время дела — если в замысел Бога входит конечная человеческая жизнь, значит, именно в качестве таковой она должна нами культивироваться. Отсюда — принципиальная двусмысленность цити¬
708


Экономическое время
руемого М. Вебером тезиса Б. Франклина “время — деньги”, ставящего знак равенства между этикой и экономикой. Итак, экономическое время, в чистом виде возникающее в капиталистическую эпоху, может быть объяснено историко-теологически: с точки зрения протестанта, отношение ко времени как к исключительно ценному ресурсу есть единственно адекватное характеру нашего отношения к предвечному замыслу Бога о мире72.
Если обратиться к опыту современной постмарксистской мысли (вызванной к жизни, помимо прочего, неудачей, постигшей все имевшие в истории место попытки построения коммунистического общества), то внимание прежде всего привлекают соображения о неоднозначности той “истины”, которая открывается нам в современную “посткапиталистическую” эпоху. Если капиталистическая эпоха по духу носила принципиально модернистский характер, то есть была нацелена на радикальное преобразование “традиционного” мира, то сегодня стало привычным говорить о постмодернизме, который можно истолковать как мироощущение, когда “новое безнадежно устарело” (Б. Гройс). Отсюда — разговоры о “конце истории” уже не в оптимистическом, как в марксизме и неомарксизме, а в радикально пессимистическом ключе: истиной “революционного” времени борьбы и труда оказывается своего рода безвременье полностью удовлетворенного индивида (на этом сходятся такие авторы, как А Кожев, Ф. Фукуяма, Ж. Бодрийар, М. Сюриа; сходный тезис высказывался и Й. Шумпетером, предсказывавшем закат “героического” новаторского капитализма)73. С. Жижек говорит о том, что капитализм по определению не может быть сменен обществом “качественно нового типа”, поскольку к самой сущности капитализма относится непрерывная революционизация своих собственных предпосылок, иначе говоря, революция есть трансценден- ция не столько реальная, сколько виртуальная, то есть заранее включенная в расчет Системы74.
Что касается марксистских перспектив освобождения труда и преодоления отчуждения, то они, по мнению Ж. Бодрийара, обернулись состоянием тотальной симуляции — ситуацией, когда все принципиальные различия (труда и досуга, свободы и необходимости, желаемого и действительного и т. п.) оказались редуцироваными к видимостям, не скрывающим ничего, кроме безразличия полностью “рационализированной” жизни. Истиной времени оказывается, таким образом, понимание того, что время прошло, его больше нет: время природы, преодолеваемое временем труда; время труда, осмысляемое временем истории; пройдя какой-то цикл, исполнившись, время утрачивает свою событийность: “Солнце: каникулярное Солнце больше не имеет той коллективной символической функции, которой наделяли его ацтеки, египтяне и другие народы. У него больше нет той двойственной природной силы — силы жизни и смерти, животворящей и убивающей силы, которая присутствовала в его примитивных культах или даже в крестьянской работе. Каникулярное солнце — это предельно позитивный знак, абсолютный источник счастья и эйфории, знак, противопоставленный не-солнцу (дождю, холоду, плохой погоде)”75. Эс- хатологизм теистически и революционаризм атеистически настроенных
709


Раздел 16
мыслителей вылился в постапокалиптику теоретиков, переживших все мыслимые смерти: Бога, Человека, Субъекта, Автора, Истории и т. п.
Что касается господствовавшего в эпоху капитализма специфического аскетизма, вызванного к жизни протестантской этикой, то и здесь исследователи делают поправку на “дух времени”: если со стороны предложения современная экономика “опиралась в конечном итоге на принципы протестантской этики с ее рвением к труду, скромностью, готовностью к самопожертвованию и самообладанием”, то “со стороны спроса она же ориентировалась на принципы массового потребления, суть которого определялась такими понятиями, как экстравагантность, фривольность, первоочередность свободного времяпрепровождения, меньшая затрата усилий, чувственность и сексуальность”76. В результате экономическое время становится адекватной формой не только для производственного процесса, но и для потребления (которое становится своего рода социальной обязанностью). Характеризуя “американский дух”, Ж. Хеллер писал: “Патриотизм стал совпадать с потребительскими практиками, что должно было способствовать увеличению общего достояния. Таким образом, быть хорошим гражданином означало, помимо всего прочего, быть хорошим потребителем, так как ...в демократическом обществе “его или ее долгом как примерных граждан является потребление”77.
Как известно, важнейшим аспектом, который необходимо учитывать при осмыслении современного состояния хозяйственной жизни, является феномен глобализации. Согласно М. Кастелъсу, “глобальная экономика... — это экономика, способная работать как единая система в режиме реального времени в масштабе всей планеты”78. Очевидно, что выход экономики на этот сверхъестественный уровень организации стал возможен исключительно благодаря тотальным технизации и информатизации общества, вследствие чего традиционные структуры экономической, политической и культурной жизни либо отмирают, либо подчиняются логике глобальной Сети. С точки зрения М. Ка- стельса, эра глобальной экономики означает конец Времени, циклам и течению которого подчинялась традиционная экономика, вследствие полного подчинения такового принципиально вневременной логике внутрисетевых потоков: “Пространство потоков... растворяет время, разупорядочивая последовательность событий и делая их одновременными, помещая общество в вечную эфемерность. Пространство многочисленных мест, разбросанных, фрагментированных и разъединенных, демонстрирует разнообразные темпоральности: от простейшего господства природных ритмов до строжайшей тирании часового времени. Избранные функции и индивиды преодолевают время, тогда как малоценная деятельность и жизнь подчиненных людей идут вслед за временем”79.
Таким образом, глобальная экономика — сверхскоростной мир, успех в котором зависит не от “количества знаний, но от уровня участия в коммуникациях”80. С точки зрения П. Вирилио, скорость становится ключевым феноменом современной социоэкономической и культурной действительности. “Задействование абсолютной скорости электромагнитных волн создает близость во
710


Экономическое время
времени, которая расстраивает пространственную смежность”81. Следовательно, классический антагонизм преуспевших и непреуспевших, свидетельствовавший о несовершенстве социальной системы, может оказаться вытесненным новым делением — на поспевающих и непоспевающих за темпами функционирования связей и потоков, что свидетельствует уже о роковом несовершенстве собственно человеческого материала. Время “собственной жизни” превращается, таким образом, в некий отброс глобального “сверхвремени”, приходящийся на долю всех тех, кто по тем или иным причинам оказался “отключен от Сети”, как сказал Ж. Бодрийар, и далее: “...хуже всего не то, что мы завалены со всех сторон отбросами, а то, что мы сами становимся ними”82.
Настоящее — это наилучшее время для инвестиций. Альберт Эйнштейн был экспертом в отношении того, что касалось времени. Именно ему приписывают слова о том, что сложные проценты — “это самая мощная сила во Вселенной". Мы сомневаемся на счет авторства данной цитаты, но мы не подвергаем сомнению ее истинность. Наилучшим временем для начала инвестиций было вчера. Если вы сделали вложения вчера, отлично. Если нет, сегодня — следующий наилучший день для этого. Не упускайте свой шанс.
С течением времени ледники могут образовывать горы. При достаточном количестве времени вы также можете создать горы денег. Факты налицо. До тех пор пока ваши вложения остаются до разумной степени безопасными, действует правило: чем раньше вы начали вкладывать деньги, тем более состоятельным человеком вы являетесь сейчас.
V.
Зимбардо Ф. Парадокс времени. Новая психология времени, которая улучшит вашу жизнь / Ф. Зимбардо, Дж. Бойд. — СПб. : Речь, 2010. — С. 231.
Рассмотрение экономического времени как исторически доминирующего способа истолкования “времени как такового” в конечном итоге закономерно подводит к философии М. Хайдеггера. Мыслитель пытается понять все так называемые “расхожие” концепции времени (время физическое, психологическое, историческое и т. д.) как способы истолкования той изначальной временности, которая составляет самую сущность нашей экзистенции. Эти способы совершенно необходимы, но вместе с тем отнюдь не исчерпывающие, более того — принципиально не позволяющие высветить феномен самого времени в его полноте. В этих расхожих концепциях экзистенция пытается забыть свою “сверхмировую” подлинную природу (проявляющуюся в заботе о бытии), подменив ее тем или иным положением дел, той или иной “внутримировой” проблемой (то есть заботясь о том или ином сущем). Так, все “основные спецификации расхожего времени, как то датируемость, публикуемость, квантифици- руемость, “сцепленность” с пространством, а также все возникающие в связи с этим проблемы, будь то теоретические (например, субъективность и/или объективность, конечность и/или бесконечность, дискретность и/или непрерыв¬
711


Раздел 16
ность) или практические (например, “нехватка” времени, способы его измерения, дозирования, распределения), имеют свой корень в том, что характеризует время на онтологически первичном уровне — а именно: неизбывно-экстатический характер нашей экзистенции, ее устремленность к собственной истине посредством трансценденции мира (равным образом как мира вещей, так и мира людей), “по ту сторону” которого только и можно “обрести” себя как всегда уже пребывающего в качестве открытого горизонта для тех или иных возможностей, перед лицом которых необходимо принять решение, каковая из них есть ты сам”83.
Для М. Хайдеггера обыкновенно “истолкованное в озабочении время всегда уже понято как время для...”84, то есть превращено в нечто, соразмерное тому или иному положению вещей или делу, например приурочено к той или иной работе, бизнесу и подобной разновидности занятия чем-либо. Мы хозяйствуем не постольку, поскольку должны удовлетворять те или иные естественные потребности. Причиной проблематизации этих нужд в горизонте хозяйственного отношения к бытию является невыносимая в своей непосредственности “ничтожность” (то есть неукоренненность ни в чем сущем) нашей экзистенции. Так же и экономическое время, понимаемое как имеющийся или не имеющийся в наличии (в необходимом количестве и необходимого качества) ресурс, “сокрывает” тот факт, что чему бы то ни было (работе, предприятию и т. п.) время можем “дать” только мы сами в качестве “заступающей решимости”, актуализирующей себя “в мгновение ока”. Экономическое время соответствует, таким образом, феномену бегства присутствия от его собственной экзистенции. “В озабочении бегством лежит бегство от смерти, то есть отвод глаз от конца бытия-в-мире. Этот отвод глаз от... есть сам по себе модус экстатичного настающего бытия к концу. Несобственная временность падающе-обыденного присутствия должна как такой отвод глаз от конечности игнорировать собственную настающесть и тем самым временность вообще”85. Итак, именно потому, что мы сами и есть время, мы бежим от себя, разыскивая (“реализуя”) “свое я” в том или ином сущем “времени”: биографии, истории, экономике.
Таким образом, М. Хайдеггер, следует эсхатологическому видению мира (соответственно, экономики), но по ту сторону мира он не пытается увидеть некое иное (“высшее”: Царство Божие или какой-либо его секуляризованный вариант) сущее, ибо все сущее уже есть в мире, но находит там именно “ничто”, конец, ничтожение возможности чего-либо. Исходная “выдвинутость в ничто” и составляет сущность нашего бытия86.
Итак, в представленных размышлениях экономическое время проанализировано в связи с его позитивным толкованием в качестве ресурса, как это имеет место в экономической науке; с его пониманием как исторически обусловленной формы опыта времени, как это имеет место в критической социальной теории; с его рассмотрением в количестве времени, связанного с опытом сущего, призванного придать забвению время, связанное с опытом бытия, как это имеет место в фундаментальной онтологии.
712


Экономическое время
16.5. 	“Экономическое время” в измерении мышления эпохи
Традиционно “время” понимается как философская категория, отражающая темпоральные процессы объективной реальности. Конкретизация времени в “социальности” показывает длительность, последовательность, становление деятельности субъектов в разных сферах жизни общества. “Экономическое время” является измерением развития экономической деятельности человека.
В методологическом плане следует различать реальное, перцептуальное и концептуальное значение и содержание “экономического времени”. Реальное экономическое время — это социоэкономические явления, объективно связанные с темпоральными факторами жизни общества. Примером может быть “исторический этап развития мировой экономической системы, определенный доминирующий тип ее экономических отношений”87. Последние (экономические отношения) должны отвечать (если хотят принимать участие в решении конкретных, реальных проблем) запросам и вызовам эпохи.
Перцептуальное значение “экономического времени” заключается в существовании представлений об этих феноменах на социально-психологическом уровне отражения общественного сознания. “У каждого из нас, — отмечают Ф. Зимбардо и Дж. Бойд, — есть временная перспектива, не осознаваемая и субъективная. Все мы делим наш опыт на временные отрезки; это помогает упорядочить события жизни, привести их к согласию и придать им смысл. Эти временные рамки могут включать циклические и повторяющиеся периоды, такие как изменение сезонов, месячные циклы, дни рождения детей или же наоборот — единичные линейные события: смерть родителей, день, в который случилось несчастье, начало войны. Вы используете временные перспективы для кодирования, хранения и актуализации вашего опыта, вашего бытия и для выстраивания ожиданий, целей, вероятных планов и предстоящих сценариев”88.
В концептуальном измерении понятие “экономического времени” определяется для человека той естественной, общественной и культурной средой, в которой он существует. Сегодня актуальное значение приобретает понятие “сетевая экономика”, которая наиболее адекватно характеризует общеэкономический порядок взаимодействия экономических субъектов. Возникновение феномена “сетевой экономики” связано с переходом к постиндустриальному обществу и развитием информационных технологий, что приводит к “эволюции современных экономических систем, формированию нерыночных механизмов регуляции и сетевых организационных структур”89, — отмечает АС. Ламанский.
Время в его экономическом, культурном и социальном проявлениях является координатором цивилизации. Каждая цивилизация владеет пространственно-временной определенностью. У нее есть свое начало во времени, этапы
713


Раздел 16
становления, подъема, расцвета, распада и гибели. То есть цивилизация всегда занимает абсолютно конкретное место “в исторической шкале человечества”, владеет своей ритмикой развития и существования. Данная ритмика обусловлена смысловыми наполнениями времени, его содержанием. От понимания содержания времени зависит не только выбор определенной ориентации (экономической, культурной, цивилизационной, политической), но и тип (способ) мышления.
Изменение временных (темпоральных) парадигм можно проиллюстрировать на примере разработки соответствующих подходов к характеристике общественного развития во временном измерении: формационный, цивилизационный, технологический и пр. В условиях становления “экономического общества” в период развития классической политической экономии в марксизме разрабатывается теория “общественно-экономической формации”, для которой общественное развитие обусловлено в первую очередь “борьбой классов”. Однако применение формационного подхода сегодня уже не отвечает содержательному наполнению времени. Это связано, в частности, с тем, что сегодня “класс рабочих” как основная производительная сила, как “коллективный социальный субъект и субъект истории оказался вытесненным из сферы символического”90.
Что касается последнего, то речь идет о “символических формах” и “символическом капитале”, которым должны владеть субъекты коллективного социально-экономического или политического действия. Ведь в общественной жизни, в истории ничего не существует “естественным образом”, без особенной духовной работы, связанной с “символическим оформлением и санкционированием тех или иных практик в рамках влиятельной системы ценностей”. Другими словами, те или иные субъекты социально-исторической, экономической, политической деятельности должны владеть способом получения широкого общественного признания и завоевания общественного мнения, то есть должны быть наделенными особенным “символическим капиталом”. В противном случае они обречены на статус тех, кого не замечают и игнорируют. Что и произошло с “рабочим движением”, духовно-символическая история которого закончилась в постиндустриальном обществе, где главной становится “сфера услуг”, а не непосредственное материальное производство91.
В связи с этим применение не только формационного подхода (теории “общественно-экономической формации”), но и других методологий (например, диалектики), которые возникли в эпоху классической науки периода индустриализма, становятся не соответствующими времени, “духу эпохи” и способу ее мышления. Украинский ученый АС. Галъчинский предупреждает, что “модерн” (классическая эпоха) и “индустриализм” составляют тесную связь. Базовыми атрибутами эпохи Модерн (модернити) принято считать также “буржуазный строй, или, иначе, капиталистическую общественную формацию (капиталистический способ производства) в ее европейском варианте”92. Национально-государственная организация общества также относится к Модер¬
714


Экономическое время
ну (модернити). В эпоху постиндустриализма ситуация качественно меняется, о чем свидетельствует факт существования глобализации.
Сущность процессов социально-экономической жизни, таким образом, обусловливается смыслами эпохи, которые оформляются определенным “символическим капиталом”. В контексте “экономического времени” данная ситуация связана с процессом самоидентификации общества. Под этим процессом в первую очередь понимается определение роли каждого конкретного общества, то есть выявление его места на “шкале” исторического развития. Данная процедура имеет важное значение для построения моделей экономического развития, геополитических стратегий, внутренней и внешней политики и т. п. Каждая неточность в определении экономического времени обрекает общество на замедление темпов его продвижения вперед. Отставание от реального положения дел, непонимание сущности смыслов эпохи обусловливает стагнацию, догматизм мышления, что не позволяет в полной мере мобилизовать потенциал развития, который содержится в данном обществе. В свою очередь завышенная самооценка приводит к тому, что общество не готово к полномасштабным превращениям. Как следствие, оно “начинает отставать в своем движении, объективно отставая от других государств”93.
В методологическом плане “экономическое время” можно определить как вид (единицу) социокультурной и хозяйственной эволюции, в рамках которой оно существует. Из позиций общенаучной методологии можно выделить эпистемологические характеристики “экономического времени” как “эволюционной детерминанты”, в рамках которой осуществляется развитие экономических процессов и цивилизационных изменений. В контексте такого подхода время (эволюционная единица) воспринимается как “сверхиндивидуальная, самовоспроизводящаяся и эволюционирующая, стойкая и регулируемая система, особенный тип (форма) организации, взаимодействия, поведения и наименьшая единица классификации субъектов/объектов эволюции”94. Следовательно, время определяет исторический этап существования и развития мировой экономической системы, ее содержательное наполнение определенными социальными и культурными смыслами.
Современное темпоральное измерение экономического развития определяется смыслами общества, называемого постиндустриальным. Оно является глобальной трансформацией, радикально и во многом отрицающей весь предыдущий опыт, и “не менее революционная, чем промышленный переворот”95, положивший начало индустриальной эпохе. Теория “постиндустриального общества” в методологическом плане воплощена в философии постмодернизма. “Основанный как сугубо культурологическое течение общественной мысли в 60-х годах прошлого века, постмодернизм лишь теперь начал приобретать признаки социологической доктрины, способной объяснить природу нового общества, которое утверждается”96, — отмечает АС. Галъчинский. Оно и является признаком нового времени, требующего всего нового — экономики, культуры, политики, морали, и, что не менее важно, нового человека.
715


Раздел 16
Отметим, что в контексте современной теории “символического производства” постмодернизм является его фазой, связанной с резким повышением “гибкости”, подвижности интеллектуальных форм, и образом, который достигается ценой дистанционирования “знака” от “референта”. В этом поворотном пункте и обнаруживает себя “новое время”. В первую очередь в том, что произошло отождествление экспериментов интеллектуалов в области “текстовой формы” самой по себе, освобожденной от содержания, с практической социальной мотивацией нового предпринимательского класса, который стремится “поработать” с экономическими, в частности денежными, формами как таковыми, независимо от ограничений экономического (производственного) порядка. В связи с этим деньги становятся “знаками”, которые стремятся быть такими же формальными, не зависимыми от “референтов” (реальных объектов, реального производства), как и постмодернистское “письмо” (“знаки”). Следовательно, современная постиндустриальная рыночная экономика, “переориентированная из реальной производственной сферы на сферу финансово-спекулятивную, где в настоящий момент добывается основная масса прибыли, берет на вооружение постмодернистскую философию самодостаточного знака”97. Так возникает новое экономическое пространство, определяющее новую эпоху. Тем самым общество и человек начинают жить в новом экономическом времени (измерении), признаком которого, в частности, является новая экономика — bubbleeconomicus.
Современная bubbleeconomicus (bubble — “фиктивное предприятие”, “мнимое увеличение”, “пузырек”) ориентируется не столько на создание новых товаров и услуг, что, по теории И. Шумпетера, является основой инновационного развития, сколько на перераспределение накопленной стоимости98. Другими словами, влияние информационной экономики на многие стороны развития мирового хозяйства в общественной жизни приводит к стимулированию во всем мире “спекулятивного бума и созданию “экономики казино”. Альфой и омегой последней является игра на фондовой бирже на повышение или понижение курса акций”99. Специфика “новой экономики”, таким образом, заключается в ее репрезентации сферой невещественного производства (сфера услуг), свидетельствующей о росте удельного веса информационной экономики, монопольным ресурсом в которой служат информация и знание. Последнее является предпосылкой не только “производства нового знания, но и таких (знаний), доступ к которым ограничен, поскольку знание и информация, в отличие от индустриальных благ, отличаются редкостью и ограниченностью, а рост расходов на их производство не пропорционально полученным результатам”100. В итоге это формирует новое экономическое пространство, утверждающее существование новой эпохи, измерением которой являются смыслы новой экономической жизни.
Характеристикой последнего является, в частности, экономическая стратификация, которая влечет за собой экологическую и инновационную стратификацию. Это проявляется в перенесении затратных производств, особенно их традиционных отраслей, в страны с дешевой рабочей силой. В постинду¬
716


Экономическое время
стриальных странах остаются, как правило, высокотехнологические и научные производства. Данная ситуация вызывает постоянную критику, которая часто “обвиняет” в этом как глобализацию, так и процесс ее осуществления. Частично это связано с тем, что ВМФ, Всемирный банк и ВТО действуют в интересах более передовых развитых стран и в интересах особых групп в этих странах.
Современная (новая) модель экономики характеризуется также как “фиктивный капитал”, который возникает на основе триады промышленного, торгового и финансового капитала. “Фиктивный капитал” сосредоточивается главным образом на фондовом рынке в виде производства ценных бумаг — деривативов, существующих в электронном виде. Именно “фиктивный капитал” в виде финансовых “пузырей” является сегодня наиболее прибыльным, что стало главным признаком нашего “экономического времени”, то есть современной эпохи, содержание которой составляет финансовая экономика.
Наниматели Второй волны в стремлении максимизировать прибыли вводили конвейерные линии или сдельную оплату труда, чтобы предельно использовать мускульную силу рабочих. Основываясь на формуле “время — деньги”, фабричным рабочим ввели почасовую плату. Это объясняет то, почему Бюро трудовой статистики США все еще измеряет “производительность" в терминах выпуска продукции в час.
Пионеры-модернизаторы пошли дальше, добавив еще одно звено в ту цепь, которая накрепко приковала богатство ко времени. Запад постепенно отошел от запретов на ростовщичество и узаконил процентные выплаты, зависящие от времени. Вслед за этим пришла пора широкой экспансии других выплат, основанных на затратах времени, осуществляемых потребителями, корпорациями и прежде всего правительствами.
Таким образом, оценка труда и оценка денег все в большей степени стали зависеть от времени. Вводившиеся по отдельности и постепенно, эти двоякие перемены имели чрезвычайно важное значение. Они означали, что один и тот же индивид в качестве рабочего, потребителя, заемщика, кредитора и инвестора оказывался как никогда ранее привязанным ко времени.
Даже сегодня некоторые наниматели в расчетных центрах или организованных по фабричному принципу офисах, оснащенных новейшими технологиями Третьей волны, продолжают использовать методы управления Второй волны. Высчитывая количество ударов по клавиатуре компьютеров или количество звонков в час, они применяют традиционные способы повышения производительности, применявшиеся на текстильных фабриках или конвейерах автозаводов в прошлом веке.
Тоффлер Э. Революционное богатство / Э. Тоффлер, X. Тоф- флер. — М. : ACT : Профиздат, 2008. — С. 84—85.
Характеристикой “новой экономики” является также “монетаризм”, гипертрофировавший в экономике роль денег, который генерирует процесс становления “корпоративного капитала” (Дж. Сорос), превращающегося в “вир¬
717


Раздел 16
туальный”. Но это не означает его негативную характеристику, поскольку, как показала современная мировая хозяйственная практика, “уровень монетизации, то есть соотношение денежной массы и ВВП в развитых странах составляет 60—90 % . А в таких странах, как США, Япония, Китай этот показатель превышает 100 %, что позволяет обеспечить денежной массой потребности экономики”101.
Для того, чтобы отметить и позитивное содержание специфики современной “новой экономики”, обусловленное временем ее существования и развития, нужен соответствующий уровень, или способ мышления современности. С точки зрения З.М. Оруджева, “истинная, решающая сила истории — не армия, не экономика, а способ мышления эпохи, то есть то, что находилось внутри человека”102. “Внутри” истории есть что-то, что “руководит” возникновением и развитием внешних явлений — событий, особенностей, экономик, изобретений, орудий производства и т. п. Мышление эпохи, подготовившее рыночную экономику, тем самым уничтожило руками реформаторов феодализм, утверждая новую эпоху, новое экономическое время.
Следовательно, обществом всегда “руководит” исторически предопределенный способ мышления. Когда он начинает изменяться в результате появления в его структуре новой логики, новой духовной связи, новых идей, тогда и происходит “буря открытий и нововведений в культуре и вообще в жизни общества, возникают “новый опыт”, новая эпоха”103. Пример этого может быть “новая экономика” (bubbleeconomicus), которая стала результатом и логики постмодернизма, и новой логики экономического мышления.
Что касается последнего, то оно, кроме всего, является результатом применения новых методологических рефлексий. Ведь экономическая наука может плодотворно развиваться при наличии современной методологии, которая “актуализирует свои определения в первую очередь на соответствующих изломах в развитии теории”104. Это ведет к “отбрасыванию” отжившего и обусловливает необходимость осмысления нового, которое утверждается, становится “новым социумом”, “новой экономикой”, “новым человеком”, “новой эпохой”, в конечном итоге — временем новой цивилизации.
* "к *
Таким образом, “экономическое время” является мерой развития экономической сферы социальной жизни. Будущие события осмыслены, если они связаны с прошлыми в некоем системном (политическом, экономическом, научном) контексте или массиве решений, платежей, научных предложений и проч. Экономическое время — это “нематериальная реальность” и способ существования экономической действительности, которая проявляется лишь в процессе экономического развития. Экономическое время воспринимается как категория экономического анализа, используемая при измерении длительности экономических процессов; как универсальная форма деятельности экономических субъектов всех уровней. На микроэкономическом уровне эко¬
718


Экономическое время
номическое время рассматривается как существующая реальность, величина которой определяется базовыми параметрами того или иного предприятия или вида деловой активности. Экономическое время — это ресурс, используемый в экономической деятельности.
Примечания
1 Трельч Э. Историзм и его проблемы / Э. Трельч. — М. : Юристъ, 1994. — С. 105— 106.
2 Гумилев Л. Чтобы свеча не погасла / Л. Гумилев, А. Панченко. — Л. : Сов. писатель. Ленингр. отд-ние, 1990. — С. 69.
3 Гегель Г.В.Ф. Философия истории / Г.В.Ф. Гегель. — СПб. : Наука, 1993. — С. 122.
4 Там же. — С. 123.
5 Там же.
6 Оруджев З.М. Способ мышления эпохи: философия прошлого / З.М. Оруджев. — М. : Едиториал УРСС, 2009. — С. 25.
7 Там же.
8 Там же.
9 Барг MA. Категории и методы исторической науки / М.А. Барг. — М. : Наука, 1984.— С. 62.
10 Оруджев З.М. Способ мышления эпохи: философия прошлого. — С. 29.
11 Там же. — С. 36—37.
12 Барг МЛ. Категории и методы исторической науки. — С. 69—70.
13 Оруджев З.М. Способ мышления эпохи: философия прошлого. — С. 38.
14 Августин Аврелий. Исповедь / Августин Аврелий // Антология мировой философии. — T. 1., Ч. 2. — М. : Мысль, 1969. — С. 587.
15 Там же. — С. 587—588.
16 Оруджев З.М. Способ мышления эпохи: философия прошлого. — С. 39.
17 Там же. — С. 41.
18 Там же. — С. 43.
19 Там же. — С. 44.
20 Там же. — С. 47.
21 Шпенглер О. Закат Европы / О. Шпенглер. — М. : Мысль, 1993. — T. 1. — С. 166— 167.
22 Оруджев З.М. Способ мышления эпохи: философия прошлого. — С. 49.
23 Там же. — С. 51.
24 Там же. — С. 66.
25 Там же. — С. 66—67.
26 Антоновский А.Ю. Социоэпистемология: о пространственно-временных и личностно-коллективных измерениях общества : монография / А.Ю. Антоновский. — М. : “Канон+” РООИ “Реабилитация”, 2011. — С. 29.
27 Там же. — С. 29—30.
28 Там же. — С. 30—31.
29 Там же. — С. 32.
30 Там же. — С. 32—33.
31 Там же. — С. 34.
719


Раздел 16
32 Там же. — С. 35.
33 Там же. — С. 35—36.
34 Луман Н. Самоописания / Н. Думай. — М. : Логос, 2008. — С. 35—49.
35 Антоновский А.Ю. Социоэпистемология: о пространственно-временных и личностно-коллективных измерениях общества. — С. 36.
36 Там же. — С. 37.
37 Зимбардо Ф. Парадокс времени. Новая психология времени, которая улучшит вашу жизнь / Ф. Зимбардо, Дж. Бойд. — СПб. : Речь, 2010. — С. 18—19.
38 Там же. — С. 19.
39 Там же.
40 Там же. — С. 20.
41 Бирюков В.В. Время как экономическое пространство развития хозяйственной системы : дис. д-ра экон. наук: 08.00.01 / В.В. Бирюков. — СПб., 2000. — С. 105.
42 Там же.— С. 64—65.
43 Там же. — С. 71.
44 Секацкий А. Время и его роль в современной экономике / А. Секацкий [Электрон, ресурс]. — Режим доступа: http://contextclub.org/events/y_2010/m9/n48.
45 Зимбардо Ф. Парадокс времени. Новая психология времени, которая улучшит вашу жизнь. — С. 20.
46 Там же. — С. 21.
47 Кендюхов О.В. Економічний підхід до вивчення часу / О.В. Кендюхов, К.Ю. Ягельська // Маркетинг і менеджмент інновацій. — 2012. — № 3. — С. 141—148.
48 Зимбардо Ф. Парадокс времени. Новая психология времени, которая улучшит вашу жизнь. — С. 24—25.
49 Там же. — С. 228.
50 Там же. — С. 229.
51 Там же. — С. 230.
52 Там же. — С. 230—231.
53 Погребняк АА. Время экономическое / А.А. Погребняк // Философия хозяйства. — 2005. — № 2 (98). — С. 159.
54 Словарь современной экономической теории. — М. : ИНФРА-М, 1997. — С. 299.
55 Маршалл А. Основы экономической науки / А. Маршалл. — М. : Эксмо, 2008. — С. 33.
56 Там же. — С. 86.
57 Погребняк АА. Время экономическое. — С. 160.
58 Там же.
59 Савельева И.М. История и время. В поисках утраченного / И.М. Савельева, А.В. Полетаев. — М. : Языки русс, культуры, 1997. — С. 401.
60 Погребняк АА. Время экономическое. — С. 161.
61 Найт Ф. Понятие риска и неопределенности / Ф. Найт // Thesis. — 1994. — Вып. 5. — С. 26.
62 Автономов В.С. Модель человека в экономической науке / В.С. Автономов. — СПб. : Алетейя, 1998. — С. 170—174.
63 Маркс К. Капитал / К. Маркс, Ф. Энгельс. — Т. 1. — М. : Политиздат, 1988. — С.421.
64 Погребняк АА. Время экономическое. — С. 163—164.
65 Там же.— С. 164.
720


Экономическое время
66 Кожев А. Введение в чтение Гегеля / А. Кожев. — СПб. : Алетейя, 2003. — С. 35—78.
67 ФукоМ. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / М. Фуко. — СПб. : A-cad, 1994. — С. 278—288.
68 Погребняк АА. Время экономическое. — С. 165—166.
69 Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма / М. Вебер // Избр. произв. — М. : Прогресс, 1990. — С. 200.
70 Там же.— С. 152.
71 Там же. — С. 154.
72 Погребняк АА. Время экономическое. — С. 167.
73 Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия / Й. Шумпетер // Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия. — М. : Эксмо, 2008.
— С. 363—824.
74 Жижек С. Возвышенный объект идеологии / С. Жижек. — М., 1995. — С. 59.
75 Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака / Ж. Бодрийяр. — М. : Прогресс, 1993. — С. 96.
76 Ви Ван дер Г. История мировой экономики / Г. Ви Ван дер. — М. : Экономика, 1993.—С. 215.
77 Хеллер Д. Национализм как товар: продавая 9/11 / Д. Хеллер // Танос. — 2002.
— №2(7). — С. 147.
78 Кастелъс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / М. Ка- стельс. — М. : ГУ ВШЭ, 2000. — С. 105.
79 Там же. — С. 434.
80 Иванов Д.В. Виртуализация общества / Д.В. Иванов. — СПб. : Петерб. Востоковедение”, 2000. — С. 11—12.
81 Вирилио П. Великий автомат / П. Вирилио // Рыклин М. Деконструкция и деструкция. Беседы с философом / М. Рыклин. — М. : Логос, 2002. — С. 128—129.
82 Бодрийяр Ж. Город и ненависть / Ж. Бодрийяр // Логос. — 1997. — № 9 — С. 107.
83 Погребняк А А. Время экономическое. — С. 171.
84 Хайдеггер М. Бытие и время / М. Хайдеггер. — М. : Фолио, 1997. — С. 414.
85 Там же. — С. 424.
86 Погребняк АА. Время экономическое. — С. 172.
87 МартишинЕ.М. Методологический инструментарий современного исследования экономической эволюции / Е.М. Мартишин // Философия хозяйства. — 2011. — №3(75). — С. 219.
88 Зимбардо Ф. Парадокс времени. Новая психология времени, которая улучшит вашу жизнь. — С. 28.
89 Ломакин А.С. Сетевая экономика — феномен информационной эпохи / А.С. Ломакин // Философия хозяйства. — 2011. — № 6 (78). — С. 176.
90 Домбровський О.Г. Темпоральний вимір економічного буття: методологічний аспект / О.Г. Домбровський // Вісн. екон. транспорту і промисловості. — 2012. — №38. — С. 260.
91 Панарин А.С. Постмодернизм и глобализация: проект освобождения собственников от социальных и национальных обязательств / А.С. Панарин // Вопросы философии. — 2003. — № 6. — С. 16—17.
92 Гальчинський А.С. Економічна методологія. Логіка оновлення / А.С. Гальчинський. — К. : АДЕФ-Україна, 2010. — С. 172.
721


Раздел 16
93 Домбровсъкий О.Г. Темпоральний вимір економічного буття: методологічний аспект. — С. 262.
94 Мартишин Е.М. Методологический инструментарий современного исследования экономической эволюции. — С. 219.
95 Гальчинський А.С. Економічна методологія. Логіка оновлення. — С. 174.
96 Там же. — С. 175.
97 Панарин А.С. Постмодернизм и глобализация: проект освобождения собственников от социальных и национальных обязательств. — С. 19.
98 Єщенко П.С. Подолання ринкового романтизму і фундаменталізму — економічний імператив сучасності / П.С. Єщенко, А.Г. Арсеєнко // Економіка і прогнозування. — 2010. — № 2. — С. 19.
99 Там же. — С. 15.
100 Там же. — С. 100.
101 Там же. — С. 21.
102 Оруджев З.М. Способ мышления эпохи и принцип априоризма / З.М. Оруджев // Вопросы философии. — 2006. — № 5. — С. 22.
103 Оруджев З.М. Способ мышления эпохи и принцип априоризма. — С. 22.
104 Гальчинський А.С. Економічна методологія. Логіка оновлення. — С. 5.
722


Раздел 17
ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ПРОСТРАНСТВО
17.1. Концепт “пространства” в истории философской мысли.
17.2. Социоэпистемология пространства: индивидуальность и свобода.
17.3. Экономическое пространство: поиск определений.
17.4. Сущность, функции и свойства экономического пространства.
17.5. Экономика в пространстве экономической реальности. Примечания.
Переход человечества к социальной форме жизнедеятельности обусловил появление и развитие ноосферы, что привело к новой пространственной конфигурации общественного бытия. От простого геометрического (плоскостного) построения мир перешел к объемной, сложной многослойной структуре, которая адекватно может быть описана с помощью вычленения множества социальных пространств. Особое место среди них отводится экономическому пространству. Его выделение позволяет рассмотреть потоки, влияющие на мировое общественное движение, рассмотреть их во взаимодействии в ходе развертывания истории, на новом уровне поднять вопросы о движущих энергиях (силах) современной цивилизации. Итак, в чем же заключаются основные особенности пространства сферы обитания человека?
17.1. 	Концепт “пространства” в истории философской мысли
Категории “пространства” и “времени” относятся к тем фундаментальным понятиям, о смысле которых человечество задумывалось всегда. Практически каждая философская, экономическая, социокультурная система в том или ином контексте рассматривает понятие “пространства” (естественно, и “времени”). Концептуальный анализ пространства как одной из главных категорий своей метафизики еще в эпоху античности осуществил Аристотель. Он рассматривал пространство как порядок взаимного расположения тел, а время — как порядок сменяющих друг друга явлений. Древнегреческие философы Демокрит и Эпикур, исходя из своего атомистического учения, пришли к пониманию пространства как некоей пустоты, в которой атомы образуют много-
723


Раздел 17
образне физических тел. Эти идеи были развиты в философских трудах Дж. Бруно, Г. Галилея, Р. Декарта, И. Ньютона. Последний рассматривал пространство как универсальную систему отсчета, относительно которой происходит движение тел. Категории “пространства” и “времени” исследовались в научных трудах П. Гольбаха, Д. Дидро, Г. Лейбница. Последний ближе остальных подошел к научному пониманию сущности пространства и времени, сделав вывод о том, что они не могут существовать вне объективной реальности и реальных процессов жизни.
Пространство в качестве важнейшего атрибута бытия всегда интересовало человека, осознававшего свою зависимость от таких его характеристик, как размеры, границы, объемы. Он измеряет эти размеры, он преодолевает границы, он заполняет объемы, то есть он сосуществует с пространством. Мифологическое пространство, изначальную сферу погружения человека и представления о котором ему никогда не удавалось изжить полностью, обладает целым рядом важных свойств. В архаичной модели мира пространство одухотворено и разнородно. Это не хаос и не пустота. Оно всегда заполнено вещами. В этом смысле мифологическое пространство всегда противостоит хаосу. В то же время оно и не физическая характеристика бытия, а “живое, пульсирующее и упорядочивающее мир начало, тогда как хаос является образованием, в котором порядок еще отсутствует. Это некая причина, из которой далее будут возникать различные свойства бытия”1.
Поэтому если мы сравним различные мифы “творения”, то во всех увидим процесс постепенного оформления Хаоса, его переход из неоформленного состояния в пространство как нечто оформленное. Так, например, в древнегреческих мифах из Хаоса возникает Эвринома, “богиня всего сущего”. Она обнаруживает, что ей не на что опереться, поэтому она отделяет небо от моря, положив начало оформлению пространства. В олимпийском мифе творения из Хаоса возникает мать-Земля. У Гесиода в его философском мифе творения все происходит от союза Темноты и Хаоса2. Таким образом, пространство возникает как упорядочивание хаоса посредством его заполнения различными существами, растениями, животными, богами и пр. Это особым образом организованная совокупность объектов и процессов. Мифологическому пространству присуще свойство спирального развертывания по отношению к особому мировому центру как некоей точке, “через которую как бы проходит стрела развития, ось разворота”3. Такое значение сохраняется и в современном языке, где пространство ассоциируется с понятиями, обозначающими “расширение”, “простирание”, “рост”, “объемность”.
Кроме того, пространство развертывается организованно, закономерно. Оно состоит из частей, упорядоченных определенным образом. Поэтому познание пространства изначально основано на двух противоположных операциях — анализе (членении) и синтезе (соединении). Однако основными характеристиками мифологического пространства все же считаются разнородность и прерывность, то есть прежде всего его качественная расчлененность, а не количественная гомогенность.
724


Экономическое пространство
На деле же в опыте человека дается тело — его собственное тело, частица того двойственного пространства, собственная и несводимая простран- ственность которого сочленяется, однако, с пространством вещей: в этом самом опыте дается и желание как некое первичное влечение, на основе которого все вещи приобретают свою, пусть относительную, ценность; в этом самом опыте язык дан в движении, в котором могут быть даны любая речь любых времен, все последовательности и все одновременности. Все это означает, что каждая позитивная форма, через посредство которой человек способен постигнуть, что он конечен, дается ему лишь на основе конечности его собственного бытия. Конечность эта не есть чистейшая сущность позитивности, но только на ее основе и может проявиться последняя. Способ бытия жизни, самый факт, что жизнь не может существовать, не предписывая мне свои формы, все это дается мне прежде всего моим телом; способ бытия производства, его влияние, определяющее мое существование, дается мне моим желанием; наконец, способ бытия языка, весь путь истории, освещаемый словами в краткий миг их произнесения, а может быть, даже и в еще более краткий миг, даются мне лишь в цепочке моего словесного мышления. В основе всех эмпирических позитивностей, в основе всего того, что указывает на конкретные пределы человеческого существования, обнаруживается конечность человеческого бытия, которая в некотором смысле повсюду едина, и приметы ее — пространственность тела, открытость желания, время языка; но в то же время она в корне различна, и в этом смысле выражается не как ограничение, налагаемое на человека извне (его природой или его историей), но как основоположная конечность человеческого бытия, основанная на самой себе и открытая позитивности любого конкретного предела".
Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарного знания / М. Фуко. — СПб. : A-cad, 1994. — С. 36.
Неслучайно в архаическом сознании пространству свойственна культурная значимость места, в котором может оказаться человек. Центр пространства — это всегда место особой сакральной ценности. Периферия пространства — это зона опасности, которую в сказках и мифах, отражающих данное понимание, должен преодолеть герой. Иногда это даже место вне пространства (в некоем хаосе), которое фиксируется в выражениях “иди туда, не знаю куда” и под. Победа над этим местом и злыми силами означает факт освоения пространства, то есть “приобщение к его космизированному и организованному “культурному” пространству”4. Данное понимание сохраняется и в наше время. Достаточно вспомнить особого рода ритуальные культурные пространства, где наше поведение должно подчиняться фиксированным требованиям и традициям.
Значимым свойством архаических представлений о пространственном устройстве бытия служит его не только “горизонтальная”, но и “вертикальная” стратификация. Практически во всех мировых мифологических системах пространство разделяятся на подземное, земное и небесное, где живут души усопших людей и темные существа подземного мира, связанные с хаосом
725


Раздел 17
и смертью; смертные люди; и бессмертные боги. Каждому из этих трех вертикальных пространств наряду с общими свойствами (оппозиция центра и периферии, динамичность, качественность) присущи и свои особенности. Пространство подземного мира в целом враждебно и чуждо человеку, земное — является обыденным и привычным, а надземное — всегда чудесное и благодатное. Траектория движения вниз всегда пространственно не благоприятна и вынуждена, направление же вверх, напротив, желанно и благоприятно.
Важнейшим качеством мифологического пространства является то, что оно не отделено от времени, образуя с ним особое единство, обозначаемое как хронотоп. Например, в надземном мире время течет медленнее, чем в земном, словно приближаясь к вечности. В силу этого “герой мифа может узнать там о своей грядущей судьбе и будущих событиях земного плана; несколько дней, проведенных там, могут равняться земному году и даже десятилетиям”5.
Можно отметить, что пространство в мифологическую эпоху не трактовалось как физическая характеристика бытия, а представляло собой своеобразное космическое место, в котором развертывалась мировая трагедия борющихся друг с другом богов, персонифицированных добрых и злых сил природы, людей, животных и растений. Оно являлось вместилищем всех предметов и событий, жизнь которых в пространстве была определенным образом налажена и подчинена общим закономерностям. Это был прежде всего образ культурного пространства, иерархически упорядоченного и качественно разнородного, вследствие чего его отдельные места наполнялись специфическими смыслами и значениями для человека.
Таким образом, пространственно-временной континуум в мифологическом сознании выступает основным параметром устройства Космоса. В Космосе существуют особого рода сакральные точки (места), которые представляют собой центры мира. В образно-метафорической форме это суть точки “начала во времени, то есть времени творения, воспроизводимого в главном годовом ритуале, соответственно — сакрально отмеченных точек пространства — “святынь”, “священных мест” и времени — “священных дней”, “праздников”6. Иначе говоря, изначальный хаос упорядочен посредством исходных пространственно-временных отношений и основанных на них структурообразующих ритуальных действий. Все это определяет причинные схемы мирового развития с помощью некоей меры, которой все соответствует и которой все обусловливается.
Мифологическое восприятие пространства и времени констатировало, что, в отличие от физических моделей, они содержали в себе глубокие интуитивные догадки и прозрения. Их истинность, уже на ином фактическом и концептуальном материале, наука подтверждает только сегодня. Это позволяет утверждать, что не верно судить о каких-то всеобщих проблемах и закономерностях мирового развития с позиций только физической картины мира. Как оказывается, она подвержена изменениям, более резким и быстрым, чем общефилософские или даже мифические представления о мире. Для этого достаточно сопоставить современные физические теории и физическое восприятие
726


Экономическое пространство
мира в XVIII в. Они разительно отличаются друг от друга, особенно в понимании пространственно-временных отношений. Как ни парадоксально, но “архаический взгляд на них глубже, интереснее и эвристичнее для современного научного дискурса, нежели механистические научные модели времени и пространства”7.
Многоаспектное содержание категорий пространства и времени свидетельствует, во-первых, о том, насколько глубоко укоренены наши сегодняшние философские представления о бытии (в том числе представления о пространстве и времени) во всей человеческой культуре, включая ее и рациональные, и внерациональные компоненты; во-вторых, о том, насколько тесно внутри самой философской онтологии переплетены проблемы философии природы, метафизики и антропологии. Специфическая пространственно-временная определенность свойственна и природным процессам, и культурному, и духовноэкзистенциальному бытию человека.
Разнообразие интерпретаций рассматриваемых структурных форм бытия обусловливает необходимость определения их основных теоретических позиций, в частности пространства. Оно понималось как протяженная пустота, включающая все тела и не зависящая от них (Демокрит, Эпикур, И. Ньютон); протяженность материи или эфира (Платон, Аристотель, Р. Декарт, Б. Спиноза, М.В. Ломоносову, форма бытия материи (ПА. Гольбах, Ф. Энгельс); порядок сосуществования и взаимного расположения объектов (Г.В. Лейбниц, Н.И. Лобачевский). Пифагор в своем учении об универсальности числа закладывает основы точечной (или дискретной) концепции пространства (да и времени тоже) как состоящего из далее неделимых элементов. Логико-математическую завершенность этот подход получает в теории множеств Г. Кантора; возможность “интервального” (или недискретного) подхода к пространству (и, соответственно, ко времени) в отрицательно-скептическом ключе формулируют сторонники элейской школы, а в позитивном ключе — атомисты. Свою завершенную форму он получает у Декарта, где пространство рассматривается как бесконечно делимая “сплошность”, как протяженная “интервальность”, не имеющая четких онтологических границ, комплекс ощущений и опытных данных (Дж. Беркли, Э. Мах) или как априорная форма чувственного созерцания (И. Кант)8.
Вышеназванные программы (внутри каждой из них есть еще и свои собственные варианты) находятся в достаточно сложных взаимоотношениях, выяснить которые можно посредством метафизического анализа. В рамках субстанциальной концепции могут развиваться точечные (Дж. Бруно) и интервальные (Р. Декарт) точки зрения на пространство и время, а объективно-природный подход к пространству и времени может быть как “субстанциальным (И. Ньютон), так и реляционным (К. Гюйгенс) к пр.”9 Перечисленные оппозиции действительно являются фундаментальными для понимания природы пространства и времени.
Фундаментальная оппозиция “время и пространство как независимые начала” (субстанциальная концепция) и “время и пространство как нечто, про¬
727


Раздел 17
изводное от взаимодействия движущихся тел” (реляционная концепция) получают всестороннее развитие и обоснование в различных научных концепциях.
Субстанциальная концепция. В научной модели мира, начиная с И. Ньютона и Г. Галилея, время и пространство рассматриваются как особого рода сущности, как некие нетелесные субстанции, существующие сами по себе, независимо от других материальных объектов, но оказывающие на них существенное влияние. Они являются неким вместилищем тех материальных вещей, процессов и событий, которые происходят в мире. При этом время рассматривается как абсолютная длительность, а пространство — как абсолютная протяженность.
На подобную трактовку пространства и времени опирался И. Ньютон при создании своей механики. Данная концепция превалирует в физике вплоть до создания специальной теории относительности. В философии возможны варианты решения этой проблемы: когда пространство трактовалось как особая субстанция, порожденная духом; и когда пространство понималось как субстанция, существующая или наряду с материей или же выполняющая порождающие субстанциальные функции.
Реляционная концепция. Пространство и время в ней рассматриваются как особого рода отношения между объектами и процессами. Одни философы в рамках данной концепции трактуют “пространство и время как феноменальное обнаружение взаимодействия идеальных сущностей-монад” (объективный идеализм Г,В. Лейбница и Н.О. Лосского), другие — “как формы бытия и продукты взаимодействия материальных объектов и процессов”10.
Физика, вплоть до появления теории А Эйнштейна, базировалась на субстанциальной концепции пространства и времени, хотя в рамках философии присутствовали, как было показано выше, и другие представления.
Во второй половине XIX в. научные открытия заставляют ученых перейти к реляционной трактовке пространства и времени. Развивается классическая электродинамика, которая базируется на отказе от принципа дальнодействия, то есть мгновенного распространения света. В 1905 г. А. Эйнштейн излагает свою специальную теорию относительности, успешно разрешая накопившиеся противоречия. Из данной теории последовал целый ряд выводов, касающихся понимания пространства и времени, которые уже существовали в философии в рамках реляционных представлений. Прежде всего изменялся смысл этих категорий. Пространство и время предстали как относительные свойства бытия, зависящие от различных систем отсчета. Оказалось, что пространство и время имеют физический смысл только для определения порядка событий, связанных материальными взаимодействиями. Кроме того, “пространство и время оказались имманентно взаимосвязанными, а все события в мире стало возможно трактовать как происходящие в пространственно-временном континууме”11.
Отсюда был сделан принципиальный вывод, что сами пространство и время акциденциальны, то есть производны от конкретных физических событий и взаимодействий. Пространство и время не являются независимыми онтологи¬
728


Экономическое пространство
ческими сущностями. Реально только физическое событие, которое можно описать в пространственно-временных характеристиках. Соответственно проблема установления одновременности событий есть лишь конвенция.
Если мы теперь мысленно представим себе современное состояние всех наук и сравним его с тем, что было полвека назад, то нельзя будет сомневаться ни минуты, что движение науки означало прогресс, подъем, улучшение.
Наука расширила свои пределы и обогатила свое содержание. Она заслуживает только положительной оценки. И тем самым обнаруживается поразительное следствие: от действительного, позитивного прогресса дух в этом случае не может или не желает отказываться. Мысль о том, что научный деятель будет сторониться всего нового, пробивающего себе дорогу, иначе как абсурдной не назовешь. Между тем не исключено, что в отношении искусства, которое развивается не по прогрессии, не является звеном некоей последовательной и непрерывной цепи развития, вполне могут найтись головы, которым вздумается забыть поступательное движение целого периода; во всяком случае, это встречается все снова и снова.
Хейзинга Й. В тени завтрашнего дня / Й. Хейзинга // Всемирная философия, XX век. — Мн. : Харвест, 2004. — С. 762.
Общий смысл интерпретаций эйнштейновских открытий сводился здесь к тому, что время и пространство не объективны, а являются лишь результатом нашей конвенции. Однако сам А. Эйнштейн с такими субъективистскими трактовками не соглашался. Если, например, Э. Мах говорил о том, что пространство и время — комплексы наших ощущений, то А. Эйнштейн оговаривался, что физический смысл пространству и времени придают реальные процессы, позволяющие установить связь между различными точками пространства12. Таким образом, с философской точки зрения пространство и время являются важнейшими атрибутами бытия, выполняющими функцию физических отношений между объектами.
Несмотря на все разногласия между философами и учеными по поводу природы пространства и времени, последние характеризуются целым рядом атрибутивных, то есть неотъемлемых от них, свойств, принимаемых большинством исследователей. К атрибутивным свойствам пространства относятся: протяженность, означающая рядоположенность и сосуществование различных элементов. Это означает, что к каждому элементу можно добавить или отнять от него тот или иной элемент пространства. Протяженность порождает структурированность объектов, которая проявляется в системе внутренних связей, собирающих элементы в единое целое; наличие в той или иной мере свойств прерывности и непрерывности. Непрерывность выражается в характере перемещения тел от точки к точке и в распространении воздействий посредством полей в форме процесса передачи вещества, энергии, информации. Дискретность (прерывность) обеспечивает в некоторой степени раздельное существо¬
729


Раздел 17
вание тел в природе, их выделенность. Размерность говорит о том, что видимый нами мир носит трехмерный характер. Однако многие физики считают, что все создаваемые в науке тг-мерные пространства не являются лишь абстракциями, удобными для описания. Им соответствуют реальные пространства на уровне микро- и мегамира. Впрочем насколько обоснованны подобные гипотезы — покажет будущее. Иерархичность свидетельствует о том, что на различных структурных уровнях природы пространственные отношения обладают своей спецификой и относительной автономией, не сводящимися, в частности, к физическим параметрам13.
Вместе с тем неправомерно сводить пространство (и время) лишь к физическим вариантам. Человек живет не только в мире физическом, но и в мире биологических форм, а также в культурном, духовном, личностно-эмоциональном пространствах. Они являются для него не менее важными, в них всегда присутствуют специфические варианты пространственных (временных) отношений. Эта (нефизическая) область бытия в огромной степени зависит от исторических, политических, социокультурных условий. Особое место в них отводится социальному пространству.
17.2. 	Социоэпистемология пространства: индивидуальность и свобода
Под социоэпистемологией понимается социально-философская (социологическая) дисциплина, исследующая процесс коммуникативного получения и переработки знания обществом в результате общения, который в этом смысле несет в своей когнитивной структуре отпечаток социальных структур. Общество познает, “видит” себя в понятиях пространства, времени, индивидуальности, коллективности, которые содержат определенный эпистемологический смысл. “Социоэпистемологический анализ знания, необходимого для ориентации в обществе и мире, сводится, таким образом, к реконструкции пространства, времени и персональное™ в том виде, в каком они — рефлексивно или нерефлексивно — репрезентованы в сознании участников коммуникации, задействуются ними в качестве фундаментальнейших ориентиров, медиумов социального порядка”14.
Ведущие представители социологии знания исследовали различные аспекты социоэпистемологической проблематики: К. Мангейм рассматривает время как дифференциацию “прошлое/будущее”, представленную идеологической и утопической функциями; Дж. Мид разрабатывает основы понятия “персоналъ- ностъ” как ориентирующую коммуникацию дифференциации “Я/Другой”; И. Хофман анализирует “социоперсоналъностъ”, а П. Бурдье — “социопространство”. Однако родоначальником социоэпистемологического подхода признано считать Э. Дюркгейма, котрый сформулировал принцип выявления
730


Экономическое пространство
“жизненномировых”, социально-опосредованных (коллективных) “оснований абстрактных эпистемологических категорий”15.
Следовательно, в основе социоэпистемологии лежит фундаментальная для данной дисциплины гипотеза о том, что знание (понимаемое как умение ориентироваться при помощи когнитивных инструментов, — таких “категорий мышления”, как пространство, время, персональность, причинность, рамочных для ориентации в самых разных конкретных ситуациях) в самом широком смысле зависит от социального контекста: определяется конкретным уровнем развития социума, структурой коммуникации. Эта гипотеза была сформулирована сравнительно недавно. До конца XVIII в. ведущие мыслители причисляли к своим заслугам обоснование прямо противоположного тезиса. И. Кант, к примеру, считал конститутивные элементы познания априорными, а значит — не зависимыми ни от общества, ни от его истории. Генезис идей, структура и содержание мышления считались независимыми от социальной структуры. Представители английского эмпиризма, в свою очередь, полагали, что знание (научное) проверяется опытом и непосредственным восприятием, а следовательно, свободно (или как у Ф. Бэкона, должно получить свободу) от социального контекста. Заслуга в открытии социального генезиса знания принадлежит Э.Дюркгейму16.
Свою методологию мыслитель выстраивает на предположении, что познание того или иного социального института возможно лишь генетически: через нахождение его элементарных форм, которые при этом возможно эксплицировать исключительно в обращении к историческому прошлому некоего коллектива.
N
В конечном счете, становится понятно, что связь позиции в социальном ' пространстве и соответствующей диспозиции (вкуса, предпочтений) может быть эксплицирована только посредством обращения к истории, к тому, как фактически формировалась эта связь, пусть даже в настоящий момент, она кажется случайной. (Так, современность не дает никакого объяснения тому, почему крестьяне пьют ординарное вино, а профессора — виски, топ-менеджеры заводят собак, а интеллектуальная элита — кошек.) Именно поэтому в измерение социального пространства приходится вводить прошлое и будущее, а значит — время как имманентный принцип объяснения связи между местом в пространстве и его символической репрезентацией, между социальной позицией и обусловленной ненаблюдаемым габитусом практикой.
Антоновский А.Ю. Социоэпистемология: о пространственно- временных и личностно-коллективных измерениях общества / А.Ю. Антоновский. — М. : “Канон-1-” : РООИ “Реабилитация”, 2011. - С. 235.
Однако более важным является факт попытки заимствования Э. Дюркгей- мом методологии в естественных науках, в данном случае в биологии, хотя в целом он все еще находится в плену эссенциалистских представлений, иллю¬
731


Раздел 17
зии возможности экспликации сущностей, лежащих “в основании” открытых для наблюдения феноменов. Ведь, по мнению мыслителя, одноклеточная форма дает возможность распознать сущность живого, где клетка и понимается как “кирпичик” биологической жизни.
Эта “сущность живого” вполне доступна наблюдению и может быть рассмотрена под микроскопом. Наблюдение одноклеточных организмов, данных восприятию и поэтому фиксируемых эмпирически, по мнению Э. Дюркгейма, дает возможность конкретного представления абстрактной категории. Этот метод называется методом реификации (от лат. res), состояния в поиске материальных и конкретных воплощений абстрактных идей (таких как “сущность живого”), допускающих их непосредственное наблюдение. Такой позитивный анализ, по мнению Э. Дюркгейма, следовало бы применить и к области социальных наук, и к анализу ментального, в частности религиозных представлений17.
Применительно к обществу метод реификации требует, чтобы для экспликации абстрактного-общего искались конкретные исторические формы коллективного-общего. Общее как коллективно-однородное обнаруживается именно в примитивных обществах: “Положение меняется в более низких обществах. Невысокое развитие индивидуальности, малые ареалы групп, однородность внешних обстоятельств — все это вносило свой вклад в редуцирование различий и вариаций некоего минимума. Группа обладала интеллектуальной и моральной униформностью, от которой в более продвинутых обществах сохранились лишь редкие экземпляры. Все является общим (commun) для всех. Движения стереотипны; все осуществляют одно и то же в одних и тех же обстоятельствах, и этот конформизм поведения переходит в конформизм мышления. Всякое сознание вовлечено в один и тот же водоворот, индивидуальный тип почти растворяется в типе своей расы. И поскольку все унифицировано, все в равной мере оказывается и простым. Ничего не может выйти из своей формы, диктуемой мифами, каждый из которых посвящен одной и той же теме, повторяемой бесконечно, а все обряды состоят из небольшого числа жестов, воспроизводимых вновь и вновь”18.
Методология Э. Дюркгейма в общем решает задачу редукции сложных форм (не важно, форм социальности или форм биологической жизни) к их основам, не утрачивая при этом возможности эмпирической фиксации этих основ, поскольку невозможно эксплицировать, если не законы, то регулярности, имея дело с негомогенной средой, текущим разнообразием форм жизни и социальности как следствием функциональной дифференциации. Э. Дюркгейм словно ищет единицы измерения общества. И если раньше в качестве таковых выступал “социальный факт”, то теперь уже речь идет о “коллективных представлениях”.
Коллективность Э. Дюркгейм понимает как необходимость согласовывания индивидуальных перспектив в ходе той или иной коллективной активности племени или рода. Вышеуказанные эпистемологические понятия (пространство, время, причинность, персональность), коллективную природу которых и пытался эксплицировать Э. Дюркгейм, являются рамочными для
732


Экономическое пространство
коллективной деятельности, причем рамочными в двух смыслах: во-первых, они задают рамки сходных или сравнимых способов мышления и деятельности; во-вторых, сами заданы рамками коллективной, то есть общей, однородной жизни. Например, “дороги можно выбирать индивидуальные, но для того, чтобы иметь возможность согласовывать общее передвижение членов племени, нужно иметь общее рамочное основание или инструмент ориентации — пространство, в простом смысле понимаемое как различение здесь/там, внутри/снаружи, далеко/близко, замкнуто/открыто. Коллективность и проявляется в том, что все члены племени разделяют такую асимметризацию, и именно это делает возможным нехаотическую активность племени как единого целого”19.
Время индивидуальной активности, в свою очередь, можно выбирать индивидуально, но чтобы согласовывать коллективную деятельность рода, нужно иметь инструмент согласования, в качестве которого и выступают такие различения, как прежде/после или постоянное/изменяющееся. Тот, кто применяет некий “инструмент”, концентрирует внимание не на нем, а на том, к чему он применяется. Пространство как “инструмент” (различения внутри/ снаружи, замкнуто/открыто, близко/далеко) служит инструментом для ориентации в окружающем мире, для сосредоточения внимания либо на внутренних, либо на внешних реалиях, но только не на самом различении между разными областями окружающего мира. В этом смысле указанные различения выступают средством ориентации в коллективных практиках, средством отграничения и связи коллектива и природы (в пространстве, скажем, в виде реифицированной границы между огороженной территорией и окружающим лесом), сопряжения активности племени и циклов природы. Однако сами эти категории “еще не даны примитивному сознанию как абстрактные понятия, они лишь могут реифицироваться, представать в виде эмпирически фиксируемых и наблюдаемых реалий — естественной преграды, дороги и пр.”20.
Социоэпистемологию пространства более детально исследует Г. Зиммелъ, Его основной интерес сосредоточен на корреляциях двух переменных — степени индивидуальности поведения и расширения пространства группы. Ключевая идея социологии пространства мыслителя формулируется им в том утверждении, что индивидуальный характер действия и сама человеческая индивидуальность получают эксплицитные формы в ситуациях расширения “социальных кругов”, к которым принадлежат индивиды. Расширение “ареала” некоей группы и, как следствие, возрастающая конкуренция за ресурсы влечет за собой процессы специализации и дифференциации. При этом во всех экспандирующих обществах проявляются сходные черты дифференциации, и это сходство обусловлено ограниченностью в выборе средств конкуренции. Этот паттерн развития оказывается общим для всех обществ. Здесь подразумеваются соотносящиеся формы простой конкуренции, альянсы нескольких слабых против одного сильного, притяжение и отторжение, возникающие между индивидами посредством их качественной дифференциации. Этот процесс, существенно отличный от всех тех уз, которые основаны на общих материаль¬
733


Раздел 17
ных интересах, часто ведет к установлению фактических отношений между элементами двух или большего числа групп. В результате такого “наведения мостов” между сближающимися общностями последние выходят за рамки своих “военно-оборонительных” (то есть пространственных), экономических (то есть временных) и персональных ограничений.
Примером разрыва этих, свойственных более ранним обществам, ограничений служит слом цеховой системы, в основе которой лежали вышеуказанные регламентации: фиксация определенного места производства и места сбыта, строгое ограничение количества производимых продуктов (времени производства) и строгое ограничение количества задействованных в производстве индивидов — мастеров и подмастерьев (персональные ограничения). Цеховая система не позволяла менять эти константы и переходить к другим пространственно-временным и личностно-коллективным параметрам процесса цехового производства.
Возрастающая сложность общественной системы требовала постоянного усиления роли управления. Это имело своим последствием, с одной стороны, интенсификацию и расширение сети коммуникаций, а в конечном итоге и образование мирового общества, которое опосредовало в единой глобально объединяющей информационной взаимосвязи локальное историческое сознание и культурные особенности развития в том или ином месте. С другой стороны, в силу растущей потребности в управлении компетенция планирования сосредоточивается в государственном аппарате, который подчинен императивам хозяйственной системы и все содержание конфликтов должен переводить в административно обрабатываемую форму. Из этого вытекает противоречие между расширяющимся пространством действия планирующих инстанций, с одной стороны, и вторичными, а именно возникающими как бы естественно, неконтролируемыми побочными последствиями, а также и планируемой в принципе, но не попавшей еще под контроль угрозой риска, — с другой стороны. Каждая успешная редукция создает перегрузку новой сложностью. Этот современный феномен Луман ошибочно сделал всеобщим.
Хабермас Ю. О субъекте истории. Краткие замечания по поводу ложных альтернатив / Ю. Хабермас // Всемирная философия, XX век. — Мн. : Харвест, 2004. — С. 712—713.
Однако, когда “влиятельные мастера” получили после интенсивной борьбы право игнорировать указанные ограничения, однородная масса членов цеха начала радикально дифференцироваться на богатых и бедных, капиталистов и рабочих. Как только принцип равенства был сломлен настолько, что один член цеха получил в свое распоряжение труд другого, работающего на него, смог выбирать рынки сбыта на основе собственной “персональной способности” и энергии, своего знания рынка и своей оценки его перспектив, становилось неизбежным, что именно эти персональные атрибуции, как только они разделились, купец получил в качестве свободы передвижения”21, — утверждал Г. Зиммель.
734


Экономическое пространство
Так разрушается то, что на современном социологическом языке называется системами интеракции, где контакты внутри небольших групп, связанных общим пространством, временем и личным присутствием их участников, могли выстраиваться по типу “каждый с каждым”. Все “запросы на контакты” могли быть удовлетворены, и не требовалось каких-то специальных средств отбора этих запросов.
Как и Э. Дюркгейма, Г. Зиммеля интересует вопрос генезиса современного общества, то есть вопрос о том, как возникает общество, сохраняющее свою идентичность на больших пространствах и в течение длительных периодов времени, где требуются уже не пространственно-временные и коллективноличностные идентификаторы общей деятельности и поведения, а генерализирующие символические средства, обеспечивающие единство общества в ситуации, когда абсолютное большинство принадлежащих ему индивидов даже не знает о существовании друг друга, когда возможностей вступать в контакты гораздо больше, чем может быть фактически осуществлено, и, соответственно, требуются какие-то критерии выбора возможностей общения. И подобно Э. Дюркейму, анализирующему современные формы религии через анализ их традиционных прототипов, Г. Зиммелъ обращается к анализу простых, или “примитивных” обществ, используя этот анализ как “доказательство от противного”, выявляя процессы, которые привели к появлению новых свойств общества, прежде всего — индивидуальности и свободы22.
Именно в результате процессов “специализации” и “дифференциации” возникают индивидуальность и свобода: “производитель освобождается от купца”, “крепостной от лэндлорда”. Свобода оказывается не идеологическим, а скорее техническим понятием, всего лишь — коррелятом социальной дифференциации. Крепостной больше не привязан к своей локальной собственности и отныне может искать место работы “и там, и здесь”. При этом территориальные идентификаторы “там” и “здесь” утрачивают былую асимметричность. Постепенно пространство универсализируется. Процессы индивидуализации сопровождаются выходом контактов за пределы локальных пространств.
Как следствие, некий Другой, далекий от местонахождения Эго (Я), индивид теперь может рассматриваться как “близкий” в некотором не пространственном, а скорее временном смысле. Проблема, однако, состоит в экспликации средств интеграции членов общества, не связанных интерактивно — простым взаимным восприятием. Для этого требуется исследование процессов символизации таких абстрактных связей между пространственно-разделенными индивидами. Особую роль получают специфические идеалы и символы (флаг, гимн, общая вера и т. д.) с функцией сакрализации абстрактных, а значит, проблемных, и если не фиктивных, то лишь с большим трудом удостоверяемых и верифицируемых социальных связей. Эти средства обеспечивают своего рода эрзац взаимовосприятия, делают возможным коллективное представление (репрезентацию, в смысле Э. Дюркгейма) того, что восприятию как раз актуально никак не дано, а именно —реальность общества. В то же время “индивидуализация личности, появление специфического Я в современном
735


Раздел 17
смысле слова, возможны лишь в универсализированном обществе с его разделением труда и солидарностью, основанной не на подобии однотипного, но на связи самых разных функций”23.
Возникает парадокс “коллективной индивидуальности": в своей индивидуальности члены группы очень похожи на других членов группы; в свою очередь, группа членов общности с однородными свойствами приобретает индивидуальность — но теперь уже в рамках и относительно некой более широкой общности. Так, например, как утверждает Г. Зиммелъ: свобода и самореализация проявляются лишь в коллективном деле — скажем, в проповеди, выстраиваемой любым членом религиозной общины по своему усмотрению, в то время как в личном предприятии, скажем, в устройстве свадьбы, человек утрачивает свою свободу, подчиняя поведение решению специальных органов.
Данный парадокс “коллективности индивидуальности” разрешается введением различения: в случае Г. Зиммеля таковым выступает различение двух “социальных кругов”, по отношению к каждому из которых то или иное — в себе идентичное — поведение получает значение либо индивидуального, либо коллективного.
Индивидуализация человека и появление больших, лишь абстрактным образом связанных общностей, предстают у Г. Зиммеля в форме параллельных (если не тождественных) процессов. Следовательно, в рамках некой глобальной общности личность приобретает большую свободу, чем в рамках маленькой, но более автономной (в отношении слабого государства) и, как следствие, более “навязчивой” в отношении индивида группы.
Можно говорить о некой двойной “принадлежности” индивида: как к более широкому кругу, в меньшей степени ограничивающему индивидуальность, но более глобальному по своим масштабам, так и к более узкому кругу (референтная группа, семья), сильнее ограничивающему индивидуальность, но и парадоксальным образом придающему силу в борьбе за собственную индивидуальность в контексте более широкой общности.
Речь здесь и идет именно о концепции “двух кругов”, которая зиждется на пространственной определенности индивидуальности. Пространственно отдаленные факторы, например государственно-политические установления, задают горизонт возможностей, за который уже невозможно выйти (в перспективе речь может идти и о мировом обществе). Пространственно близкие — городские, семейные и прочие “местные” — нормы и стандарты поведения ограничивают возможности поведения, но в то же время обозначают эти границы и в перспективе позволяют выйти за их пределы. В этом смысле любое проявление индивидуальности оказывается лишь особым выражением принадлежности к той или иной пространственно далекой или пространственно близкой общности24.
Принадлежность к самой тесной общности делает более вероятным отклоняющееся поведение, то есть проявление собственно индивидуальности, которая понимается как форма поведения, присущая данной узкой группе по сравнению с более широким социальным контекстом. Опасность отклонения от
736


Экономическое пространство
узкой конвенциональное™ заставляет группу посредством интерактивного характера контактов более жестко контролировать поведение членов узкой общности, тем самым утверждая индивидуальность общеобщественную, то есть индивидуальность по отношению к широкой сфере.
Из этого следует, что индивидуальность как таковую или саму по себе обнаружить не удается. Это явление и отвечающее ему понятие непременно требуют определенного контекста своего воплощения и объяснения. Г. Зиммелъ рассматривает индивидуальность пространственно и ситуативно в зависимости от того, по отношению к чему и на фоне каких поведенческих паттернов осуществляется отклоняющееся поведение. То, что индивидуально в одном смысле, оказывается вполне конвенциональным в другом пространственном ракурсе. Пространственный подход к пониманию индивидуальности и коллективности делает возможной и особенную интерпретацию понятия свободы. “Больший круг” общения обусловливает поведение, которое, собственно, и называется “свободным”, в то время как “меньший”, скорее, препятствует этому. Фактически свобода предстает как различение, как перепад пространственно определяемых сфер влияний, возможностей активности в рамках ограничений поведения, накладываемых “дальними” и “ближними” установками. В этом смысле Г. Зиммелъ и дает формальное определение свободы безотносительно к содержанию конкретных действий, которые можно считать свободными или несвободными25.
Сначала свобода в меньшей степени определялась ригидностью (специфичностью) личности, то есть неизменными персональными качествами индивида, ведь личности не обладали выраженным своеобразием, были похожи друг на друга в своих общих нуждах, потребностях и предпочтениях в “опциях” и “селекциях”. В самом индивиде было меньше отклонений, обусловленных его особенностями. Все, в чем он нуждался (кров, пища, одежда), он мог находить “рядом”, “вблизи”, в “узком” кругу.
Развитие персональности потребовало выхода за пределы узкого круга селекций. В этом смысле индивид утрачивает свою прежнюю “негативную” свободу, выражавшуюся в независимости от разнообразия потребностей и возможностей их удовлетворения, появившихся лишь позднее, в ходе общественной дифференциации и разделения общественного труда. Он был свободен, пока и поскольку оставался независимым от новых вещей и идей.
Индивидуальность у Г. Зиммеля выступает в двух значениях. В первом — как свобода, даруемая широким окружением, в то время как узкий круг накладывает ограничения и в этом смысле лишает перспектив на будущее. Нетрудно заметить, что здесь воплощен идеал эпохи Просвещения XVIII века, идеал общечеловеческих прав и свобод, не зависящих от происхождения, имущественного статуса, групповой принадлежности, расовой, половой и прочих характеристик, как и иных ограничений, накладываемых “близким окружением”.
В просвещенческом идеале индивидуальность подразумевала общность или подобие “природ” тех или иных индивидов, а вместе с этим — воспроизво¬
737


Раздел 17
димость и инвариантность мира и общества. В романтическом идеале уже разделение труда определяет подлинно индивидуальные позиции действующих структур, а вместе с тем и структуру некоего целого: общества, природы, Космоса, позиции в которых могут замещаться лишь уникальными и “исключительными” элементами.
Индивидуализм первого рода выражает ценности общности (в обоих значениях этого слова — общности как мыслительной процедуры обобщения и как коллективного владения). Индивидуализм второго рода выражает ценность того, что находится по ту сторону общего, воспроизводимого, повторяющегося, то есть уникальности как “другой стороны” общности. Речь идет о специфическом и парадоксальном “различении общего и различного”, которое и лежит в основе разделения двух типов индивидуальности. Эта дистинкция схожесть/различность выражает сущность современной проблемы индивидуальности, или личности: как может личность претендовать на уникальность, если стремление к уникальности является ее универсальной характеристикой. Зиммелевское различие просвещенческой воспроизводимой индивидуальности, с одной стороны, и романтической уникальной индивидуальности, с другой, было призвано разрешить эту проблему26.
Расширение экономического пространства одновременно означает и расширение пространства рациональности. Здесь нетрудно заметить веберовскую идею “рационализации”. В более широком смысле рационализация — это расширение сфер тех или иных коммуникаций, в перспективе — выход их за пределы любых пространственных ограничений. Пространственные ориентиры близкое/далекое, свое/чужое теряют универсальное значение при определении поведения и коммуникации. Основой рационального поведения является ориентация на совсем иные смыслы коммуникации. В этом смысле деньги ориентируют коммуникации независимо от каких бы то ни было границ. То же самое можно сказать об истине и вере. Любовь в ее современном понимании смысла интимных коммуникаций, в свою очередь, не знает границ и традиционных рациональных обоснований необходимостью и требованием любить своих, местных, а к чужим относиться как минимум с подозрением.
Антоновский А.Ю. Социоэпистемология: о пространственно- временных и личностно-коллективных измерениях общества / А.Ю. Антоновский. — М. : “Канон+” : РООИ “Реабилитация”, 2011. — С. 212—213.
Итак, персональное Эго (Я) рождается, по убеждению Г. Зиммеля, через расширение группы. Более широкий контекст общения предоставляет больше разнообразия, больше возможностей ощущать и мыслить. Отсюда проистекает потребность в том, чтобы это разнообразие предложений было словно приведено к какому-то общему знаменателю, “нанизано” на какое-то единство, поскольку сравнивать новые открывающиеся и отклоняющиеся возможности поведения можно лишь, опираясь на некое общее начало. Максимальное раз¬
738


Экономическое пространство
нообразие требует минимального основания для своего единства, и таковым является фигура Эго (Я).
Для понимания специфики современного Эго (Я) и развития индивидуальности оказалось недостаточно рассмотрения лишь двух указанных “кругов” как оснований современного положения индивидуальности и свободы. Г. Зим- мелъ выдвигает методологическое требование рассматривать некого “Другого”. Его функция — служить своего рода связующим звеном между двумя описанными окружениями, обеспечивать их связь и маркировать их различие. Но и здесь, в свою очередь, применяется метафора пространства, преодолеваемого странником, и, собственно, обеспечивающего тем самым расширение группы, а, как следствие, — формирование (и объяснение) индивидуальности. Пространство при этом выступает важнейшей ориентационной категорией, поскольку именно оно делает очевидным далеко не очевидные (отдаленные) вещи: коллективность (общность) имеет своей другой стороной индивидуальность, а прошлое необязательно длится вечно. Эти сложные представления получают наглядность благодаря их пространственному выражению (интерпретации). Именно свойства пространства указывают на то, что естественные, понятные категории здесь/там, близкое/далекое являются такими различениями, в которых каждая сторона предполагает свою “другую сторону”, причем каждая из них не существует по отдельности.
17.3. 	Экономическое пространство: поиск определений
В экономической теории и философии экономики исследуются разные виды пространств: социальное, информационное, финансовое, инновационное и др. Границы этих рамок у разных авторов простираются от единого мирового экономического пространства до регионального. Каждое из них вычленяется для анализа процессов в соответствии с целью, объектом и предметом исследования, которые ставит перед собой тот или иной автор. Такой подход к изучению различных явлений в экономической среде и других пространствах вполне оправдан и имеет право на существование. Но экономическое пространство выполняет функцию “первичного, системообразующего, поглощающего другие пространства”27.
Наиболее часто под экономическим пространством подразумеваются определенные географические рамки, в которых существует экономическая система. Ярко выраженный территориальный оттенок понятия экономического пространства обусловлен историческим аспектом его развития. Проблемы формирования и развития экономического пространства встречаются еще в трудах А. Смита, обосновавшего концепцию абсолютных преимуществ (теорема обмена, которая устанавливает связь рынка, разделения труда и эффективности производства), и Д. Рикардо, создавшего теорию сравнительных преимуществ (принцип сравнительных преимуществ в межрегиональной торговле и
739


Раздел 17
теория ренты по местоположению). Необходимо отметить, что А. Смита и Д. Рикардо считают одними из основателей науки о пространственной организации хозяйства не только представители региональной науки, но и ученые смежных наук — экономической географии и геополитики.
Большой вклад в теорию экономического пространства внес крупнейший немецкий географ Ф. фон Ратцель. Его основная идея — государства имеют тенденцию “врастать” в естественные пространства, и эта их “тяга” может быть удовлетворена лишь в пределах континентов. С точки зрения Р. Челлена, жизнь государств подчиняется всеобщему закону борьбы за существование — борьбе за пространство. Согласно Ф. Нау ману, народы, населяющие Центральную Европу, должны объединиться и организовать новое интегрированное “политико-экономическое пространство”. X. Макиндер рассматривал экономическое пространство через систему трех концентрических кругов, в центре которых находится heartland — “земля сердцевины”28.
Понятие “экономического пространства” тесно связано с теорией “размещения производства”, в которой экономика впервые стала рассматриваться не как “точечная”, а как “пространственная” категория. Основоположник теории размещения И.Г. фон Тюнен ввел представления об “идеальном объекте”, “экономическом пространстве”, его свойствах, зональных или поясных структурах, градиентах цен и рентных платежей, факторах размещения и экономическом расстоянии. А. Вебер в своих трудах говорит о критериях оптимального размещения, заключающихся в минимизации суммарных изделий производства и сбыта. В свете теории В. Кристаллера экономическое пространство имеет “иерархическую структуру”29.
Можно выделить два основных признака, свойственных классическим теориям в контексте экономического пространства: 1) наличие данных по всем факторам размещения, необходимых для определения места размещения предприятия; 2) рассмотрение отдельно взятого предприятия. Эти признаки предопределяют однородность экономического пространства.
Дальнейшее развитие теория “экономического пространства” получила в неоклассической теории А Леша, рассматривавшего это пространство на уровне экономических регионов. Границы экономического пространства региона у него проходят по линиям безразличия, и этим обеспечивается состояние устойчивости и равновесия пространства, на которое оказывают влияние, с точки зрения А Леша, налоговая система, технический прогресс, близость к государственным границам. Региональное экономическое пространство рассматривается как рынок с границами, обусловленными межрегиональной конкуренцией30.
В работах американского экономиста У. Айзарда теория “экономического пространства” получает развитие на основе макроэкономических подходов, проводится анализ региональных производственных систем и межрайонных связей31. Экономическое пространство, по Ф. Перроксу, — силовое поле, порождаемое фирмами и их взаимосвязями. Сущность его теории заключается в рассмотрении неравенства как основополагающего принципа экономического
740


Экономическое пространство
развития. Неравенство вытекает из различий в размерах производства и капитала, из различной степени информированности партнеров, из принадлежности к различным областям хозяйствования. Главный результат неравенства — существование доминирующих и подчиненных экономических единиц, вследствие неравенства которых происходит деформация экономического пространства. Одним из видов деформации является поляризация пространства вокруг ведущей отрасли (“полюса роста”)32. Основным вкладом Ф. Перрокса в теорию экономического пространства можно считать представление последнего через силовые поля, рассмотрение пространства как объекта планирования.
К середине 60-х годов XX в. появляются работы Э. Гувера, в которых исследуются проблемы концентрации экономического пространства вокруг крупных городов. Позже на основе этой концепции Джейн Якобс проанализировала эффект экономии на масштабах потребления в мегаполисах33.
Сущность концепции “совокупной причинной обусловленности” заключается в том, что фирмы стремятся в наиболее концентрированное экономическое пространство, а пространство испытывает тенденцию к концентрации в местах наибольшего расположения фирм. Вступление развитых стран в эпоху постиндустриального развития накладывает отпечаток и на развитие теории экономического пространства. Это обусловлено взрывными темпами развития высоких информационных технологий и прежде всего формированием единого информационного пространства (Интернета). Исследование влияния систем телекоммуникаций на структуру экономического пространства крупного города можно найти у Р. Шулераы. Анализ влияния глобальной телекоммуникационной сети на пространственную составляющую экономического развития произведен в работах итальянского экономиста Р. Капелло35. “Сетевая организация экономики — необходимое условие для формирования такой инновационной среды, которая обеспечит выравнивание региональных различий и обеспечит экономический рост в каждом отдельном регионе”, — писал С. Парк36.
Большинство среди научных подходов зарубежных и отечественных школ к категории экономического пространства можно назвать территориальными, так как экономическое пространство рассматривается ними в разрезе неких географических рамок. В контексте процессного методологического подхода они рассматриваются как процессы, обусловленные отношениями экономических субъектов. Для большинства авторов характерно рассмотрение экономического процесса “извне”, а не “изнутри”. Так, известный немецкий экономист В. Ойкен определяет экономический процесс как совокупность хозяйственных процессов производителей, форм связи предприятий и домашних хозяйств, в которых протекает конкретный экономический процесс37.
В общем контексте большинство авторов под экономическим процессом понимает процесс преобразования экономических ресурсов в удовлетворенные общественные потребности. Известный экономист К. Поланьи, рассматривая рыночную систему, писал: “Хозяйство здесь воплощено в институтах, которые побуждают акты индивидуального выбора к образованию взаимозависимых движений, составляющих в итоге экономический процесс”38.
741


Раздел 17
Сравните наш сегодняшний индивидуальный пространственный охват с тем, который был доступен европейскому крестьянину, скажем, в XII веке, когда он за всю свою жизнь вряд ли отлучался из родной деревни дальше чем на 15 миль. За исключением разве что религиозных идей, источником которых на протяжении веков был Рим, эти 15 миль, как правило, ограничивали горизонт средневекового крестьянина. Только в этих пределах оставлял он свой след на планете.
Применив тот же способ картографирования к компаниям, отраслям промышленности или нациям, мы обнаружим, что пространственный охват в каждом случае различен и постоянно меняется. Соответственно и различные сегменты каждой отдельной экономики требуют своего “охвата". Страна может нуждаться в импорте сырья или комплектующих из многих стран, а продавать готовый продукт лишь немногим, или наоборот. Голливуд использует оборудование из Японии и актерские таланты — из Великобритании, а его фильмы смотрит весь мир, но это лишь самый простой пример.
V
Тоффлер Э. Революционное богатство / Э. Тоффлер, X. Тоф- флер. — М. : ACT : Профиздат, 2008. — С. 115.
По содержанию экономический процесс объективен, а по форме протекания — субъективен в силу того, что, преломляясь через реальную хозяйственную деятельность, он предстает через совокупность хозяйственных процессов. При этом хозяйственная деятельность как объективный экономический процесс обусловлена действием экономических процессов, но обладает значительными элементами субъективного, что связано с различными формами проявления экономических субъектов в реальной жизни.
Анализ понятия “экономического процесса” с различных позиций позволяет сформулировать следующее определение. Экономический процесс — отношения между экономическими субъектами в данной институциональной среде при реализации своих экономических интересов, направленных на возможные результаты совместной деятельности. По содержанию экономический процесс является процессом спецификации прав собственности субъектами хозяйствования на предполагаемые и получаемые результаты деятельности. По форме экономический процесс — это поток трансакций, инициируемый процессом согласования экономических интересов субъектов хозяйствования. Уровень согласованности экономических интересов определяется соотношением уровня трансакционных издержек одного субъекта хозяйствования и тем уровнем издержек, который имеет другой субъект в предположении первого39. Но главное заключается в том, что экономические процессы происходят в определенной среде, то есть в экономическом пространстве.
742


Экономическое пространство
17.4. 	Сущность, функции и свойства экономического пространства
Изучение и анализ различных точек зрения относительно экономического пространства и проблем, связанных с ним, позволяют говорить о трех сложившихся на данный момент подходах к его исследованию: территориальном, ресурсном и информационном. Среди них доминирует территориальный подход, классическое определение которого приводит А.Г. Гранберг: “Экономическое пространство — это территория, насыщенная множеством объектов и связей между ними: населенными пунктами, промышленными предприятиями, хозяйственно освоенными и рекреационными площадями, транспортными и инженерными сетями и т. д.”40 В этом плане Ф. Рянский рассматривает экономическое пространство в контексте ландшафтного районирования по “...обще- географическим критериям, которые учитывают размеры, объем и время существования таксономических подразделений географической оболочки”41. Этот подход развивает О. Байсеркаев, который пытается обосновать правомерность применения термина “экономическое пространство” на уровне небольших таксономических единиц вплоть до небольших поселений”42. Несомненно, географическая среда в значительной степени определяет развитие как социальных, так и экономических процессов, и это обусловлено относительно низким уровнем издержек, которые несут субъекты хозяйствования при установлении взаимосвязей на ограниченной территории. Именно эти связи в конечном итоге и формируют экономическое пространство в определенных территориальных границах. Однако эволюция общества все более обусловливает относительную независимость устанавливаемых взаимосвязей от фактора территориального расположения субъектов хозяйствования. Как следствие, территориальный подход к экономическому пространству является актуальным в доиндустриальную и индустриальную эпохи развития общества43.
В контексте ресурсного подхода под экономическим пространством понимается совокупность “экономических действий”, выражающих “определенную связь между целями и средствами, а также предопределяющих особый характер самого действия”44. В качестве элементов экономического действия выступают ограниченность ресурсов, возможность их альтернативного употребления и ряд других элементов. Конструктивно критикуя территориальный подход к экономическому пространству, В. Пефтиев определяет его систему отношений по использованию экономических ресурсов45.
В своих работах В. Чекмарев под экономическим пространством понимает “пространство, образованное: а) физическими и юридическими лицами (субъектами), которые для реализации своих экономических потребностей и выражающих эти потребности экономических интересов вступают в экономические отношения; б) физическими и нефизическими объектами, являющимися источниками экономических интересов и экономических отношений”46. Источником же экономических интересов выступают экономические ресурсы.
743


Раздел 17
Сегодня ресурсный подход к понятию “экономического пространства” методологически устарел. По своей сути он содержит установку на перераспределение ресурсов, к которым имеют доступ субъекты хозяйствования. Вследствие этого происходит подмена объекта, на который направлены действия субъектов. Ранее мы отмечали, что в качестве объекта взаимодействия субъектов выступает экономический процесс. В экономике индустриального типа ключевым условием развития действительно был наиболее эффективный способ преобразования существующих ресурсов. В современных же реалиях постиндустриального общества таким условием выступает эффективное использование человеческого капитала, накопленных знаний. В обществе с постиндустриальным типом развития экономические ресурсы в их традиционной форме уже не являются prime-элементом экономического процесса. Эта смена характеризуется переходом к другой парадигме развития, которая базируется не на энергии, а на информации47.
Информационный подход к определению экономического пространства получил развитие только в последнее десятилетие, что и объясняет отсутствие достаточно четких альтернативных позиций внутри этого направления. Сущность данного подхода заключается в трактовке экономического пространства посредством информационной составляющей экономического процесса. Так, Е. Иванов считает, что экономическое пространство формируется с помощью информационных потоков, циркулирующих между хозяйствующими субъектами, которые именно и определяют структуру этого пространства48. В некоторых работах большое внимание уделяется информационному обмену между элементами хозяйственной системы. Экономические агенты, под которыми понимаются все те же субъекты хозяйствования, обмениваясь сигналами в процессе хозяйственной деятельности, формируют экономическое пространство. Через информационные потоки определяет экономическое пространство и Г. Шибусава: “Экономическое пространство может интерпретироваться как некая коммерческая часть Интернета, посредством которой осуществляется управление потоками произведенных товаров”49.
На фоне рассмотренных подходов к определению экономического пространства информационный подход кажется наиболее адекватным. Действительно, на уровне субъекта хозяйствования его взаимодействие с экономическим пространством осуществляется с помощью внешних (относительно субъекта) трансакций в форме обмена информацией и вхождения в общий информационный поток. Более того, информационный подход к определению экономического пространства — это лишь частный случай более общего процессного подхода. В его основе лежит совокупный экономический процесс (F-процесс). С учетом этого предлагается следующее определение. Экономическое пространство — это отношение между экономическими процессами субъектов хозяйствования и совокупным экономическим процессом (F-npo- цессом) по формированию возможных результатов экономической деятельности. Элементами, образующими экономическое пространство, как отмечалось
744


Экономическое пространство
ранее, являются: совокупный экономический процесс, экономическое время, экономическая конкуренция.
Одной из характеристик экономического пространства является уровень его концентрации, который определяется отношением количества частных экономических процессов, входящих в F-процесс, к общему количеству частных процессов, реализуемых субъектами хозяйствования. Чем выше концентрация экономического пространства, тем меньше необходимо времени для завершения трансакции. Длительность трансакции в общем случае определяется ее отклонением от формы и содержания ограничений, накладываемых институциональной средой. Если трансакция вписывается в институциональную среду, то время ее завершения совпадает с физическим временем, определяющим процесс ее завершения, а издержки соответствуют принятому уровню. Уровень “концентрации экономического пространства определенным образом влияет на конкурентоспособность субъекта хозяйствования, она повышается относительно аналогичного субъекта, не входящего в данный уровень концентрации пространства”50.
ч
Логика поступательного движения современной науки побуждает человеческие общества к капитализму лишь в той мере, в какой люди могут ясно осознавать свои экономические интересы. Меркантилизм, теория зависимости и сонмы других интеллектуальных миражей не позволяют людям достичь этой ясности. Но опыт стран Азии и Восточной Европы дает теперь важный экспериментальный материал, на основе которого можно судить о конкурирующих экономических системах.
Теперь наш Механизм может объяснить создание универсальной потребительской культуры на основе либеральных экономических принципов для третьего мира в той же степени, что и для второго и первого. Невероятно продуктивный и динамический экономический мир, созданный передовыми технологиями и рациональной организацией труда, оказался мощной гомогенизирующей силой. Он в состоянии объединить различные общества из разных уголков Земли физически, посредством образования глобальных рынков и создания параллельных экономических стремлений и способов действия в самых разных обществах. Привлекательная сила этого мира создает очень важные предпосылки для участия в нем всех человеческих обществ, а успех такого участия зависит от усвоения принципов экономического либерализма. Это и есть окончательная победа видеомагнитофона.
Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек / Ф. Фукуяма. — М. : ACT : ЕРМАК, 2005. — С. 177.
Возникновение экономического пространства обусловливается спонтанными экономическими процессами субъектов хозяйствования в институциональной среде, способствующей развитию этих процессов. По прошествии определенного времени экономические интересы субъектов начинают “пересекаться”, что объективно обусловлено редкостью экономических ресурсов. С
745


Раздел 17
учетом того, что информационные потоки, отражающие содержание экономических интересов, обладают свойством асимметричности, возникает конкурентное начало, приводящее к возникновению определенного уровня согласованности экономических интересов субъектов. Смысл этого конкурентного начала заключается в неполноте информации одного субъекта о другом субъекте хозяйствования и стремлении первого компенсировать существующую неполноту информации повышением эффективности своей деятельности или вхождением в совместный экономический процесс.
Таким образом, необходимым условием формирования экономического пространства является наличие определенного уровня согласованности экономических интересов субъектов хозяйствования, в противном случае процесс формирования экономического пространства не начнется. Как только этот уровень превышает определенную величину, экономическое пространство приобретает новое качество — оно начинает “работать” на субъектов хозяйствования, входящих в это пространство, их конкурентоспособность начинает расти. Появляется результат, вызванный эмерджентными свойствами экономической системы. В результате первой фазы трансформации экономического пространства формируется его основа — V-процесс51.
Переходя из одного состояния в другое, экономическое пространство изменяет свои характеристики проявляющиеся в его свойствах, точнее, в превалировании одних свойств над другими, что обусловлено спецификой его F-npo- цесса. Экономическое пространство обладает следующими свойствами, присущими синергетическим системам: свойством фронтальности, когда одно экономическое пространство, являясь самостоятельной частью, вложено в другое и в то же время оба представляют собой единую целостность (более того, подпространства, формируемые четырьмя типами процессов, составляющих F-процесс, также развиваются по рассмотренным ранее фазам жизненного цикла экономического пространства); свойством неоднородности, вытекающее, а с одной стороны, из нелинейности процессов, происходящих в экономическом пространстве, с другой — из отношения процессов, составляющих F-процесс, между собой (различный уровень синхронизации экономического времени в основных, вспомогательных и обслуживающих процессах, различный уровень конкурентоспособности хозяйствующих субъектов, задействованных в этих процессах, а также их индивидуальное восприятие институциональной среды обусловливают неоднородность экономического пространства, проявляющуюся в различной степени его концентрации); свойством самоорганизации, под которым понимается способность системы без специфического воздействия извне обретать определенную пространственную структуру. Данное свойство проявляется в способности экономического пространства в какой-то степени нейтрализовать последствия внешних и внутренних негативных процессов, что повышает устойчивость экономической деятельности субъектов хозяйствования и уровень организованности их экономических процессов52.
746


Экономическое пространство
По форме экономическое пространство является сетевой структурой контрактов и соглашений, реализующихся через экономические процессы субъектами хозяйствования. По содержанию сущность экономического пространства определяется теми функциями, которые оно выполняет. С нашей точки зрения, экономическое пространство выполняет ряд функций, на которых остановимся подробнее.
Институциональная функция заключается в поддержании и развитии институциональной среды, в которой реализуется F-процесс. Формально реализация этой функции происходит посредством флуктуации экономического пространства.
Регулирующая функция. Институциональная среда экономического пространства задает направленность экономической деятельности субъектов хозяйствования, преобразуя их частные экономические процессы в F-процесс, в котором задействовано большинство хозяйствующих субъектов, входящих в данное экономическое пространство.
Синхронизирующая функция. Субъекты хозяйствования вынуждены синхронизировать экономическое время своих частных экономических процессов с экономическим временем F-процесса. В противном случае частные экономические процессы отторгаются экономическим пространством, так как уровень трансакционных издержек, сопровождающий эти процессы, будет превышать сложившийся уровень издержек F-процесса. Экономическое пространство выступает здесь в роли механизма синхронизации экономического времени.
Корректирующая функция. Каждый субъект хозяйствования вынужден непрерывно согласовывать свои экономические интересы с интересами других субъектов, входящих в данное экономическое пространство, в противном случае уровень его трансакционных издержек значительно возрастает.
Оптимизирующая функция. Функционирование субъектов хозяйствования в данном экономическом пространстве ведет к снижению их трансакционных издержек до определенного уровня за счет повышения уровня конкурентоспособности при условии их участия в F-процессе. Ключевыми источниками конкурентоспособности субъекта хозяйствования являются единые цели, элементы доверия и сотрудничества между субъектами, котрые учавствуют в F-процессе, в результате переплетения их экономических интересов.
Информационная функция. В экономическом пространстве происходит аккумуляция информации об экономической среде и передача этой информации субъектам хозяйствования, что позволяет снизить энтропию экономического пространства и повысить уровень его организованности, поднять эффективность функционирования субъектов хозяйствования53.
Таким образом, рассмотрение экономического пространства как категории в контексте абстрактной экономической системы позволило, используя в качестве методологии исследования процессный подход, сформулировать общие теоретические основы функционирования экономического пространства. Если необходимо учесть тип развития системы (индустриальный, постиндустриальный), достаточно отразить этот момент в структуре V-процесса, являющегося
747


Раздел 17
каркасом экономического пространства. Это же касается и структуры национального хозяйства страны или отдельного региона, его специализации.
В обществе с постиндустриальным типом развития факторы производства меняют свою пространственную конфигурацию, отрываясь друг от друга, становясь территориально менее взаимосвязаннями, поскольку экономическое пространство берет на себя эту интегрирующую функцию.
17.5. 	Экономика в пространстве экономической реальности
Принятие любого решения в экономике требует ответа не только на вопрос “что” и “сколько”, но и на вопрос “где”. Поэтому экономический эволюционизм отталкивается от тезиса о том, что любая хозяйственная деятельность “соотносится с определенным временем и местом, а потому важным аспектом эволюционных систем является учет пространственных зависимостей. С прогрессом в условиях транспортировки и связи взаимодействие между различными экономическими переменными становится в значительной мере зависимым от расположения в пространстве”54. Взаимодополняющие тенденции регионализации и глобализации хозяйственной деятельности непосредственно связаны с эволюцией механизмов аллокации условий, ресурсов и факторов производства в экономическом пространстве, определяя эффективность его использования.
Неравномерность распределения экономических условий и ресурсов хозяйства на макро- и межрегиональном уровнях глобального пространства проявляется в перманентном обострении экономических противоречий — между центром и периферией, Севером и Югом, городом и деревней, метрополиями и провинциями, элитой и маргиналами и пр. Необходимостью изучения механизмов, позволяющих разрешать подобные все более угрожающие противоречия, определяются актуальность нового научного знания и своевременность его появления55.
В поисках эффективной модели устойчивого развития мирового хозяйства внимание исследователей все более фокусируется на “доме”, на освоенном пространстве человеческой жизнедеятельности. Дом и хозяйство — базовые институции человеческого общежития. “...Это ритм, а одновременно горизонт и режим человеческой жизни, которая происходит в таком виде тысячелетия”56, как своеобразная социально-генетическая программа.
Экономика (экономия), или “ведение дома”, практически воплощается в деятельном отношении человеческой жизни к пространству, отражая эффективность функционирования хозяйственной системы, ее внутренних трансформаций и трансакций, их устойчивости по отношению к элементам и связям внешней среды. Теоретическая экономия изучает способы эффективного ведения хозяйства, а экономика — это практическая, реальная система ведения “человеческого дома”, или ведомое хозяйство. Поэтому недопустимо редуцировать понятие “экономии” к минимизации затрат в ходе деятельности и вме¬
748


Экономическое пространство
сте с тем широко употреблять термин “экономика” для обозначения и особой науки, и ее предмета.
Ведение хозяйства непосредственно связано со временем освоения определенного пространства, с извлечением из этого пространства пользы при наименьших затратах времени как наиболее ограниченного ресурса жизни человека. Человеку необходимо полезное пространство, поэтому он непрерывно балансирует между полюсами извлечения максимума пользы из ограниченного пространства и минимизацией затрат (в том числе времени) его использования. Взаимодействие пространства и времени находит свое воплощение в эффективности хозяйствования как особого вида движения, которое “измеряется отношением освоенного полезного пространства ко времени его освоения или затратам на это ресурсов своей жизни”57.
Представьте себе, что мы живем и производим мировое богатство в необозримом “нигде”. Именно такой оборот приняли наши фантазии во времена бума Интернета в конце 1990-х годов. Распространение Интернета возымело столь драматические последствия, что под вопросом оказались сами понятия пространства и пространственных отношений. Многие энтузиасты заговорили тогда о “безместности”... Но безместного общества... не существует. Пока не существует”. Другие авторы описывают киберпространство как “территорию, не имеющую места в физическом мире”, и даже как “первый пример параллельного мира”. Для них виртуальный мир занимает то, что можно назвать “не- пространством”. Если отвлечься от поэтических гипербол, надо признать, что даже электронные биты в конце концов где-то пребывают, в каком-то действительно существующем месте, и движутся в пространстве, а не в “непростран- стве”.
Иначе говоря, оцифровка не означает дематериализации пространства. Она не подставляет на место реальности “виртуальное пространство”, но ускоряет и стимулирует сдвиг богатства и создание богатства повсеместно, а не только в пределах Великого кольца.
В то время, как волны перемен перекатываются по земному шару, выдвигая в лидеры одни города и страны и отправляя в забвение другие, многократно перекраивается карта мира.
Тоффлер Э. Революционное богатство / Э. Тоффлер, X. Тоф- флер. — М. : ACT : Профиздат, 2008. — С. 103—104.
Поэтому при наиболее общем рассмотрении под экономическим пространством понимается пространство, в котором ведется хозяйство. Производя определенные затраты труда, человек присваивает и отстаивает от посторонних посягательств пространство ведения своего хозяйства, осваивается в нем, са- моразвиваясь через создаваемые продукты и вовлечение в процесс новых факторов производства. Поэтому экономическое пространство характеризуется стоимостью и полезностью, имеет меновую стоимость, цену и ценность, выражается в издержках и доходах, нуждается в инвестициях и обещает при¬
749


Раздел 17
быль. Можно говорить даже о проблеме экономического выбора между пространством и временем. Ведь интенсификация использования пространства во времени неявно предполагает “предпочтение коммерческой эффективности и может быть сопряжена с манкированием интересами конкретных групп населения, живущих на определенной территории”58. Но хотя сегодня правят как раз те люди, которые максимально приблизились к возможности мгновенного перемещения, то есть реально получили “контроль над временем”59, с точки зрения общества в целом представляется недопустимым игнорирование конкретных характеристик качества интенсивности изменения конфигураций производств и субъектов в глобальных контурах экономического пространства, а также его насыщенности силовыми полями политического и рыночного влияния.
Параметры и тенденции эволюции экономического пространства отражают логику и динамику воспроизводства его эндогенных компонентов — факторов производства: человеческого, технического, природного, институционального, организационного и информационного. Первые три фактора образуют трансформационную группу, а три вторых относятся к трансакционным. Набор этих факторов является инвариантным для хозяйственных субъектов и систем любого уровня, масштаба и сложности, поэтому производство любого продукта может быть представлено как функция взаимодействия его факторов: человеческого, природного, институционального, организационного, информационного и пр. Все эти факторы являются специфическими компонентами человеческого бытия только в реальном взаимодействии в процессе реального труда. В этом смысле экономическое пространство является особым видом жизненного пространства, который создается особой системой отношений между людьми в трансформациях и трансакциях факторов60.
Традиционно считалось, что производственная функция состоит только из взаимодействующих трансформационных факторов, что наиболее ярко воплотилось в ее трехфакторной модели (труд, земля, капитал). Это давно уже признается недостаточным, так как доказано, что производство в равной мере является активным соотношением как трансформационных, так и трансакционных факторов. Трансакционные факторы, так же как и трансформационные, отчуждены от индивида, существуют вне его и имеют опосредствующие звенья в лице общества, с одной стороны, и соответствующих материальных носителей — с другой. Такой подход позволяет преодолеть традиционное отделение производительных сил от производственных отношений, ведь последние, по существу, также являются производительными силами, выступая в предложенной модели в качестве трансакционных факторов.
Трансформационные характеристики экономических пространств, или их материально-вещественная структура, являются основой их “дифференциации, например на макроуровне трансформационные факторы представлены, соответственно, показателями человеческого потенциала, уровня технологического развития, величины и стоимости природных ресурсов”61. Такие эндогенные компоненты экономических пространств явственно демонстрируют их
750


Экономическое пространство
различия. Важно, что одинаковых по трансформационным характеристикам хозяйственных пространств не существует, поскольку каждый человек уникален, а природные ресурсы разных территорий широко варьируются по количеству и качеству, определяя специфичность применяемой людьми техники для их освоения. Однако это не отрицает возможности типизации.
Трансакционные характеристики, которые формируют “социально-полевую структуру” экономических пространств, являются основой их интеграции. Пространства, значительно различающиеся по количеству и качеству трансформационных факторов, объединяются в страны и регионы общими институциональными основаниями — правом, традицией, историей, религией, культурой, языком и пр., что делает их “трансакционно аналогичными”. Такая ситуация характерна для крупных государственных образований современности, например США и России, штаты и регионы которых часто не сравнимы между собой по материально-вещественным характеристикам, но обладают одинаковым административно-правовым статусом, а их жителям обеспечиваются одинаковые с населением других штатов/регионов институциональные условия жизнедеятельности62.
Объектом пространственной экономики по большей степени должны стать непрерывно и последовательно происходящие трансформации (и сопутствующие им трансакции) территориальных условий хозяйства в ресурсы, затем в факторы и продукты производства, позволяющие, изменяя первоначальные условия, привлечь новые ресурсы, сформировать факторы и продукты последующих поколений.
Условия хозяйствования как экономическая форма требуют раскрытия общих для всех его субъектов внешних природных и общественных ограничений, выступающих императивной частью экономического пространства. На разных этапах эволюции “той или иной страны существовало множество очень разных и непохожих обстоятельств, требовавших для обеспечения стабильности развития общества соблюдения определенных императивов. Людям приходилось подчиняться совокупности условий, ограничивавших активность производственной или иной деятельности63. Изменение условий, превышающее пороговый уровень допустимых возмущений, выступает внешним импульсом коррекции стратегии развития хозяйственной системы. Наличные условия не могут быть актуально освоены в полном объеме, но освоенные, доступные условия становятся ресурсами, или источниками факторов производства. Если географическая среда является условием производства, а предмет труда — одним из его элементов, то между ними возникает связующее звено — ресурс, который первично освоен, но не стал еще действующим фактором данного процесса. Ресурсы, как природные, так и общественные, являются экономической формой источников производственных факторов, реально функционирующих в экономическом пространстве.
На современном этапе развития экономической науки сложились все предпосылки для отказа от традиционного деления ресурсов на возобновляемые (воспроизводимые) и невозобновляемые. К первым обычно относятся трудо¬
751


Раздел 17
вые и технические ресурсы, “плодородие почвы, лесные ресурсы, рыбные богатства, богатства фауны и ряд других биологических ресурсов”. Вторую группу составляют вода, земельное пространство, запасы топлива, полезные ископаемые, минеральные ресурсы и др. Теперь становится ясно, что ресурсы в качестве феномена хозяйствования и не должны возобновляться в той трансформационной форме, в которой были привлечены. Это означало бы простое воспроизводство ресурсов и конец прогресса. Так, вполне возможно синтезировать или создать химическим путем материалы, которые по своим свойствам могут заменить природное сырье аналогичного назначения. НТП повышает степень использования известных ресурсов, открывает и привлекает из системных условий хозяйства их новые виды, становящиеся источниками факторов и продуктов производства64.
Факторы производства в качестве его эндогенных действующих сил связаны с насыщением экономического пространства. Это требует пересмотра проблемы оценки богатства и оптимизации размещения производительных сил территории. На территории размещаются производства, в которых факторы взаимодействуют в микроэкономических локусах, и разорвать их комбинацию — означает заблокировать производственные процессы. В географическом пространстве размещаются условия и ресурсы хозяйствования, совместно с факторами производства формирующие экономическое пространство. При этом размещенные ресурсы могут и не перейти из потенциальной формы факторов в реальную, так и не став действующими силами хозяйствования на определенной территории. Тогда в большом географическом пространстве может сформироваться карликовое экономическое, вызывающее противоречие их масштабов, влекущее повышение издержек производства. “Разреженность” или “засоренность” экономического пространства может стать для населения обузой или импульсом для будущего изменения экономического пространства под воздействием более активных факторов среды. Размещенные непропорционально факторам условия и ресурсы деятельности могут оказаться выгодными для аллохтонных хозяйственных субъектов, создав для автохтонных интенсивный негативный фон с последующей деградацией. Усиление тенденций национализма, казалось бы, слабо сопоставимое с глобализацией, сопряженное с мобилизацией “путем противопоставления “врагу” и осознания исходящей от него угрозы”, может на какое-то время вызвать оживление хозяйствования на территории65.
Объектом пристального изучения остается продукт как результат функционирования экономического пространства. Проблема достоверного измерения валового регионального продукта, макрорегионального или межрегионального продуктов остается нерешенной. Экономическое пространство может само рассматриваться как продукт, поскольку вследствие расширения человеческого мира, мира культуры, состоящего из продуктов, воплотивших в себе меру человека, оно воссоздается в новом качестве — с уже измененными факторами, ресурсами и новыми условиями. Реализация продукта возмещает истраченные факторы и ресурсы, приносит доход, делает возможными инвести¬
752


Экономическое пространство
ции, изменяет условия экономического пространства и формирует его богатство.
Таким образом, функционирование и развитие экономического пространства реализуется как непрерывный кругооборот условий, ресурсов, факторов и продуктов. Это своего рода “генетическая программа самоорганизации материального человеческого бытия в координатах определенного пространственно-временного континуума. Исследование эволюции экономического пространства в таких его процессах, как модификация и деградация, трансформация и трансакция, инновация и консервация, приобретает все большее значение в глобализирующемся мире при интенсивном передвижении факторов, захвате ресурсов, унификации условий в небывалых масштабах”66. Границы, насыщенность, конфигурации экономических пространств пришли в движение, что обусловило в свою очередь их изменение.
( В первую группу входят государства, добивающиеся высокой степени л согласованности преобразований структурных компонентов обновляемой жизни. Вторую группу образуют государства с разбалансированными основными жизненными циклами в обновлении фондов. Третья группа — государства с достаточной жизнестойкостью, отстающие, однако, от стран первой группы по скорости инноваций, использованию системных эволюционных эффектов. По- лупериферия может перемещаться в сторону как центра, так и периферии.
Обобщенным показателем периферии является монопрофильность, сырьевой, экстенсивный, колониальный тип производства, ресурсозатратность технологий, узкий внутренний рынок, низкая покупательная способность населения, высокий удельный вес ручного труда, трудоемкая структура создания материальных благ. Страны периферии — аутсайдеры, стенобионты. Интегральными признаками центра оказываются индустриализм, высокая энерговооруженность хозяйства, широкий внутренний рынок, высокая покупательная способность населения, ресурсосберегающие технологии, высокие темпы обновления отраслевой структуры производства, низкий удельный вес ручного труда, капиталоемкость деятельности. Страны центра — лидеры, эврибионты. Коренное отличие стран-эврибионтов от стран-стенобионтов — повышенная державная витальность как результат гибкости фертильных пластов воспроизводственного контура, наличия резервных мощностей, оперативно адаптирующих производство к новым реалиям, достигающих снятия дисфункций, выправления диспропорций.
Ильин В.В. Философия / В.В. Ильин. — М. : Академ, проект, 1999. - С. 208.
V J
Законы структуры, внутреннюю логику состояния и ограничения хозяйственной деятельности с позиций ее взаимодействия с внешней средой отражает экология. Она призвана изучать связи и отношения эффективного воспроизводства в сфере освоенной природы, вовлеченной в хозяйственный оборот непосредственно или опосредованно, отделенной от всей остальной природы как
753


Раздел 17
среда хозяйствования, вследствие чего ставшей внутренним пространством хозяйственной системы.
Экология постепенно становится органической “пространственной” частью теории хозяйства, дифференцируясь от легших в ее основу наук (биологии, географии, химии и др.) и обогащая свой предмет.
Экологический подход предполагает сохранение в хозяйстве динамического устойчивого равновесия между общественной и природной системами, учета экстернальных и интернальных эффектов в их взаимодействии. Природопользование должно быть переосмыслено в пространственной экономике как “основа механизма коэволюции природы и общества”, что предполагает “осознание связанности экономических, экологических и социально-культурологически X аспектов развития территорий”67. Экономическая система, развиваясь, захватывает среду, которая в свою очередь направляет и сдерживает развитие системы, “...поэтому заботы экологов должны распространяться не только на условия, в которых живет человек в природе, но и на условия, в которых человек существует в создаваемой им культуре”68. В экологическом аспекте пространство существует как таковое только в меру обусловленности хозяйственными взаимодействиями, а экология становится частью теории хозяйства.
Пространство содержательно раскрывается через систему выявленных принципов и закономерностей его насыщения и опустошения, механизмов установления приоритетов, ориентиров и императивов использования его потенциала. Постепенно формируется новая парадигма. Экософия, или “мудрость дома”, предполагает компаративное познание природы и специфики хозяйствования в рамках конкретного пространства и времени в ретроспективном, актуальном и перспективном планах. Тем самым открываются гносеологические аспекты экономического пространства, позволяющие акцентировать внимание на процессах формирования и изменения методологии его познания и изменения. В этом плане изучение экономического пространства (“пространственная экономика”)69 должно расширить предметную область экономической науки посредством исследований закономерностей “естественного” и “наведенного” распределения экономических и социальных параметров в пространстве, сущности “пространственной ренты” и особенностей, ориентированного на нее, поведения людей, формирования и функционирования территориальных социально-экономических сообществ различного масштаба, механизмов и результатов их взаимодействия, формирования пространственного системного эффекта как результата взаимодействия территориальных социально-экономических систем. Хотя экономическое пространство существует в значительной степени независимо от уровня его осознания, развитие представлений о пространстве человеческого “дома” всегда оказывало существенное влияние на векторы и темпы его трансформации.
754


Экономическое пространство
***
Рассмотрение экономического пространства как философско-экономической категории позволяет определить методологическую правомерность его анализа. Исследование природы экономического пространства открывает перспективы для изучения и осмысления развития динамики хозяйственной системы. Экономическое пространство обогащается новыми смыслами, интегрируя в себе различные факторы, процессы, их проявления в новых аспектах. Параметры критериев экономического пространства позволяют понять специфику реализации его сущности в конкретных формах социально-экономической реальности. Понимание сущности экономического пространства открывает широкие возможности для замены доминирующей в экономической науке линейно-равновесной парадигмы динамически-нелинейной.
Примечания
1 Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике / А.В. Иванов, В.В. Миронов.
— М. : Современные тетради, 2004. — С. 325.
2 Грейвс Р. Мифы Древней Греции / Р. Грейвс. — М. : Прогресс, 1992. — С. 5—23.
3 Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике. — С. 326.
4 Топоров В.В. Пространство / В.В. Топоров // Мифы народов мира. — Т. 2. — М. : Рос. энцикл., 1994. — С. 341.
5 Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике. — С. 327.
6 Топоров В.В. Пространство. — С. 162.
7 Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике. — С. 328.
8 Там же. — С. 330.
9 Гайденко П.П. Эволюция понятия науки (XVII—XVIII вв.). — М. : Наука, 1987.
— С. 38—86.
10 Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике. — С. 333.
11 Там же. — С. 335—336.
12 Там же. — С. 336.
13 Там же. — С. 337.
14 Антоновский А.Ю. Социоэпистемология: о пространственно-временных и личностно-коллективных измерениях общества : монография / А.Ю. Антоновский. — М. : Канон : РООИ “Реабилитация”, 2011. — С. 166.
15 Там же. — С. 166—167.
16 Там же. — С. 168.
17 Там же. — С. 170.
18 Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни / Э. Дюркгейм // Мистика, религия, наука. — М. : Канон, 1998. — С. 156.
19 Антоновский А.Ю. Социоэпистемология: о пространственно-временных и личностно-коллективных измерениях общества. — С. 174.
20 Там же. — С. 174—175.
21 Там же. — С. 189—190.
22 Там же. — С. 191—192.
755


Раздел 17
23 Там же.— С. 192—193.
24 Там же. — С. 195.
25 Там же. — С. 199.
26 Там же. — С. 204—205.
27 Бияков О А. Теория экономического пространства: методологический и региональный аспекты / О.А. Бияков. — Томск : Изд-во Томского ун-та, 2004. — С. 5.
28 Там же.— С. 8.
29 Там же. — С. 10.
30 Там же. — С. 11.
пАйзарад У. Методы регионального анализа: введение в науку о регионах / У. Айза- рад. — М. : Прогресс, 1966. — С. 210.
32 Perroux F. Economie space: theory and applications / F. Perroux // Quarterly Journal of Economics. — 1950. — Vol. 64.
33 Latham W. Needless complexity in the identification of industrial complexes: A reply // Journal of Regional Sxience. — 1977. — Vol. 17.
34 Shuler R. Transportation and telecommunications networks: Planning urban infrastructure for the rist century // Urban Studies. — 1992. — Vol. 39 (2).
35 Capello R. Spatial economics analysis of telecommunications network externatilies / R. Capello. — Aldershot : Avebury, 1994.
36 Park S. Regional issues in the Pacific Rim / S. Park // Papers in Regional Science. — 2000. — Vol. 79. — S. 338.
37 Бияков OA. Теория экономического пространства: методологический и региональный аспекты. — С. 22.
38 Поланьи К. Экономика как институционально оформленный процесс / К. Пола- ньи // Эконом, социология. — 2002. — № 2. — С. 65.
39 Бияков ОА. Теория экономического пространства: методологический и региональный аспекты. — С. 37—38.
40 Гранберг А.Г. Основы региональной экономики / А.Г. Гранберг. — М. : ГУ ВШЭ, 2000. — С. 25.
41 Рянский Ф.Н. Фрактальная теория пространственно-временных размерностей: естественные предпосылки и общественные последствия / Ф.Н. Рянский // Фракталы и циклы развития систем. — Томск : ИОМ СО РАН, 2001. — С. 32.
42 Бияков О А. Теория экономического пространства: методологический и региональный аспекты. — С. 44.
43 Там же. — С. 46.
44 Радаев В.В. Что такое “экономическое действие” / В.В. Радаев // Эконом, социология. — 2002. — № 5. — С. 20.
45 Пефтиев В.И. К концепции экономического пространства / В.И. Пефтиев // Проблемы новой политэкономии. — 2001. — № 3. — С. 34.
46 Чекмарев В.В. К теории экономического пространства / В.В. Чекмарев // Известия Санкт-Петербург, ун-та экономики. — 2001. — № 3. — С. 27.
47 Иванов Е. Информация как категория экономической теории / Е. Иванов [Электрон. ресурс]. — Режим доступа: http:/rvles.ieie.usc.ru:8101/parinov/ivanov/ivanov. htm.
48 Паринов С. К теории сетевой экономики / С. Паринов // Проблемы новой полит, экономии. — 2001. — № 1.
49 Shibusawa Н. Cyberpace andphysical space in an urban economy / H. Shibusawa // Paper in Regional Science. — 2000. — Vol. 79.
756


Экономическое пространство
50 Бияков ОА. Теория экономического пространства: методологический и региональный аспекты. — С. 50.
51 Там же. — С. 54.
52 Там же. — С. 60—61.
53 Там же. — С. 62—63.
54 Занг В.-Б. Синергетическая экономика. Время и перемены в нелинейной экономической теории / В.-Б. Занг. — М. : Мир, 1999. — С. 223.
55 Иншаков О.В. Экономическое пространство и пространственная экономика / О.В. Иншаков, Д.П. Фролов // Экон. наука соврем. России. — 2005. — № 4 (31). — С. 174.
56 Мамардашвили М.К. Философские чтения / М.К. Мамардашвили. — СПб. : Азбука-классик, 2002. — С. 72.
57 Иншаков О.В. Экономическое пространство и пространственная экономика. — С.175.
58 Там же.
59 Социальное время и социальная политика в XXI веке: социализированная информация. — М. : ИНИОН, 2002. — С. 12.
60 Иншаков О.В. Экономическое пространство и пространственная экономика. — С. 175.
61 Там же.
62 Там же. — С. 176.
63 Моисеев Н.Н. Расставание с простотой / Н.Н. Моисеев. — М. : Аграф, 1998. — С.209.
64 Иншаков О.В. Экономическое пространство и пространственная экономика. — С. 177.
65 Королев И.С. Присоединение России к ВТО: последствия для пространственной экономики / И.С. Королев // Пространственная экономика. — 2005. — № 1. — С. 47—49.
66 Иншаков О.В. Экономическое пространство и пространственная экономика. — С. 178.
67 Там же. — С. 178.
68 Лихачев Д.С. Русская культура / Д.С. Лихачев. — М. : Искусство, 2000. — С. 92.
69 Иншаков О.В. Экономическое пространство и пространственная экономика. — С. 179.
757


Раздел 18
ЭКОНОМИКА ИНФОРМАЦИОННОГО МИРА
18.1. 	Информационный Универсум: этапы становления.
182. 	“Сеть” как условие информационной экономики.
18.3. Информационно-сетевые инструменты и технологии развития финансовых институтов.
18.4. Активы человека в информационной экономике,
18.5. Информационная экономика и электронный рынок.
Примечания,
Реальностью современной цивилизации является глобальное распространение информационно-коммуникационных технологий. Человек сегодня живет в информационном мире, и фактически представляет собой информационный объект, хотя все еще не мыслит себя таковым. Информационная сфера формирует новые смыслы, идеи, представления, в которых человеку и его сообществам приходится существовать и действовать. С целью определения места экономики, которая на данный момент является информационной, необходимо дополнить базовые представления о нашем мире новыми понятиями и суждениями. Это обусловлено тем, что объекты и процессы информационного мира кардинально отличаются от тех, которые свойственны классической и неклассической картинам мира.
18.1. 	Информационный Универсум: этапы становления
Концепция “информационного общества” насчитывает уже полвека, и сегодня существует обширный материал для изучения ее генезиса. Хотя теорий становится все больше, но ввиду слишком общего характера построений и выводов либо слишком узкоспециального подхода к исследованию они не удовлетворяют ни теоретиков, ни практиков на фоне отстаивания взгляда на современное общество как на информационное (а теперь уже и информационный мир) и в силу этого принципиально нового, прогрессивного типа, что означает недостаточность теоретических основ его описания. Причина этого кроется в том, что в новых работах недостаточное внимание уделяется той конкретно¬
758


Экономика информационного мира
исторической обстановке, которая вызвала к жизни “классические” концепции. Поэтому прежде, чем перейти к классификации концепций, необходимо кратко остановиться на их терминологических и сущностных предпосылках.
Общепризнанного определения информационного общества пока не существует. Подходы к его определению можно разделить:
• на основанный прежде всего на терминологии (“информация” и производные от нее слова), которая, правда, сама нуждается в уточнении;
• исходящий не столько из терминов, сколько из существа вопроса — значения и роли информации и знаний. Кроме этого, терминология отражает также признаки социального, экономического, технократического, культурного, психологического и других подходов1.
Термин “информационное общество” был введен в 1960-е годы американским экономистом Ф. Махлупом и профессором Токийского технологического института Ю. Хаяши. Ведущие идеологи “постиндустриального общества” Д. Белл и Й. Масуда в 1970-е годы попытались связать технологические аспекты с социальными. Затем последовало множество работ, использующих “информационную” терминологию и посвященных самым различным социально- экономическим, политическим, психологическим, коммуникационным вопросам. При всем разнообразии подходов, оценок и прогнозов они оказались выстроенными в основном по одной схеме: все возрастающее количество информации и знаний, новые средства связи и компьютеры создали новую ситуацию, в которой, с одной стороны, существуют новые возможности для прогресса, в том числе для решения социальных противоречий, а с другой — возникает все большее количество обостряющихся проблем, которые авторы относят то к помехам на пути к новому обществу, то к его неизбежным свойствам2.
Несмотря на такую достаточно общую теоретическую проработку, в новом тысячелетии идея информационного общества все более выдвигается в качестве универсальной теории в условиях глобализации, нарастания комплекса проблем, прежде всего социально-экономических, и кризиса идеологий (либеральных и коммунистических). Принимаются национальные и международные декларации и программы, проводятся все новые исследования с целью обоснования практических шагов правительств и мирового сообщества по поддержанию стабильности в новых обстоятельствах — резкого увеличения количества людей3, их миграции (прежде всего из бывших колоний в развитые страны), роста их потребностей, которые теперь выражаются в виде требований с позиций прав человека.
Несмотря на большие надежды в связи с этим на информатизацию, и в нынешних международных документах целые разделы посвящены рискам и опасностям современности4 — от цифрового неравенства до тотальной слежки и полицейского контроля.
Предпосылками “информационистских” работ японцев и американцев послужило осознание важности сбора, упорядочения и представления для практического использования информации (научной, технологической, статисти¬
759


Раздел 18
ческой) в условиях быстро развивающегося научно-технического прогресса. Затем усилиями представителей гуманитарных наук и философов было предпринято большое количество попыток дать определение информации как явления, объекта и даже субъекта. Ими же с тех пор осуществляется и развитие проблематики информационного общества. Тем не менее изначально терминология и концепция такого общества были созданы специалистами (Ф. Махлуп, Т. Умесао, Ю. Хаяши, И. Масуда), занимавшимися исследованием и осмыслением разворачивающегося НТП, развития все более наукоемких производств, капитализации знаний и образования в совершенно конкретной исторической обстановке и с совершенно прагматическими целями5.
Наиболее часто понятие “информация” отождествляют с понятиями "данные”, “сведения” или "сообщение”. Но если учесть, что каждое из только что приведенных понятий само нуждается в уточняющем определении, то лучшим выходом из положения является обращение к контекстуальным определениям. Такие определения не претендуют на точность, абсолютность и универсальность. Они зависят от задач, решаемых тем или иным исследователем, и от контекста, в котором он пытается найти решение этих задач. Таким образом, вторая проблема сводится к поискам экспликаций нечетко определенных понятий "знание” и "информация”. Без этого невозможно построить адекватную теорию постиндустриального информационного общества и общества, основанного на знаниях. Наконец третья проблема, связанная с двумя предыдущими, состоит в осмыслении того, в чем сущность нового цивилизационного перехода, современниками, и в какой-то степени участниками которого мы являемся.
V.
Ракитов А.И. Регулятивный мир: знание и общество, основанное на знаниях / А.И. Ракитов // Вопросы философии. — 2005. — № 5. — С. 83.  * 1На основе анализа вышеизложенных предпосылок есть основания предложить следующую классификацию концептуальных направлений.
1 .Документалисты (1910—1940-е гг.) — становление в современном виде и с современными функциями госаппаратов с функциями тотального целенаправленного сбора больших массивов статистической, технологической и другой информации в своей стране и за рубежом, организация ее хранения, анализа и распространения; концентрация ученых и их разработок для целей ВПК, запуск крупных военно-технических проектов, прежде всего атомных и авиакосмических.
В рамках этого направления широкое развитие получили создание многочисленных банков данных, организация документооборота, систем реферирования, разработка искусственного интеллекта и т. п. В 1970-е годы немецкие социологи высказывались о “финализации науки”6.
2. 	Сигнальщики (1940—1950-е гг.) — информация и знания как электрические сигналы и комбинации знаков, технологии чистоты и полноты передачи
760


Экономика информационного мира
сигналов и состоящих из них данных, формализация и математизация этих процессов, управление человеком, как машиной, и обществом, как организованной сложностью.
В кибернетике с 1948 г. под информацией понимается любая совокупность сигналов, воздействий или сведений, которая воспринимается определенной системой из окружающей среды, выдается в окружающую среду, а также хранится в себе. На основе этого развиваются теория алгоритмов и автоматов; теория информации и теория кодирования; теория формальных языков и грамматик, программирование. Н. Винер не разрабатывал специально концепцию общественных отношений, но отмечал, что “...техника управления и техника связи не отделимы друг от друга и концентрируются не вокруг понятий электротехники, а вокруг более фундаментального понятия сообщения. При этом не существенно, посредством электрических, механических или нервных систем передается сообщение”7. Можно говорить, что на новом этапе научно-технических достижений этим был дан импульс очередной волне попыток решать человеческие проблемы без человека и за человека — с помощью техники, экономики ит. п., относиться не только к личности, но и к обществу, как к “черному ящику”. Пылкий сторонник Н. Винера Д. Дюбарлъ уже через два месяца после запуска первого в мире большого компьютера (1948, США) описал его применение в будущем для “рационального управления”, что станет возможным в силу способностей новых машин выполнять “мыслительные функции”. Десятилетия спустя Д. Белл рассчитывал, что прогресс интеллектуальных технологий позволит к концу XX в. при работе с “организованной сложностью” (в том числе социальными организациями и системами) урегулировать общественные противоречия. Хотя такой эффект не достигнут до сих пор, со второй половины XX в. системы массовой информации и коммуникации в рамках этого же подхода все чаще используются и как средства управления обществом, а Ю. Хабермас отмечал возможность “сциентифицированной политики”, нацеленной на минимизацию конфликтного потенциала общества8.
3. 	Экономисты (1950—1980-е гг.) — информация и знания как товар и товаропроизводительная сила. Уже А. Смит считал, что человек образованный — это “дорогая машина”. В рамках концепции “постиндустриального-постка- питалистического” общества (Дарендорф, 1958) впервые выделяется новая самостоятельная отрасль — информационная экономика. Вскоре она начинает играть определяющую роль (Махлуп, 1962; Гэлбрейт, 1967), а затем в огромном количестве работ описывается возрастающее значение информации в качестве базового ресурса и продукта информационного общества.
В 1962 г. Ф. Махлуп впервые выделил тридцать отраслей, производящих знания, в том числе науку, образование и СМИ, оценив их стоимостной объем в экономике США в 29 % 9. Другие исследователи считали, что эта доля гораздо выше за счет так называемого вторичного информационного сектора, к которому были отнесены подразделения фирм, производящие информацию для своего собственного внутрифирменного потребления10. В Японии основные усилия политического руководства направлялись на поддержку собственного бизнеса.
761


Раздел 18
Отчеты и предложения Ю. Хаяши, Т. Умесао, И. Масуды относительно построения информационного общества содержали практические рекомендации по информатизации экономики, а именно: обеспечение массового доступа к надежным источникам структурированной информации; создание электронных баз данных; повышение специализации подготовки специалистов; автоматизация производства.
В своей концепции “постиндустриального общества” Д. Белл отводил центральную роль возрастанию количества и значения информации и знаний и даже утверждал, что “когда знание в своей систематической форме вовлекается в практическую переработку ресурсов (в виде изобретения или организационного усовершенствования), можно сказать, что именно знание, а не труд выступает источником стоимости”11. Уже с середины 1970-х годов правительственная политика Великобритании направлялась на осуществление “информационной революции” наиболее эффективным путем, превращая информационное обслуживание в бизнес. Аналогичное развитие событий в Соединенных Штатах Г. Шиллер назвал “попыткой распространить коммерческий подход к информации на всю социальную сферу”12. Как отмечал Д. Диксон, в США принцип производить только то, что приносит прибыль, распространился и на инновационную деятельность. Часто используемое выражение “капитал знаний” недвусмысленно говорит о том, что ученые рассматриваются как объект инвестиций, от которого ожидают соответствующей отдачи13. В результате научно-технический потенциал отвлекается от решения общественно значимых проблем. Огромные общественные вложения в информационную инфраструктуру осуществляются в интересах в первую очередь крупного бизнеса и государственной бюрократии.
Определение информационной экономики также остается дискуссионным. В наиболее общем виде к ней относят производство информации (всех видов), ее распространение (коммуникацию) и ее обработку. Однако очевидно, что, например, производство оборудования и энергии для всей этой деятельности не может существовать без мощного промышленного фундамента, а включение в информационную экономику производства средств связи, компьютеров и их элементной базы можно принять лишь с уточняющими оговорками. М. Ка- стпелъс считает, что экономика нового этапа в развитии человечества “является капиталистической, фактически более капиталистической, чем любая другая экономика в истории”14. Вместе с его “информационным капитализмом” описывается также “транснациональный сетевой капитализм”15 (К. Фукс), “цифровой капитализм” (Д. Шиллер) и др. При этом, как отмечает У. Бек, “в джунглях мирового рынка образовалась новая виртуальная экономика транснациональных денежных потоков, все менее и менее привязанных к материальному субстрату и растворяющихся в игре информационных данных”16. К 1999 г. стоимость материальных активов экономики США равнялась лишь третьей части от биржевой котировки акций; для некоторых фирм этот разрыв составлял десятки раз17.
762


Экономика информационного мира
4. Сетевики (1950—2000-е гг.) — решающая роль телекоммуникаций (телевидение, Интернет и мобильная связь), уникальность, “самостоятельность” феномена сети как таковой, сетевые сообщества.
Еще до появления Интернета М. Маклюэн описал основы централизованной передачи информации через СМИ каждому человеку, образующей современную “глобальную деревню”18. М. Кастельс сделал вывод о том, что развитие систем связи приводит к эффекту глобализации, который основан на способности информации проникать сквозь любые преграды, уничтожать пространство и время. И информационное общество уже существует — в виде множеств общественных и культурных моделей19. Построением теорий сетевых обществ занимается огромное количество исследователей. Однако новизна общественных отношений все так же ставится под сомнение. В этом смысле показательна практика развития “обычных” сетей: 17 мая 2006 г. Генеральной Ассамблей ООН было объявлено Всемирным днем информационного общества. Раньше этот же день отмечался как Всемирный день электросвязи (с 1934 г.), в свою очередь — преемник дня Международного телеграфного союза (с 1865 г.)20. Подобно другим сетям — дорожной, телефонной, телевизионной, городской, распространения знаний ит.п., Интернет постепенно становится обыденным, привычным до незаметности, но при этом упускается из виду важное обстоятельство: он существует и развивается силами не пользователей, а инженеров и программистов, философия которых отлична от философии пользователей. Кроме этого, “если Интернет представляется пользователям полностью открытым и децентрализованным пространством, то анализ его управляющих структур показывает, что в действительности контроль за его критической инфраструктурой остается в руках всего одного актера...”21.
Кроме того, огромное значение имеет контроль узлов доступа (как физических, так и в виде программного обеспечения) к сети или ее фрагментам с возможностью регулирования потоков информации.
5. Социологи (1960—1990-е гг.) — социальные последствия информатизации, попытки ее использования в решении социальных проблем.
Согласно идеям Й. Масуды, новое, информационное, общество будет бесклассовым и бесконфликтным, с небольшим правительством и государственным аппаратом. Интеллектуальное творчество превзойдет стремление к материальному потреблению в условиях достижения изобилия; наиболее ценными станут время и культурный досуг22. Д. Белл выдвинул концепцию деидеологизации — постепенного исчезновения социальных конфликтов и появления общества общенационального согласия вследствие качественного роста уровня жизни23. Он также предположил, что “центральная роль теоретического знания определит и положение ученого как центральной фигуры нового общества, а вместо фирмы (предприятия) университет или какая-либо другая форма институционализации знания станет центральным институтом в последующие сотни лет благодаря своей роли источника инноваций и знания”24. Французские специалисты С. Нора и А. Минк раскритиковали данный подход как “рассматривающий конфликты только в терминах рынка и стремящийся воз¬
763


Раздел 18
вратить их в эту область, тогда как они выходят за ее пределы”25. В их собственной трактовке информационное общество — это “совершенное рыночное общество, в котором образование и информация сделают каждого человека осознающим коллективные ограничения, и общество совершенного планирования, где центр получает от каждой единицы базиса верные сообщения о ее целях и предпочтениях, в соответствии с чем формирует собственную структуру и позицию”26.
Современные сторонники новой экономики считают, что сетевые сообщества в развитых странах создают основанный на сотрудничестве и непосредственном взаимодействии людей рынок, учитывающий не только экономические, но и ценностные позиции. В целом же, как отмечал АЛ. Зиновьев, в концепциях информационного общества технократической направленности (а их — подавляющее большинство) “человечество рассматривается как нечто социально однородное. Полностью игнорируется его социальная структура”27. В результате характеристики нового общества по своей фантазии превосходят описания даже “полного коммунизма”.
Бурно растут новые, демассифицированные средства информации, которые бросают вызов, а иногда и сменяют средства массовой информации, господствовавшие во всех обществах времен Второй волны.
Таким образом, Третья волна начала совершенно новую эпоху — эпоху немассовых средств информации. Наряду с новой техносферой появляется новая инфосфера, и это будет иметь далеко идущие последствия во всех сферах жизни, включая наше сознание. Вместе взятые, эти перемены революционизируют наши представления о мире и наши способности его познания.
Тоффлер Э. Третья волна / Э. Тоффлер. — М. : ООО “Изд-во ACT”, 2002. — С. 276—277.
Наряду с этими концепциями заслуживает внимания и концепция представления “мира информации” как “тринитарной модели Универсума”28. В ней развитие мира рассматривается в контексте классической, неклассической и постнеклассической парадигм.
В классической модели считается, что все объекты Универсума можно описать, сводя их к одному идеализированному объекту (или типу объектов) — к макрообъекту. Все мыслимые и немыслимые явления и проявления мира в целом эта модель сводит к макрообъектам либо их производным. Макрообъект задается одним-единственным аспектом — протяженностью в пространстве и времени. “Мир един, потому что он однороден”, — утверждается в этой макромодели. Отвечая на вопрос о том, кто строит модели и осуществляет когнитивную деятельность, классическая модель порождает классического субъекта и теорию отражения, а также основной методологический принцип: оппозицию (диалектическую) субъекта и объекта, послуживших основой классической теории познания (гносеологии). В соответствии со своими представлениями и
764


Экономика информационного мира
предположениями, макромир “смотрит” на когнитивную деятельность как на макрообъект. Вследствие этого его “взору” доступны только вещественные результаты (макроэффекты) данной деятельности. Поэтому и когнитивная деятельность в макромире считается предметной, а результаты этой деятельности в нем нормируются путем введения известных классических критериев и принципов, таких как объективность, выводимость, проверяемость и т. д. Таким образом, в классической методологии познающий субъект принципиально “невидим” — он элиминирован. Кто он, какова его мотивация, и что происходит в процессе познания — это для макромодели псевдовопросы29.
Вместе с тем классическая модель явилась грандиозным шагом вперед — она позволила создать науку как таковую, выступив парадигмальной основой, на которой наука как коллективная (совместная) когнитивная деятельность вообще стала возможна. До этого коллективный процесс был невозможен, так как отсутствовали разделяемые сообществом ученых критерии и механизмы экспликации данных, проверяемости фактов и их объяснения. Эта первая научно обоснованная модель мира (Универсума) в качестве парадигмы науки оказалась плодотворной. Сведения стали превращаться в верифицируемые знания, а накопление и передача достоверных данных были поставлены на поток. Однако вынос субъекта за пределы модели лишает смысла вопрос об основаниях и самом процессе когнитивной деятельности, оставляя человека без удовлетворительных ответов на главные вопросы и, соответственно, без необходимых инструментов понимания, а также организации данной деятельности. А без этого возможны такие ошибки, как идея прогресса и идея покорения природы (в том числе и покорения человеком своей собственной природы в качестве объекта). Для человечества, владеющего современным уровнем власти и влияния на глобальные планетарные процессы, подобные ошибки не допустимы.
Итак, классическая картина мира включает следующие составляющие: объекты — тела (макрообъекты); модель мира-в-целом — макромир; модель человека — тело; методология — классическая; картина мира — монизм; ведущая деятельность — производственная; тип общественного обустройства — индустриальное общество30.
Классическая модель в течение длительного времени оставалась единственным (а для некоторых наук и областей и по сей день остается) и вполне достаточным инструментом. Однако со временем наукой были обнаружены такие феномены и явления, которые ею не охватывались. Например, явления, когда пара объектов “соединяется” во взаимодействии. Так появляется неклассическая модель: придя к выводу о невозможности описания “реальности” в микромире классическим путем, неклассическая модель предложила описывать объекты парой: микрообъект, состояние.
Обозревая микромир, мы получаем не одну картину мира, а две. Мы “смотрим” одновременно не одним, а “двумя глазами”. При таком подходе мы можем рассматривать любое явление с двух сторон: либо выделяя взаимодействующие объекты и рассматривая связи как атрибуты объектов, либо выделяя
765


Раздел 18
состояния (функции) и рассматривая объекты как атрибуты связей. Каждое из этих описаний принципиально не полно, что доказано одним из авторов в виде теорем. Два типа исходных объектов порождают проблему, которая в классике не могла возникнуть: каковы отношения между ними? Ответ именно на этот вопрос дает принцип дополнительности. Объект микромира задается парой, двумя аспектами, связанными отношением дополнительности. Сущность этого заключается в вычленении логического представления дополнительности31, основанного на принципе “дополнительности” Н. Бора. Неклассическая модель рассматривает единство мира не в единообразии, а во взаимодействии. “Мир един, потому что его элементы находятся во взаимодействии и некоторые из них являются попарно зависимыми” — утверждает эта модель. В неклассическом подходе процессы сознания и мышления (постфактум) воспринимались как интерпретации, а субъект — как интерпретатор (пассивный наблюдатель). Познающий субъект не элиминирован классически, а нормирован. Он полностью определяется методом познания. Метод предоставляется субъекту извне, а не создается в процессе когнитивной деятельности, однако откуда взялся этот метод, модель не “знает”. Он существует как бы сам по себе в пространстве между субъектами и сферой, поэтому неклассическая модель воспринимает когнитивную деятельность как коммуникативную.
Неклассический подход объявил “смерть” классического субъекта как части классической оппозиции “субъект — объект” и отменил саму эту оппозицию32, устранив таким образом из содержания культуры пафос неизбежности противостояния мира и человека. В итоге неклассическая картина мира представляет: объекты — взаимодействия; модель мира-в-целом — микромир; модель человека — живое; методологию — неклассическую; картину мира: дуализм (дополнительность); ведущую деятельность — коммуникативную; тип общественного обустройства — общество потребления33.
Третья модель, заключающаяся в представлении информационного мира объектов Универсума как инфообъектов, должна учитывать и описывать также его аспекты: быть существующим; быть целостным (взаимосвязанным); осознавать первое и второе (свое существование в целостности). Эти аспекты, в том числе третий, означающие обладание субъектностью, следует трактовать как имманентное свойство всего Универсума.
В информационном мире (инфомире) все объекты и явления рассматриваются как инфообъекты34, обладающие особыми свойствами, не присущими объектам макро- и микромира. Особенность свойств инфообъектов прежде всего в том, что они являются неделимыми. Такие объекты подобны голограммам: их невозможно “разделить” на части (или “собрать” из частей) без потерь для представления о них. Такие объекты невозможно задать ни двумя, ни тем более одним описанием, что легко показать в качестве следствий, вытекающих из представлений о макро- и микромирах. Оправдана попытка задать инфообъекты связной тройкой идеализированных объектов: (субъект, среда, контент35). Эти три идеализированных объекта связаны отношением тринитар- ности. Каждый из них предполагает два других, не представим без них, но и
766


Экономика информационного мира
не тождествен им. В этой тройке отношение между парой составляющих — субъектом и средой — является аналогом отношения дополнительности. Мир един, потому что он осознает себя таковым. Именно смысловое, информационное единство придает целостность миру, утверждается в третьей модели Универсума36.
Свойство постнеклассической тринитарной модели заключается в адекватном описании всех трех выделенных нами аспектов Универсума. Они впервые раскрывают возможность явного включения субъекта (и человека как потенциального субъекта) в научную картину мира на уровне модели. Очень важно, что тринитарная модель, в отличие от других моделей, отображает неотъемлемость познающей способности субъекта и, следовательно, неэлиминируемость субъекта (как и других объектов этого отношения) из какого-либо процесса инфомира, а также способность субъекта создавать когнитивно возможные миры, наделенные (частично) его картиной мира и его мотивацией.
Постнеклассическая картина мира включает: объекты — инфообъекты; модель мира-в-целом — инфомир; модель человека — создателя смыслов; методологию — постнеклассическую; картину мира — тринитарность; ведущую деятельность — когнитивную; тип общественного устройства — когнитивное общество, общество, основанное на знаниях37.
Таким образом, современные концепции информационного общества составляют достаточно мозаичную картину, отражают появление качественно новых общественных отношений. Развитие информационно-коммуникационных технологий вызвало стремительный рост населения, уровня потребления, что поставило вопрос о решении проблем мотивации и механизмов деятельности индивидов, мирового сообщества в целом, в том числе в контексте экономики.
18.2. 	“Сеть” как условие информационной экономики
Главной особенностью современного общества является Сеть. Она представляет собой сложную, нелинейную, самоорганизующуюся, самореферент- ную, изменяющуюся среду, отличную от системы, где наличествуют структура, уровни иерархии, некая качественная и пространственная определенность. Особенностью сети является невозможность ее полного описания, поскольку сеть самореферентна и пользователи в ней принципиально неустранимы, то есть сеть существует только вместе с присутствующими в ней пользователями. Сеть трансгрессивна у поскольку в ней происходят возникновение нового, порождение смысла, который как бы выходит за ее пределы. Примерами сетей могут быть и сети предприятий, и различные социальные сети, и сети коммуникаций. Следует отметить, что сети — это не только технические феномены. Существуют также и природные сети в форме соединения множества взаимодействующих между собой единиц — например, нейронные сети мозга, кото-
767


Раздел 18
рые, как известно, усложнялись в процессе эволюции. Но среди существующих сетей, безусловно, самой “невероятной и впечатляющей” является Интернет.
Жизнь современного человека не возможна без сети Интернет. Однако Интернет — не только средство связи. Это прежде всего сложнейший объект познания. Объектами сети в современном понимании могут быть предприятия, организации, а также среда коммуникаций, примером которой является Интернет. Задача любой сети — “обеспечить взаимодействие (коммуникацию) между любыми двумя или несколькими узлами. Компьютерные сети предоставляют такой коммуникации новые возможности, а именно: в процессе передачи информации появляется возможность ее обработки”38.
Феномен “сети” является объектом научного анализа. Можно выделить несколько направлений исследования. Так, М. Кастелъс и П. Химанен, исследовали информационное общество прежде всего с точки зрения экономики и менеджмента. А. Бард и Я. Зондерквист рассмотрели эту проблему политологически, предположив, что бюрократия сменится нетократией, то есть людьми, владеющими информацией. Эти авторы, высоко оценивая научный анализ информационного общества, проделанный М. Кастельсом, считают, что он стоит на позициях старой парадигмы и его интерпретация происходящего в рамках традиционных гуманистических воззрений утрачивает связь с реальностью39. Воздействие информации на общество изучал Ф. Уэбстер, подвергнув критическому анализу теории Д. Бэлла, М. Кастельса, 3. Баумана и др. Мегатренды — основные направления движения, изменений в обществе исследовал Дж. Нейсбит, выделяя при этом как наиболее важный переход “от индустриального общества к обществу, в основе которого лежит производство и распределение информации”40.
Прообраз Интернета был изобретен не в США, а в Европе — в Швейцарии, благодаря работам ученых европейского института исследований в области физики элементарных частиц. Сам же Интернет берет свое начало с 1969 г., когда 3 компьютера в штате Калифорния и один в штате Юта были соединены единой сетью. На заре своего существования сеть предназначалась для военных целей. Затем сети стали использоваться ведущими университетами США и Европы для научных целей. В 1989 г. был изобретен принципиально новый способ свободного доступа к сети — World Wide Web (то, что мы сегодня называем всемирной паутиной). В 1990 г. Интернет включал в себя уже 3 тыс. активных сетей и более 200 тыс. компьютеров. В 1995 г. Билл Гейтс объявил о том, что приоритетом его компании является развитие сетевых технологий41.
В настоящее время продолжается лавинообразное расширение и усложнение сети. Исследователи Интернета отмечают, что ним никто не управляет, он самозародился и продолжает развиваться как информационная коммуникационная среда, притягивающая к себе все большее и большее количество пользователей. Сеть может быть рассмотрена как сложная нелинейная самоорганизующаяся самореферентная среда. Можно выделить несколько видов сетей.
768


Экономика информационного мира
Например, сетями-предприятиями могут быть некие общности относительно независимых агентов, деятельность которых подчинена одной общей цели. Как указывает М. Кастельс, “этот тип сетевой организации является промежуточной формой между вертикальной дезинтеграцией, через договоры о субподряде между крупными фирмами, и горизонтальной сетью мелких фирм. Это горизонтальная сеть, основанная на совокупности отношений “центр — периферия” как со стороны предложения, так и со стороны спроса”42.
Еще в 1972 г. японцы поставили задачу информационного развития сво- ' ей страны, заявили о необходимости сделать ее информационным обществом. До появления концепции Белла это была просто характеристика программы увеличения роли информации в обществе. Но, взятые вместе, оба подхода образовали концепт “информационное общество”, который выражает сущность постиндустриального общества как общества, в котором определяющую роль играет не индустрия, а информация. Это общество, продуктивность которого определяется информационным сектором в большей мере, чем производственным сектором и сферой услуг. В настоящее время знание, в том числе и научное, выделено в секторе информации, что привело к распространению терминов “общество знания”, “экономика знания.
В соответствии с этими изменениями Запад как постиндустриальное, информационное, основанное на знании общество сконцентрировался на производстве моделей продуктов, а их материальное воплощение во многом переместилось в незападные индустриальные страны, многие из которых пытаются освоить высокие технологии, включающие информационные и технологии применения знаний. Однако при этом они остаются индустриальными обществами. Термины “информационное общество”, “общество знания” полностью применимы только к западным обществам.
V.
Федотова В.Г. Социальные инновации как основа процесса модернизации общества / В.Г. Федотова // Вопросы философии. — 2010. — № 10. — С. 12—13.
Коммуникационные и межорганизационные сети подробно рассматривает Р.Х. Холл. С его точки зрения, коммуникационные сети в организациях создаются для лучшей координации между членами групп. Собственно, эти сети напоминают системы, поскольку в них обязательна иерархия, причем не важно какая модель коммуникации выбрана — горизонтальная или вертикальная. Более интересны межорганизационные сети, поскольку они состоят из организаций и в них строятся и отыскиваются связи между всеми организациями в данном множестве. Если база знаний обширна, то “инновации обнаруживаются скорее в сетях, чем в отдельных фирмах. Оказалось, что сети являются основой интеграционных соглашений, которые могут преодолеть экономические факторы в принятии решений”, — отмечает Р.Х. Холл.
Сети-организации отличаются от сетей-предприятий преимущественно тем, что цель у них — не выпуск или продажа определенной продукции, а иные
769


Раздел 18
социально значимые цели, причем прежде всего для самих агентов. Именно такой сетью является Всемирная паутина. После 2005 г., произошел переход программного обеспечения от Web 1 к Web2. Как отмечает один из разработчиков нового программного обеспечения Т. О*Рейли, в Web2 пользователь получает ‘‘вместо запланированных релизов постоянное улучшение продукта. Вместо лицензирования и продаж — просто использование”43.
В 1990-е годы к Интернету относились как к техническому приложению и рассматривали его с точки зрения еще продолжающейся информационной эпохи. Поэтому в то время считалось, что важным является публикация, презентация фирмой самой себя. Отсюда главными для владельцев серверов казались крупные рекламодатели, которые могли бы воспользоваться рекламными площадями, баннерами, а не отдельные пользователи и их сайты. Разработчики Web2 сделали ставку на маленькие сайты, которые в большом количестве могут представлять значительную силу. Поэтому предпочтительнее оказались не баннеры и большие рекламные блоки, а ненавязчивые небольшие и дружелюбные к пользователю рекламы в виде коротких текстов.
Отдавая предпочтение сетям, в которых централизация минимальна или отсутствует, сеть проектируют так, чтобы каждый клиент мог стать сервером и тем самым способствовать расширению всей сети. Причем чем больше людей использует сервер, тем он автоматически становится лучше. Таким образом, сеть превращается в некую “партнерскую архитектуру” с имплицитно встроенной этикой кооперации, при которой сервис действует как разумный посредник, соединяющий края друг с другом и использующий для этого ресурсы самих пользователей. При этом программное обеспечение находится не на компьютере пользователя, а вне его, что позволяет задействовать различные Web- приложения, совершать совместные действия, свободно обмениваться информацией.
Так создаются социальные сети, формируются новые социальные объединения, возникает сетевое сообщество в форме группы людей, поддерживающих общение и осуществляющих совместную деятельность при помощи сетевых компьютерных средств. В сетях происходит расширение социального пространства за счет расширения сфер интенсивного баланса интересов. Это происходит потому, что и производители и потребители заинтересованы друг в друге и сосуществуют за счет удовлетворения интересов друг друга44.
Как видим, в сети (будь то сеть нейронов головного мозга, Интернет или сеть предприятий) возникает нечто, что не тождественно самой сети, а является продуктом ее функционирования, зачастую случайным и непрогнозируемым. Это, как нам кажется, основное онтологическое свойство сети, ее сущностное свойство, отличающееся от системы, которая онтологически привязана к некой определенности качества и соответствует носителям, объединенным в систему. В сетях важны не только и не столько сами участвующие агенты и их качественная определенность, сколько то, что порождается, развивается, самоорганизуется благодаря их участию и взаимной коммуникации. Например, благодаря нейронам возникает мысль, благодаря Интернету — сре¬
770


Экономика информационного мира
да свободной коммуникации. В обществе появляются идеи, символы, традиции, которых не существует на уровне отдельного индивида, известны также примеры коллективного бессознательного и т. д.
Продукты, порождаемые сетью, виртуальны. Они могут существовать сравнительно самостоятельно, а свойства систем, порожденные единством и взаимодействием элементов, не отделимы от системы. В системе свойства частей детерминированы свойством целого. “Система отражает фундаментальное свойство мироздания порождать определенность качества путем объединения конечного числа проявлений <...> Исходно онтологически в “сращении многообразного” и порождении нового участвуют взаимодействия. Именно взаимодействия детерминируют свойства частей, которые мы затем включаем в представление объекта системой”46.
И системы, и сети служат основой для появления нового. Но природа этого нового различна. В сети, как и в системе, в результате взаимодействия между элементами возникает нечто новое. Но в системе новое возникает как проявление целого через взаимодействие элементов, а в сети важна не столько целостность, полученная из элементов, сколько то, что они порождают в результате взаимодействия. Сеть порождает новый смысл иной природы, чем сами взаимодействующие акторы. Новые смыслы с акторами не просто взаимодействуют или коммуницируют, а прежде всего вступают в референтные саморефлек- тивные инактивированные взаимодействия.
При всей неоднозначности понимания того, что такое система, отметим, что в системе присутствуют прежде всего элементы, их связанность в структуру. Элементы, их совокупности (подсистемы), а также вся система имеет определенные функции. (В данном случае нас интересуют сложные системы.) В сети тоже есть элементы и взаимосвязи между ними, но в сети они другие. В системе чаще всего присутствует иерархия, подчинение элементов, уровней, подсистем. Сеть же существует как некая среда, в которой присутствуют и взаимодействуют некие акторы или пользователи. Эти пользователи могут по своему желанию соединяться в некие сообщества, существующие в свою очередь некоторое время в сети. Данные сообщества могут быть как научными, так и созданными по интересам.
Система — вертикальна, но в ней могут присутствовать и горизонтальные связи. Сеть же преимущественно горизонтальна, в ней есть некие узлы притяжения. Система — это построенная либо сама по себе возникшая группа или организация, в которой элементы достаточно жестко встроены в структуру. В сети же присутствуют неформальные и (что важно!) преимущественно неиерархические образования, в которых по собственному волеизъявлению, без какого-либо принуждения общаются агенты, осознающие свою свободу и необходимость такой свободной коммуникации47.
Таким образом, система может быть рассмотрена как некий результат самоорганизации, появившееся или развивающееся процессуальное целое, а сеть — как сообщество свободных коммуницирующих агентов, нечто постоянно формирующееся, скорее процесс, чем результат. По мнению Н. Лумана,
771


Раздел 18
“коммуникация — это совершенно самостоятельный, автономный, саморефе- рентно-закрытый процесс осуществления актов отбора, никогда не утрачивающих характера актов отбора. Она является процессом непрерывного изменения формы смысловых материалов, преобразования свободы в свободу в меняющейся обусловленности”48.
При вхождении в условное пространство компьютерной реальности че- '
ловек практически лишен возможности отличить реальный мир от мира виртуального, так как последний обладает высокой степенью достоверности. И иллюзорность виртуального мира по отношению к миру константному является относительной, достоверной лишь для внешнего наблюдателя, для виртуала же, находящегося внутри этого пространства, последнее обладает абсолютной реальностью и действительностью. Кроме того, само сознание имеет специфику достраивать, конструировать внешний мир, структурировать данный ему предметный материал, вносить в него определенный порядок, логику, удерживать разворачивающийся мир и ограждать его от разрушения, посторонних воздействий, планировать и ожидать дальнейшего развития событий.
Костина А.В. Массовая культура как феномен постиндустриального общества / А.В. Костина. — М. : Изд-во ЯКИ, 2008.
- С. 238-239.
V
Если человекомерные системы — очень сложные объекты, то сеть является суперсложным образованием, поскольку она процессуальна, в каждый момент иная, а также может включать в себя системы. Особенностью сети есть невозможность ее полного описания, поскольку сеть самореферентна и пользователи в ней принципиально неустранимы, то есть сеть существует только вместе с присутствующими в ней пользователями. Кроме того, сеть трансгрессивна, в ней постоянно происходит возникновение нового, порождение смысла, который как бы выходит за пределы самой сети.
Система — не сеть, хотя может происходить и “сетевизация систем”, и “систематизация сетей”. Поэтому системный подход не адекватен для исследования сетей. Большей адекватностью обладает синергетический подход, поскольку описывает возможности пространства коммуникаций, многообразие внутреннего опыта, поиск и познание себя во множестве диалогов и полилогов. Взаимодействие в сети напоминает игру, карнавал, где каждый сам себя выстраивает и познает через взаимодействие с другим. Такие взаимодействия не могут описываться как система некоторых кирпичиков-смыслов, взаимосвязанных и взаимозависимых. “Эпистемологическое пространство, в котором находит себя субъект, воспринимается (естественно, как некий желаемый идеализированный образ, как проект) как пространство возможных путей, обретения новых смыслов, открытий и диалогов”49.
В современных определениях “сети” обращается внимание на ее “полима- гистральность”50. С точки зрения К. Майнцера, “сеть представляет собой сово¬
772


Экономика информационного мира
купность связанных элементов, выступающих в роли агентов, и ее можно наглядно изобразить сетью узлов и сетью ребер, связывающих пары узлов. Каждый элемент характеризуется одним выходом и несколькими входами от других элементов цепи. Кроме того, для каждого элемента действует правило, определяющее, какой должен быть выход при заданных входах”51.
Итак, можно наметить основные характеристики сети: самореферентность, неиерархичность, сложность, возможностность, виртуальность, аттрактив- ность, трансгрессивность. Она существует в форме пространства коммуникаций, попав в которое актор становится другим, да и сам набор этих акторов случаен и не предсказуем. В сети коммуникации совершаются в реальном времени, и не завися от пространства и расстояний. Коммуникация в сети, однако, имеет свои особенности. Новые способы коммуникации происходят преимущественно не в форме прямого высказывания, а в виде взаимного наблюдения за сетевой деятельностью. То есть сеть представляет собой новую среду общения, в которой значение непосредственного обмена сообщениями существенно снижается, а значение уникального, привлекающего всеобщее внимание, повышается. Таким образом, для систем важна принадлежность, а для сетей — внимание и критическое отношение к информации. Сама по себе информация имеет ценность преимущественно тогда, когда она притягивает к себе внимание. Но поскольку информации становится много, то нужно уметь не только выбирать главную информацию, но и избегать ненужной информации, чтобы сконцентрироваться на необходимом52.
Сеть — это пространство реализации “хакерской культуры”, способствующей преобразованию сети в особую социальную среду, в которой люди могли бы свободно выражать свои мысли, не опасаясь быть выслеженными. В сети реализуется принцип прозрачности информации, согласно которому доступ к любой информации должен быть открыт для всех.
На принципах сетевого общества построена экономика Финляндии и известной фирмы “Nokia”, где ключевым принципом управления стала “меритократия” — власть умных, когда “людей, обладающих знаниями в той или иной сфере включают в процесс принятия решений независимо от формального статуса этих людей в организации”53.
Жестко организованным системам, системному подходу соответствует иерархическое бюрократическое общество, зачастую подменяющее демократию автократией. Для сетей, сетевого общества как общества знаний характерны свобода, пространство свободного самовыражения, полилогичность общения, свободный выбор того, кто интересен и знает больше в качестве собеседника или друга, что, собственно, присуще постнеклассическим практикам. В этом контексте формируется современная финансовая экономика.
773


Раздел 18
18.3. 	Информационно-сетевые инструменты и технологии развития финансовых институтов
Сегодня глобальные финансовые потоки стали носить финансово-спекулятивный характер. Теоретической базой современного капитализма является экономическая теория монетаризма, которая содействовала системному разрушению локальных хозяйственных систем в странах догоняющего развития. Финансовая глобализация способствовала формированию новой модифицированной форме капитализма — финансово-информационной сетевой экономике, росту “финансовых пузырей” и развитию виртуальных финансовых продуктов, проявляющих “токсический” характер54.
Глобализация вызвала сетевую инсайдеризацию рынка финансовых услуг, вскрыв новые особенности позиционирования компаний в глобальной финансовой системе. Инвестиционно-финансовые компании с помощью спекулятивного капитала активно развивали транснациональные сети, при этом филиальные сетевые структуры были связаны с помощью информационного капитала с центральными офисами, пользуясь единой ресурсной, информационной, консалтинговой базой. Глобализация финансовой сферы усилила неопределенность в деятельности экономических агентов. Особенностью теоретических конструкций финансовой глобализации явилось утверждение, что “недостатки глобального рынка менее пагубны, чем недостатки хозяйственной деятельности государства”55.
Глобализационные процессы способствовали формированию дихотомической экономической системы, в которой национально-локальные государства и фирмы испытывали на себе давление сетевой инсайдеризации финансового капитала, а национальные рынки финансовых услуг оказались элементами организационно-финансового капитала глобального хозяйственного организма. В условиях финансовой глобализации развивалась институционализация новых “правил игры”, стандартов поведения экономических агентов под давлением транснациональных финансовых компаний.
Эволюция современных моделей государственного регулирования свидетельствует о том, что происходит поиск оптимального соотношения хозяйственных свобод и государственного регулирования, а также перераспределение ответственности между государственным и частным секторами. Система выпрямления финансовых потоков и контроля над использованием финансовых ресурсов лежит в основе динамичного развития институционально-сетевой модели национального финансового капитала.
С точки зрения неоклассической теории, акцентирующей внимание на рациональности экономических агентов рынка финансовых услуг, воспринимающей “провалы” рынка как исключения в процессе функционирования экономики, финансовые кризисы являются результатом вмешательства государства или других субъектов в действие рыночных механизмов или “оппортунистического поведения”56.
774


Экономика информационного мира
Сложившиеся до финансового кризиса на уровне отдельных национальных государств стратегии, концепции, финансовые институты не обладали классическими характеристиками, а при переходе на глобальный уровень претерпевали фундаментальные изменения. Современная концепция развития банков и страховых компаний в условиях открытого рынка способствовала втягиванию национальных финансовых операторов в состязание с транснациональным финансовым капиталом, фактически превратилась в борьбу с технологиями глобального финансового капитала с операторами национальных рынков финансовых услуг.
Конкурентные преимущества транснациональных операторов основывались на сетевой стратегии создания дополнительной стоимости из финансовых, материальных и нематериальных активов, тесно связывались с формированием и использованием финансового потенциала российских банков и направлялись, с нашей точки зрения, на расширение объема продаж, увеличение прибыли и сегментацию национального рынка57.
Анализ вектора организационно-финансового развития сетевых технологий доказывает, что в качестве хозяйственного результата сетевого развития глобальных финансовых сетей выступает прямой сетевой эффект финансовой экономики. Возможности коммуникационных технологий позволяют наращивать глобальным игрокам количество сетевых вариантов, поэтому достижение многонаправленного коммуникационного потока между членами глобальной финансово-информационной сетевой системы является одной из специфических целей коммуникационных технологий.
Сетевой эффект на финансовом рынке увеличивается вследствие передачи организационно-финансовых инструментов в интегрированные структуры — банкостраховые группы, финансовые корпорации, создавшие транснациональные сети и влияющие на развитие национальных финансовых институтов и организаций.
Сетевой финансовой корпорации соответствует система стратегических целей, относящихся к желаемому будущему предприятия, опережающих и направляющих вектор институционально-сетевого развития стратегии. Рост является весьма привлекательной стратегией по следующим причинам: инвестиционно-финансовая корпорация более оперативно нивелирует ошибки управления, ускоряет растущий поток доходов, создает запас ресурсов для стратегического маневра58.
Поведенческий подход к оценке финансовых рынков и финансовых корпораций базируется на двух теориях — ограниченного арбитража и настроения инвесторов. На рынках арбитраж реально связан с неопределенностью и риском, так как многие ценные бумаги не имеют идеальных и даже приемлемых субститутов. Даже при наличии подходящих субститутов арбитраж остается рискованным, потому что цены не приводятся быстро к фундаментальной стоимости.
Цены на финансовом рынке могут реагировать на информацию “неправильно”, а также могут зависеть от изменения в спросе, не связанны с инфор¬
775


Раздел 18
мацией о фундаментальной стоимости. Теория ограниченного арбитража показывает, что рынки в течение длительного времени могут оставаться неэффективными, однако она ничего не говорит о форме неэффективности. Теория экономического поведения инвесторов выявляет механизм того, как реально складываются представления экономических агентов рынка финансовых услуг, позволяет определить стоимость ценных бумаг и других финансовых инструментов, а также выявить динамику спроса на производные инструменты. В сочетании с теорией ограниченного арбитража теория экономического поведения позволяет прогнозировать поведение цены и прибыльности ценных бумаг.
Усовершенствованные информационно-сетевые технологии дали возможность транснациональным банкам обрабатывать информацию более оперативно, что, с одной стороны, снизило затраты на обработку чеков, предоставление кредитов и идентификацию кредитных карт, а с другой — способствовало появлению трансцендентных финансовых потоков. Вместе с тем развитие виртуального финансового капитала и новых сетевых технологий затушевывало риски взаимодействия финансовых организаций и их клиентов, увеличивая операционные и кредитные риски банков59.
Сегодня возникла ситуация закрепления ресурсной зависимости национальных хозяйствующих субъектов от транснациональных корпораций, получающих с помощью новых финансовых технологий и инструментов необходимую информацию для развития своих филиальных сетей. Экономические агенты, которые выходят на рынок займа, вступают в финансовые отношения с теми, у кого имеются избыточные фонды на финансовых рынках. Каждый рынок имеет дело с отличающимся в чем-то от других типом финансовых инструментов. Чаще всего отличия заключаются в активах, с которыми происходят торги на рынке, и в условиях и сроках, предполагаемых этими активами платежей.
В отличие от обычных финансовых активов условия выпуска производных инструментов не означают непосредственно обязательств по отношению ни к действительным активам, ни к потокам денежных средств, их образующих. Производные бумаги представляют собой права или обязательства, обращенные на другие ценные бумаги или финансовые активы. Фьючерсы и опционы — это два важных типа производных ценных бумаг, и их рыночная стоимость зависит от того, что происходит с ценами на другие активы. Ценность производной ценной бумаги проистекает из стоимости соответствующего базового финансового инструмента60.
Глобальная неопределенность делает фиктивный капитал особенно чувствительным к кризисным явлениям. Проблема неопределенности представляет собой отдельное направление исследований. На существование данной проблемы первым обратил внимание американский экономист Ф. Найт, который рассматривал неопределенность как вероятность наступления того или иного события. Используя систематическую теорию вероятностей, он вывел следующие виды вероятностей: 1) априорная вероятность — абсолютно одно¬
776


Экономика информационного мира
родная классификация случаев, по сути своей идентичных; 2) статическая вероятность — эмпирическая оценка частоты проявления связи между утверждениями; при этом рассматриваются изменчивые комбинации одинаково вероятных альтернатив; 3) оценка ситуации — характерная особенность данного типа неопределенности состоит в том, что здесь не существует никакого обоснованного критерия для классификации случаев61.
^ Появление “постэкономической” системы ценностей было обусловлено ^ рядом причин: во-первых, изменением характера производства, основанного на технологическом прогрессе, что позволило человеку удовлетворять материальные потребности достаточно просто и за счет достаточно непродолжительного рабочего времени. Вследствие этого само по себе материальное благополучие утрачивает свою значимость, а на первый план выходят такие проблемы, как необходимость сочетать безопасность и свободу, справедливость и ответственность. Во-вторых, превращением науки и знания в производительную силу, что делает очевидной корреляцию между образованием и достатком и повышает социальный статус их носителей. Это, в свою очередь, изменяет отношение человека к информации, в сторону которой смещается потребление, что стимулирует генерацию новых знаний. Благодаря этому потребление превращается в “элемент производства ", а отношение человека к самому себе и другим людям влияет, наряду с информацией и знанием, на экономический прогресс. Своеобразие этого периода составляет верховенство индивидуального начала над всеобщим, психологии над идеологией, связи над политизацией, многообразия над одинаковостью, разрешительного над принудительным.
Костина А.В. Национальная культура — этническая культура — массовая культура: баланс интересов в современном обществе / А.В. Костина. — М. : Книжный дом “ЛИБРИКОМ”, 2009. -С. 17.
V J
Первый тип вероятности редко встречается в бизнесе, второй наиболее типичен для деловой сферы. Первый тип поддается однозначному измерению, для измерения второго требуются субъективные оценки. Третьему типу вероятности Ф. Найт уделил особое внимание в связи с тем, что модель экономического поведения на финансовом рынке плохо коррелировалась с выводами, достигнутыми путем всестороннего анализа и точного измерения. Они главным образом основаны на подсознательных импульсах, то есть принципиально не измеримы. Чтобы сохранить различие между измеримой и неизмеримой неопределенностью, Ф. Найт предложил использовать термин “риск”. В случае, когда распределение результатов в группе известно (что достигается путем априорных вычислений или изучения статистики предшествующего опыта), можно говорить о риске. Понятие “неопределенность” в данном случае означает ситуацию, когда такая возможность отсутствует62.
В современных учебниках неопределенность трактуется как положение, связанное с отсутствием, неполнотой, недостаточностью и асимметрией ин¬
777


Раздел 18
формации об объекте, процессе, явлении, по которому принимается решение, а также с ограниченными способностями человека в сборе и переработке информации, с постоянной изменчивостью этой информации63.
В условиях финансовой глобализации возникает экономическая среда фирм и предприятий, влияющих на нее. У экономических агентов, собственников и менеджеров отмечается неуверенность при разработке стратегии развития компании, формируется система экономического поведения, зависящая от действия финансовых институтов.
В условиях информационной асимметрии акторы не могут оценить весь спектр существующего потока информации, поэтому используют информационные потоки по мере необходимости для принятия решений относительно того или иного объекта, явления или области исследования. Соответственно, принятые управленческие решения оказываются подверженными влиянию факторов неопределенности и риска, что формирует модель неконтрактного поведения менеджеров, проявляющуюся, в свою очередь, в систематическом нарушении договорных обязательств64.
Таким образом, на основе финансовых инструментов реальная экономика в условиях финансовой глобализации замещается виртуальной экономикой, которая способствует трансформации роли финансового капитала. Финансовые потоки, обслуживающие силу развития экономики, приобретают виртуальный характер. Каким же образом подобная ситуация сказывается на поведении и деятельности человека?
18.4. 	Активы человека в информационной экономике
Специфика научного знания, которое в условиях научно-технической революции, перехода экономики от индустриальной ступени развития к информационному обществу становится одним из ведущих факторов производства, заключается в том, что по многим параметрам оно представляет собой общественное благо. Определяющим для категории общественных (публичных) благ является их неисключаемость и неконкурентность. Исключаемым называется такое благо, которое можно исключить из использования всеми индивидуумами, кроме данного, присвоившего и заплатившего за него установленную цену. Если же исключение использования блага другими лицами, в силу значительных внешних потребительских эффектов, не возможно, то такое благо является неисключаемым. Экстерналии здесь проявляются в том, что доступ к потреблению оказывается открытым любому экономическому агенту, независимо от того, внес он вклад в производство данного блага или нет65.
Конкурентным благом считается продукт или услуга, которые физически не могут быть потреблены одновременно несколькими экономическими агентами. Если же потребление блага одним экономическим агентом не будет означать невозможность его использования другими (причем такое использование
778


Экономика информационного мира
не будет сопряжено с дополнительными затратами), то это благо будет неконкурентным при потреблении. Неконкурентность исходит из неделимости данного блага в потреблении. Итак, частное благо — это конкурентное исключаемое благо, а общественное, наоборот, — неконкурентное и неисключаемое. Поскольку, оставаясь членом определенного социума, никто не может избежать обладания общественным благом, отношения по поводу его воспроизводства предполагают общественную собственность66.
Индивидуум, обладающий информацией, не теряет ее при передаче другим людям. Это создает почву, на которой формируются характеристики неотчуждаемости фундаментальных составляющих знания. Особенностью знания является то, что “даже будучи проданным, оно остается также и у своего производителя”67; “приобретение мною некоего объема знаний никоим образом не уменьшает вашей способности приобрести столько же”68. Вместе с тем за счет ценового механизма нельзя полностью закрепить права на научное знание за одним лицом, ведь издержки исключения из потребления остальных экономических агентов запредельно высоки — в случае потребления этого блага другие лица также получают возможность ним воспользоваться. Поэтому к числу важнейших характеристик информации можно отнести неисключаемость из ее потребления отдельного члена общества.
Научное знание, как правило, потребляется не отдельным индивидуумом; оно предполагает совместное пользование обширной группой потребителей. Фундаментальную роль в социально-экономическом развитии играют диффузные процессы в информационной и инновационной среде. Кроме того, знания не ликвидируются и не убывают в процессе потребления, а продолжают существовать после использования данным конкретным экономическим агентом. В производстве информации преобладающее значение имеют капитальные затраты по отношению к текущим. Расходы на тиражирование, на каждый дополнительный экземпляр данного информационного продукта после его разработки могут быть ничтожно малы. Более того, приобретенная кем-то информация может быть впоследствии переуступлена третьим лицам практически без каких-либо затрат. Отсюда возникает неконкурентный характер знаний и информации. Следовательно, будучи неконкурентным и неисключаемым, научное знание является общественным благом69.
Однако наряду с неисключаемыми существуют исключаемые компоненты информации. Это навыки и умения в качестве составляющих человеческих активов, а также материализованная информация в виде компонентов вещественных фондов. В свою очередь, первые являются неотчуждаемыми, тогда как последние могут быть переданы владельцем контрагентам. Отчуждаемые, исключаемые составляющие информации могут рассматриваться в качестве рыночных активов, в то время как неисключаемые (в число которых входят общекультурные сведения, фундаментальные научные знания, технические концепции, теории и модели) сопряжены с невозможностью ограничения круга их пользователей; они относятся к сфере свободного доступа, что позволяет рассматривать их как общественное благо.
779


Раздел 18
Напротив, высокие издержки передачи препятствуют реализации общественно значимой стоимости информации как специфического актива человеческого капитала. С общественной точки зрения, может наблюдаться не только недоинвестирование в информацию из-за неисключаемого характера данного блага, но и, наоборот, избыток капиталовложений в данной сфере, если режим частной собственности и коммерческой тайны подталкивает отдельные фирмы к дублированию производства аналогичной информационной продукции и препятствует более эффективному распределению ресурсов в целом по экономике. В области наукоемких разработок отношения частной собственности наталкиваются на фундаментальные ограничения объективного характера70.
Если анализировать трансформационные процессы не только в узком, локальном, но и в широком, глобальном контексте цивилизационных изменений, то становится возможно оценивать процессы размывания прав собственности не только в негативных, но и, напротив, в позитивных тонах. Данные процессы сопряжены как с отрицательными экстерналиями, так и с положительными внешними эффектами, причем прямые и побочные, косвенные выгоды способны перевесить издержки как для стран — “локомотивов” мировой экономики, так и для “догоняющих” хозяйственных систем. В частности, уже в XX в. стали очевидны колоссальные позитивные экономические эффекты, способствующие повышению отдачи от всего народнохозяйственного комплекса, которые сопутствуют процессам создания нового знания71.
Интернет является лишь одним из разносторонних проявлений сетевых внешних эффектов, присущих информационной экономике и генерирующих возрастающую отдачу от масштабов хозяйственной деятельности. Энергетические, транспортные, коммуникационные, компьютерные, потребительские, технологические, организационные и финансовые сети “сливаются друг с другом, образуя метасеть капитала <...> на глобальном уровне”72. Современные высокотехнологичные компании, обладая небольшим объемом физического капитала, но являясь носителями специфических, особо значимых нематериальных активов, в том числе ключевой воспроизводящей информации, выстраивают в соответствии с ней сети внешних промышленно-сбытовых структур, формируя своеобразные кооперативные “сообщества добавленной стоимости”, в ходе динамичного взаимодействия между которыми складываются новые хозяйственные образования — метарынки, представляющие собой структурные компоненты метакапиталистической экономики73. Господство децентрализованных структур производства и управления, богатства и власти, идеологии и культуры приводит к тому, что сетевая структура общества, понимаемая как “комплекс взаимосвязанных узлов”, формирующий поле социально-экономических взаимоотношений, окутывающий их подобно паутине, становится доминирующей в гиперпространстве потоков информации и капитала74.
Развитие глобальной информационной инфраструктуры влечет за собой фундаментальные изменения в структуре общественного воспроизводства. Ди¬
780


Экономика информационного мира
намика информационно-технологических преобразований означает радикальное снижение трансакционных издержек, в настоящее время составляющих важнейшую часть экономических затрат. При этом наблюдаются проявления нового этапа международной кооперации, интеграции и интернационализации мирового хозяйства как важнейших особенностей современных глобальных трансформационных процессов. Процессы обмена технологиями, распространение которых было прежде ограничено государственными рамками, на современном этапе переступили национальные границы. Международные кооперационные и интеграционные связи находятся в неразрывном единстве с феноменом возрастающей отдачи от масштаба производства, что также привносит в хозяйственную практику положительные внешние эффекты в различных их проявлениях.
Одной из наиболее существенных особенностей большинства виртуальных реальностей является их функционирование в качестве реальностей потребления, где субъект культуры превращается в объект аддиктивного поведения, если понимать аддикцию как отторжение реальности и принятие программы реализации биологизированных потребностей в качестве основной матрицы жизнедеятельности. Здесь отмеченная Э. Фроммом зависимость человека от потребления, от вещей, им приобретенных, получает новое подтверждение в образе виртуала, становящегося рабом неизведанных ощущений, необычайного чувства свободы и самой альтернативной реальности, более приемлемой для него, чем материальный мир. Негативное влияние компьютерной виртуальной реальности на человека выражается в переосмыслении им базовых человеческих ценностей — здоровья, счастья, мира, любви, наконец, самой жизни. Человек привыкает ко множественности, альтернативности ситуаций, отсутствию ограничений, налагаемых физической реальностью. Эффект “перезагрузки” естественным следствием имеет уменьшение ответственности за принятые решения, девальвацию объектов и субъектов окружающей реальности, инструментальность общения, обесценивание жизни.
V
Костина А.В. Массовая культура как феномен постиндустриального общества / А.В. Костина. — М. : Изд-во ЯКИ, 2008. -С. 241.
Процессы социально-экономической трансформации, присущи практически всем типам современных экономических систем, обусловливают неполноту спецификации правомочий в различных областях народнохозяйственного комплекса и особенно на стыке национальной и глобальной экономики. Трансформирующаяся экономическая среда с размытостью, нечеткой спецификацией прав собственности зачастую оказывается идеальной питательной средой для инновационного рывка, революционных научно-технологических сдвигов, ускоряющих развитие мирового хозяйства и глобального социума. Эти процессы играют роль резонатора для влияния, оказываемого человеческим капиталом, усиливая диверсификацию отношений и размывание прав собственности.
781


Раздел 18
Нечеткая спецификация правомочий как следствие дифференциации и диверсификации отношений по поводу воспроизводства человеческого капитала служит важнейшим проявлением и одновременно принципиально значимым источником социально-экономических экстерналий. Отношения по поводу воспроизводства человеческого капитала не совсем вписываются в существующие системы прав собственности. Это оказывает разностороннее как прямое, так и побочное, косвенное воздействие на систему общественного воспроизводства в целом, что за счет эффекта “обратной связи” отражается и на своем источнике — человеческом капитале. Нечеткая спецификация прав, дифференциация и диверсификация отношений собственности (в особенности по поводу человеческого капитала) может приводить не только к отрицательному, но даже в большей степени — к положительному прямому и побочному воздействию на ход общественного воспроизводства75.
Экономическая трансформация, рассматриваемая в широком смысле и глобальном контексте как процессы перехода к новому состоянию мирового социума, когда особую значимость приобретает информационный и человеческий факторы, сопровождается многочисленными синергетическими внешними эффектами, индуцирующими возрастающую отдачу от масштаба общественного производства.
18.5. 	Информационная экономика и электронный рынок
Глобализация мировой экономики тесно переплетается с сетевой информатизацией общества и коммерциализацией всемирного киберпространства, инструментально представленного глобальной сетью Интернет. Начиная с середины 1990-х годов, интенсивность подобной коммерциализации резко возросла и привела к формированию в развитых странах массового электронного рынка (е-соттегсе) и базирующейся на нем “новой экономики”. Сегодня они стали важнейшими атрибутами информационного общества и формируют новую философию всего экономического пространства этого общества.
С одной стороны, экономика постмодерна отражает бизнес-приоритеты эпохи потребителя76, пришедшей на смену эпохам массового производства и качества, а с другой — предстает как инновационная экономика77, товары которой создаются на пересечении различных сфер науки и техники. Электронный рынок и “новая экономика” органично входят в структуру современного общества, выступая в качестве инструментальной информационной поддержки этой структуры в виде Интернет-ориентированных программ соответствующей деятельности, то есть web-практик. Иными словами, оба рассматриваемых явления представляют собой комплекс web-практик независимо от присваиваемых этим практикам названий — фирма, компания, электронный офис, система управления и т. д. Подобные названия, равно как и сами терми¬
782


Экономика информационного мира
ны “электронный рынок” и “новая экономика”, служат целям манипуляции психологией агентов рынка.
Понятие информационного (постиндустриального) общества складывалось на рубеже 1960—1970-х годов в соответствии с логикой просвещенческого гуманизма. Данная логика подразумевала, что наиболее перспективны вложения в человеческий капитал. Однако тридцать лет спустя наблюдается некорректная подмена терминов: под информационной экономикой подразумевают экономику биржевых игр и спекуляций, в которой всевозможные манипуляции с курсами валют и кредитных бумаг дают на порядок большую прибыль, чем в сфере реальной деятельности. Подмена содержания термина свидетельствует об инволюции постиндустриального общества, о переходе его от продуктивной деятельности к экономике глобальных перераспределений в виртуальном мире78.
Сегодня экономическое пространство глобализуется, а политическое остается локальным. Формой снятия этого противоречия служат регионализация экономического пространства и “блочное строительство”, но это уже игра по другим правилам. Параллельно происходит инновационная кластеризация экономического пространства развитых стран при активной регулирующей роли государства79. При этом как глобализация, так и кластеризация выступают в качестве новых форм мирового разделения труда, минимизирующих трансформационные и трансакционные издержки.
Отметим, что цивилизационный подход дополняется и усиливается “кибернетической” моделью глобализации. В данной ситуации игнорируется синергетическая модель глобального мироустройства, связанная с самоорганизацией общества, когда активно генерируются горизонтальные связи различного уровня и профиля, способствующие глобализации снизу. Кибернетическая модель на основе вертикального управления соответствует однополярному миру и, согласно принципу “необходимого разнообразия” У. Эшби, создает императив снижения меры разнообразия управляемых объектов (особенно на периферии), их упрощения, усиления инволюционных процессов и стремления к вестернизации. Все это обосновывается логикой рационального дискурса, включая всепроникающий рыночный отбор. При этом естественные духовные устои общества заменяются искусственными, технологическими, что на личностном уровне устанавливает атомистическую свободу опустошенности.
Итак, в качестве основных императивов постмодернистской глобализации электронный рынок и “новую экономику” можно рассматривать двояко:
1) 	как новый эффективный логистический инструмент, адекватный эре потребителя и позволяющий существенно снизить трансакционные издержки, особенно издержки взаимодействия;
2) как инструментальную систему, управляющее воздействие которой усиливает в основном кибернетические императивы глобализации и способствует сетевому закабалению человека и мировой экономики в цивилизационном плане80.
783


Раздел 18
Генеалогия новых цифровых технологий, информационного общества и медиарефлексии идут бок о бок. Здесь проявляется общая закономерность: средства становятся целью, и наоборот: вначале средства массовой информации захватывают внимание человека, предоставляя ему информацию и удовольствие от новизны, становятся местом работы, сообщают с другим, а затем, информируя обо всем и всех, поглощают его целиком... Предметом медиафилософии, таким образом, является медиареальность, заданная новыми технологиями и включающая человека как условия, средства и цели коммуникации. Медиафилософия использует предметы, которые прежде относились к сфере частных интересов философии науки и техники, социологии, политологии, эстетики и теории искусства, истории и теории коммуникаций. Она рассматривает их под углом зрения воздействия результатов высоких технологий, науки и техники, т. е. медиальности, на человека. Иными словами, она продумывает ситуацию воздействия средств массовых коммуникаций на человека, на его картину мира, мировоззрение, способ идентификации, на его тело и чувства; она заостряет вопрос, как возможно существование человека в ситуации всевозрастающего потока соблазняющей, увлекающей и, неизбежно, поглощающей его медиареальности.
Савчук В.В. Философия эпохи новых медиа / В.В. Савчук //
Вопросы философии. — 2012. — № 10. — С. 40.
Термин “e-commerce” можно считать уже устоявшимся, применяемым к web-практикам оптовой и розничной торговли. При этом торговля с использованием таких практик именуется онлайновой, а без использования — оффлайновой. Термин “новая экономика” употребляется в двух значениях. Во-первых, этим термином обозначается группа компаний, фигурирующая на электронном рынке и имеющая в своем активе лишь web-практики и иногда склады. В ту же группу обычно включают компании, производящие само программное наполнение web-практик (информационные компании). Компании, относящиеся к указанной группе, принадлежат к классу высокотехнологичных, их акции обычно котируются в электронной торговой системе NASDAQ. Данная классификация носит условный и достаточно спорный характер, так как доля интеллектуальной ренты в продукции этих компаний невелика, здесь скорее присутствует монопольная и информационная рента. Условность классификации предопределена смешением понятий “знание” и “информация”. Во-вторых, термин “новая экономика” используется для обозначения web-практик, применяемых для реструктуризации и модернизации компаний “старой экономики” (сектор материального производства). Обычно такие практики подразделяются на бэк-офис (back-office) — все, что связано с управлением внутри самой компании, и фронт-офис (front-office) — взаимодействие с внешней средой, то есть с клиентами различного уровня и с потребителями. Часто сами компании, прошедшие web-модернизацию, также относятся к “новой экономике” в отличие от “старой”, где действуют компании, не прошедшие подобной модернизации.
784


Экономика информационного мира
Реальное состояние мировой экономики и, в частности, реальная динамика электронного рынка показывает, что на основе всемирного инфопространства уже образовалось игровое поле для новой электронной коммерции. Она становится важнейшей составляющей и настоящей idee fixe мировой экономики по следующим причинам: всемирное киберпространство — совершенно новая и еще слабо освоенная среда коммерции, позволяющая реализовывать такие виртуальные модели хозяйственной деятельности, которые не мыслимы в других условиях; Интернет повсеместно становится нормой деловой жизни; уменьшаются трансакционные издержки; появляется возможность “работать” напрямую с потребителем в интерактивном режиме без посредников; возникает возможность формирования в реальном масштабе времени любых конфигураций изделий, соответствующих элитарному спросу; появились даже специфические термины для обозначения подобных изделий, например браузерный ^программированный) компьютер или автомобиль; коммерческая деятельность быстро распространяется на весь мир без существенных издержек взаимодействия; упрощаются дистрибуция, взаимоотношения с поставщиками, маркетинг, рекрутинг и консалтинг; рождаются специфически сетевые направления коммерции например рекламные супермаркеты; факторы пространства и времени перестают иметь значение в коммерции; услуги предоставляются в онлайновом режиме; ведется “игра наоборот” — аукцион на понижение; условия взаимодействия для всех одинаковы: новые небольшие и агрессивные компании могут на равных конкурировать с крупными, хорошо известными81.
В мировом информационном пространстве (информационном мире) в виде web-практик разного наполнения присутствуют уже весь инструментарий коммерции и вся ее инфраструктура — банки, склады, коммуникации, ярмарки, выставки, магазины, правовые институты, страховые компании. Возможности интерактивного взаимодействия снимают противоречие “производитель — потребитель” и превращают в реальность элитарные запросы современного потребителя. Такое взаимодействие позволяет применить индивидуальный подход к каждому потребителю, то есть без увеличения затрат на обслуживание потребителя предоставляет ему дополнительные виды сервиса.
В маркетинге реального мира учитывается тот факт, что человек не может “раздваиваться”, он заключен в определенные рамки пространства-времени, и поэтому товары и услуги ему фактически навязываются в определенных точках пространственно-временного континуума. Такой способ продвижения товаров называют push-marketing. В виртуальном мире практически одновременно доступна вся мировая торговля. Поэтому формируется новый тип маркетинга — pull-marketing*2, когда потребитель ненавязчиво затягивается в виртуальный рынок и провоцируется на покупку. Подобный способ маркетинга иногда называют эмпирическим маркетингом.
Масс-медиа электронного рынка являются удобным и благоприятным пространством для эффективной рекламы, что обусловлено следующими факторами: аудитория Интернета — платежеспособные люди активного возраста, что
785


Раздел 18
именно и нужно рекламодателю; технологии сети позволяют отслеживать эффективность рекламной кампании, то есть оценить, сколько людей увидело рекламу и какая их доля заинтересовалась подробным содержанием рекламного объявления; сетевые технологии дают возможность направлять рекламу только в адрес интересующих рекламодателя потребителей и в определенное время; баннеры83 занимают в среднем 10 % площади экрана монитора, и пользователи относятся к такой рекламе снисходительно — она не раздражает; осуществляется интерактивный маркетинг, когда контакт с потребителем не сопровождается разрывом во времени, получает широкую инструментальную поддержку, особенно учитывая низкую стоимость единицы такого контакта; реклама в сети дешевая, показать баннер тысяче человек стоит 10—12 долларов.
Широкое распространение на электронном рынке получает многоуровневый (multilevel), или сетевой маркетинг (MLM). По принципу MLM в сети торгуют не материальными товарами и даже не информацией, а вниманием пользователей. MLM строится по принципу финансовой “пирамиды”. Рекламодатель платит за число показов. Компания-рекламист оплачивает пользователям сети просмотр рекламы. Последние привлекают своих знакомых, знакомые — своих знакомых и т. д.; вследствие этого образуется маркетинговая “пирамида”. Принцип такой же “пирамиды” используется для организации сетевой торговли, которая обычно совмещается с маркетинговой “пирамидой84”. Большое значение для сетевого маркетинга и онлайновой торговли приобретают сетевые сообщества (комьюнити), которые либо самоорганизовываются через онлайновое знакомство пользователей по интересам, либо специально организовываются маркетологами ведущих стран.
Исследуя этот аспект современной экономики, постмодернисты разграничили потребности человека на социально опосредованные (needs), где индивид выступает как член социума и демонстрирует социально значимое поведение, и индивидуально опосредованные (wants), определяемые исключительно субъективными устремлениями к собственной реализации в потреблении. Удовлетворение индивидуально опосредованных потребностей сопровождается возникновением новых ценностей — сердечности, доверительности, искренности, обаяния личности, то есть ценностей “индивидуалистическо-демократических”. Экономическое изобилие и эра потребления продолжают проявляться как фактор персонализации и повышения ответственности людей, принуждая их к постоянному видоизменению своей жизни. Цель такого потребления — не только гедонизм, но и информация, интерес — не только к наслаждению жизнью, но и к внутреннему обновлению, а результат — появление информированного и наделенного ответственностью индивида, постоянного собственного "диспетчера".
V
Костина А.В. Национальная культура — этническая культура — массовая культура: баланс интересов в современном обществе / А.В. Костина. — М. : Книжный дом “ЛИБРИКОМ”, 2009. -С. 16.
786


Экономика информационного мира
Развитие электронной торговли базируется на персонализации модели поведения покупателя в сети (подбор продуктов, услуг, содержания и оформления сайта), что достигается интеллектуализацией электронного рынка (e-intelligence) посредством интерактивного взаимодействия с покупателем в рамках всех циклов бизнес-процесса. Именно из-за отсутствия e-intelligence в 2000 г. в Европе обанкротился ряд сетевых супермаркетов.
На электронном рынке сложилось два основных формата взаимодействий, обеспечиваемых все более совершенными web-практиками, — В2В (business-to- business) межфирменной оптовой торговли и В2С (business-to-consumers) розничной торговли, которые находятся в русле традиционной межфирменной торговли и не встречают психологического барьера. Кроме рассмотренных форматов, рынок уже пытается взять на вооружение формат P2P (profit-to- profit или peer-to-peer), появившийся в медиа-секторе Интернета под названием “пиринг”. С одной стороны, этот формат обеспечивает возможность “работы” на данного пользователя вычислительной мощности любой части сети (вплоть до всей сети), то есть в принципе представляет собой некий “информационный коммунизм”, (ним, например, уже пользуются для создания сложных криптографических программ). С другой стороны, через данный формат распространяется компьютерное “пиратство”85, в первую очередь нарушаются права звукозаписывающих компаний (например, прямой обмен mp3 — музыкальными файлами).
На электронном рынке широкое распространение получают также вендор- ные услуги — лизинг программного обеспечения. Эти услуги предоставляются компаниями-вендорами, часто называемыми ASP-компаниями (Application Service Provider). В связи с развитием вендоров вырисовывается структура информационного общества ближайшего будущего: оно становится трехслойным. В первом слое (подобно электростанциям) находятся генераторы и хранилища информационных ресурсов. Во втором (подобно ЛЭП) — Интернет с его инфраструктурой. В третьем — клиентские устройства, все что можно “воткнуть” в интернет-розетку.
Электронная коммерция меняет функции логистики, которая становится фактором номер один, определяющим конкурентоспособность в торговле. Поставки из вспомогательной функции превращаются в основную сферу компетенции компании. Их скорость, качество и способность реагировать на запросы, а также послепродажное обслуживание формируют новый брэнд компании и ее конкурентный рейтинг.
Железные дороги в свое время покорили пространство, изменили все хозяйство и рабочую силу государств, мышление человечества, расширив его горизонты и ментальную географию. Электронная коммерция ликвидирует пространство. Заказчик не желает знать, где находится продавец, а продавцу безразлично, откуда поступают заказы на его товар. Если предметом покупки является электронная информация (ПО, сделка на фондовом рынке), то проблем с ее поставкой нет. Товар в этом случае существует лишь юридически, а не физически. С поставкой таких товаров, как книги, тоже нет проблем —
787


Раздел 18
справляется почта. Однако автомобиль не перешлешь по электронной почте или почтовой посылкой. Все послепродажное обслуживание даже такого абстрактного товара, как банковский кредит, должно происходить в месте пребывания покупателя. В электронной коммерции имеет место временное и пространственное разделение актов продажи и покупки. Продажа завершается после получения и оплаты заказа. Покупка завершается после доставки заказа удовлетворенному покупателю, то есть возникает противоречие — продажа требует централизации, а поставка должна быть максимально децентрализована.
Е-соттегсе разделяет также производство и продажу. Роль производства здесь начинает выполнять снабжение. Пример наиболее успешных фирм показывает, что сила электронной торговли заключается в предложении товаров самых разнообразных марок, то есть лозунг “Продаем то, что производим”, заменяется на “Продаем то, что можем поставить”. Поэтому логистика электронной коммерции требует принципиально новой организации работ, иного мышления, иного менеджмента и критериев выполнения работ86.
Weö-технологии осуществляют переворот на оптовых финансовых рынках, образуя глобальный электронный финансовый рынок, на котором любое обеспечение, выраженное в любой валюте, теоретически может являться предметом сделки где угодно и когда угодно, а расчеты по этой сделке будут осуществлены немедленно. Однако мир пока не готов к такому рынку из-за национальных систем регулирования, существующей структуры самих финансовых рынков и конкурирующих интересов различных “игроков”. Тем не менее, наблюдается своеобразная конвергенция финансовых рынков, а различия между специфическими видами институтов — коммерческим и инвестиционным банками, фондовым брокером и биржевым маклером, страховщиком и управляющим фондом — стираются. Web-технологии позволяют пользователям финансовых услуг обходиться без посредничества банков — появляются первые признаки дезинтермедиации процесса реализации банковских продуктов.
Важнейшим фактором, определяющим философию экономики информационного мира, следует считать конвергенцию электронной и традиционной коммерции. Хорошо известные торговые брэнды почувствовали вкус к онлайновой торговле и превращают ее в дополнительный канал своей деятельности в формате как В2В, так и В2С. При этом привыкший к известным брэндам потребитель легко преодолевает психологический барьер. Указанная конвергенция неизбежно влечет за собой модернизацию управления и структуры традиционных торговых фирм — их бэк- и фронт-офисов. Данная модернизация ведет к изменению структуры и культуры всего мирового рынка — он становится сетевым, а его агенты превращаются в части единой электронной хозяйственной экосистемы.
По сути, “информационная (новая) экономика” является полной взаимной интеграцией систем бэк-офиса и фронт-офиса на основе web-практик. Компании, прошедшие в своем развитии эру качества, обычно уже имеют бэк-офис и элементы фронт-офиса как отдельные системы. При этом бэк-офис следует по¬
788


Экономика информационного мира
нимать расширенно, как систему, включающую гибкое производственное планирование и управление основными фондами.
В традиционной экономике компания, производя добавочную стоимость, помимо осязаемых ресурсов (труд, сырье и т. д.), использует и неосязаемые (поиск и обмен информацией, мониторинг действий конкурентов и т. д.), то есть несет расходы на взаимодействие, которые достигают 50—60 % общих издержек. Стремление снизить эти расходы стимулирует формирование жестко связанных вертикально-интегрированных ФПГ и холдингов. Защищаясь от конкурентов, компании стремятся повысить их расходы на взаимодействие, вследствие чего осложняются барьеры вхождения на рынки, делая практически замкнутыми освоенные ниши рыночного пространства. Таким же образом экономика страны закрывается от экспансии внешнего капитала (например, Япония).
Практики “информационной экономики” дают возможность в несколько раз уменьшить расходы на взаимодействие. Позиционируя себя в “информационной (новой) экономике”, компания очищается от всего лишнего, оставляя за собой только главное, определяющее. Подобная реструктуризация сопровождается разрывом жестких вертикальных связей и происходит обычно в четыре этапа. На первом этапе web-практики используются только в качестве дополнительного маркетингового канала. Дело ограничивается созданием сайта и базы данных клиентов. Принципиальных изменений ни в поведении компании, ни в ее структуре на этом этапе не происходит. Но и снижение затрат на взаимодействие невелико.
Прогрессирующая компьютеризация (или, более правильно, информа- '
циолизация) общества не означает также деперсонализации человеческих отношений... Люди по-прежнему будут страдать, плакать, смеяться, находить удовольствие в общении друг с другом, играть — только они начнут делать все это в ином контексте.
Энергетика, технологии и средства информации Третьей волны ускоряют революционные изменения в работе человека... Предприятия Третьей волны требуют меньших затрат энергии и небольшого количества компонентов, дают меньше отходов и нуждаются в высокоразвитом технологическом обеспечении. Самое важное, что оборудованием станут в основном не рабочие, а сами потребители — на расстоянии.
Тоффлер Э. Третья волна / Э. Тоффлер. — М. : ООО “Изд-во ACT”, 2002. - С. 561—562.
V J
На втором этапе web-практики превращаются уже в инструмент бизнеса, связывая бизнес-процессы трех ключевых фигур — рынка-поставщика, самой компании и потребителя. Потребитель при наличии такой цепи может управлять складом поставщика и формировать заказ производству. Эта цепь бизнес- процесса резко снижает затраты на взаимодействие, а соответственно, и общие
789


Раздел 18
издержки (на 20—30 %). На третьем этапе определяются основные и неосновные функции компании, при этом последние передаются на аутсорсинг другим специализированным компаниям. Три основных бизнес-функции компания никогда не должна отдавать: разработку продукта (know-how), прямое общение с клиентом (продажи) и обслуживание клиента. Все остальное — логистику, маркетинг, производство с его логистикой, даже управление финансами — компания может передать на аутсорсинг и потреблять в качестве услуг. Таким образом, происходит переход от модели компании, которой принадлежат все основные функции, к модели виртуальной компании, занимающейся только стратегией взаимоотношений с клиентами и развитием продукта. Подобная модель приводит к усилению конкуренции на мировом рынке чистых knowhow и владеющих ними брэндов — рынок в буквальном смысле превращается в институт открытия информации и ожиданий. Более того, рынок и управление становятся взаимодополняющими механизмами инновационного процесса. Движущей силой на этом рынке выступает транснациональный класс — профессиональная “аристократия”, творческая и управленческая элита нового поколения, генерирующая знания87.
На третьем этапе в основном завершается взаимная интеграция бэк-офиса и фронт-офиса. Далее этот процесс лишь углубляется и совершенствуется. Для традиционных компаний последовательное прохождение описанных трех этапов — естественный путь в пространство “новой экономики”. Специально создаваемые Интернет-компании обычно сразу попадают на третий этап.
На четвертом этапе в цепи добавления стоимости включаются уже отдельные “модули” компаний, содержащие know-how. При этом конфигурацию такого элитарного продукта формирует не производитель, а заказчик. Комбинация модулей в виртуальную компанию отвечает текущему моменту, сиюминутным запросам потребителя, а сама компания становится виртуальной во времени. Четвертый этап относится скорее к сугубо элитарному сектору экономики и не воспринимается как обязательный для всей “информационной (новой) экономики”.
На рынках “новой экономики” наблюдается отход от традиционного маркетинга, основанного на изучении запросов нескольких статично определенных групп потребителей. Компании получают возможность персонализировать предлагаемые продукты и услуги, так как теперь они, а не посредник владеют полной информацией о клиенте и могут эффективно использовать каналы прямых продаж (В2С), сокращая издержки и стоимость товара для конечного пользователя.
В последнее десятилетие наблюдается явная тенденция выхода “новой экономики” из “детского” возраста. По мере спада модного “флера” и революционного пафоса становится очевидным содержание действительно эволюционной составляющей web-практик. Разорились и ушли из рынка компании-симуля- кры88 (многочисленные dot-com'ы), пустые программы, лишенные бизнес-содержания, за которыми нет реального потребителя и которые в основном относились к медиа-сфере. Все технологические информационные компании
790


Экономика информационного мира
устояли. Начался рост курсов акций Интернет-компаний89. Теперь это уже освоенная ниша рынка со своими инновациями и брендами.
Эволюционная составляющая web-практик с успехом внедряется компаниями “старой” традиционной экономики, инкорпорируется в их электронные системы управления. В этом плане происходит конвергенция “новой” (информационной) и “старой” экономик и постепенно, преодолев истерию “шалостей” на рынке, вся мировая экономика становится Интернет-экономикой. Появляются перспективы относительно того, что все компании станут интернетовскими или не будут компаниями вообще.
“Информационная (новая) экономика” меняет стратегию корпоративного строительства. Корпоративная эгалитарность, неэффективность инвестиционной и инновационной политики и безальтернативность вертикальных связей делают неконкурентоспособными физически жестко интегрированные структуры компаний, которые в период модерна выступали фактором повышения конкурентоспособности. Происходят физическая децентрализация корпоративных структур и переход на уровень виртуальных корпораций. Компания концентрируется на профилирующей деятельности, уменьшается диверсификация. Виртуальная структура позволяет модулю, обладающему брэндом и формирующему товар, сосредоточить все ресурсы, особенно инновационные, на профильной области деятельности и, соответственно, повысить конкурентоспособность брэнда. Процессы слияний и поглощений также идут по линии повышения уровня профильности, что находит отражение в понижении рыночной стоимости и рейтинга диверсифицированных холдингов90. Интересно отметить, что древний спор об оптимальной структуре хозяйства вновь разрешается в пользу отраслевой структуры. Таким же образом происходит и мезо- структуризация экономических кластеров.
“Информационная (новая) экономика” и сетевой глобальный мировой рынок базируются на использовании сети Интернет, которая по своей культуре и движущим силам имеет американское происхождение (90 % программного web-обеспечения производится в США). Американские методы ведения бизнеса стали общемировыми. Например, область рекламных и маркетинговых услуг (1 трлн долл, в год) на две трети контролируется фирмами США. У системы контроля в ТНК американские корни. Американские корпорации (фактически ТНК) неограниченно используют экономическую мощь и относительную однородность американского рынка для проталкивания своих товаров и услуг по всему миру, то есть на мировом рынке действует американский стандарт и господствуют в основном американские брэнды.
Фондовые котировки в США намного выше, чем в Европе, что дает возможность компаниям, включенным в американские котировочные списки, получить акционерный капитал с меньшими затратами.
Развитие информационных технологий и глобальной сети Интернет, возникновение электронных рынков и новых бизнес-моделей, взлет котировок акций интернет-компаний заставляют учитывать необычные свойства электронных рынков. Постулат о том, что электронные рынки более эффективны
791


Раздел 18
по сравнению с традиционными, практически не подвергается сомнению, хотя эмпирические исследования электронных рынков показывают, что далеко не все виртуальные рынки обладают преимуществами перед реальными.
В основе ставших уже привычными утверждений об эффективности электронных рынков лежит довольно простая цепь логических рассуждений. Ключевая идея заключается в том, что Интернет сокращает издержки потребителей, связанные с поиском и получением информации, поэтому продавцы оказываются в ситуации совершенной конкуренции и вынуждены снижать цены до уровня предельных издержек. В теоретических моделях, описывающих рынки с асимметричной информацией, допускается, что в условиях равновесия продавцы могут назначать разные цены. Но по мере сокращения издержек поиска дисперсия цен снижается. Помимо более тесной конкуренции между продавцами и лучшей информированности потребителей, электронные рынки должны обеспечивать и относительную экономию для компаний, торгующих в онлайновом режиме, в первую очередь ввиду отсутствия издержек на аренду офисных и складских помещений. Другими словами, идентичные товары в Интернете должны продаваться по одинаковой цене, близкой к предельным издержкам. Рассуждения, приведенные выше, выглядят вполне логично, но фактами не подтверждаются91.
Экономическая теория называет четыре основных фактора, определяющих эффективность электронного рынка: уровень цен, ценовую эластичность спроса, издержки меню (menu costs) и дисперсию цен. Что касается издержек меню и ценовой эластичности спроса, то эмпирические данные подтверждают теорию: эластичность спроса на электронных рынках выше, а издержки меню и, соответственно, минимальные кванты изменения цен ниже. Однако простое сравнение онлайновых и оффлайновых цен дает противоречивые результаты, а дисперсия цен оказывается существенно выше на электронных рынках. Все исследования говорят о том, что дисперсия онлайновых цен значительно выше, чем на традиционных рынках. И объяснения этому феномену пока еще нет. В целом налицо конфликт между теорией и практикой.
С учетом всех предпосылок для высокой конкуренции в интернет-пространстве (низкие издержки поиска и входа на рынок, структура издержек фирм) можно было бы ожидать, что дисперсия цен на интернет-рынках если не стремится к нулю, то по крайней мере должна быть существенно ниже, чем на обычных рынках. В реальности ничего подобного не происходит, что подтверждается приведенными выше эмпирическими исследованиями. Высокая дисперсия онлайновых цен обусловлена следующими факторами.
1. 	Неоднородность товаров. Даже абсолютно одинаковые товары в различных магазинах не могут считаться однородными, поскольку приобретаемый при каждой покупке набор услуг, а также информационная составляющая товара, как правило, отличаются у разных продавцов. Для поправки на неоднородность товаров используются гедонические регрессии92. Однако даже использование гедонических регрессий не исключает высокой дисперсии цен
792


Экономика информационного мира
на интернет-рынках. По меткому выражению Дж. Стиглера, “дисперсия цен — это и проявление, и на самом деле мера невежественности на рынке”93.
2. 	Информационная асимметрия. Этот фактор объясняет ценовую дисперсию тем, что покупатели обладают различной информацией о товарах и ценах. В условиях равновесия информированные покупатели приобретают товары у продавцов с наименьшей ценой, а неинформированные покупатели определенным образом распределяются между остальными продавцами94. Естественным результатом в моделях с асимметричной информацией является то, что магазины с наименьшим уровнем цен имеют наибольшую долю на рынке. Объяснение вполне очевидно: в таких магазинах покупки совершают все информированные покупатели и часть неинформированных. Однако практика опять противоречит теории. Опыт интернет-продавцов показывает, что информация о существовании интернет-фирмы и ее “местоположении” на цифровых рынках не менее важна, чем на обычных95.
Актуализация проблемы экономической информации показывает, по сути, как экономическая теория, теряя монолитность, приобретала ранее невиданную многозвеньевую структурированность и подвижность.
В этом процессе было много действующих лиц, в том числе и ученых. Об их роли следует сказать особо. В отличие от производителей и потребителей предметом господствующего интереса ученых является не частный эффект, например полезность или прибыль, а экономическая теория как таковая, когда ни одному ее аспекту не придается значения средства. Оценивая с этой точки зрения состояние современной экономической науки, резонно отметить, что она еще никогда ранее не была столь информационно насыщенной. Это обстоятельство прекрасно координирует с назначением ученого — обеспечивать рост научного знания (читай: информации). Мы вновь вернулись к принципу роста научного знания.
Канке В.А. Философия экономической науки : учеб, пособие /
В.А. Канке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — С. 358—359.
3. 	Торговая марка и доверие покупателей. В определенной степени торговая марка — один из тех факторов, которые делают физически идентичные товары неоднородными в глазах покупателей. Поэтому данный фактор роста дисперсии цен можно было бы объединить с названным первым. Впрочем вопрос влияния брэнда и лояльности покупателей на характеристики равновесия заслуживает отдельного рассмотрения при изучении электронных рынков, поскольку именно эти факторы, судя по всему, являются определяющими. Ввиду того, что покупатели и продавцы на электронных рынках разделены во времени и пространстве (доставка, как правило, происходит через некоторое время после совершения покупки), значимость доверия чрезвычайно велика. Так как сделка в Интернете не включает в себя процесс передачи наличных денег и товаров, а вместо этого используются кредитные карточки (или пла¬
793


Раздел 18
тежные системы типа WеЪМопеу), покупатель должен быть уверен, что его финансовая информация не станет достоянием злоумышленников, и за обеспечение ее конфиденциальности он готов платить дополнительно, чем и пользуются фирмы с высокой репутацией. Это позволяет предположить, что дополнительные факторы при прочих равных условиях (такие, как доверие к торговой марке) могут играть существенную роль при выборе товара96.
4. 	Ценовая дискриминация. В Интернете стратегии ценовой дискриминации имеют повышенное (по отношению к обычным рынкам) значение. Во- первых, в то время как Интернет позволяет покупателям более эффективно собирать информацию о продавцах и ценах, продавцы также могут более эффективно собирать информацию о предпочтениях покупателей97. Во-вторых, более низкие издержки меню дают возможность продавцам быстрее и легче корректировать цены в ответ на любые события. Существует немало способов ценовой дискриминации покупателей. Большинство из них связано с неоднородностью покупателей и позволяет разделять их на группы в зависимости от предпочтений (например, чувствительные к изменению цены, склонные к тщательному поиску и стремящиеся снизить издержки на поиск).
Многомиллионные рекламные бюджеты крупнейших интернет-магазинов подтверждают особую роль рекламы и маркетинга. То, что обыкновенные магазины получают в нагрузку к торговым помещениям и складам, онлайн-про- давцы вынуждены оплачивать из своего кармана. Обыкновенная витрина универмага одновременно играет роль и информационной рекламы (то есть просто информирует покупателей о существовании магазина), и рекламы-напоминания. Интернет-продавец вынужден постоянно тратить деньги на размещение баннеров и рассылку электронных писем. Для сравнения: стоимость одного показа для самых дешевых баннеров в сети на порядок превышает стоимость одного показа вывески или рекламного щита в людном месте на протяжении нескольких месяцев. Феноменом электронных рынков, требующим особого объяснения, является высокая концентрация доли на рынках и высокое соотношение затрат на рекламу и выручки, характерное для крупнейших интернет-магазинов.
Проблема концентрации доли на рынках и ценового сговора — явного или неявного — не является сугубо теоретической. Подтверждением тому служит большое число законодательных актов и государственных институтов, призванных следить за чистотой конкуренции. Приведенные выше рассуждения позволяют предположить, что электронные рынки действительно облегчают ценовой сговор по сравнению с традиционными. Непосредственное сравнение цен на электронных и традиционных рынках вряд ли сможет дать исчерпывающий ответ, поскольку цены на конкурентных традиционных рынках являются ориентиром для цен на электронных рынках. Однако с ростом числа продавцов, действующих одновременно на обоих рынках, вероятность того, что продавцы придут к кооперативному равновесию, также повышается.
794


Экономика информационного мира
***
Информационная экономика и электронный рынок, бесспорно, стали неотъемлемой частью современного мира. Их развитие непосредственно связано с двумя тенденциями развития: первая соответствует конструктивному духу расширенного воспроизводства Нового времени с доминированием знания (при этом web-практики способствуют росту доступности знания и его превращению в товарные формы); вторая, по сути дела, противоположна первой и связана с развитием “новой” глобальной финансовой экономики на основе web-практик. В этой “ипостаси” современность выступает в виде надстройки модерна, которая все более расходится с потребностями конструктивной деятельности человека, то есть с нуждами реальной экономики, разрушая ее смысловое поле. Спекулятивные атаки и подрывные акции на финансовых рынках направлены на получение прибыли без производства реальной стоимости, при помощи мощной информационной поддержки. Развитие “новой” финансовой экономики неизбежно ведет к трансформации деятельного капитала в зону финансово-информационных потоков, где господствуют конъюнктурные интересы финансовых кругов.
Примечания
1 Литвак Н.В. О классификации концепций информационного общества / Н.В. Литвак // Философия хозяйства. — 2010. — № 3 (69). — С. 224—225.
2 Там же. — С. 225.
3 Dickson D. The New Politics of Science / D. Dickson. — N. Y., 1984.
4 McLuhan M. The Mecchanical Bridge: Forklore of Industrial Man / M. McLuhan. — N. Y., 1981.
5 Литвак Н.В. О классификации концепций информационного общества. — С. 227.
6 Там же.
7 Винер Н. Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине / Н. Винер. — М. : Наука, 1968. — С. 52.
8 Habermas J. Technik und Wissenshoft als “Idealogy” / J. Habermas. — Frankfurt am Main, 1969. — S. 97.
9 Махлуп Ф. Производство и распространение знаний в США / Ф. Махлуп. — М. : Экономика, 1966. — С. 70—75.
10 Литвак Н.В. О классификации концепций информационного общества. — С. 229.
11 Белл Д. Социальные рамки информационного общества / Д. Бел л // Новая технологическая волна на Западе. — М. : Экономика, 1986. — С. 81.
12 Schiller Н. Old Foundations for a New (Information) Age Nar wood / H. Schiller. — N. J., 1987. — P. 25.
13 Dickson D. The New Politics of Science.
14 Кастельс M. Информационная эпоха. Экономика, общество и культура / М. Ка- стельс. — М. : ГУ ВШЭ, 2000. — С. 497.
795


Раздел 18
15 Fuchs С. Internet and Society: Social Theory in the information Age / C. Fuchs. — N. Y., 2008.
16 Бек У. Что такое глобализация? / У. Бек. — М. : Прогресс-Традиция, 2000. — С. 38.
17 Полъре Б. Когнитивный капитализм на марше / Б. Польре // Полит, журнал. — 2008. — № 2 (179). — С. 34.
18 Маклюэн М. Галактика Гуттенберга. Сотворение человека печатной культуры / М. Маклюэн. — К. : Ника-Центр, 2003. — 432 с.
19 Кастельс М. Информационная эпоха. Экономика, общество и культура. — С. 63.
20 Литвак Н.В. О классификации концепций информационного общества. — С. 231.
21 Там же.
22 Masuda Y. The Information Society as Post-Industrial Society / Y. Masuda. — Wach., 1981.
23 БеллД. Социальные рамки информационного общества. — С. 83.
24 Там же.
25 Литвак Н.В. О классификации концепций информационного общества. — С. 232.
26 Там же.
27 Зиновьев АА. На пути к сверхобществу / А.А. Зиновьев. — М. : ЗАО “Изд-во Центрполиграф”, 2000. — С. 553.
28 Месъков В.С. Мир информации как тринитарная модель Универсума / В.С. Месь- ков, А.А. Мамченко // Вопросы философии. — 2010. — № 5. — С. 57—68.
29 Там же. — С. 62—63.
30 Там же.— С. 63.
31 Там же. — С. 64.
32 См.: “смерть Субъекта”, “смерть Автора” в работах М. Фуко, Р. Барта, Ж. Делеза.
33 Месъков В.С. Мир информации как тринитарная модель Универсума. — С. 64.
34 Инфообъект — это некоторый аналог “идеи” Платона, он является идеальным и целостным.
35 Среда — динамический набор возможностей (для трансформации), идентифицируемых субъектом; базовый элемент, связанный с субъектом аналогом отношения дополнительности, дополнение субъекта к возможному миру. Контент — форма представления информации; познаваемые аспекты информации; информация, найденная субъектом в среде как “свое чужое”.
36 Месъков В.С. Мир информации как тринитарная модель Универсума. — С. 65.
37 Кочубей Н.В. Сеть как пространство постнеклассических практик / Н.В. Кочубей // Постнеклассические практики: опыт концептуализации : коллект. монограф. — СПб. : Изд. дом “Mip^\ 2012. — С. 447—448.
38 Там же.
39 Бард A. NetoKpaTHH. Новая правящая элита и жизнь после капитализма / А. Бард. — СПб. : Стокгольм, школа экон. в Санкт-Петербурге, 2004. — С. 14.
40 Нейсбит Д. Мегатренды / Д. Нейсбит. — М. : ACT, 2003. — С. 8.
41 Кочубей Н.В. Сеть как пространство постнеклассических практик. — С. 449.
42 Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество, культура. — С. 166.
43 О*Рейли Т. Что такое ВеЬ2.0? [Электрон, ресурс]. — Режим доступа: http://offline. com-puttera.ru/2005/ 609, 610.
44 Кувшинов С.В. Человек в оцифрованном мире / С.В. Кувшинов // Философ, науки. — 2009. — № 6. — С. 120—138.
45 Кочубей Н.В. Сеть как пространство постнеклассических практик. — С. 452.
796


Экономика информационного мира
46 Агашкова Е.Б. Категория “система” в современном мышлении / Е.Б. Агашкова // Вопросы философии. — 2009. — № 4. — С. 67.
47 Кочубей Н.В. Сеть как пространство постнеклассических практик. — С. 453.
48 Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории. / Н. Луман. — СПб. : Наука, 2007. — С. 207.
49 Аршинов В.И. Синергетика как сетевое мышление / В.И. Аршинов // Синергетика на рубеже XX—XXI вв. — М. : ИНИОН, 2006. — С. 87.
50 НазарчукА.В. Сетевое общество и его философское осмысление / А.В. Назарчук // Вопросы философии. — 2008. — № 7. — С. 63.
51 Майнцер К. Сложносистемное мышление: материя, разум, человечество. Новый синтез / К. Майнцер. — М. : ЛИБРИКОМ, 2009. — С. 137.
52 Кочубей Н.В. Сеть как пространство постнеклассических практик. — С. 455.
53 Химанен П. Информационное общество и государство благосостояния. Финская модель / П. Химанен, М. Кастельс. — М. : Логос, 2002. — С. 47.
54 Свиридов О.Ю. Информационно-сетевые инструменты и технологии развития финансовых институтов в условиях финансовой глобализации / О.Ю. Свиридов // Философия хозяйства. — 2009. — № 3 (63). — С. 41.
55 Коллонтай В.М. Неолиберальные концепции развития финансовых институтов в условиях глобализации / В.М. Коллонтай // Философия хозяйства. — 2004. — № 3.
— С. 90.
56 Свиридов О.Ю. Информационно-сетевые инструменты и технологии развития финансовых институтов в условиях финансовой глобализации. — С. 43.
57 Там же. — С. 43—44.
58 Там же. — С. 44.
59 Там же. — С. 44—45.
60 Там же. — С. 45.
61 Найф Ф. Понятие риска и неопределенности / Ф. Найт // Thesis. — М., 1994. — Вып. 5. — С. 12—14.
62 Там же.— С. 14—15.
63 Виссема Х.О. Стратегический менеджмент и предпринимательство: возможности процветания в будущем / Х.О. Виссема. — М. : Thesis, 2006. — С. 320—321.
64 Свиридов О.Ю. Информационно-сетевые инструменты и технологии развития финансовых институтов в условиях финансовой глобализации. — С. 46.
65 Вереникин А.О. Человек в экономике знаний / А.О. Вереникин // Экономика знаний : коллект. монограф. — М. : ИНФРА-М, 2008. — С. 160.
66 Там же. — С. 161.
67 БеллД. Грядущее постиндустриальное общество / Д. Белл. — М. : Academia, 1999.
— С. CLII
68 Новая постиндустриальная волна на Западе : антология / под ред. В.Л. Иноземцева. — М. : Academia, 1999. — С. 389.
69 Вереникин А.О. Человек в экономике знаний. — С. 162.
70 Там же.
71 Там же.
72 Новая постиндустриальная волна на Западе : антология. — С. 501.
73 Минс Г. Метакапитализм и революция в электронном бизнесе / Г. Минс, Д. Шнайдер. — М. : Альпина Паблишер, 2001.
74 Кастельс М. Информационная эпоха. — С. 35—90.
75 Вереникин А.О. Человек в экономике знаний. — С. 164.
797


Раздел 18
76 Зуев А. Электронный рынок и “новая экономика” / А. Зуев, Л. Мясникова // Вопросы экономики. — 2004. — № 2. — С. 55 (55—71).
77 Янсен Ф. Эпоха инноваций / Ф. Янсен. — М. : ИНФРА-М, 2002. — С. 3—49.
78 Зуев А. Электронный рынок и “новая экономика”. — С. 56.
79 Писъмак В. Новые формы организационного процесса / В. Письмак // Экономист.
— 2003. — № 9. — С. 53—65.
80 Зуев А. Электронный рынок и “новая экономика”. — С. 57.
81 Гейтс Б. Бизнес со скоростью мысли / Б. Гейтс. — М. : ЭКСМО-Пресс, 2000. — 480 с.
82 Push — толкать, pull — тянуть (англ.).
83 Баннер — рекламное объявление небольшого размера, щелчок мыши на нем переправляет пользователя на соответствующий Web-pecypc.
84 Холмогоров В. Интернет-маркетинг / В. Холмогоров. — СПб. : Питер, 2001. — С. 73—157.
85 Зуев А. Электронный рынок и “новая экономика”. — С. 61.
86 Там же. — С. 62.
87 Там же. — С. 63.
88 Симулякр (франц. simulacres — стереотип, псевдовещь, пустая форма) — одно из понятий философии постмодернизма. Симулякр — поверхностный, гиперреальный объект, за которым нет никакой реальности.
89 Кокшаров А. Обычный рынок / А. Кокшаров // Эксперт. — 2003. — № 41. — С. 60—61.
90 Кондратьев В. Макроэкономические проблемы конкурентоспособности / В. Кондратьев // МЭ и МО. — 2001. — № 3. — С. 57—58.
91 Кузнецов А. Электронные рынки и конкуренция / А. Кузнецов // Вопросы экономики. — 2004. — № 2. — С. 72 (72—81).
92 Chow G. Technological Change and the Demand for Computers / G. Chow // The American Economic Review. — 1967. — № 12. — P. 1117—1130; Grilichcs Z. Hedonic Price Indexes for Automobiles: An Economctrical Analysis of Quality Change / Z. Grilichcs.
— Cambridge, MA, Harvard University Press, 1961. — P. 55—87.
93 StiglerG. The Economics of Information / G. Stigler // Journal of Political Economy.
— 1961. — Vol. 69. — № 3. — P. 213—225.
94 Salop S. The Noisy Monopolist: Imperfect Information, Price Dispersion and Price Discrimination / S. Salop // The Review of Economic Studies. — 1977. — Vol. 44. — №3.
— P. 39—406; Varian H. A Model of Sales / H. Varian // American Economic Review. — 1980. — Vol. 70. — P. 651—659.
95 Adamic L. The Nature of Markets in the World Wide Web / L. Adamic, B. Huberman // In: Proceedings of Computing in Economics and Finance. Meetings of the Society for Computational Economics. — 1999. — June 24—26.
96 Кузнецов А. Электронные рынки и конкуренция. — С. 75.
97 Bakos J. The Emerging Role of Electronic Marketplaces on the Internet / J. Bakos.
— Communications of the ACM. — 1998. — Vol. 41. — № 8.
798


ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Предметное обеспечение качественного образования — это прежде всего задача конкретных наук, каждая из которых содержит в себе систему определенного знания. Здесь и находит свое место “философия экономики”. Образование в целом является пространством комплексных исследований, междисциплинарного подхода и всеобъемлющего анализа, поскольку оно является “системным” объектом и системны его основные проблемные ситуации. Философия экономики в системе образования в целом и экономического в частности обладает особым видом рефлексии, особым категориальным аппаратом, позволяющим проникнуть в сущность процессов современного мира. Его главная особенность — усложнение всех сфер общественной жизни, обусловленное переходом к постиндустриальной, информационной эпохе.
Осмысливая результаты и последствия своей рациональной деятельности, человек оказался в ситуации, не адекватной его ожиданиям, с которой он не может справиться, опираясь на полученный в традиционной системе образования багаж знаний. Необходимы новое знание, новая методология его получения.
Существует много способов формирования представления о “знании”. Люди передают друг другу разные сведения, некоторые из них считаются знаниями. В процессе развития познания определились критерии истинности знания, произошла его дифференциация, в результате чего возникает экономическое знание. Как и любое знание, оно трансформируется в науку, систему, теорию. Формируется экономическая теория, которая проходит длительный этап развития. В поисках продуктивного результата экономическая теория активно ищет смыслы общественного развития, коррелируя с политикой, историей, религией, этикой, математикой, психологией и другими науками. Но
799


Заключение
наиболее плодотворный дискурс экономической теории происходит с философией. Так формируется философия экономики, благодаря которой экономическое знание стало легитимным, распространившись на все сферы жизни.
Современная экономическая наука — сложная система знания, постоянно пребывающая в пространстве научно-методологического и философского анализа. Без такого анализа структуры современного экономического знания и тенденций его эволюции уже не обойтись при формировании осмысленной политики в сферах экономических исследований и экономического образования. В связи с этим важной задачей остается дальнейшее наращивание наших знаний о закономерностях сложных динамических процессов в экономике, а также формирование навыков эффективного использования теоретических знаний, о которых говорилось в нашей работе. Это прежде всего задача повышения методологической культуры мышления экономистов.
Формирование современным экономическим исследовательским сообществом культуры мышления, основанной на философско-теоретическом типе методологической рефлексии, предполагает становление субъекта познания, способного работать с различными теоретико-методологическими системами координат. Необходимо также учитывать факт формирования коллективного субъекта познания, “внутри” которого разные научно-исследовательские сообщества в зависимости от решаемых ими когнитивных задач реализуют в своей деятельности неодинаковые типы методологической рефлексии.
Философско-экономическое пространство экономического познания представляет сложную систему координат, которая на текущем этапе развития познавательного процесса идентифицируется в качестве таковой, начинает воспроизводиться, исходя из осознания исследователями данного обстоятельства. Это имеет большое значение, поскольку рассмотрение многоуровневой структуры теоретического познания в качестве единого институционального скоординированного целого содержит в себе допущение о существовании механизмов воздействия друг на друга различных познавательных дискурсов. И в этом заключается существенное значение в контексте исследования происходящих в современном экономическом познании преобразований.
Современная экономическая наука находится в ситуации, когда возможность ее самосохранения, воспроизводства, развития зависит от способности исследовательского сообщества формировать продуктивное экономическое знание в условиях взаимодействия в пространстве теоретического познания множества концептуальных систем отсчета, формирования новых требований к экономической культуре мышления. В этом — главная цель философии экономики, основные аспекты которой в системе современной научной мысли исследовали авторы данной работы.
800


ЛИТЕРАТУРА
1. Автономов В.С. Единство и многообразие современной экономической теории // История экономических учений / под ред. В. Автономова, О. Ананьина, Н. Макашевой. — М. : ИНФРА-М, 2000. — С. 756—763.
2. Автономов В.С. Модель человека в экономической науке /В.С. Автономов // СПб. : Эконом, школа, 1998. — 229 с.
3. Агашкова Е.Б. Категория “система” в современном мышлении / Е.Б. Агаш- кова // Вопр. философии. — 2009. — № 4. — С. 65—73.
4. Адриссен Д. Невесомое богатство / Д. Адриссен, Р. Тиссен. — М. : Биз- нес-олимп, 2004. — 304 с.
5. Айзарад У. Методы регионального анализа: введение в науку о регионах / У. Айзарад. — М. : Прогресс, 1966. — 660 с.
6. 	Алле М. Современная экономическая наука и факты / М. Алле // THESIS, 1994. — № 4. — С. 10—18.
7. Ананьин О.И. Структура экономико-теоретического знания: методологический анализ / О.А. Ананьин ; Ин-т экономики. — М., 2005. — 224 с.
8. Антоновский А.Ю. Социоэпистемология: о пространственно-временных и личностно-коллективных измерениях общества : монография / А.Ю. Антоновский. — М. : Канон : РООИ “Реабилитация”, 2011. — 400 с.
9. 	Аристотель. Политика / Аристотель. — I. 1256а 10—1257в // Соч. : в 4 т. — Т. 4. — М. : Мысль, 1983. — С. 387—392.
10. 	Арлычев А.Н. Об иррационализме как философии изменчивости /
А.Н. Арлычев // Вопр. философии. — 1998. — № 6. — С. 131—137.
801


Литература
11 .Аршинов В.И. Синергетика как сетевое мышление / В.И. Аршинов // Синергетика на рубеже XX—XXI вв. — М. : ИНИОН, 2006. — 648 с.
12. Афанасьев В.С. Вклад российской школы в развитие трудовой теории стоимости (к проблеме единства экономической науки) / В.С. Афанасьев // Вопр. экономики. — 2002. — № 2. — С. 102—117.
13. 	Афанасьев В.С. Первые системы политической экономии: метод экономической двойственности / В.С. Афанасьев. — М. : ИНФРА-М, 2005. — 384 с.
14. Бажал Ю.М. Економічна теорія технологічних змін / Ю.М. Бажал. — К. : Заповіт, 1996. — 240 с.
15. Базилевич БД. Метафизика экономики / В.Д. Базилевич, В.В. Ильин.
— К. : Знання ; М. : Рыбари, 2014. — 671 с.
16. Базилевич ВД. Інтелектуальна власність : підручник / В.Д. Базилевич.
— 3-тє вид., переробл. і доповн. — К. : Знання, 2014. — 671 с.
17. Базилевич ВД. Інтелектуальна власність: креативи метафізичного пошуку / В.Д. Базилевич, В.В. Ільїн. — К. : Знання, 2008. — 687 с.
18. Базилевич ВД. Философия экономики. История / В.Д. Базилевич,
B. 	В. Ильин. — К. : Знання ; М. : Рыбари, 2011. — 927 с.
19. Баллестрем К.Г. Homo economicus? Образы человека в классическом либерализме / К.Г. Баллестрем // Вопр. философии. — 1999. — № 4. —
C. 42—53.
20. Бард A. NetoKpaTna. Новая правящая элита и жизнь после капитализма / А. Бард. — СПб. : Стокгольмская школа экономики в Санкт-Петербурге, 2004.— 211с.
21 .Варнский В.П. Теоретические основания социальной синергетики / В.П. Барнский // Вопр. философии. — 2000. — № 4. — С. 119—121.
22. Баронин А.С. Этническая психология / А.С. Баронин. — К. : Тандем,
2000.— 264 с.
23. Бек У. Что такое глобализация? / У. Бек. — М. : Прогресс-Традиция,
2000. 	— 381 с.
24. Белик АА. Экономическая антропология: взаимодействие экономики и культуры / А.А. Белик. — М. : Росс. гос. гуманит. ун-т., 1999. — 241 с.
25. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество / Д. Белл. — М. : Academia, 1999. — 956 с.
26. Белл Д. Социальные рамки информационного общества / Д. Белл. — М. : Прогресс, 1986. — 788 с.
27. Берков В.Ф. Философия и методология науки / В.Ф. Берков. — М. : Новое знание, 2004. — 336 с.
28. Бернар и Колии. Толковый экономический и финансовый словарь / Бернар и Колии. — М. : Междунар. отнош., 1994. — 110 с.
29. Бернстайн РДж. Возрождение прагматизма / Р.Дж. Бернстайн // Вопр. философии. — 2000. — № 5. — С. 107—120.
30. Бем-Баверк О. фон. Избранные труды о ценности, проценте и капитале / О. фон Бем-Баверк. — М. : Эксмо, 2009. — 912 с.
802


Литература
31. Білорус ОТ. Економічна система глобалізму : монографія / О.Г. Білорус.
— К. : КНЕУ, 2003. — 380 с.
32. Бияков О Л. Теория экономического пространства: методологический и региональный аспекты / О.А. Бияков. — Томск : Изд-во Томского ун-та, 2004.— 151с.
33. Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Блауг. — М. : НП “Журнал “Вопросы экономики”, 2004. — 416 с.
34. Блауг М. Экономическая мысль в ретроспективе / М. Блауг. — М. : Дело, 1994. — 720 с.
35. Блауг М. 100 великих экономистов до Кейнса / М. Блауг. — СПб. : Эконом. шк., 2005. — 352 с.
36. Бодриков М. Классическая теория ценности: современное звучание нерешенных проблем / М. Бодриков // Вопр. экономики. — 2009. — № 7. —
С. 	97—118.
37. Болдырев И. Онтология ортодоксальной экономической науки: проблемы построения и интерпретации / И. Болдырев // Вопр. экономики. — 2008.
— №7. —С. 100—111.
38. Болдырев И. Экономическая методология и постмодернизм / И. Болдырев. — М. : Вопр. экономики, 2003. — 224 с.
39. Бруннер К. Представление о человеке, концепция социума: два подхода к пониманию общества / К. Бруннер // Thesis. — 1993. — № 3. — С. 50—58.
40. Булгаков С.Н. Философия хозяйства / С.Н. Булгаков. — М. : Наука, 1990. — 412 с.
41. Вайд лих В. Социодинамика: системный подход к математическому моделированию в социальных науках / В. Вайдлих. — М. : УРСС, 2005. — 480 с.
42. Валдайцев С.В. Антикризисное управление на основе инноваций / С.В. Валдайцев. — СПб., 2001. — 232 с.
43. Вальрас Л. Элементы чистой политической экономии, или Теория общественного богатства / Л. Вальрас. — М. : Изограф, 2000. — 448 с.
44. Вереникин А.О. Человек в экономике знаний / А.О. Вереникин // Экономика знаний : коллект. монограф. — М. : ИНФРА-М, 2008. — С. 152—171.
45. Вебер М. Избр. произвед. / М. Вебер. — М. : Прогресс, 1990. — 808 с.
46. Веблен Т. Теория праздного класса / Т. Веблен. — М. : Прогресс, 1984.
— 367 с.
47. Везерфорд Дж. История денег: борьба за деньги от песчаника до киберпространства / Дж. Везерфорд. — М. : ТЕРРА — Книжный клуб, 2001. — 320 с.
48. Виндельбанд В. Избранное. Дух и история / В. Виндельбанд. — М. : Юрист, 1995. — 687 с.
49. Витгенштейн Л. Философские работы / Л. Витгенштейн. — Ч. 1. — М. : Гнозис, 1994. — 520 с.
803


Литература
50. Виханский О. Homo economicus должен умереть / О. Виханский // Эксперт. — 2008. — № 17—18. — С. 56—60.
51. Гадамер Г.-Г. Риторика и герменевтика / Г.-Г. Гадамер // Актуальность прекрасного. — М. : Искусство, 1991. — 367 с.
52. Гайденко П.П. Эволюция понятия науки (XVII—XVIII вв.) / П.П. Гайденко. — М. : Наука, 1987. — 448 с.
53. Гальчинський А.С. Економічна методологія. Логіка оновлення : курс лекцій / А.С. Гальчинський. — К. : АДЕФ-Україна, 2010. — 572 с.
54. Гегель Г.В.Ф. Философия духа / Г.В.Ф. Гегель // Энциклоп. философ, наук : в 3 т. — Т. 3. — М., 1977. — 471 с.
55. Гегель Г.В.Ф. Философия права / Г.В.Ф. Гегель. — М. : Мысль, 1990. — 524 с.
56. Гейтс Б. Бизнес со скоростью мысли / Б. Гейтс. — М. : ЭКСМО-Пресс, 2000.— 480 с.
57. Гемпель Г.К. Логика объяснения / Г.К. Гемпель. — М. : Дом интеллект, книги, Русское феноменологическое общество, 1998. — 237 с.
58. Гивишеили Г.В. Психология собственности: теория эволюции рынка / Г.В. Гивишвили. — М. : Книжный дом : ЛИБРИКОМ, 2001. — 512 с.
59. Глушко Т.П. Філософія економіки у структурі сучасної гуманітарної освіти / Т.П. Глушко. — К. : Наук, світ, 2008. — 211с.
60. Гоббс Т. Левиафан / Т. Гоббс. — М. : Мысль, 2001. — 478 с.
61. Голубее А. Экономика как организм / А. Голубев // Вопр. экономики. 2011. — № 2. — С. 140—151.
62. Гранберг А.Г. Основы региональной экономики / А.Г. Гранберг. — М. : ГУВШЭ, 2000. — 495 с.
63. Гребнев Л. От “человека в экономике” к “экономике в человеке?” / Л. Гребнев // Вопр. экономики. — 2006. — №11. — С. 46—58.
64. Грейвс Р. Мифы Древней Греции / Р. Грейвс. — М. : Прогресс, 1992. — 624 с.
65. Гринспен А. Эпоха потрясений. Проблемы и перспективы мировой финансовой системы / А. Гринспен. — М. : Сколково, 2010. — 550 с.
66. Гуревич А.Я. Исторический синтез и Школа “Ашалов” / А.Я. Гуревич. — М., 1993. — 328 с.
67. Гуревич А. Категории средневековой культуры / А. Гуревич. — М. : Искусство, 1984. — 350 с.
68. Гуревич А. Культура и общество средневековой Европы глазами современников / А. Гуревич. — М. : Искусство, 1989. — 368 с.
69. Гусев С. Проблема понимания в философии / С. Гусев, Г. Тульчинский. — М. : Политиздат, 1985. — 192 с.
70. ДелезЖ. Ницше / Ж. Делез. — СПб. : Axioma, 2001. — 184 с.
71. Делез Ж. Что такое философия? / Ж. Делез, Ф. Гваттари. — СПб. : Але- тейя, 1998. — 286 с.
804


Литература
72. Дерри Д. Фундаментализм и антифундаментализм / Д. Дерри // Вопр. философии. — 2002. — № 6. — С. 90—97.
73. 	Деррида Ж. О грамматологии / Ж. Деррида ; пер. Н. Автономовой. — М. : Ad Marginem, 2000. — 520 с.
74. Джемс В. Прагматизм / В.Д. Джемс. — К. : Україна, 1995. — 284 с.
75. Дмитриев В.К. Экономические очерки / В.К. Дмитриев. — М. : ГУВШЭ,
2001. 	—580 с.
76. Доу Ш. Психология финансовых рынков: Кейнс, Мински и поведенческие финансы / Ш. Доу // Вопр. экономики. — 2010. — № 1. — С. 99—113.
77. Дроздова Н.В. В поисках новой методологии: сравнительный и исторический институциональный анализ Авнера Грейфа / Н.В. Дроздова // Вопр. экономики. — 2011. — № 11. — С. 101 —113.
78. Друкер П. Задачи менеджмента в 21 веке / П. Друкер [Электрон, ресурс]. — Режим доступа: http://big.spb.ru/publications
79. Дубинин Н.П. Генетика и человек / Н.П. Дубинин. — М. : Просвещение, 1978.— 143 с.
80. Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни / Э. Дюркгейм // Мистика, религия, наука. — М. : Канон, 1998. — 432 с.
81. Занг В. Б. Синергетическая экономика. Время и перемены в нелинейной экономической теории / В.-Б. Занг. — М. : Мир, 1999. — 334 с.
82. Зіммель Г. Філософія грошей / Г. Зіммель. — К. : Промінь, 2010. — 504 с.
83. Зиновьев АА. Коммунизм как реальность / А.А. Зиновьев. — М. : Центрполиграф, 1994. — 495 с.
84. Зиновьев А А. На пути к сверхобществу / А. А. Зиновьев. — М. : ЗАО “Изд-во Центрполиграф”, 2000. — 638 с.
85. Зомбарт В. Буржуа. Евреи и хозяйственная жизнь / В. Зомбарт. — М. : Айрис-пресс, 2004. — 618 с.
86. Зуев А. Электронный рынок и “новая экономика” / А. Зуев, Л. Мясникова // Вопр. экономики. — 2004. — № 2. — С. 55—71.
87. Егоренков П. Фазовая модель товарно-денежного хозяйства / П. Егорен- ков, Е. Казакова, М. Стародубцева // Вопр. экономики. — 2005. — № 8. — С. 45—51.
88. Ескевич И.В. Метафизика денег. Три действия с прологом и эпилогом / И.В. Ескевич. — М. : Эксмо, 2006. — 272 с.
89. Иванов А.В. Университетские лекции по метафизике / А.В. Иванов, В.В. Миронов. — М. : Соврем, тетради, 2004. — 648 с.
90. Ильенков Э.В. Диалектическая логика. Очерки истории и теории / Э.В. Ильенков. — М. : Политиздат, 1979. — 271 с.
91 .Ильин В.В. Магия денег. История, философия, жизнь : монография / В.В. Ильин. — К. : УБД НБУ, 2011. — 226 с.
92. 	Ильин В.В. Философия / В.В. Ильин. — М. : Академ, проект, 1999. — 589 с.
805


Литература
93. И ишаков О.В. Экономическое пространство и пространственная экономика / О.В. Иншаков, Д.П. Фролов // Эконом, наука соврем. России. — 2005.
— № 4 (31). — С. 174—180.
94. Історія економічних вчень / за ред. В.Д. Базилевича. — К. : Знання України. 2004. — 870 с.
95. К аз М. Лакумы в структуре экономического знания и неклассическая рациональность / М. Каз // Вопр. экономики. — 2007. — № 6. — С. 45—63.
96. Как превратить знания в стоимость. — М. : Альпина Бизнес Букс, 2006.
— 452 с.
97. Канеман Д. Рациональный выбор, ценности и фреймы / Д. Канеман,
А. 	Тверски // Психолог, журнал. — 2003. — Т. 24. — № 4. — С. 30—39.
98. Капке В А. Философия экономической науки : учеб, пособие / В.А. Кан- ке. — М. : ИНФРА-М, 2009. — 384 с.
99. Кант И. Критика практического разума / И. Кант. — М. : Эксмо, 2006.
— 736 с.
100. Кант И. Основы метафизики нравственности / И. Кант. — М. : Мысль, 1999. — 1470 с.
101. Кармадонов О А. Глобализация и символическая власть / О. А. Кармадо- нов // Вопр. философии. — 2005. — № 5. — С. 47—56.
102. Карнап Р. Философские основания физики / Р. Карнап // Введение в философию науки. — М. : Прогресс, 1971. — 390 с.
103. Кастельс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура / М. Кастельс. — М. : Изд-во ВШЭ, 2000. — 608 с.
104. Кейнс Дж.М. Избр. произвед. / Дж.М. Кейнс. — М. : Экономика, 1993.
— 676 с.
105. Кейнс Дж.М. Общая теория занятости, процента и денег. Избранное / Дж.М. Кейнс. — М. : Эксмо, 2007. — 960 с.
106. Клейнер Г. Пятый элемент / Г. Клейнер // Вопр. экономики. — 2007. — №9.— С. 139—146.
107. Козловски П. Общество и государство: неизбежный дуализм / П. Коз- ловски. — М. : Республика, 1998. — 368 с.
108. Козловски П. Этика капитализма / П. Козловски. — СПб. : Алетейя, 1998.— 90 с.
109. Кокшаров А. Обычный рынок / А. Кокшаров // Эксперт. — 2003. — №41. —С. 60—65.
110. Коландер Д. Революционное значение теории сложности и будущее экономической науки / Д. Коландер // Вопр. экономики. — 2009. — № 1. — С. 84—99.
111. Колесов В.П. К экономике знаний / В.П. Колесов // Экономика знаний : коллект. монограф. — М. : ИНФРА-М, 2008. — С. 4—34.
112. Коллонтай В.М. Современный западный институционализм и процессы глобализации / В.М. Коллонтай // Философия хозяйства. — 2006. — № 4. — С. 55—79.
806


Литература
113. Кондратьев В. Макроэкономические проблемы конкурентоспособности / В. Кондратьев // МЭ и МО. — 2001. — № 3. — С. 57—58.
114. Королев И.С. Присоединение России к ВТО: последствия для пространственной экономики / И.С. Королев // Пространственная экономика. — 2005.
— №1. —С. 45—49.
115. Корэт Э. Основы метафизики / Э. Корэт. — К. : Тандем, 1998. — 248 с.
116. Коул М. Культурно-историческая психология / М. Коул. — М. : Политиздат, 1977. — 199 с.
117. Кочубей Н.В. Сеть как пространство постнеклассических практик / Н.В. Кочубей / Постнеклассические практики: опыт концептуализации : кол- лект. монограф. — СПб. : Изд. дом “М1ръ”, 2012. — С. 447—457.
118. Куайн У. Онтологическая относительность / У. Куайн // Современная философия науки: знания, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запада. — М. : Логос, 1996. — 396 с.
119. Кувшинов С.В. Человек в оцифрованном мире / С.В. Кувшинов // Философ. науки. — 2009. — № 6. — С. 120—138.
120. Кузнецов А. Электронные рынки и конкуренция / А. Кузнецов // Вопр. экономики. — 2004. — № 2. — С. 72—81.
121. Кун Т. Структура научных теорий / Т. Кун. — М. : ACT, 2009. — 320 с.
122. Кутырев ВА. Философия постмодернизма / В.А. Кутырев. — Нижний Новгород : Изд-во Волго-Вятской акад. гос. службы, 2006. — 95 с.
123. Кутырев ВА. Человек XXI века: уходящая натура / В.А. Кутырев // Человек. — 2001. — № 1. — С. 10—14.
124. Лавров И. О проблематике нормативных исследований в экономике / И. Лавров // Вопр. экономики. — 2007. — № 7. — С. 56—64.
125. Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ / И. Лакатос. — М. : Медиум, 1995. — 423 с.
126. Лебон Г. Психология народов и масс / Г. Лебон. — М. : Макет, 1995. — 311с.
127. Лецитин М. Научная организация подготовки производства / М. Лецитин. — К. : Акта, 1988. — 377 с.
128. Либман Л. Направления и перспективы развития политико-экономических исследований / Л. Либман // Вопр. экономики. — 2008. — № 1. — С. 27—39.
129. Либман А. Современная экономическая теория: основные тенденции /
А. 	Либман // Вопр. экономики. — 2007. — № 3. — С. 53—61.
130. Лиотар Ж.Ф. Состояние постмодерна / Ж.-Ф. Лиотар. — М. ; СПб. : Институт эксперимент, социологии : Алетейя, 1998. — 288 с.
131. Литвак Н.В. О классификации концепций информационного общества / Н.В. Литвак // Философия хозяйства. — 2010. — № 3 (69). — С. 223— 234.
132. Лихачев Д.С. Русская культура / Д.С. Лихачев. — М. : Искусство, 2000.
— 440 с.
807


Литература
133. Лоусон Т. Современная “экономическая теория” в свете реализма / Т. Лоусон // Вопр. экономики. — 2006. — № 2. — С. 83—92.
134. Лукашевич В.К. Философия и методология науки : учеб, пособие /
B. 	К. Лукашевич. — Минск : Соврем, шк., 2006. — 320 с.
135. Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории / Н. Луман. — СПб. : Наука, 2007. — 648 с.
136. Майнцер К. Сложносистемное мышление: материя, разум, человечество. Новый синтез / К. Майнцер. — М. : ЛИБРИКОМ, 2009. — 464 с.
137. Макаров В.Л. Микро- и макроаспекты экономики знаний / В.Л. Макаров // Экономика знаний : коллект. монограф. — М. : ИНФРА-М, 2008. —
C. 34—54.
138. Маклюэн М. Галактика Гуттенберга. Сотворение человека печатной культуры / М. Маклюэн. — К. : Ника-Центр, 2003. — 432 с.
139. Малиновский Б. Аргонавты западной части Тихого океана. Избранное / Б. Малиновский. — М. : РОССПЭН, 2004. — 552 с.
140. Мамардашвили М.К. Философские чтения / М.К. Мамардашвили. — СПб. : Азбука-классик, 2002. — 832 с.
141. Мандевилъ Б. Басня о пчелах, или Пороки частных лиц — блага для общества / Б. Мандевиль. — М. : Наука, 2000. — 291 с.
142. Маркс К. Сочинения / К. Маркс, Ф. Энгельс. — М. : Политиздат, 1962. — Т. 23. — 907 с.
143. Мартыненко В.В. Социальная философия денег / В.В. Мартыненко // Вопр. философии. — 2008. — № 11. — С. 143—154.
144. Маршалл А. Основы экономической науки / А. Маршалл. — М. : Эксмо, 2008. — 832 с.
145. Махлуп Ф. Производство и распространение знаний в США / Ф. Мах- луп. — М. : Экономика, 1966. — 462 с.
146. Медведев ВА. О тенденциях развития методологической культуры мышления / В.А. Медведев // Вопр. философии. — 2010. — № 2. — С. 161— 164.
147. Меськов В.С. Мир информации как тринитарная модель Универсума /
В.С. Меськов, А.А. Мамченко // Вопр. философии. — 2010. — № 5. — С. 57—68.
148. Мизес Л. фон. Человеческая деятельность / Л. фон Мизес. — М. : ОАО НПО Экономика, 2000. — 878 с.
149. Милль Д.С. Основы политической экономии с некоторыми приложениями социальной философии / Д.С. Милль. — М. : Эксмо, 2007. — 1037 с.
150. Мильнер Б.З. Управление знаниями / Б.З. Мильнер. — М. : ИНФРА-М : Новая книга, 2003. — 177 с.
151. Минс Г. Метакапитализм и революция в электронном бизнесе / Г. Минс, Д. Шнайдер. — М. : Альпина Паблишер, 2001. — 280 с.
152. Михайлов А. Йохан Хейзинга в историографии культуры / А. Михайлов // Хейзинга Й. Осень средневековья / Й. Хейзинга. — М. : Наука, 1998. — 540 с.
808


Литература
153. Моисеев Н.Н. Расставание с простотой / Н.Н. Моисеев. — М. : Аграф, 1998.— 473 с.
154. Мудрагей Н.С. Рациональное и иррациональное — философская проблема / Н.С. Мудрагей // Вопр. философии. — 1994. — № 9. — С. 51—59.
155. Мур Дж. Принципы этики / Дж. Мур. — М. : Прогресс, 1984. — 327 с.
156. Назарчук А.В. Сетевое общество и его философское осмысление /
A. 	В. Назарчук // Вопр. философии. — 2008. — № 7. — С. 60—69.
157. Найф Ф. Понятие риска и неопределенности / Ф. Найт // Thesis. — М., 1994. — Вып. 5. — С. 12—14.
158. Наукова та інноваційна діяльність в Україні. — К. : ДП “1нформ.-вид. центр Держкомстату України”, 2007. — 352 с.
159. НейсбитД. Мегатренды / Д. Нейсбит. — М. : ACT, 2003. — 380 с.
160. Неклесса А. Трансмутация истории / А. Неклесса // Новый мир. —
2002. 	— № 9. — С. 143—159.
161. Нельсон Р. Эволюционная теория экономических изменений / Р. Нельсон, С. Уинтер. — М. : Гос. ун-т “Высшая школа экономики”, 2000 — 368 с.
162. Новая постиндустриальная волна на Западе : антология / под ред.
B. 	Л. Иноземцева. — М. : Academia, 1999. — 631 с.
163. Нугаев Р.М. Проблема роста социогуманитарного знания / Р.М. Нугаев // Вопр. философии. — 2007. — № 8. — С. 58—69.
164. Олъсевич Ю. Психология рынка и экономическая власть // Ю. Ольсевич // Вопр. экономики. — 2011. — № 4. — С. 97—107.
165. О'Рейли Т. Что такое ВеЬ2.0? [Электрон, ресурс]. — Режим доступа: URL: http://offline.com-puttera.ru/2005/ 609, 610.
166. Осипов Ю.М. Философия хозяйства / Ю.М. Осипов. — М. : Юристъ,
2001. 	—624 с.
167. Остин Д. Избранное / Д. Остин. — М. : Идея-Пресс : Дом интеллект, книги, 1999. — 332 с.
168. Письмак В. Новые формы организационного процесса / В. Письмак // Экономист. — 2003. — № 9. — С. 53—65.
169. Поланъи К. Аристотель открывает экономику / К. Поланьи // Истоки. Экономика в контексте истории и культуры. — М. : ГУВШЭ, 2004. — 584 с.
170. Пригожий И. Познание сложного / И. Пригожин, Г. Николас. — М. : Мир, 1990. — 342 с.
171. Пригожин И. Порядок из хаоса / И. Пригожин, И. Стенгерс. — М. : Прогресс, 1986. — 432 с.
172. Пружинин Б.И. Ratio serviens? / Б.И. Пружинин // Вопр. философии. — 2004. — № 12. — С. 41—50.
173. Раай В. Экономика и психология / В. Раай, Ван Фред // Панорама экономической мысли конца XX столетия : в 2 т. / ред. колл. : Д. Гринуэйт, М. Блини, И. Стюарт. — СПб., 2002 — Т. 2. — С. 977—990.
174. Радаев В.В. Что такое “экономическое действие” / В.В. Радаев // Эконом. социология. — 2002. — № 5. — С. 18—26.
809


Литература
175. Реале Дж. Западная философия от истоков до наших дней : в 4 кн. / Дж. Реале, Д. Антисери. — Кн. 4. — СПб. : Пневма, 2003. — 880 с.
176. Рейхенбах Г. Философия пространства и времени / Г. Рейхенбах. — М. : Прогресс, 1985. — 344 с.
177. Рикардо Д. Начала политической экономии / Д. Рикардо. — М. : Эксмо, 2009.— 960 с.
178. Риккерт Г. Философия жизни / Г. Риккерт. — К. : Ника-Центр, 1998.
— 512 с.
179. Роббинс Л. Предмет экономической науки / Л. Роббинс // Thesis. — М., 1993. — T. 1. — Вып. 1. — С. 16—20.
180. Розин В.М. Социальная оценка богатства и ее связь с концепцией социального действия / В.М. Розин // Обществ, науки и современность. — 2004. — № 3. — С. 123—131.
181. Рорти Р. Философия и зеркало природы / Р. Рорти. — М. : Фонд “Традиция”, 1997. — 320 с.
182. Ротбард М. Государство и деньги: как государство завладело денежной системой общества / М. Ротбард. — Челябинск : Социум, 2004. — 176 с.
183. Рудакова И. Основное течение экономической теории: потенциал и научная критика / И. Рудакова // Вопр. экономики. — 2005. — № 9. —
С. 	21—35.
184. РуткевичА.М. Научный статус психоанализа / А.М. Руткевич // Вопр. философии. — 2002. — № 10. — С. 9—14.
185. Рюс Ж. Поступ сучасних ідей. Панорама новітньої науки / Ж. Рюс. — К. : Основи, 1998. — 669 с.
186. Рянский Ф.Н. Фрактальная теория пространственно-временных размерностей: естественные предпосылки и общественные последствия / Ф.Н. Рянский // Фракталы и циклы развития систем. — Томск : ИОМ СО РАН, 2001.
— 52 с.
187. Саймон ГА. Теория принятия решений в экономической науке и науке о поведении / Г.А. Саймон // Теория фирмы / под. ред. В.М. Гальперина. — СПб. : Эконом, шк., 1995. — 534 с.
188. Салинз М. Экономика каменного века / М. Салинз. — М. : ОГИ, 1999. — 296 с.
189. Самсин А.И. Основы философии экономики / А.И. Самсин. — М. : Экономика, 2003. — 312 с.
190. Самуэльсон П. Принципы максимизации в экономическом анализе / П. Самуэльсон // Thesis. Теория и история экономических и социальных систем и институтов. — М. : НАЧАЛА-ПРЕСС, 1993. — Вып. 1. — С. 180—193.
191. Свиридов О.Ю. Информационно-сетевые инструменты и технологии развития финансовых институтов в условиях финансовой глобализации / О.Ю. Свиридов // Философия хозяйства. — 2009. — № 3 (63). — С. 40—50.
192. Сей Ж.Б. Трактат о политической экономии, 1803 / Ж.Б. Сей // 25 ключевых книг по экономике. — Екатеринбург, 1999. — 348 с.
810


Литература
193. Семенов Ю. Экономическая антропология / Ю. Семенов // Научно-просветительский журнал “Скепсис” [Электрон, ресурс]. — Режим доступа: http://scepsis.ru/library/id_136.html
194. Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов /
А. 	Смит. — М. : Эксмо, 2007. — 960 с.
195. Смит А. Теория нравственных чувств / А. Смит. — М. : Республика, 1997.— 351с.
196. Соболева И. Социальная ответственность бизнеса: глобальный контекст и российские реалии / И. Соболева // Вопр. экономики. — 2005. — № 10. —
С. 	90—102.
197. Сорокин П. Человек, цивилизация, общество / П. Сорокин. — М. : Политиздат, 1992. — 543 с.
198. Социальное время и социальная политика в XXI веке: социализированная информация. — М. : ИНИОН РАН, 2002. — 72 с.
199. Социальные последствия перехода от индустриализма и модерна к постиндустриализму и постмодерну // Вопр. философии. — 2001. — № 7. — С. 3—12.
200. Степин В.С. Философия и эпоха цивилизационных перемен / В.С. Степин // Вопр. философии. — 2006. — № 2. — С. 16—26.
201. Сторчевой М. Новая модель человека для экономической науки / М. Сторчевой // Вопр. экономики. — 2011. — № 4. — С. 79—98.
202. Сэй Ж.Б. Трактат по политической экономии / Ж.Б. Сэй. — М. : Дело, 2000. — 232 с.
203. Твисс Б. Управление научно-техническими нововведениями / Б. Твисс.
— М. : Экономика, 1989. — 519 с.
204. Толкачев П.С. Духовно-нравственные начала экономики / П.С. Толкачев // Философия хозяйства. — 2011. — № 2 (74). — С. 121—128.
205. Топоров В.В. Пространство / В.В. Топоров // Мифы народов мира. — Т. 2. — М. : Рос. энциклоп., 1994. — С. 341—342.
206. Тоффлер Э. Третья волна / Э. Тоффлер. — М. : ООО “Изд-во ACT”, 2002.
— 776 с.
207. Туган-Барановский М. Основы политической экономии / М. Туган-Ба- рановский. — М. : РОССИПЭН, 1998. — С. 34.
208. Тульчинский Г.Л. Проблема либерализма и эффективная социальная технология / Г.Л. Тульчинский // Вопр. философии. — 2002. — № 7. — С. 17—25.
209. Тутов ЛА. Философия хозяйства. Опыт духовного преображения / Л.А. Тутов. — М. : ТЕИС, 2003 — 279 с.
210. Уильямсон О. Экономические институты капитализма: фирмы, рынки, “отношенческая” контракция / О. Уильямсон. — СПб. : Лениздат, 1996. — 702 с.
211. Ульрих А. Критика экономизма / А. Ульрих. — М. : Вузовская книга, 2004. — 120 с.
811


Литература
212. Управление знаниями. — М. : Альпина Бизнес Букс, 2006. — 292 с.
213. Усов В.В. Деньги. Денежное обращение / В.В. Усов // Инфляция : учеб, пособие для вузов. — М. : ЮНИТИ, 1999. — 544 с.
214. Федотова В.Г. Неклассические модернизации и альтернативы модер- низационной теории / В.Г. Федотова // Вопр. философии. — 2002. — № 12. — С. 3—21.
215. Федотова В.Г. Человек в экономических теориях: пределы онтологиза- ции / В.Г. Федотова // Вопр. философии. — 2007. — № 9. — С. 20—31.
216. Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки / П. Фейера- бенд. — М. : Прогресс, 1986. — 542 с.
217. Формирование общества, основанного на знаниях // Новые задачи высшей школы : доклад Всемирного банка. — М. : Весь мир, 2003. — 199 с.
218. Франк С.Л. Религиозно-исторический смысл русской революции / С.Л. Франк // Русская идея. — М. : Республика, 1992. — 496 с.
219. Франкл В. Человек в поисках смысла : сборник / В. Франк л ; пер. с англ, и нем. Д.А. Леонтьева, М.П. Папуша, Е.В. Эйдмана. — М. : Прогресс, 1990. — 368 с.
220. Фридмен М. Методология позитивной экономической науки, или Как экономисты объясняют / М. Фридмен. — М. : НП “Журнал “Вопр. экономики”, 2004.— 416 с.
221. Фромм Э. Здоровое общество / Э. Фромм // Психоанализ и культура. — М. : Юристъ, 1995. — 596 с.
222. Фромм Э. Психоанализ и этика / Э. Фромм. — М. : Республика, 1993. — 415 с.
223. Фуко М. Слова и вещи / М. Фуко // Археология гуманитарных наук. — СПб. : A-cad, 1994. — 406 с.
224. Хайдеггер М. Время и бытие : статьи и выступл. / М. Хайдеггер. — М. : Республика, 1993. — 447 с.
225. Хайек ФА. Пагубная самонадеянность / Ф.А. Хайек. — М. : Наука, 1992. — 304 с.
226. Хайек Ф. Право, законодательство и свобода: современное понимание либеральных принципов справедливости и политики / Ф.А. Хайек. — М. : Ирисэн, 2006. — 644 с.
227. Хайек ФА. Претензии знания / Ф.А. Хайек // Вопр. философии. —
2003. 	— № 1. — С. 169—175.
228. Хайлбронер РЛ. Философы от мира сего / Р.Л. Хайлбронер. — М. : Ко- Либри, 2008. — 432 с.
229. Хаусман Д. Экономическая методология в двух словах / Д. Хаусман // Мировая экон. и междунар. отнош. — 1994. — № 2. — С. 105—110.
230. Хейзинга Й. Осень средневековья / Й. Хейзинга. — М. : Наука, 1988. — 539 с.
231. Химанен П. Информационное общество и государство благосостояния. Финская модель / П. Химанен, М. Кастельс. — М. : Логос, 2002. — 224 с.
812


Литература
232. Холмогоров В. Интернет-маркетинг / В. Холмогоров. — СПб. : Питер, 2001. — 208 с.
233. Храмова В.Л. Культурологические образы науки в постпозитивизме /
В.Л. Храмова // София. — 2011. — № 11. — С. 14—58.
234. Шапиро Н. Дж.М. Кейнс как завершающий экономист “мейнстрима” и предвестник теоретико-методологического плюрализма / Н. Шапиро // Вопр. экономики. — 2008. — № 1. — С. 120—130.
235. Шарден Т. Феномен человека / Т. Шарден. — М. : Прогресс, 1987. — 240 с.
236. Шелер М. Избр. произвед. : пер. / М. Шелер ; пер. с нем. А.В. Денежки- на, А.Н. Малинкина, А.Ф. Филлипова ; под ред. А.В. Денежкина. — М. : Гно- зис, 1994. — 490 с.
237. Шептун АЛ. Философия денег / А.А. Шептун // Вопр. философии. — 1999. — № 7. — С. 177—186.
238. Шумпетер ЙА. История экономического анализа / Й.А. Шумпетер. — T. 1. — СПб. : Эконом, шк., 2001.
239. Шумпетер Й. Теория экономического развития. Капитализм, социализм и демократия / Й. Шумпетер. — М. : Эксмо, 2008. — 864 с.
240. Щедровицкий П.Г. Изменения мышления на рубеже XXI столетия: социокультурные вызовы / П.Г. Щедровицкий // Вопр. философии. — 2007. — №1. — С. 36—54.
241. Экономическое мышление: философские предпосылки : учеб, пособие. — М. : ИНФРА-М, 2005. — 272 с.
242. Элоян М.Р. Хозяйство и религия (М. Вебер, С. Булгаков, В. Зомбарт) / М.Р. Элоян // Философия хозяйства. — 2003. — № 1 (25). — С. 132—146.
243. ЮмД. Сочинения : в 2 т. / Д. Юм. — М. : Мысль, 1966. — T. 1. — 847 с.
244. Юнг К. Психологические типы / К.Г. Юнг. — М. : Университет, книга, ACT, 1996. —714 с.
245. Янсен Ф. Эпоха инноваций / Ф. Янсен. — М. : ИНФРА-М, 2002. — 308 с.
246. Acemoglu D. Introduction to Modern Economic Growth / D. Acemoglu. — Princeton, HJ ; Oxford, UK : Princeton University Press, 2009.
247. Acemoglu D. Institutions as the Fundamental Cause of Long-Run Growth / D. Acemoglu, S. Johnson, D. Robinson // Handbook of Economic Growth. — Vol. 1A / P. Aghion, S.N. Durlaui (eds.). — Amsterdam : Elsevier, 2005.
248. Adamic L. The Nature of Markets in the World Wide Web. In: Proceedings of Computing in Economics and Finance. / L. Adamic, B. Huberman // Meetings of the Society for Computational Economics. — 1999. — June 24—26.
249. Adorno Th. Kritik / Adorno Th. // Kleine Schriften zur Gesellschaft. — Frankfurt, 1971.
250. Albert H. Marktoziologigie and Eutscheid angslogig / H. Albert. — Nen- wied, 1967.
813


Литература
251. Alcsiria A. The Size of Nations / A. Alcsiria, E. Spolaoro. — Cambridge, MA: MIT Press, 2003.
252. Alesina A. The Choice of Institutions / A. Alesina. — Mimco. — 2007. — August.
253. Altman M. The Nobel Prize in Behavioral and Experimental Economics: a Contextual and Critical Appraisal of the Contributions of Daniel Kahneman and Vernon Smith / M. Altman // Review of Political Economy. — 2004. — Vol. 16.
— №1. — P. 3—41.
254. Amariglio J. Modern economicus: the case of disappearing body? / J. Ama- riglio, D.F. Ruccio // Cambridge journal of economicus. — 2002. — Vol. 26. — №1. —P.81—103.
255. Anderson L.R. Experimental Economies and Public Choice / L.R. Anderson,
C. 	Holt // The Encyclopedia of Public Choice / C. Rowley (eds.). — Norwell : Klüver, 2003.
256. Azam G. L’utopie de la commaissance / G. Azam // Problems economigues.
— 2005. — № 66. — P. 33—39.
257. Baker M. Investor Sentiment in the Stock Market / M. Baker, J. Wurgler // Journal of Economic Perspectives. — 2007. — Vol. 21. — № 2. — P. 129— 151.
258. Bakos J. The Emerging Role of Electronic Marketplaces on the Internet /
J. 	Bakos. — Communications of the ACM. — 1998. — Vol. — 41. — № 8.
259. Bates R.H. The International Coffee Organization: an International Institution / R.H. Bates // Analytic Narratives. R. Bates ed. et all. — Princeton, N. J. : Princeton University Press. — P. 194—230.
260. Baudrillard J. The Spirit of Terrorism London / J. Baudrillard. — N. Y. : Verso, 2002.
261. Becker G.S. Irrational Behavior and Economic Theory / G.S. Becker // Journal of Political Economy. — 1962. — Vol. 70. — № 1.
262. Berliant M. Foreword / M. Berliant // Schofield N. Mathematical Methods in Economics and Social Choice / N. Schofield. — Berlin and Heidelberg : Springer, 2004. — 300 P.
263. Bieling H.-J. Internationale Politische Ökonomie: Eine Einfulming / H.-J. Bieling. — Wiesbaden : VS Verlag, 2007.
264. Berezin M. Emotions and the Economy / M. Berezin // Handbook of Economic Sociology. — 2 ed. / N.J. Smelser, R. Swenberg (eds.). — N. Y. ; Princeton : Russell Sage Foundation, Princeton University Press, 2005.
265. Berger P. The Gultura Dynamics of Globalization in Reshaping Our Lives / P. Berger. — N. Y. : Routledge, 2000. — P. 17.
266. Bikchandani S. Herd Behavior in Financial Markets / S. Bikchandani, S. Sharma // IMF Staff Papers. — 2001. — Vol. 47. — № 3. — P. 279—310.
267. Blankart C.B. Political Economics versus Public Choice: Two Views of Political Economy in Competition / C.B. Blankart, G. Koestcr // Kyklos. — 2006.
— Vol. 59. — №2.
814


Литература
268. Bloor М. How economists modify propositions / M. Bloor and T. Bloor // Henderson W. Economics and Language / W. Henderson, A. Dudley-Evans and R. Backhouse. — London : Routledge. — 1993. — P. 153—169.
269. Bourdien P. The Production and Reproduction of Legitimate Language. — Language and Symbolic Power / P. Bourdien. — Cambridge : Harward University Press, 1991.
270. Bowles S. The Revenge of Homo Economicus: Contested Exchange and the Revival of Political Economy / S. Bowles, H. Gintis // Journal of Economic Perspectives. — 1993. — Vol. 7. — № 2. — P. 83—102.
271. Brains S.J. The Normative Turn in Public Choice / S.J. Brains // Public Choice. — 2006. — Vol. 127. — № 3—4. — P. 245—250.
272. Brown D. An Institutionalist Look at Postmodernism / D. Brown // Journal of Economic Issues. — Vol. 25. — 1991. — № 4. — P. 1089—1104.
273. Burnett M. Power in International Politics International Organization / M. Burnett, R. Duvall. — 2005. — Vol. 59. — № 1.
274. Coase P. The Firm, the Market, and the Law / P. Coase. — Chicago : University of Chicago Press, 1988.
275. Coase R. The New Institutional Economics / P. Coase // American Economic Review. — 1998. — Vol. 88. — № 2.
276. Caldwell В. Beyond Positivism: Economic Methodology in the Twentieth Century / B. Caldwell. — N. Y., 1982.
277. Camerer C. Neuroeconomics: How Neuroscience Can Inform Economics /
C. Camerer, G. Loewenstein, D. Prelec // Journal of Economic Literature. — 2005. — Vol. 153. — № 1. — P. 9—64.
278. Canning D. Equilibrium, Learning and Economic Dynamics: Mimeo /
D. Canning. — Cambridge, 1990.
279. Capello R. Spatial economics analysis of telecommunications network exter- natilies / R. Capello. — Aldershot : Avebury, 1994.
280. Caplin A. Aggregation and Imperfect Competition: on the Existence of Equilibrium / A. Caplin, B. Nalebuff // London School of Economics Discussion Paper. — 1989. — Econometrica. — Vol. 59 (1991). — P. 25—59.
281. Chow G. Technological Change and the Demand for Computers / G. Chow. — The American Economic Review. — 1967. — № 12.
282. Colander D. New Millennium Economics: How Did It Get This Way, and What Way Is It? / D. Colander // Journal of Economic Perspectives. — 2000. — Vol. 14. — № 1. — P. 121 — 132.
283. Colander D. The Death of Neoclassical Economics / D. Colander // Journal of the History Economic Thought. — 2000. — Vol. 22. — № 2. — P. 127—143.
284. Colander D. The Changing Face of Economics / D. Colander, R. Holt, J.B. Rosser. — University of Michigan Press, 2004 (Book Award : A Choice Outstanding Academic Book Title, 2006).
285. Collected Papers of Charles Sanders Pierce. — Vol. 5 / C. Hartshorne, P. Weiss (eds.). — Cambridge ; Mass. : Harvard University Press, 1867.
815


Литература
286. Comim F. Adam Smith: Commom Sense and Aesthetics in the Age of Experiments / F. Comin // A History of Scottish Economie Thought / A. Dow, S. Dow. (eds). — L. : Routledge, 2006.
287. DamasionA. R. Descartes’ Error / A. Damasion. — N. Y. : Putman, 1994.
288. Davidson P. Reality and Economie Theory / P. Davidson // Journal of Post Keynesian Economies. — 1996. — Vol. 18. — № 4.
289. David PA. Uno introduction a l’economic et la société de savoir / P.A. David, D. Foray // Problèmes economiques. — 2002. — № 2776. — 18 September
2002.
290. Davis J.B. The Turn in Economies: Neoclassical Dominance to Mainstream Pluralism / J.B. Davis // Journal of Instructional Economies. — 2006. — Vol. 2. — №1.
291. De Grauwe P. The Scientific Foundation of DSGE-Models / P. De Grauwe // ECB Working Paper, 2007.
292. Delamotte Y. Quality of working Life in International Perspective / Y. Delamotte, S. Takezawa. — Geneva : International Labour Office, 1984.
293. Dickson D. The New Politics of Science / D. Dickson. — N. Y., 1984.
294. Dopfer K. Micro-Meso-Macro / K. Dopfer, J. Foster, J. Potts // Journal of Evolutionary Economics. — 2004. — Vol. 14. — № 3.
295. Dow S. Modernism and Postmodernism. A dialectical analysis / S. Dow // Postmodernism. Economics and Knowledge. — P. 60—74.
296. Druckman J.M. The Growth and Development of Experimental Research in Political Science / J.M. Druckman, D.P. Green, J.H. Kuklinski, A. Lupia // American Political Science Review. — 2006. — Vol. 100. — № 4. — P. 627—635.
297. Duncan H.D. Symbols in Society / H.D. Duncan. — N. Y. : Oxford University Press, 1968.
298. Dupre J. Economics without Mechanism / J. Dupre // The Economic World View : Studies in the Ontology of Economics. — Cambridge : Cambridge University Press, 1998.
299. Earl P.E. Decision-rule Cascades and the Dynamics of Speculative Bubbles / P.E. Earl, T.-C. Peng, J. Poots // Journal of Economic Psychology. — 2007. — Vol. 28. — № 3.
300. Easterlin R. Does Economic Growth Improve the Human Lot? Some Empirical Evidence / R. Easterlin // Nations and Households in Economic Growth: Essays in Honour of Moses Abramowitz / P.A. David, M. Reder (eds.). — N. Y. ;
L. 	: Academic Press, 1974.
301. Elias N. The Symbol Theory / N. Elias. — London : Sage, 1991.
302. Elmer A. Institutions, Entrepreneurship, and the Rational for the Govern incut: An Outline of the Schumpeterian Theory of the State / A. Elmer // Journal of Economic Behavior and Organization. — 2006. — Vol. 59. — № 4. — P. 497— 515.
303. Farrell J. Cheap Talk / J. Farrell, M. Rabin // Journal of Economic Perspectives. — 1996. — Vol. 10. — № 3.
816


Литература
304. Feyerabend Р.К. Against Method / P.K. Feyerabend. — L., 1975.
305. Feyerabend P.K. Science in a Free Society / P.K. Feyerabend. — L., 1978.
306. Feyerabend P. Weider den Methodeuzwang / P.K. Feyerabend. — Frankfurt am Main, 1976.
307. Frank R.H. Does Studying Economics Inhibit Cooperation? / R.H. Frank, T. Gilovich, D. Regan // Journal of Economic Perspectives. — 1993. — Vol. 7. — №2. — P. 159—171.
308. Fuchs C. Internet and Society: Social Theory in the information Age / C. Fuchs. — N. Y., 2008.
309. Gerhard R. Aus Sicht des Gehirns / R. Gerhard. — Frankfurt am Main : Subrkamp, 2003.
310. Giddens A. Runaway World: How Globalization in Reshaping Our Lives / A. Giddens. — N. Y. : Routledge, 2000.
311. Gigerenzer G. Adaptive Thinking / G. Gigerenzer // Rationality in the Real World Oxford : Oxford University Press, 2000.
312. Greif A. Cultural Beliefs and the Organization of Society: A Historical and Theoretical Reflection on collectivist and Individualist Societies / A. Greif // Journal of Political Economy. — 1994. — Vol. 102. — № 5.
313. Greif A. Institutions and Commitment in International Trade: Lessons from the Commercial Revolution / A. Greif // American Economic Review. 1992. — Vol. 82. — № 2.
314. Habermas J. The Philosophical Discourse of Modernity / J. Habermas. — Cambridge, 1987.
315. Hahn E. In Praise of Economic Theory: The 1984 Jevous Memorial Fund Lecture / E. Hahn. — London : University College, 1985.
316. Hahn E. The Next Hundred Years / E. Hahn // Economic Journal. — 1991. — Vol. 101. —№404.
317. Hausman D. Philosophy of Economics / D. Hausman [El. resource]. — URL: http://philosophy.wisc.edu/hausman/papers/eus-617.html
318. Hayek FriederichA. von. Die Verfassung der Freicheit / A. von Hayek Frie- derich. — Tübingen, 1971.
319. Hayek FriederichA. von. Drei Vorlesungen über Demokratie, Qerechtigkeit and Sozialismus / A. von Hayek Friederich. — Tübingen, 1977.
320. Hayek FA. Recht Gesetz und Freiheit / F.A. Hayek. — Tübingen : Mohr Siebeck, 2003.
321. Hedlund S. Russian Path Dependence / S. Hedlund. — N. Y. : Routledge, 2005.
322. Herrmann-Pillât h C. An Evolutionary Approach to Endogenous Political Constraints on Transition in China / C. Herrmann-Pillath. — Mimco, 2006.
323. Herrmann-Pillath C. The Evolutionary Perspective on Institutional Divergence and Competitive Advantage / C. Herrmann-Pillath // Systemic Change in the Japanese and German Economies / W. Pascha (eds.). — L. : Routledge, 2004.
817


Литература
324. Hildenbrand W. On the “Law of Demand” / W. Hildenbrand // Econometri- ca, 1983. — Vol. 51. — P. 997—1020.
325. Hirschleifer J. Economics from a Biological Viewpoint / J. Hirschleifer // Journal of Law and Economics. — 1977. — Vol. 20. — № 1.
326. Hirschleifer J. The Expanding Domain of Economics / J. Hirschleifer // American Economic Review. — 1985. — Vol. 75. — № 6.
327. Hoksbergen R. Postmodernism and institutionalism: towards a resolution a resolution of the debate on relativism / R. Hoksbergen // Journal of Economic Issues. — 1994. — Vol. 28. — № 3. — P. 679—713.
328. Homann K. Wirtschoftsethifr. Die Funktion der Moral in der modernen Wirtschof / К. Homann. — Frankfurt, 1993.
329. Hong H. Disagreement and the Stock Market’ / H. Hong, J.C. Stein // The Journal of Economic Perspectives. — Spring 2007. — Vol. 21. — № 2.
330. Hoppmann E. Moral and Markystem / E. Hoppmann // Ordo 41. — 1990.
331. Hutchison T.W. Knowledge and ignorance in Economics / T.W. Hutchison.
— Oxford, 1977.
332. I Ichmann W.F. The Political Economy of Change / W.F. I Ichmann, W.T. Uphoff. — Berkley : University of California Press, 1971.
333. Jones E. Idiosyncrasy and Integration : Suggestions / E. Jones // Comparative Political Economy Journal of European Public Policy. — 2003. — Vol. 10. — №1. — P. 140—158.
334. Kahneman D.Maps of Bounded Rationality: Psychology for Behavioral Economics / D. Kahneman // American Economic Review. — 2003. — Vol. 93. — №5. — P. 1449—1475.
335. Kaish S. Behavioral economics in the theory of the business cycle / S. Kaish // Handbook of behavioral economics / B. Gilad, S. Kaish (eds.). — Vol. B. Greenwich, CT : JAI Press, 1986.
336. Keller W. Geographic Localisation of International Technology Diffusion / W. Keller // American Economic Review. — 2002. — Vol. 92. — P. 120—142.
337. Kirman A. The Intrinsic Limits of Modern Economic Theory: The Emperor Has No Clothes / A. Kirman // Economic Journal. — 1989. — Vol. 99. — № 395.
— P. 126—139.
338. Klamer A.The Making of an Economist / A. Klamer, D. Colander. — Boulder, CO : Westview Press, 1990; Education Economists / D. Colander, R. Brenner (eds.). — Ann Arbor : University of Michigan Press, 1992.
339. Klamer A. So what’s an economic metaphor? / A. Klamer, Th. Leonard. — N.Y., 1994.
340. Knight F. The Ethics of competition / F. Knight. — London, 1997. — P. 13.
341. Krueger et al. Report on the Commission on Graduate Education in Economics / Krueger et al. II Journal of Economic Literature. — 1991. — Vol. 29. — №3.
818


Литература
342. Kulp В. Wohlfahrtsolonomik I. Die Wohlfartsleritierien / B. Kulp. — Tubingen, 1975.
343. Latham W. Needless complexity in the identification of industrial complexes: A reply / W. Latham // Journal of Regional Sxience. — 1977. — Vol. 17. — P.459—461.
344. Lawson T. The Nature of Heterodox Economics / T. Lawson // Cambridge Journal of Economics. — 2006. — Vol. 30. — № 4.
345. Levy J.T. Federalism, Liberalism and the Separation of Loyalties /
J. 	T. Levy // American Political Science Review. — 2007. — Vol. 101. — № 3. — P.460.
346. Luhmann N. Soziologische Aufklärung / N. Luhmann. — Opladen, 1974.
347. Masuda Y. The Information Society as Post-Industrial Society / Y. Masuda.
— Wach., 1981.
348. Mause K. Politikberatung als informationsokonomischcs Problem /
K. Mause, K. Heine. — Mimeo, 2002.
349. McCain R. Evolutionary Economics: Resent Trends and a Proposal / R. McCain. — Mimeo, 2007.
350. McCloskey D. The Genealogy of Postmodernism: An Economist’s Guide /
D. 	McCloskey // Amariglio J. Postmodernism, Economies and Knowledge / J. Amariglio, S. Cullenberg, D.F. Ruccio (eds.). — L. : Routledge, 2001.
351. McCloskey D. The Rhetoric of Economies / D. McCloskey. — Madison : University of Wisconsin Press, 1985; The consequences of Economie Rhetoric / A. Klamer, D. McCloskey, R.M. Solow (eds.). — Cambridge : Cambridge University Press, 1988.
352. McLuhan M. The Mechanical Bridge: Forklore of Industrial Man /
M. 	McLuhan. — N. Y., 1981.
353. Mirowski Ph. More Heat Than Light: Economies as Social Physics, Physics as Nature’s Economies / Ph. Mirowski. — Cambridge : Cambridge University Press, 1989.
354. Models as Mediators: Perspectives on Natural and Social Science / M.S. Morgan, M. Morrison (eds.). — Cambridge : Cambridge University Press, 1999. —P. 10—37.
355. Müller-Armack A. Genealogie der Sozialen Markt wirtshaft. Frühschriften und weiterfuhren de Konzepte / A. Müller-Armack. — Bern ; Stuttgart, 1974.
356. North D. Understanding the Process of Economic Change / D. North. — Princeton, N. J. : Princeton University Press, 2005. — 187 p.
357. North D. A Conceptual Framework for Interpreting Recorded Human History / D. North, J. J. Wallis, B. Weingast // NBER Working Paper. — № 12795.
— 2006.
358. Nowak MA. Evolution of Indirect Reciprocity / M.A. Nowak, K. Sigmund // Nature. — 2005. — Vol. 437. — № 7063. — P. 1291—1298.
359. Oser F. Moralische Selbs bestimmung Modell der Entwicklung und Erziehung im Wertebereich / F. Oser, W. Althof. — Stuttgard, 1994. — S. 51.
819


Литература
360. Palermo G. The Ontology of Economic Power in Capitalism: Mainstream Economics and Marx / G. Palermo // Cambridge Journal of Economics. — 2007.
— Vol. 31. — № 4. — P. 539—561.
361. Park S. Regional issues in the Pacific Rim / S. Park // Papers in Regional Science. — 2000. — Vol. 79.
362. Perroux F. Economic space: theory and applications / F. Perroux // Quarterly Journal of Economics. — 1950. — V. 64. — P. 90—97.
363. Persson T. Towards Micropolitical Foundation of Public / T. Persson, G. Roland, G. Tabellini // Finance European Economic Review. — 1998. — Vol. 42. — № 3—5.
364. Persson T. The Economic Effects of Constitutions / T. Persson, G. Tabellini. — Cambridge : MiT Press, 2005.
365. Pheby J. Methodology and Economics: A Critical Introduction / J. Pheby.
— Basingstoke : Macmillan Press, 1988.
366. Pieters R. Who Talk to Whom? Intra and Interdisciplinary Communication of Economic Journals / R. Pieters, H. Baumgartner // Journal of Economic Literature. — 2002. — Vol. 40. — № 2.
367. Porter M.E. Measuring the ideas Production Function: Evidence from International Patent Output / M.E. Porter, S. Stern // NBER Working Paper — № 7891. — Camb., Ma : National Bureau of Economic Research, 2000.
368. Primitive, archaic and modern economics / Essays of K. Polanyi. — N. Y., 1968.
369. Roland G. Understanding Institutional Change / G. Roland // Fast Moving and Slow Moving Institutions Studies in Comparative International Development. — 2004. — Vol. 38. — № 4. — P. 109—131.
370. Rosenberg A. Economics is too important to Be Left to the Rhetoricians / A. Rosenberg // Economics and Philosophy. — 1988. — № 4. — P. 129—149.
371. Roth A. The Economist as Engineer: Game Theory, Experimentation and Computation as Tools for Design Economics / A. Roth // Econometrica. — 2002.
— Vol. 70. — №4.
372. Rubinstein A. Dilemmas of an Economic Theorist / A. Rubinstein // Economctrica. — 2006. — Vol. 74. — № 4.
373. Salop S. The Noisy Monopolist: Imperfect Information, Price Dispersion and Price Discrimination / S. Salop. — The Review of Economic Studies. — 1977.
— Vol. 44. — № 3. — P. 393—406.
374. Samuels W. Economics as Discourse: An Analysis of Economics / W. Samuels. — Boston : Kluwer, 1990.
375. Sandei M. Liberasium and the Limits of justice / M. Sandel. — Cambridge, 1982.
376. Seashore S. Defining and Measuring the Quality of Working Life / S. Seashore // The Quality of Working Life / L. Davis, A. Chcrns (eds.). — N. Y. ; L. : Free Press, 1972. — Vol. 1—2. — P. 105—138.
820


Литература
377. Shibusawa Н. Cyberpace andphysical space in an urban economy / H. Shi- busawa // Paper in Regional Science. — 2000. — Vol. 79.
378. Schlieht E. Isolation and Aggregation in Economies / E. Schlieht. — Berlin ; Heidelberg ; N. Y. and Tokyo : Springer, 1985.
379. Schiller H. Old Foundations for a New (Information) Age Nar wood / H. Schiller. — N. J., 1987.
380. Shuler R. Transportation and telecommunications networks: Planning urban infrastructure for the rist century / R. Shuler // Urban Studies. — 1992. — Vol. 39 (2).
381. Simon H. Rationality and Psychology in Economies / H. Simon // Journal of Business. — 1986. — Vol. 59. — № 4. — Part 2. — P. 209—224.
382. Sober E. Unto Others: The Evolution and Psychology of Unselfish Behavior / E. Sober, D.S. Wilson. — Cambridge, MA : Harvard University Press, 1998. — 416 p.
383. Solow R. Economics: is Something Missing? / R. Solow // Economic History and the Modern Economist / W.N. Parker (eds.). — Oxford : Basil Blackwell, 1986.— P.24—25.
384. StiglerG. The Economics of Information / G. Stigler. — Journal of Political Economy. — 1961. — Vol. 69. — № 3. — P. 213—225.
385. The Economy as an Evolving Complex System II / W.B. Arthur, S.N. Dur- lauf, D.A. Lane (eds.). — Reading, MA : Addison-Wesley, 1997. — P. 491—532.
386. Tesfatsion L. Agent-Based Computational Economics / L. Tesfatsion // A Constructive Approach to Economics. — Mimeo, 2005. — P. 831—880.
387. Toulmin S. Rationality and Scientific Discovery / S. Toulmin // Boston Studies in the Philosophy of Science, PSA 1972. — Vol. XX. — 1974.
388. Towards Knowledge Society. — Paris : UNESCO, 2005. — 226 p.
389. Trivers R.L. The Evolution of Reciprocal Altruism / R.L. Trivers // Quarterly Review of Biology. — 1971. — Vol. 46. — № 1. — P. 35—57.
390. Waldrop M. Complexity: The Emerging Science at the Order and Chaos / M. Waldrop. — N. Y. : Simon & Schuster, 1992. — 384 p.
391. Whitehead A. Science and the Modern World / A. Whitehead. — Cambridge : Cambridge University Press, 1926.
392. Wohlgemuth M. Evolutionary Approaches to politics / M. Wohlgemuth // Kurlos. — 2002. — Vol. 35. — № 2. — P. 223—246.
393. Wollneim R. On the Emotions / R. Wollneim. — New Haven ; L. : Yale University Press, 1999.
821


Научное издание
БАЗИЛЕВИЧ Виктор Дмитриевич,
ИЛЬИН Владимир Васильевич
ЭКОНОМИКО-ФИЛОСОФСКАЯ МЫСЛЬ СОВРЕМЕННОГО МИРА
Монография
Наукове видання
БАЗИЛЕВИЧ Віктор Дмитрович,
ІЛЬЇН Володимир Васильович
ЕКОНОМІКО-ФІЛОСОФСЬКА ДУМКА СУЧАСНОГО СВІТУ
Монографія (рос. мовою)
Підп. до друку 25.11.2014. Формат 70x100 1/16.
Папір офс. Гарнітура Schoolbook. Друк офс.
Ум. друк. арк. 66,95. Обл.-вид. арк. 66,47. Зам.
Видавництво “Знання”,
01030, м. Київ, вул. Стрілецька, 28.
Свідоцтво суб’єкта видавничої справи ДК № 3596 від 05.10.2009. Тел.: (044) 234-80-43, 234-23-36 E-mail: sales@znannia.com.ua http://www.znannia.com.ua


Базилевич В.Д.
Б17 Економіко-філософська думка сучасного світу / В. Базилевич, В. Ільїн. — К. : Знання, 2015. — 821 с.
ISBN 978-617-07-0213-5
У монографії досліджуються основні напрями розвитку економіко-філо- софської думки сучасного світу. Розглянуті стратегії економіко-філософського мислення в методологічному, теоретичному і пізнавальному контекстах. Здійснено аналіз виявів сучасного економіко-філософського знання у співвідношенні з основними викликами глобального світу, системою цінностей, політикою, тенденціями інноваційного процесу розвитку, інформаційною економікою, економічними простором і часом.
Монографія розрахована на економістів, філософів, політологів, усіх, кого цікавлять перспективи розвитку економічної думки та економіки сучасного світу.
УДК 11/33 ББК 87:65