ОТ ДЕДА К ВНУКУ
Зимним морозным утром 3 февраля 1809 года в
небольшом доме, расположенном на одной из улиц
Гамбурга, царило необычайное волнение. Молодой,
небольшого роста человек, нервно ходивший и* угла в угол,
вопросительно заглядывал в глаза пробегавших мимо
женщин, не решаясь ни о чем спросить, и вдруг,
услышав детский крик, доносившийся из дальней
комнаты, бросился туда. Через несколько минут он,
держа в руках слабенькое, беспомощное "тельце, с жадной
нежностью рассматривал только что родившегося
мальчика, будто предчувствуя, какая великая судьба ожн-

дает его. И действительно, спустя несколько лет
ребенок привлек всеобщее внимание. Гордый его успехами,
Авраам Мендельсон, сын известного философа Моисея
Мендельсона, повторял:
— Раньше я был сыном своего отца, теперь я буду
отцом своего сына.
Эти полушутливые слова вошли в историю.
В 1729 году в маленьком немецком городке Дессау
у бедного учителя начальной школы по имени Мендель
родился сын Моисей.
Уже с раннего детства мальчик поражал отца своими
способностями и тягой к знаниям. Когда Моисею
исполнилось пять лет, он усвоил все, чему тот мог научить
его, и Мендель отдал сына в школу.
Каждый день чуть свет поднимался маленький
ученик и, несмотря на морозную зиму, спешил на занятия.
Его одежда, старая и потрепанная, грела плохо, . он
сильно замерзал в пути, но ни разу не захотел остаться
дома.
Одним из лучших преподавателей школы был
Д. Г. Френкель. Он заметил способного, прилежного
ученика и скоро привязался к нему, а Моисей просто
преклонялся перед своим учителем.
Однако Френкель скоро получил место раввина з
Берлине, и друзьям пришлось расстаться.
Тринадцати лет Моисей прекратил учебу. Средств
у отца, для того чтобы помогать сыну, не было.
Еврейский народ был в то время в Германии отсталым и
угнетенным. -Из всех профессий ему разрешалась только
одна — профессия мелкого торговца, и мальчику
пришлось странствовать по деревням с мешком за
плечами. Однако тяга Моисея к знаниям была настолько
велика, что уже через год, как только ему исполнилось

четырнадцать лет, он один отправился в Берлин к
Френкелю.
Потекли долгие годы нужды. Юноша зарабатывал
на жизнь перепиской. Денег было так мало, что на
куске купленного на неделю хлеба, он делал отметки:
сколько можно съесть в день.
Для того чтобы приобрести знания, Моисею
приходилось терпеть нужду. Кроме того, он жил под
постоянной угрозой высылки из Берлина.
Религиозная община, которая объединяла евреев,
стремилась оградить их от влияния быта и культуры
немецкого народа. Так, евреям запрещалось говорить
по-немецки и читать немецкие книги. Образование
мальчиков и юношей ограничивалось изучением
древнееврейского языка и нескольких религиозных книг.
А мужчины даже по внешнему виду должны были
отличаться от немцев: иметь особые прически, бороды
и своеобразный покрой одежды. И как ни скрывал
Моисей своих занятий, один из его друзей, уличенный
в том, что передавал юноше учебник немецкого языка,
по решению еврейской общины вынужден был покинуть
Берлин.
В двадцать один год Моисей получил наконец
место учителя в доме богатого фабриканта Бернгардта.
Годы нужды остались позади. Теперь юноша мог
отдаться любимым наукам и вскоре стал одним из самых
образованных людей своего времени. Он подружился
со знаменитым немецким писателем Лессингом, который
не только написал о нем восторженные статьи, но и
запечатлел черты характера Моисея в образе главного
героя своей пьесы «Натан Мудрый».
Постепенно сын бедного учителя по праву заслужил
признание как замечательный философ. Он
опубликовал ряд статен, в которых проповедовал, что путь воз-

рождения и развития еврейского народа лежит через
приобщение к европейской культуре. Он выступал
также с критикой христианской церкви, требуя отделения
ее от государства. Он высмеивал тех немцев, в том чис
ле и прусского короля Фридриха Великого, которые
забывали о национальной гордости, предпочитая
родному языку французский. Произведения Мендельсона
переводились на многие европейские языки и принесла
ему прозвище немецкого Сократа.
Материальное положение Моисея упрочилось. Он
стал сначала бухгалтером в предприятии Бернгардта,
а потом и компаньоном его фирмы.
Тридцати трех лет Мендельсон женился на Фромет
Гугенгейм. Жизнь его шестерых детей была уже
гораздо более легкой. Так, один из сыновей Моисея —
Авраам — мог без труда получить образование и
устроиться на работу. Он поселился в Париже вместе со сво
ей сестрой Генриеттой и вскоре познакомился с ее
подругой Леей Саломон — хорошенькой черноглазой
девушкой, остроумной, приветливой и очень образованной.
Лея интересовалась последними достижениями науки,
знала французский, итальянский и английский языки,
читала в оригинале Гомера, рисовала и играла на рояле.
Авраам полюбил девушку. Вскоре он попросил ее
руки. Однако, так как семья Саломон жила в Берлине,
мать Леи настаивала на том, чтобы Авраам также
переселился в Германию. Генриетта в ответ на сомнения
брата, которому не нравилась прусская столица, писала:
«Обычно в твоем возрасте очень легкомысленно
относятся к счастью, когда оно встречается на пути. Всегда
кажется, что впереди тебя ждет что-то еще лучшее, еще
более близкое к тому, о чем мечтаешь. А счастье уже в
прошлом и уже недосягаемо... Ты... может быть,
больше никогда не встретишь такой девушки, как эта».

Авраам оставил службу в Париже, стал
компаньоном своего брата Иозефа и вместе с Леей поселился в
Гамбурге, в доме № 14 по Гроссе Михаэлештрассе.
Мендельсон был человеком властным. Он считал, что
женщина должна целиком посвятить себя семье и
беспрекословно слушаться мужа. Жизнь Леи круто
переменилась. Но молодые супруги любили друг друга и
жили очень счастливо. Здесь, в Гамбурге, у них появилось
трое детей: 14 ноября 1805 года дочь Фанни, 3 февраля
1809 года сын Феликс и 11 апреля 1811 года —вторая
дочь — Ребекка.
В 1811 году, во время войны Пруссии с Наполеоном,
семья переселилась в Берлин. И хотя первое время
жизнь в столице была очень трудной, Авраам щедро
помогал армии и на свой счет обмундировал много
добровольцев. Вскоре он был назначен членом городского
управления и стал одним из самых известных и
уважаемых деятелей столицы. Приблизительно в это же время
братья Мендельсон основали в Берлине банкирский
дом.
30 октября 1813 года у Леи родился четвертый
ребенок — Пауль.
21 марта 1816 года в Новой кирхе в Берлине Фанни,
Феликс, Ребекка и Пауль были крещены. При этом к
имени Феликс, что на латинском языке значит
счастливый, было добавлено имя Якоб Людвиг.
В 1820 году, когда Фанни совершила обряд
конфирмации, Авраам, поздравляя старшую дочь со столь
знаменательным событием в ее жизни, писал: «Есть ли
бог?., этого я не ведаю и потому ничему этому тебя
никогда не учил. И все же я знаю, что и во мне, и в тебе,
и во всех людях живет вечное стремление ко всему
доброму, истинному и справедливому... Я знаю это, верю в
это... и это моя религия».

В дальнейшем Авраам также перешел в новое
вероисповедание. По совету брата Леи — Якоба, уже
принявшего христианство и переменившего при этом свою
фамилию на Бартольди, он, чтобы отличаться от
других Мендельсонов, оставшихся верными иудейской
религии, взял себе двойную фамилию Мендельсон-Бар-
тольди.
Первой учительницей детей была Лея. Семья
поднималась в шесть часов утра, и после завтрака Феликс
шел готовить уроки в комнату матери. Здесь
специально для него стоял маленький детский столик. В
перерыве между занятиями мальчик получал бутерброд, а это
давало ему возможность выйти в гостиную и немного
поболтать. Но как только бутерброд кончался,
требовательный голос Леи звал сына вернуться к занятиям.
— Феликс, ты ничего не делаешь! — обычно
говорила она.
Несколько позже мальчиков и девочек стали учить
специально приглашенные педагоги, которых Авраам
подбирал очень тщательно. Так, рисование преподавал
профессор Рёзель, литературу — Карл Вильгельм
Людвиг Хойзе, ставший затем известным филологом. Дети
изучали латынь, французский и английский языки.
Особенно большие способности к языкам проявляла
младшая сестра Феликса — Бекки. Много лет спустя
Феликс, пользуясь ее советами, перевел комедию
древнеримского писателя Теренция «Девушка из Андроса».
Этот труд юноши был напечатан и даже заслужил
одобрение самого Гёте.
Первой учительницей игры на фортепиано также
была Лея. Начав заниматься с Фанни и Феликсом, она
обнаружила у них незаурядные музыкальные
способности и потом часто вспоминала, как, впервые увидев
свою только что родившуюся девочку, воскликнула:
8

Ото же пальцы для фуг Баха!» Ее предсказание
сбылось. Прошло несколько лет, и Фашш сыграла наизусть
двадцать четыре прелюдии и фуги Баха. Это было
удивительно — ведь даже выдающиеся пианисты того
времени пользовались для своих выступлений нотами.
Среди занятий науками и музыкой не забывался и
спорт. Мальчики учились ездить верхом, фехтовать.
Позже организовалось маленькое общество любителей
плавания. Будущий поэт Карл Клингеман сочинял
слова песен о плавании, Феликс писал к ним музыку, и
мальчики, находясь в воде, пытались их петь. Все
подрастающее поколение училось танцевать.
В 1816 году Авраам поехал по делам в Париж и
взял с собой старших детей. Там они некоторое время
занимались с известной пианисткой Марией Биго.
Большой друг Бетховена и чуткий интерпретатор его
произведений, Мария славилась также как тонкая
исполнительница Моцарта.
Вернувшись в Берлин, Мендельсон пригласил для
преподавания детям игры на фортепиано пианиста
Людвига Бергера, а для преподавания
музыкально-теоретических дисциплин — Карла Фридриха Цельтера.
Посредственный композитор, Цельтер тем не менее
считался одной из самых видных фигур берлинской
музыкальной жизни. По профессии каменщик, он
упорным трудом добился больших музыкальных
знаний и сгал руководителем берлинской Академии пения,
а также организовал хоровое общество «Лидертафель».
Совсем другим человеком был Людвиг Бергер. В
отличие от самоучки Цельтера, Бергер учился у
знаменитых в то время пианистов и композиторов Клементи и
Фильда (с последним Бергер занимался в Петербурге),
а затем поехал в Лондон, где изучал школу
преподавания тоже очень известного пианиста-педагога Иоганна

Крамера. Трпдцативосьмнлетннм зрелым мастером он
вернулся в родной город и сам стал учить игре на
фортепиано. Бергер к тому же был и неплохим
композитором. Большой популярностью долгое время
пользовались его этюды.
В отличие от грубоватого Цельтера, Бергер казался
своим ученикам «мягким и уютно-теплым».
В общем, это были не только два разных педагога,
но и два разных стиля преподавания, однако оба ош)
отвечали тем принципам воспитания, которые стремился
установить в своей семье Авраам, — сочетание любви и
разумной строгости.
Феликс учился также играть на скрипке. Его
преподавателем был сначала скрипач Геннинг, а потом
Эдуард Риц. Мальчик делал в занятиях на скрипке
большие успехи, и вскоре даже строгий Цельтер,
который неплохо владел этим инструментом, мог сказать,
что Феликс играет, «как мастер».
А занятия Феликса на фортепиано двигались так
успешно, что 24 октября 1818 года* девятилетний
пианист мог уже выступить на концертной эстраде.
Кроме того, мальчик проявлял большие способности
к сочинению музыки. В 1820 году им была написана
опера «Два педагога».
Семья Мендельсон жила в то время в небольшом
доме на улице Нойе Променадштрассе. Здесь, на
импровизированной домашней сцене, опера «Два педагога»
готовилась к постановке. Исполнителями ее были сам
одиннадцатилетний автор, его сестра Фанни, маленькие
и взрослые друзья семьи и несколько специально
приглашенных музыкантов, среди которых находился
молодой талантливый певец Эдуард Девриент.
Весть о маленьком вундеркинде разнеслась в
музыкальных кругах Берлина довольно быстро, и Девриент
10

еще до знакомства с Феликсом с интересом к нему
присматривался. Иногда он видел, как мальчик шел куда-
то со своим отцом по улице или играл вместе с
другими детьми в пятнашки; иногда встречал Феликса на
музыкальных вечерах у Цельтера. В своем детском
костюмчике, состоявшем из узкой, с большим вырезом на
груди куртки, коротеньких панталончиков и больших
башмаков, мальчик резко выделялся среди взрослых.
Засунув руки в карманы штанишек и потряхивая
длинными каштановыми локонами, он нетерпеливо
переступал с ноги на ногу.
Когда же Эдуард в первый раз попал в дом
Мендельсонов, то был поражен скромностью его
обстановки. (Ведь в городе ходили слухи о необыкновенном
богатстве этой семьи!) Старенькая мебель, старенькие
ковры. Единственной дорогой вещью были гравюры на
меди, воспроизводящие картины Рафаэлевых лоджий.
На репетиции оперы поющие сидели вокруг
большого стола, а на высоком табурете перед пюпитром
стоял Феликс, который казался совсем маленьким
рядом с огромными контрабасами. Поглядывая сверху на
сидящих перед ним исполнителей, юный композитор
уверенно руководил оркестрантами.
То, что столько взрослых людей трудятся над его
произведением, казалось, не вызывало в нем ни
удивления, ни гордости. Мальчика увлекала только музыка,
и он был поглощен желанием исполнить ее как можно
лучше.
Когда же репетиция закончилась, он аккуратно
собрал все партии, все листочки партитуры, интересуясь
больше всего критическими замечаниями и рассеянно
слушая похвалы.
В один из осенних дней 1820 года опера «Два
педагога» была исполнена. Не только Лея и Авраам, но и
11

учителя — Цельтер и Бергер — слушали произведение
Феликса с гордостью. Когда же прозвучал последний
аккорд и автор, раскланявшись и тряхнув длинными
каштановыми кудрями, бросился в объятия родителей,
Цельтер подошел к нему, чтобы выразить свое
удовлетворение.
— Прения Песталоцци и Базедова о методах
преподавания, конечно, не слишком поэтичный сюжет для
оперы,— сказал он, — но гений и свинью сумеет завить.
И, похвалив таким образом счастливого
композитора, тут же добавил:
— А теперь отложи-ка это подальше.

ОН БУДЕТ МУЗЫКАНТОМ
18 июня 1821 года Феликс побывал на премьере
«Вольного стрелка» Вебера, и опера произвела на него
огромное впечатление.
Действительно, 18 июня 1821 года оказалось одной
из самых знаменательных дат в истории музыки:
появилась первая немецкая романтическая опера. Первая
опера, проникнутая духом народных немецких мелодий,
сказок, поэзией лесной природы и охотничьих
преданий, А сцена литья волшебных пуль в Волчьей долине,
наполненная всевозможными сказочными ужасами,
потрясла не только двенадцатилетнего мальчика, но и всех
13

взрослых слушателей. Они сразу же оценили новое
произведение Вебера, и его огромный успех принес автору
большую радость. Приехав в Берлин для постановки
оперы, он побывал в доме Мендельсонов и внушил
мальчику «страшное уважение». И если раньше Феликс
подражал в своих произведениях Гайдну и Бетховену,
то теперь в них проникла новая романтическая струя.
В тот год появились еще две оперы: «Солдатская
любовь» и «Бродячие комедианты», а также несколько
камерных и симфонических сочинений.
Цельтер, гордый успехами своего ученика, решил
повезти его и свою дочь Дорис к великому Гёте, с которым
был хорошо знаком и часто переписывался. «Прежде
чем уйду из этого мира, хотя и согласен терпеть как
можно дольше, я хочу представить тебе мою Дорис и
моего лучшего ученика. Последний — хороший
миловидный мальчик, живой и послушный»,— заключал он
очередное письмо.
Лея и Авраам были очень рады предстоящему
счастью их «маленького сорванца». Снабдив Феликса
массой наставлений о том, как нужно вести себя, они
стали собирать его в путь.
— А... все это не так уж важно,— говорил Цельтер,
услышав об их волнении по поводу правил этикета.
Они прибыли в Веймар 4 ноября 1821 года. «Теперь
слушайте все, все! — писал Феликс домой.— Сегодня
вторник. В воскресенье взошло солнце Веймара —
явился Гёте!»
Они увидели семидесятитрехлетнего поэта у него в
саду. Он шел легко и стремительно, и Феликс подумал,
что автору «Фауста» никак нельзя дать его лет — он
выглядел не старше пятидесяти. Поредевшие волосы
вились вокруг открытого лба, левая бровь была пытливо
приподнята, больщой добрый рот приветливо улыбался.
14

Гёте повел берлинцев в дом, и мальчика поразило его
богатство. Комнаты хозяина дома были расположены
на втором этаже и убраны согласно вкусам великого
поэта.
Большая, выкрашенная в желтый цвет гостиная. Тут
обычно принимают гостей. По мнению Гёте, желтый цвет
соответствует приподнято-веселому настроению, в
котором должна протекать непринужденная беседа.
А вот комната Юноны. Она называется так потому,
что в ней стоит большая скульптура прекрасной римской
богини. Здесь же рояль фирмы Штрейхер.
В одном из помещений — библиотека поэта. Четыре
тысячи томов! А рядом — кабинет. Его стены окрашены
в зеленый цвет, способствующий, по мнению хозяина,
приятно-сосредоточенному настроению. Во всех
комнатах и залах—прекрасные картины, скульптуры,
собрания ценнейших минералов.
Вскоре Гёте повез гостей к своим друзьям.
Одной из первых они посетили госпожу Генкель, где
мальчик должен был показать свое искусство.
у/Когда все собрались, Цельтер подошел к роялю,
наиграл мелодию простой коротенькой песенки «Я
мечтаю только о Ганхен», а потом попросил Феликса
сымпровизировать на эту тему.
Двенадцатилетний пианист повторил мотив, сыграв
его обеими руками, а потом перешел к бушующим
пассажам. Мелодия песенки звучала то в басах,
торжественно и грозно, то перебрасывалась в верхний регистр,
становясь мягкой и ласковой, и затем, растворившись
где-то в легкой, звенящей трели, смолкла.
Игра Феликса поразила всех. Но Цельтер решил из
педагогических соображений сдержать проявления
восторга.
— Ты думал, наверное, о драконе или домовом,—
15

сказал он насмешливо.— Это получилось через пень
колоду.
Однако Гёте взял голову мальчика в своп руки и
нежно потрепал по волосам.
— С этим мы тебя не отпустим. Ты должен сыграть
еще что-нибудь, чтобы мы могли оценить тебя
по-настоящему.
Тогда Феликс исполнил фугу Баха, менуэт из «Дон-
Жуана» Моцарта и увертюру к «Свадьбе Фигаро
Гёте становился все веселее.
— До сих пор ты играл только те вещи, которые
знаешь. Теперь мы посмотрим, умеешь ли ты читать с
листа,— сказал он и положил перед маленьким
музыкантом рукопись Мопарта. После того, как Феликс, ни
разу не ошибившись, сыграл новое для него
произведение, поэт, подзадоривая его словами: «Это еще ничего.
Вот сейчас я тебе дам такое, на чем ты обязательно
споткнешься», — принес рукопись песни Бетховена
«Сладость грусти».
Феликс, увидев имя Бетховена и его нечеткий
почерк, еще более сосредоточился и эту вещь сыграл
почти так же хорошо, как и предыдущую.
— Здесь ты все же запнулся,— снова поддразнил его
Гёте, но при этом он улыбался так радостно и глядел на
мальчика с такой нежностью, что обижаться на него
было невозможно.
Спустя несколько дней Гёте, делясь впечатлениями о
Феликсе, писал: «То, чего этот маленький человек
добился в импровизации и игре с листа, граничит с чудом.
Я никогда не думал, что это возможно в таком юном
возрасте».
Цельтер и его ученик прожили в Веймаре
шестнадцать дней. И все шестнадцать дней юный композитор
был в центре внимания веймарского общества. Гёте не
16

уставал слушать игру своего гостя. «Здесь я играю
значительно больше, чем дома. Редко меньше четырех
часов, а порой шесть и даже восемь,— писал Феликс
родителям.— Каждый раз после обеда Гёте открывает
штрейхеровский инструмент со словами: «Я тебя
сегодня еще совсем не слышал. Пошуми для меня
немножко» — и усаживается подле меня. А когда я кончаю
(обычно я импровизирую), то прошу его поцеловать
меня или же сам целую его... Вечером мы ужинаем все
вместе, и даже Гёте с нами, который, как правило,
никогда не ужинает... А если Гёте мне говорит: «Малыш,
завтра в одиннадцать собирается общество, должен и
ты нам что-нибудь сыграть», я ведь не могу сказать:
«Нет».
Однажды Феликс попросил Гёте послушать песню,
сочиненную его сестрой Фанни. Незестка поэта подошла
к роялю, чтобы спеть ее, а Гёте, закрыв глаза,
откинулся на спинку кресла. Звуки безыскусственной мелодии
неожиданно обернулись в его сознании простыми и
ласковыми словами стихов:
Я песню пою в тишине.
Печальный, что .нет со мной
Единственной, близкой мне
Своей прекрасной душой.
Поймет ли она, что ей
Песня принадлежит?
Ах, из груди моей
Радость надежды летит!1
Встретив через несколько дней Цельтера, Гёте
протянул ему листок с только что законченным
стихотворением.
1 Перевод Ф. Розннера.
17

— Передай от меня этой милой девочке, — сказал
он, отвечая на вопросительный взгляд старого
музыканта.
Наконец настало время прощаться. Уезжая, мальчик
оставлял, по словам Гёте, «впечатление сенсации». А
одна из родственниц поэта писала Лее: «Вы счастливая
мать! Невозможно передать, как я взволнована и
обрадована. Я не могу найти слов, чтобы выразить свои
чувства, когда думаю об этом благородном, полном
огня, богато одаренном, сердечном, нежном и таком
непосредственном мальчике. Но нет, вы, любящая мать,
наверное, чувствуете это, чувствуете своим материнским
сердцем и благодарны провидению за то, что оно дало
вам таких детей и такого сына!..»
Вскоре по возвращении домой Феликс написал
гостеприимным хозяевам, оставшимся в Веймаре, письмо,
в ответ на которое получил вырезанного из розовой
бумаги крылатого конька, несущего на себе маленького
гения, и стихотворение Гёте:
Как прекрасное виденье,
Всадник — гений вдохновенья
Пролетает среди нот.
Что же! Сердце снова ждет
В радости и нетерпенье
Твоих светлых откровений1.
В июле 1822 года Лея и Авраам решили совершить
большое путешествие в Швейцарию. Кроме родителей,
детей и домашней прислуги, в поездке принимали
участие и знакомые семьи Мендельсон, в том числе учитель
Хойзе и доктор Нойбург.
1 Перевод Ф. Розинера.
18

Письмо, которое Гете прислал Феликсу
19

Путешественники, разместившись в нескольких
каретах, составили целый поезд. Прежде чем добраться
до границы Швейцарии, им нужно было проехать
Потсдам, Гарц, Франкфурт-на-Майне. Порой они на
несколько дней задерживались в этих городах, отдыхали,
посещали концерты.
Поездка шла очень хорошо, если не считать
маленького происшествия, которое случилось в один из первых
же дней, когда Феликс был забыт после остановки в
Потсдаме. В каждом экипаже думали, что мальчик
находится где-то в другой карете, и заметили его
отсутствие только после того, как отъехали уже на довольно
большое расстояние. Хойзе немедленно повернул
обратно и встретил юного путешественника, идущего с
крестьянской девочкой, которая помогала ему догнать
родных.
Во Франкфурте состоялось знакомство Феликса с
другим маленьким пианистом — Фердинандом Гилле-
ром.
Фердинанд много слышал о Феликсе и с нетерпением
ждал встречи с ним. В день приезда гостей он уселся
у окна и через некоторое время увидел своего учителя
господина Алоиса Шмидта, который шел с
темноволосым худеньким мальчиком. Вдруг этот мальчик сделал
несколько прыжков, повис на плечах Шмидта и так
проехал на нем несколько шагов. «Вот это веселый
парень!» — подумал Фердинанд и побежал в комнату
родителей, чтобы сообщить им о прибытии долгожданных
гостей. Каково же было его удивление, когда шалун с
серьезным, полным достоинства видом вошел в
гостиную. Он оживленно, но не теряя сдержанности,
принимал участие в разговоре, а когда его попросили, охотно
подошел к роялю и сыграл несколько вещей. Фердинанд
тоже продемонстрировал свое искусство, после чего
20

мальчиков оставили одних. Они расстались друзьями
на всю жизнь.
Наконец путешественники прибыли в Швейцарию.
Здесь им очень понравилось небольшое курортное
местечко Интерлакен. С высоких, поросших лесами гор
ниспадали шумные водопады, на вершинах сверкали
ледники. Дорога в Альпах, ее суровые каменные утесы,
курчаво зеленеющие долины, изящное селение Шамони,
утопающее в садах, и вид на гору Юнгфрау также
произвели на всех сильное впечатление. А Фанни особенно
поразило чудесное Женевское озеро с его прозрачной,
кристально чистой водой. «Мне кажется, что я еще
никогда не видела ничего более прекрасного, чем эта
страна, это озеро...— писала она в дневнике.— Я боюсь,
что не выдержу этого. Слишком много сразу для моего
бедного сердца».
На обратном пути семья Мендельсон заехала в
Веймар, чтобы на этот раз всем вместе навестить
Гёте. И вот знакомый двухэтажный дом на Фрауеп-
штрассе.
— Мой рояль был нем без тебя. Разбуди в нем все
крылатые мысли, они так долго дремали,— попросил
великий старец своего юного гостя. И опять зазвучала
музыка. Феликс играл часами, и, когда поэт слушал,
его лицо, казалось, освещалось мягким внутренним
светом. А однажды, чем-то расстроенный, Гёте подошел к
Феликсу с просьбой утешить его.
— Я мрачный Саул, а ты — мой Дазид. Приди ко
мне и развесели меня своей игрой1.
Когда же настало время отъезда, Гёте взволнованно
сказал Лее:
1 Давид, по библейской легенде,— юный пастух, услаждавший
своим пением царя Саула.
21

— Это небесный, драгоценный мальчик! Пришлите
мне его снова, чтобы он опять усладил меня.
Дома все вернулись к своим прежним обязанностям.
Под впечатлением поездки к Гёте и общения с ним
Феликс сильно повзрослел. В больших темно-карих
глазах появилось новое, серьезное выражение. К тому же
мальчика постригли, а детский костюмчик заменили
юношеским нарядом: он надевал теперь поверх
жилета легкую курточку.
«Феликс стал другим, но не менее прекрасным, чем
раньше»,— думала Фанни с нежностью.
Брат и сестра очень любили друг друга. Фанни
была талантливой пианисткой, занималась теорией
музыки, полифонией, сочиняла, и Феликс очень ценил ее
критические замечания. У него не было ни одного
музыкального замысла, ни одной музыкальной темы, которую
бы Фанни не знала.
Лея, глядя на дружбу детей, с удовлетворением
думала: «Они по-настоящему гордятся друг
другом...»
Зимой 1822/23 года Феликс еще несколько раз с
большим успехом выступил на концертах. Даже поэт
Генрих Гейне написал в одной из своих статей, что, по
мнению музыкантов, юный Феликс Мендельсон —
«музыкальное чудо и может стать вторым Моцартом».
Кроме занятий на рояле и скрипке, Феликс
продолжал уделять много времени сочинению музыки. 3
февраля 1824 года, в день его рождения, на домашней
сцене семьи Мендельсон прозвучала новая, только что
законченная юношей опера «Дядя из Бостона, или Два
племянника». В ее исполнении принимали участие
солисты, хор и оркестр Берлинской оперы. Музыка Феликса
всем очень понравилась, особенно 'заключительный хор,
написанный в духе Вебера.
22

Во время ужина, устроенного по окончании
спектакля, один из хористов предложил тост за успехи
композитора, и тогда Нельтер взял мальчика за руку и вывел
па середину зала.
— С сегодняшнего дня, дорогой мой сын,— сказал
он,— ты уже не мальчик, а подмастерье. Я объявляю
это от имени Моцарта, Гайдна и старого Баха. Цельтер
обнял Феликса и горячо его поцеловал.
В 1824 году в Берлин приехал с концертами
пианист Игнац Мошелес. Познакомившись с Феликсом, он
поразился его таланту. «Что перед ним все
вундеркинды?— писал Мошелес в своем дневнике. — Они
только вундеркинды и ничего больше. Этот Феликс
Мендельсон уже зрелый художник, а ведь ему лишь 15 лет».
По просьбе Авраама Мошелес дал Феликсу
несколько уроков, о которых рассказывал потом с восторгом.
— Не было ни одного мгновения, когда бы мне
казалось, что я сижу с учеником. Я чувствовал себя все
время с мастером.
Восторженные отзывы о Феликсе все чаще и чаще
наводили его отца на мысль, что музыка будет
профессией сына. Однако дядя Якоб, услышав об этом, очень
удивился. «Музыка как профессия не укладывается в
моей голове»,— писал он. И тогда, посоветовавшись с
Леей, Авраам решил повезти подрастающего
«подмастерья» в Париж. Ведь Париж считался в то время
столицей музыкального мира! В нем жили и работали
такие виртуозы, как Гуммель и Калькбреннер,
композиторы Россини, Мейербер, Керубини.
В марте 1825 года Феликс приехал с отцом во
Францию. После маленького, провинциального Берлина, с его
тихим, размеренным укладом жизни, шум и блеск
французской столицы ошеломили юношу. «Возможно ли в
первое утро, которое я встречаю в Париже, написать
23

спокойное, обстоятельное и разумное письмо? Нет, для
этого я еще слишком удивлен, полон любопытства и
возбуждения,— писал он домой 23 марта.--Но так как
я обещал посылать в Берлин каждодневный отчет, то...
сразу же докладываю: вчера, 22 марта, в 8 часов
вечера, мы прибыли в Париж.
...Здесь жизнь бьет ключом, все гремит,
тарахтит, кричит и веселится, все магазины ярко
освещены газом, и даже по улице разливается настолько
яркий свет, что можно легко читать».
Отец и сын побывали в оперном театре, и Феликсу
понравился его «просторный, уютный, милый вид» и
мастерство исполнителей. «Певцы и певицы хотя и не
обладают хорошими голосами, поют все же неплохо, их
игра стремительна и жизнерадостна...» —
рассказывал он.
Однако музыканты, с которыми Феликс встречался,
поразили его своим пренебрежительным отношением к
музыке Бетховена и Баха. «Ты представляешь,— писал
Феликс Фанни,— эти люди не знают ни одной ноты из
«Фиделио», а Себастьяна Баха считают чудаком в
парике, напичканным ученостью!» Отталкивало и
стремление французских пианистов к блестящему, но
лишенному глубокого содержания виртуозному исполнению,
их увлечение легкими попурри и вариациями на темы
модных опер.
Только с Керубини Феликс захотел поддерживать
близкие, дружественные отношения, хотя и говорил, что
этот великий когда-то вулкан теперь потух.
Керубини был директором Парижской
консерватории и считался строгим критиком. Его оперы с успехом
шли в театрах. Особенной же популярностью
пользовалась опера «Водовоз», в которой рассказывалось о том,
как храбрый и находчивый водовоз спас от гибели пре-
24

следуемого правительством верного друга народа —
благородного графа Арманда.
В середине апреля несколько французских
музыкантов во главе с известным скрипачом Байо собрались
вместе, чтобы сыграть только что законченный
Феликсом квартет. Исполнители, вспоминал потом юный автор,
начали рассеянно, даже небрежно, но постепенно
зажглись. Конец первой части и адажио были сыграны
хорошо, а в скерцо музыканты стали все больше и
больше ускорять темп. И так как Феликсу,
принимавшему участие в исполнении, невозможно было удержать
трех французов, то ему в этой бешеной скачке пришлось
следовать за ними. «В финале же было такое
впечатление, как будто их погонял сам дьявол... Я ощутил страх
перед собственным квартетом», — рассказывал Феликс.
Однако Керубини все понял. Подойдя к отцу мальчика
и дружески улыбаясь, он сказал:
— Этот юноша богат. Из него выйдет толк. Он и
сейчас уже многого достиг, а в будущем достигнет еще
большего.
Судьба Феликса как музыканта была решена.
По дороге домой путешественники заехали к Гёте,
чтобы подарить ему ноты недавно сочиненного
квартета. Он посвящался великому поэту, и Гёте, благодаря
автора, писал: «Я хочу надеяться, что ты скоро вновь
представишь мне случай восхищаться твоим
поразительным творчеством».

НА ЛЕЙПЦИГЕРШТРАССЕ № 3
По возвращении из Парижа Авраам купил дом и
участок на окраине Берлина по Лейпцигерштрассе № 3.
За домом был большой парк, переходящий в поле.
Кроме основного помещения, в котором жили все
члены семьи, в парке стоял еще маленький одноэтажный
дом, окруженный садовыми деревьями и сиренью.
Зимой здесь было холодно и сыро, но летом — трудно
найти более очаровательное, удаленное от всех шумов
города место.
В центре дома находился большой, вместительный
зал, с колоннами посредине и прозрачными раздвигаю-
26

щимися стеклянными стенами, украшенными
рисунками и фресками.
В нем устраивались музыкальные воскресенья,
которые организовывала Лея Мендельсон. Их посещали
самые знаменитые композиторы и артисты: Гуно, Вебер,
Шпор, Мошелес, Паганини, Гуммель. Приглашался хор
и оркестр Берлинской оперы. На этих вечерах
исполнялись лучшие произведения старинной и современной
музыки, и они привлекали не только музыкантов, но и
поэтов и философов. Здесь можно было увидеть
Вильгельма Мюллера, на стихи которого писал свои песни
Шуберт, и «невоспитанного любимца граций» Генриха
Гейне, и философа Гегеля, и естествоиспытателя,
географа и путешественника Гумбольдта.
Иногда на воскресеньях исполнялись и произведения
Феликса. Критика известных музыкантов формировала
его вкус и была очень полезной.
Увлечение искусством, веселые выдумки,
талантливость обитателей дома и их друзей делали жизнь на
Лейпцигерштрассе № 3 очень интересной. Особенно же
весело было летом, когда в распоряжение всех
обитателей дома поступал огромный сад. Музыка, игры,
пение, шуточные переодевания, веселые прогулки и
еще множество всяких выдумок заполняли досуг
молодежи.
Одним из любимых развлечений был выпуск
«Садовой газеты». В маленькой беседке, стоявшей в глубине
сада, постоянно лежали большой лист бумаги и
письменные принадлежности. Рядом висел ящичек для
заметок. Каждый мог внести свой вклад так, как ему
больше нравилось. Стихи, письма, рисунки и статьи на
серьезные и шутливые темы появлялись в изобилии.
Даже старшие — Авраам, Цельтер и Гумбольдт часто
принимали участие в этой затее.
27

Порой о литературных произведениях разгорались
горячие споры. Гёте и Шиллер были всеобщими
кумирами, но мнения о произведениях Жан Поля
расходились. Феликс, как и многие молодые люди, увлекался
этим писателем. Ребекка же не разделяла его
увлечения.
— Жан Поль, — говорила она, — не помогает
оскорбленным и униженным нести их крест. Он заговаривает
им зубы и делает ношу еще более тяжелой. В минуты
скорби я буду читать Лессинга, Мендельсона или
историю и буду подражать тем людям, которые побороли
превратности судьбы и нашли силы для борьбы.
Среди развлечений 1826 года особенно любимым
было чтение пьес Шекспира, которые в то время вышли
в новом переводе поэтов Шлегеля и Тика. Обитатели
сада распределяли между собой роли, и
импровизированные постановки следовали одна за другой. На Феликса
самое большое впечатление произвела комедия
Шекспира «Сон в летнюю ночь». В ее веселой суматохе и
упоении поэзией весенней природы было что-то общее с их
жизнью в саду.
Завязка пьесы была очень проста: два молодых
человека — Деметрий и Лизандр — влюблены в девушку
Гермию, которая отвечает взаимностью Лизандру, а ее
подруга Елена страдает от холодности к ней любимого
ею Деметрия. Но так как отец Гермии — Эгей — хочет
выдать дочь за Деметрия, влюбленные решают бежать.
Гермия открывает этот план подруге, но та выдает его
Деметрию и вместе с ним отправляется в лес на поиски
беглецов.
В эту историю вмешиваются также волшебные силы,
и из-за проделок веселого эльфа Пэка она еще больше
запутывается. Появляются лесной царь Оберон и его
жена Титания.
28

Он на нее взбешен, разгневан — страх!
Из-за ребенка, что при ней в пажах
(Похищен у индийского султана).
Она балует, рядит мальчугана,
А Оберон-ревнивец хочет взять
Его себе, чтоб с ним в лесах блуждать, —
рассказывает Фее Пэк. Разгневанный супруг
околдовывает Титанню, заставляя ее в наказание за
непослушание влюбиться в осла, но затем, когда чары спадают,
мирится с ней:
Дай же руку! Улетим
Молча с сумраком ноч.ным
И мгновенно опояшем
Шар земной в полете нашем. <*
Оберон помогает влюбленным, возвращает Елене
сердце неверного Деметрия (с которым она была когда
то помолвлена), и обе пары предстают перед
афинским герцогом Тезеем, собирающимся вступить в брак
со своей невестой—царицей амазонок Ипполитой. Пьеса
благополучно завершается тремя свадьбами.
Неожиданные каламбуры, глубокомысленные
шутки и восторженные признания влюбленных наполняли
пьесу необыкновенным очарованием. Сколько легкости
было, например, в диалоге Феи и Пэка!
Фея. .. .ты — Робин Добрый Малый?
Тот, что пугает сельских рукодельниц,
Ломает им и портит ручки мельниц,
Мешает масло сбить исподтишка,
То сливки поснимает с молока,
То забродить дрожжам мешает в браге,
То ночью водит путников в овраге;
Но если кто зовет его дружком, •—
Тем помогает, счастье носит в дом.
Ты — Пэк?
Пэк: Ну да, я — Робин Добрый Малый,
29

Веселый дух, ночной бродяга шалый.
В шутах у Оберона я служу...1
В представлении Феликса образ Пэка связывался с
воздушной, стремительно летящей мелодией.
В один из теплых августовских дней 1826 года он
показал Фанни только что законченное произведение.
Это была увертюра к комедии Шекспира «Сон в
летнюю ночь».
— Сыграем ее в четыре руки? — попросил он.
Фанни охватило волнение. Ведь ей предстояло
познакомиться с новой вещью брата и в то же время
исполнить с листа трудное произведение, в котором, как
она видела, было много виртуозных пассажей.
Просмотрев странички увертюры, она села к роялю и сразу же,
с первых тактов, была захвачена красотой
вступительных аккордов, передающих завораживающее
волшебство летней ночи:
Allegro di molto
/7\ *Ф
/7\
m
/7s
Постепенно разрастаясь и ширясь, они как бы
приоткрывали сказочный занавес, и в стремительном
движении скрипок врывалась прозрачная воздушная тема:
1 Перевод Т. Щепкиной-Куперник.
30

di molto]
Казалось, она родилась из шелеста легких листьев
и напоминала полет невидимых эльфов.
С каким трепетом нужно было прислушиваться к
вдохновенному голосу природы, сколько понадобилось
фантазии, чтобы это г голос воссоздать!
Скрипки. Только первые и вторые скрипки. Каждая
группа разделена на две части и исполняет свои
стремительные кружащиеся мотивы. Этот небольшой состав
инструментов звучит совсем прозрачно, и вместе с тем
все голоса сливаются в чуть слышном шепоте.
Вдруг, поражая неожиданным контрастом, в блестм-
щем одеянии инструментов всего оркестра появляется
торжественный марш:
[Allegro di mo]to]
m
31

ш
ff
Как бы предсказывая благополучное завершение
всех приключении, он напоминает о главных героях
пьесы. Поэтому, когда из него вырастает новая,
пленительная мелодия, она воспринимается как тема любви:
[Allegro di moito]
Ц t).
AJ,
p
Я 4

Нежно пропетая кларнетами, а потом скрипками, она
звучит беззащитно и трогательно. Ведь люди в этой
причудливой сказке находятся во власти добрых, но
беззаботных богов. Об этом еще раз напоминает
неуклюжая, построенная на смешных скачках мелодия — то ли
хоровод озорных духов, то ли крик осла, в которого
влюбилась царица Титания:
[Allegro di molto]
Даже боги не свободны от проделок озорных эльфов.
Их поведу и там, и сям,
Меня боятся здесь и там,
По городам и по полям.
Води их, дух, то здесь, то там!
Так говорит Пэк. И снова слышится легкое шурша
ние струнных. Однако на этот раз в него врываются
беспокойные возгласы труб и валторн, тревожные фразы
виолончелей и контрабасов будто пытаются
«перехватить» у скрипок их легкие, стремительные пассажи.
А как скорбно стала звучать теперь тема любви! Она
искажена почти до неузнаваемости: вместо широкого
потока мелодии — коротенькие, жалобные мотивы,
обрывающиеся долгими паузами.
Пэк все перепутал! Он сделал так, что Лизандр,
забыв о Гермии, влюбился в Елену, и теперь все четверо
стали бесконечно несчастными. Однако Оберон понял
ошибку и велел ее исправить.
2 А К) рцман
33

Деревянные духовые таинственными аккордами
вступления снова открыли дорогу легкому шуршащему
движению скрипок. В них слышится таинственный
шепот ночных листьев, порыв легких струй теплого возду-
Vi*, дыхание цветов, шелест трав, в них слышатся звуки
«репетной летней ночи, светлой короткой ночи, сквозь
которую, кружась и играя, проносятся сказочные эльфы,
пролетает, собирая волшебный нектар, шаловливый и
добрый Пэк.
Наконец все недоразумения улажены. Ликование и
радость влюбленных звучат в звенящей мелодии флейт
и пылких фразах скрипок. Торжеством и задором дыша г
причудливый хоровод и блестящий марш.
Пэк прощается со зрителями пьесы:
Коль я не смог вас позабавить,
Легко вам будет все исправить:
Представьте, будто вы заонули
И перед вами сны мелькнули.
Давайте руку м«е на том.
Коль мы расстанемся друзьями,
В долгу не буду перед вами.
В оркестре последний раз проносится его
завораживающая тема. Как прекрасное воспоминание,
бесконечно спокойная и преображенная, возникает тема любви.
Да, все происшедшее было лишь волшебным сном,
подтверждают таинственные аккорды вступления. Теперь
они появляются снова, и увертюра заканчивается.
Некоторое время Фанни, совершенно потрясенная,
лолчала. Все в увертюре поразительно: и новые,
необычные оркестровые эффекты, придающие музыке
феерическую красочность (например, употребление скрипок,
разделенных на две группы), и оригинальные
музыкальные темы, и их яркое гармоническое оформление, да и
34

сам жанр: увертюра как самостоятельное законченное
произведение. К тому же это — первое симфоническое
произведение, посвященное фантастической теме. Да,
несомненно, увертюра — просто шедевр, ее музыка —
настоящее откровение! Удивительно, как Феликс из
талантливого ученика сразу же стал зрелым мастером?
— Поздравляю тебя, — сказала наконец Фанни.
В ноябре на одном из музыкальных воскресений
увертюра Мендельсона была исполнена небольшим
составом оркестра, и учителя также поздравили Феликса
с большим успехом. Однако одобрение Цельтера
звучало очень сдержанно: он не понял новаторства этой вещи.
Первое публичное исполнение увертюры к «Сну в
летнюю ночь» состоялось 20 февраля 1827 года в
городе Штеттине. В этом концерте Мендельсон выступил
и как пианист. Восторги слушателей были нескончаемы.
«Всеобщая музыкальная газета» писала: «Он поразил
всех легкостью и изяществом игры, и публика
разразилась громовыми аплодисментами».
Обрадованные успехом сына, родители Феликса
стали мечтать об исполнении другого его Произведения,
законченного несколько раньше — в 1825 году. Это была
опера «Свадьба Камахо», написанная по одному из
эпизодов романа Сервантеса «Дон-Кихот». Дочь богатого
арендатора прекрасная Критерия должна по желанию
своего отца стать женой помещика Камахо. Однако
девушка любит бедняка Базиля, который также мечтает
на ней жениться. Он является в дом невесты в самый
разгар подготовки к свадебному торжеству. Произнеся
пылкую речь, обращенную к девушке, он ударяет себя
кинжалом и падает навзничь. Присутствующий здесь
священник предлагает умирающему исповедаться,
однако Базиль отказывается сделать это до тех пор, пока
его не обручат с возлюбленной. Священник благослов-
2* 35

ляет влюбленных. Неожиданно выясняется, что юноша
совершенно здоров. Просто он сунул кинжал в полные
крови ножны. Несмотря на бурные протесты Камахо, он
получает руку Квитерии, так как Дон-Кихот становится
на сторону жениха и невесты.
Музыка оперы заражала искренним весельем, а арии
действующих лиц напоминали мелодии немецких
народных песен.
Феликс представил партитуру генеральному
интенданту королевского театра в Берлине графу Брюлю, и
тот дал согласие на постановку оперы. Однако этого
оказалось мало. Требовалось еще получить разрешение
генерального директора музыки Спонтини.
Гаспаре Спонтини, итальянец по происхождению,
писал оперы сериа 1 и был чужд интересам
национального немецкого искусства. Прожив более двадцати лет в
Берлине, он так и не выучил немецкого языка.
Итальянский композитор вызвал к себе семнадцатилетнего
юношу и возвратил ему рукопись.
— Слабая музыка, — сказал он и, подведя Феликса
к окну, из которого был виден величественный собор,
добавил:
— Ваши идеи, мой друг, должны быть такими же
великими.
Так как дело касалось комической оперы, то слова
маэстро звучали нелепо, и Авраам в конце концов
совсем поссорился со Спонтини, который иногда бывал в
доме банкира.
Тем не менее, благодаря содействию Брюля, были
начаты репетиции, и 29 апреля 1827 года на сцене
Дома артистов состоялось первое и единственное
представление оперы.
1 Опера сериа (seria) — жанр серьезной итальянской оперы.
36

Сценическая постановка ее была довольно удачной,
и публика аплодировала. Особенно же горячо вызывали
композитора его друзья. Но сам Феликс испытывал
чувство неудовлетворенности произведением,
написанным два года назад, и не захотел выйти на вызовы.
Мелкие препятствия мешали возобновлению
«Свадьбы», и юноша не сделал ничего, чтобы услышать свою
оперу снова.
Летом 1827 года Феликс вместе с несколькими
друзьями совершил большое путешествие. Молодые люди
прошли пешком часть Южной Германии, побывали в
старинном университетском городе Гейдельберге, где
Феликс познакомился с известным в то время
правоведом и любителем музыки Тибо.
Конец лета путешественники провели в поместье
дяди композитора, расположенном вблизи города
Кобленца. В это время происходил сбор винограда, и
картина слаженного труда земледельцев произвела на
юношу огромное впечатление. Неприятные минуты,
связанные с постановкой оперы, были забыты.
Вернувшись в октябре домой, Феликс стал посещать
университет, в котором преподавали выдающиеся
ученые того времени: Гегель читал лекции о музыке, Дрой-
зен — по истории, Риттер — по географии.
Много времени восемнадцатилетний композитор
уделял сочинению музыки: он был уже автором нескольких
квартетов, большого количества песен, хоров и пьес для
фортепиано.
К новому, 1828 году он написал для Бекки «Детскую
симфонию», которая воссоздавала стиль легких гайд-
новских симфоний, а для Фанни — хорал на слова
молитвы «Агнец божий». Оба произведения были
выучены и исполнены во время рождественских
праздников.
37

1828 год начался счастливо. Впервые в своей жизни
Феликс был приглашен дирижировать музыкальным
праздником, устраиваемым в честь великого немецкого
художника Дюрера, со дня смерти которого исполнялось
триста лет.
Подготовка к концерту была связана со множеством
волнений, и даже на генеральной репетиции еще не все
ладилось. Однако Феликс был спокоен.
— Вот увидите, все пойдет хорошо,— говорил он.
18 апреля концертный зал и сцена были нарядно
разукрашены. Заднюю стену, на фоне которой сидел
оркестр, закрывал пурпурный занавес, отделанный
золотом, а в середине сцены находилась величественная
статуя Дюрера. За ней следовали репродукции картин
художника, задрапированные в зеленое полотнище.
На концерте присутствовали все члены Академии
художеств, а также лучшие представители научной и
художественной мысли Берлина.
Мендельсон исполнил специально написанную им к
этому празднику кантату, продирижировал
произведениями других композиторов. Музыканты играли с
огромным воодушевлением, и концерт действительно имел
большой успех.
Вечером участников праздника и почетных гостей
пригласили на торжественный ужин. Феликс сидел за
столом рядом с Цельтером и известным художником,
председателем Академии художеств Иоганном Шадо-
вым. Во время поздравительных речей Шадов
предложил тост за здоровье молодого композитора и
дирижера. Тепло поблагодарив юношу за блестяще
проведенный концерт, он объявил об избрании его почетным
членом Академии художеств.

СПУСТЯ СТО ЛЕТ
Успех первого начинания окрылил Феликса, и по
степенно им завладела мечта исполнить одно из вели
чайших творений Баха — ораторию «Страсти по
Матфею».
С этим произведением он познакомился у Цельтера,
который был страстным любителем старинной музыки.
Цельтер разучивал со своими учениками хоры Палест-
рины, Орландо Лассо и Баха в Академии пения,
которую Феликс вместе с Фанни с десятилетнего
возраста аккуратно посещал. Он исполнял музыку этих
композиторов и на своих музыкальных пятницах, где
39

члены семьи Мендельсон также неизменно
присутствовали.
Среди многих ценных рукописей в библиотеке
Цельтера находилась и партитура «Страстей до Матфею».
Он показал ее Феликсу как пример музыкального
творения, отмеченного колоссальными полифоническими
трудностями. Узнав, какой интерес это произведение
вызвало у Феликса, его бабушка добилась разрешения
у Цельтера снять копию партитуры и подарила ее
любимому внуку ко дню рождения.
l/Феликс стал понемногу разучивать «Страсти» с
небольшим хором любителей, собиравшимся у него по
субботам, и вдруг перед ним открылся огромный,
неведомый мир. Мир человеческих страданий, предательства,
трусости, самоотверженности, любви и раскаяния. Все
эти чувства воплощались в музыке потрясающей силы
и величия. Приходилось только поражаться, что такое
произведение пролежало в безвестности сто лет!
Судьба оратории была такой же печальной, как и
судьба ее создателя.
В 1723 году тридцативосьмилетний Бах приехал с
семьей в Лейпциг, где получил почетное место кантора
при церкви св. Фомы. Уставший от бесконечной борьбы
с косным начальством, композитор надеялся, что теперь-
го в большом университетском городе он найдет
понимание своего искусства и сможет творить свободно. Его
кантаты «Мое сердце верит и любит» и «Небеса
возносят хвалу господу», написанные для Лейпцига, были
исполнены надежды и радости.
Но не прошло и года, как у Баха снова начались
неприятности. Пожалуй, они были даже более серьезными,
чем все столкновения прошлых лет. Композитор не
сдавался. Двадцать кантат, хор «Санктус», величественная
40

оратория «Магнификат» еще прославляли жизнь.
Однако все чаще и чаще являлась мысль о создании
произведения, в котором он хотел бы поведать о трудностях
борьбы, о самоотверженности и подвиге Героя.
И тогда ему виделись суровые средневековые города
и на их улицах народные религиозные представления —
мистерии. Они начинались торжественной процессией и
изображали шествие на казнь Христа. Того, кто, как
гласило евангелие, пришел на землю, чтобы своими
страданиями искупить грехи людей.
15 апреля 1729 года, в великую пятницу, огромная
оратория для двух хоров, солистов, оркестра и органа —
«Страсти по Матфею» 1— была исполнена.
Единственная запись, дошедшая до потомков с тех
времен, гласила об этом событии следующее: «...Когда
началась эта театральная музыка, все были повергнуты
в величайшее изумление, переглянулись и сказали: «Что
это может быть?» Одна пожилая благородная вдова
сказала так: «Боже упаси нас, дети мои! Л1ы как будто
пришли в комическую оперу!»
С тех пор «Страсти» были почти совсем забыты.
Бах умер, так и не найдя понимания своего искусства.
Одним из самых больших поклонников оратории
стал Эдуард Девриент. Он участвовал в проводимых
Феликсом репетициях, посещал музыкальные пятницы
у Цельтера. Спеть партию Христа стало его мечтой. Он
часто говорил об этом Феликсу, однако тот только
отшучивался, не веря в возможность осуществления столь
дерзкой затеи.
1 Слово «Страсти» означает «страдания» (имеются в виду
страдания Христа). Существуют четыре варианта повествования
о жизни и учении Христа, которые, по преданию, принадлежат
ученикам Христа — Матфею, Луке, Марку и Иоан.ну.
41

Вдруг Девриент понял, каким путем «Страсти» могут
быть исполнены. Проведя всю ночь в волнении, он
ранним утром явился к другу. Композитор еще спал, но его
брат Пауль сказал, что можно Феликса разбудить, и,
так как обычные оклики не помогали, схватил юношу
под мышки и стал трясти, приговаривая:
— Уже восемь часов, проснись!
Феликс, переворачиваясь на другой бок, только
ворчал.
Пауль продолжал тормошить брата до тех пор,
пока тот не открыл глаза. Увидев Девриента, Феликс
удивился.
— О Эдевард, как ты попал сюда? — спросил он,
шутливо коверкая имя друга.
— Мне нужно поговорить с тобой, вставай.
Вскоре все трое были в кабинете, где на большом
письменном столе Феликса ждал завтрак, а на печи
стоял кофе.
— Ешь, тогда ты будешь меньше перебивать меня,—
сказал Эдуард.— В эту ночь я решил, что «Страсти»
необходимо исполнить.
— А кто будет дирижировать?
— Ты.
Феликс засмеялся.
— Забудь об этом, обольститель.
— Раз мы все считаем, что это величайшее
произведение, то не должны успокаиваться, пока оно не
заслужит и всеобщего признания.
— А я справлюсь?
— Слушай, Цельтер считает себя обязанным мне.
Уже десять лет я выступаю с ним на всех концертах
академии. К нему и обратимся за поддержкой. И,
заканчивая свою речь, Эдуард с пафосом произнес:
— Итак, я предлагаю тебе это великое дело. Пои
42

этом обещаю все организовать и спеть партию Иисуса.
— Что мне больше всего понравилось в твоем
плане,— ответил наконец Феликс,— это то, что мы будем
с тобой вдвоем. Но ты еще увидишь, мы натолкнемся на
сопротивление Цельтера. Он считает исполнение
«Страстей» невозможным.
И они отправились к «старому медведю», как
называл Эдуард Цельтера. Перед дверью маэстро Феликс
остановился.
— Послушай, если он будет груб, я уйду. Я не могу
с ним ссориться.
— Грубым он будет безусловно. Но всю руготню я
беру на себя.
Громкий голос учителя пригласил их войти. Цель-
тер сидел у рояля в своей любимой песочного цвета
бекеше с длинной трубкой во рту и утопал в густых
облаках дыма. Он что-то сочинял. В руке композитор
держал гусиное перо, а на рояле перед ним лежала
нотная бумага. Внимательно поглядев на гостей сквозь
стекла очков, он приветливо поднялся им навстречу.
— Гляди-ка! Два таких красивых молодца в столь
ранний час! Ну, чем я заслужил подобную честь?
Садитесь вот сюда[
Хозяин опустился на диван, а Феликс и Эдуард
подвинули себе стулья. Девриент начал издалека. Он
говорил о своем увлечении музыкой Баха, которую узнал на
музыкальных вечерах маэстро, и постепенно перешел к
главному:
— Нужно исполнить «Страсти».
— Да...— ответил Цельтер задумчиво.— Если бы это
было возможно, то оратория уже давно завоевала бы
известность во всем мире.
Он встал, вынул изо рта трубку и начал широкими
шагами ходить по комнате. Феликс дернул Эдуарда за
43

сюртук. Он считал, что дело уже проиграно. Однако
Девриент продолжал настаивать.
Цельтер, слушая его, становился все более
раздраженным.
— Непреодолимые трудности. Да и кто знает имя
Баха, кто поймет такую вещь? Ведь всем известно, что
Бах — это только скучная полифония, старый,
отживший парик. Будет полный провал. Нечего и говорить об
этом.
От мягкого пиано отеческого увещевания он перешел
постепенно к грубому фортиссимо ругательств:
— И я должен терпеливо выслушивать всю эту
чепуху! Более достойные не осмелились взяться, а тут
явились два зеленых юнца и думают, что все это — детская
игра!
Мендельсон, с бледным, искаженным от волнения
лицом, повернулся к двери.
— Дело проиграно. Нечего здесь больше делать,
пойдем.
Но Девриент удержал его. С непоколебимым
спокойствием и тонкой дипломатией он приводил один довод
за другим.
— Ведь за такую работу берутся музыканты,
выученные самим маэстро! Ведь это его школа!
— А кто будет исполнять?
— Члены академии и те, кто участвует на спевках у
Феликса.
— Ну, конечно, тут только и начнется скандал! Один
раз на репетицию, может быть, придет человек десять,
но на другой день двадцать из них уже будут
отсутствовать.
Над этой шуткой можно было уже и посмеяться. Они
означала, что упрямый старик сломлен.
— Ладно, я не буду выступать против, но и не бу-
44

ду хлопотать. Идите с богом, а там посмотрим, что из
этого получится.
Выйдя от Цельтера, друзья бросились друг другу в
объятия.
— Ну и хват, ну и иезуит,— говорил Феликс,
восторженно глядя на Эдуарда.
— Во имя господа бога и Себастьяна Баха,— гордо
отвечал Эдуард,— я готов на все.
В один из следующих дней молодые люди
отправились в академию просить зал для концерта. Феликс
захотел, чтобы и он, и Эдуард были одеты при этом
одинаково: голубой сюртук, белая жилетка, черный
галстук, черные панталоны и светло-желтые кожаные
перчатки, которые в то время были в большой моде.
Потребовав плату в пятьдесят талеров, дирекция
согласилась предоставить зал.
И работа закипела. Скрипач Эдуард Риц вместе со
своим братом и тестем переписал все оркестровые
партии и руководил репетициями оркестра. Певцы
Берлинской оперы не только бесплатно участвовали в
концерте, но и отказались от причитающихся им контрамарок.
Состав хора увеличивался с каждым днем. К
небольшому кружку любителей прибавлялось все больше
желающих, и в конце концов количество участников
достигло трехсот человек.
Так как правила этикета того времени не позволяли
дирижеру становиться спиной к публике, то Феликсу
пришлось расположиться между двумя хорами так, что
один из них оказывался сзади. Однако он успешно
справился и с этой трудностью. Он дирижировал
«Страстями» наизусть, и его уверенность и энтузиазм поражали
друзей. Казалось, «будто он уже дирижировал на
десяти музыкальных празднествах»,— вспоминал потом Дев-
риент.
45

Слухи о необыкновенном произведении, которое не
было известно даже в Академии пения,
распространялись все шире. «Всеобщая музыкальная газета»,
руководимая критиком А. Марксом, помещала статьи с
разбором оратории, а предстоящее событие называла
праздником искусства.
Билеты на концерт были проданы в один день, и
сотни желающих вынуждены были уйти с пустыми
руками.
Наконец настала среда 11 марта 1829 года, день
премьеры. Как только двери зала открылись,
стремительный поток хлынул в них, и через пятнадцать минут
уже не осталось ни одного свободного места. «Были
такой шум и давка, каких я никогда не видал на
концертах духовной музыки»,—писал потом Феликс Клин-
геману.
Начало оратории сразу же вводило слушателей з
трагически напряженное действие. «Придите, дочери,
помогите мне оплакивать»,— призывал один хор. «Кого?
Как? Кого?» — спрашивали другие. И тогда рассказчик
начинал повествование о последних днях жизни и
смерти Христа.
Мучимый тяжелыми предчувствиями, он собрался со
своими учениками на последнюю тайную вечерю и
открыл им то, о чем думал с болью беспрестанно:
— Один из вас предаст меня.
— Не я ли? Не я? — стали спрашивать
взволнованные ученики.
Их реплики зазвучали в смятенных возгласах хора.
— Не я ли? — спросил и Иуда, который уже
получил за свое обещание выдать Христа тридцать
сребреников.
—- Ты,— ответил ему учитель.
46

— Но мы не оставим тебя, что бы ни случилось,—
уверяли Христа ученики.
— Я всегда буду с тобой,— сказал один из них по
имени Петр.
— Еще сегодня ночью, прежде чем пропоет
петух, ты трижды отречешься от меня, — ответил ему
учитель.
И он повел своих учеников в Гефсиманский сад и
попросил их охранять его. Томимый страхом перед теми
мучениями, которые, как он знал, ожидали его, Христос
воскликнул:
— Если это возможно, да минует меня чаша сия!
Когда он кончил молиться, то увидел, что все
ученики его спят, а он окружен стражниками.
«Открой огненные пропасти, о преисподняя, поглоти
неверного предателя, кровавого убийцу!» «О человек,
оплачь свой великий грех!» — такими хорами
заканчивалась первая часть оратории.
Далее в ней рассказывалось о том, как Христа
судили, как Петр, испугавшись наказания, отрекся от
своего учителя, но, услыхав пение петуха, вспомнил о его
словах и, раскаявшись, горько заплакал. Ария альта
«Сжалься» с солирующей скрипкой потрясла
слушателей своей скорбью. Повествование о казни и воскресении
Христа, передававшееся во взволнованных репликах
рассказчика, медленных, изумительных по красоте ариях
и хоралах, в напряженных, драматических хоровых
сценах, захватывало силой и глубиной выраженных в
них чувств.
Произведение завершалось трагической
колыбельной «Сладко, спокойно спи». Ее трепетная, полная
вздохов мелодия лилась на фоне мрачного сопровождения
органа и струнных, напоминавшего похоронный звон
колокола.
47

Смолк последний аккорд. Повернувшись к публике,
чтобы поклониться, Мендельсон увидел блестящие
глаза и взволнованные лица.
По требованию берлинцев концерт был повторен.
Следующее исполнение «Страстей» состоялось в день
рождения Баха — 21 марта. При этом энтузиазм
исполнителей и слушателей оказался еще большим, чем на
первом концерте.
В эпоху романтического искусства, когда интерес к
внутреннему миру человека был особенно велик,
творчество Баха с его глубоким психологизмом и
сложнейшим миром философских образов вдруг открылось во
всем своем величии.
Так в двадцать лет Мендельсон совершил первый
творческий подвиг, вернув человечеству забытого гения.
Исполнение «Страстей» явилось толчком к
возрождению музыки Баха, к организации Баховского
общества, которое ставило своей целью собирание, изучение и
публикацию произведений лейпцигского кантора.
Началось победное шествие музыки Баха по всем странам
мира.
В третий раз «Страсти» прозвучали под управлением
Цельтера. Феликс, который к тому времени закончил
Берлинский университет, собирался в концертное турне
по Англии.

Мать Феликса — Отец Феликса —
Лея Мендельсон Авраам Мендельсо»

Феликс в возрасте тринадцати лет Феликс в возрасте двенадцати лет

S
Я

Густав Дирихле Ребекка Дирихле

Памятник Гёте в Вене Карл Фридрих Цельтер

Фердинанд Гиллер - > Карл Клингеман

Е
S
Он
а
s
U
О

Сесиль Мендельсон Феликс Мендельсон
Портрет работы Б. Гензелн

Кабинет композитора
в Берлине на Ленпцигштрассе JN° 3

Неаполитанский залив
Акварель Мендельсона. 1831 г.

Феликс Мендельсон
Портрет Ораса Берне

Автограф песни Мендельсона «На крыльях пеовд

Школа при церкви св. Фомы в Лейпциге
Рисунок Мендельсона

Семейная группа
Рисунок Мендельсона. Зоден. 1844 г.

Селение Тан. Швейцария.
Акварель Мендельсона. 1847 г.

Памятник Мендельсону
перед зданием Гевандхауза в Лейпциге

У ИСТОКОВ «ШОТЛАНДСКОЙ СИМФОНИИ»
10 апреля двадцатилетний композитор выехал в
Англию. До Гамбурга его провожали отец и сестра
Ребекка. По возвращении домой они получили письмо,
помеченное 21 апреля:
«Дорогой отец и дорогая Бекхен!
Только что я благополучно прибыл в Лондон и не
могу ничем заниматься, пока не напишу письма. Наше
путешествие не было приятным и продолжалось очень
долго... с субботнего вечера и до середины понедельника
мы шли против ветра в такой шторм, что все обитатели
судна заболели морской болезнью...
3 А. Кур дм а и 49

Вчера вечером над морем засияла луна, и мы
увидели множество судов, снующих вокруг нас. Сегодня
утром мы поднимались по Темзе мимо зеленых лугов и
окутанных дымом городов. Словно соревнуясь с
местными пароходиками, мы вскоре обогнали все баржи и
увидели картину величественной громады города».
В Лондоне Феликса встретили Клингеман и Моше-
лес. Мошелес снял для гостя комнату с пестрыми
гардинами и старомодной мебелью. Композитор решил,
что его новое жилище очень уютно. В камине играло
веселое пламя, а огромная, закрытая балдахином
кровать оказалась столь необъятных размеров, что в
случае бессонницы по ней можно было бы совершать
прогулки. Но больше всего обрадовал, конечно, прекрасный
рояль, который трогательно заботливый Клингеман
прислал другу на все время пребывания в Англии.
Теперь Карл жил в Лондоне, где работал в качестве
секретаря ганноверской миссии. Он сделал все от него
зависящее, чтобы Феликс чувствовал себя в незнакомой
стране как можно лучше.
Члены семьи Мендельсон, узнав об отъезде Карла из
Берлина, очень огорчились. Жаль было терять этого
неоценимого, остроумного собеседника и скромного,
милого человека.
«Кто теперь будет критиковать наши вышивки, наши
новые платья, нашли шляпки? Кто будет заходить
мимоходом, чтобы поболтать полчасика?» — писала ему
Фанни.
Но теперь, прибыв в Лондон и чувствуя себя
окруженным таким вниманием Карла, Феликс был
счастлив.
— Как сказал Жан Поль, только одного друга
может иметь человек. И ты — единственный друг,—
говорил он Клингеману.
50

Юноша надел модные серые чулки, прикрепил к
рубашке черную бабочку, которая хорошо сочеталась с
черным костюмом, взял оливковые перчатки и
посмотрел на себя в зеркало. Лицо было сегодня бледным и
носило отпечаток усталости. Однако, просмотрев
газету, неугомонный берлинец решил, что уже сегодня
вечером отправится в оперный театр, где пела знаменитая
Малибран.
И вот они с Клингеманом в большом здании
Итальянской оперы.
От запаха духов у композитора кружилась голова.
И так как он еще не вполне оправился от перенесенной
на пароходе качки, то теперь сидел, крепко держась за
ручку кресла, так как ему казалось, что весь театр
качается вместе с ним. Все же пение Малибран — молодой
красивой певицы, полной огня,— произвело на него
большое впечатление. «Мне хотелось бы слушать ее
всегда»,— писал он позже домой.
В антракте между действиями оперы и после ее
окончания был дан балет, и спектакль продолжался до
глубокой ночи. Усталый путешественник решил
покинуть театр, не дожидаясь конца представления.
Дальнейшие впечатления выливались в письмах,
исполненных бепредельного восторга.
«Лондон. 25 апреля 1829 г.
Это ужасно! Это безумно! Я сбит с толку, голова
идет кругом! Лондон — самое грандиозное, самое
невероятное чудовище на свете. Невозможно втиснуть в
одно письмо все, что я пережил за три дня! Я едва
припоминаю самое главное, и все же дневник я вести не
могу — ведь тогда я меньше увижу, а этого я не хочу,
я хочу вобрать в себя все! Вокруг меня все кружится,
3* 51

словно в водовороте, и увлекает за собой; в Берлине
я за последние полгода не видел столько контрастов,
столько самых разнообразных вещей, сколько увидел
за эти три дня... Я наполовину безумен».
Сын богатого банкира был принят в Лондоне с
распростертыми объятиями. Юноша упивался веселыми
балами и развлечениями. Его письма содержали
рассказы о великолепных картинах и скульптурах,
наполнявших дворцы лондонских магнатов, и о тех веселых
мальчишеских проделках, которыми он забавлялся со своими
друзьями. «Недавно мы втроем возвращались с
дипломатического обеда у Бюлова и были сыты изысканными
блюдами, разговорами и т. п. И вдруг мы увидели
аппетитный мясной магазинчик, в витрине которого были
выставлены немецкие сосиски за два пенса. В нас
заговорило патриотическое чувство, и каждый купил себе
по длинной сосиске. Потом мы укрылись в
малооживленной портовой улочке и с жадностью съели нашу
покупку...»
Эта юношеская веселость и мимолетное увлечение
«парой очень глубоких, изумительно красивых карих
глаз» не мешали напряженным блистательным
выступлениям.
Мендельсон исполнил «Концертштюк» Вебера и —
вместе с Мошелесом — свой концерт для двух роялей.
Он познакомил англичан и с Пятым концертом
Бетховена. Затем Мендельсон продирижировал симфонией
Моцарта, а также несколькими своими произведениями.
Вместо того, чтобы руководить оркестром, сидя за
пультом первого скрипача, как это делалось обычно, он
встал за специальный дирижерский пульт и,
повернувшись спиной к публике, «вооружился» специальной
дирижерской палочкой.
На первой репетиции кое-кто из музыкантов посмеи-
52

вался, увидев двадцатилетнего юнца вместо обычного
руководителя оркестра, человека почтенного возраста,
который к тому же "не расставался со своим
напудренным цариком. Но композитор быстро завоевал все
сердца.
«Старик И. Крамер подвел меня к фортепиано,
словно молодую даму, и публика встретила меня громкими
и долго несмолкаемыми аплодисментами...— писал
Феликс домой. — Я должен был пожимать сотни рук... Это
был счастливейший момент».
Последним был дан концерт в пользу голодающих
силезцев. Из уважения к Мендельсону на нем
выступили такие «звезды», как Зонтаг и Малибран. Сам
композитор дирижировал своей увертюрой «Сон в летнюю
ночь» и исполнил партию первого фортепиано в
собственном концерте для двух фортепиано.
Билеты разошлись задолго до начала, и зал был
переполнен. «Дамы выглядывали из-за контрабасов.
Когда я появился в оркестре, меня окликнули Джонсто-
ны. Они ютились между фаготами и басхорнами1 и
спрашивали, хорошо ли здесь будет слышно. Одна дама
сидела на литаврах, госпожи Ротшильд и К. Антонио
пристроились перед сценой. Короче,— подытоживал
композитор весело,— концерт имел блестящий успех».
Перед каждым выступлением Феликс очень
волновался, и по окончании его тянуло за город, где он
успокаивался.
Однажды, не найдя коляски, композитор пошел
пешком и вскоре вышел на широкий луг. Вечерело. Небо
было серым от тяжелой дымящейся тучи, но у
горизонта выделялась яркая пурпурная полоса заходящего
солнца.
1 Старинный немецкий инструмент, разновидность фагота.
53

Прислушиваясь к зарождающейся в нем мелодии,
Феликс громко запел. И так как кругом никого не было,
он пел не стесняясь и шел все дальше, пока совсем не
стемнело.
Ночь он провел в поле, а рано утром, встретившись
со своим товарищем, отправился в Ричмонд. «Дорога
шла через висячие железнодорожные мосты, мимо
деревень, на домах которых вместо виноградных лоз
тянулись кверху высоко растущие розы, так что свежие
цветы резко выделялись на закопченных стенах.
В Ричмонде на одном из холмов, с которого
открывался вид на бесконечную зеленую долину, обсаженную
деревьями, вблизи ослепительную, теплую, зеленую,
вдали, на расстоянии тысячи шагов,— синюю,
благоухающую и расплывающуся в дымке, и где с одной стороны
виднелся Виндзор, а с другой — утопающий в тумане
Лондон, мы устроили привал и провели воскресенье
очень тихо и празднично».
В конце июня Мендельсон и Клингеман отправились
в Шотландию. Первым пунктом их остановки был
Эдинбург — одна из самых красивейших столиц мира. Он
расположен на холмах, между которыми раскинулись
чудесные сады. На среднем холме, в центре города,
окруженный рекой, словно птичье гнездо, высится
тысячелетний замок, причудливый и мрачный, украшенный
зубцами и башнями. Рядом с ним — развалины такого
же древнего монастыря. Здесь жила Мария Стюарт.
Друзья отправились осматривать замок. С моря дул
прохладный ветер. На фоне серого неба резко и четко
вырисовывались все предметы. Замок оказался
разрушенным, заросшим травой. Феликс вошел внутрь и
увидел алтарь, где Мария Стюарт венчалась на трон
королевы Шотландской. Он тоже был разрушен, и из
оконных проемов на него смотрело небо.
54

Затем юноша поднялся по винтовой лестнице и
прошел в маленькую комнатку, где, как гласило предание,
прятался возлюбленный Марии — поэт Риччо. Отсюда
заговорщики, недовольные большим влиянием поэта на
королеву, вытащили его, протащили через все
помещение и убили.
Феликс был поражен яркостью вставших перед ним
видений. Ему захотелось тут же набросать возникшую
мелодию. Так родились первые, вступительные такты
его будущей «Шотландской симфонии».
После Эдинбурга друзья отправились в северную
часть страны и там сели на корабль, шедший к
Гебридским островам.
Открывшийся перед ними пейзаж был суров и
величествен.
Со всех сторон море окружали высокие, дикие горы,
вершины которых закрывали туман или снег. Порой
серые кряжи расступались, и тогда в небольших долинах
угадывались прозрачные озера и быстрые, кипучие
речки. Безмолвная тишина, сковывающая этот
безлюдный край, нарушалась лишь ревом волн и криком
чаек.
Море штормило, и Феликс, чтобы отвлечься — он
плохо себя чувствовал,— рисовал. Клингеман, глядя на
прекрасные пейзажи, возникавшие под пером друга,
шутил:
— Ты ладишь с морем как художник больше, чем
как человек.
Среди Гебридских островов особенно славился
замечательными базальтовыми пещерами остров Стафф, и
группа путешественников, с которой ехал Мендельсон,
высадилась на этом острове. Ущелье, теснившееся
между двумя рядами черных, ровных, как будто вытесанных
рукой человека колонн, называлось Фингаловой пеще-
55

рой и считалось одним из самых красивейших мест в
мире. «Пожалуй, никогда еще грохот зеленых волн не
докатывался до столь причудливой пещеры,— писал
Карл родителям Феликса.— Своими бесчисленными
черными колоннами она напоминает внутренность
огромного органа».
Название пещеры связывалось с именем героя
старинных кельтских легенд. Обработанные и изданные
шотландским поэтом Джемсом Макферсоном, они были
переведны затем на многие языки.
Могучий богатырь Фингал «никогда не искал битвы,
но и не избегал ее, когда она приходила». Он — «первый
из смертных... который шатает сильных, как бурный
ветер вереск», он — «король щитов, житель битвы» —
таким запечатлел Фингала в своих поэмах его сын,
замечательный богатырь и бард Оссиан. Фингал был мудр
и справедлив. «О Оскар! — завещал он одному из своих
сыновей. — Повергай сильного рукой, пощади слабого.
Как многоводный поток, устремляйся на врагов твоего
народа, будь ветерком, что колышет траву, для тех, кто
просит твоей помощи».
Мендельсон смотрел, как в нежном порыве
ласковая волна устремлялась к величавой колонне, но,
достигнув ее, снова откатывалась назад. И эта
бесхитростная музыка моря и строфы Оссиана сливались в
новую мелодию, которая на миг захватила все его
внимание.
Вернувшись домой, он сразу же бросился к
инструменту. Было воскресенье, и поэтому игра на рояле
запрещалась, но Феликс упросил хозяев, чтобы для него
сделали исключение.
— Послушай, что я тебе сыграю, — сказал он
Карлу. — Это увертюра «Гебриды, или Фннгалова
пещера».
56

Море — бескрайнее, притаившееся. Проглянет
солнце, и все ослепительно сверкает, возбуждая радость,
ощущение силы. Порой море страшно грохочет, угрожая
залить всю землю белой пеной. Его шум и рокот
разносятся далеко во все стороны.
Волны рассказывают сказки, в свисте ветра
рождаются легенды. Море — мудрый седой волшебник...
Таким оно предстало и в «Фингаловой пещере». Незаметно,
из таинственных глубин прошлого вырастают видения.
Они меняются в зависимости от настроения моря — то
блистают в лучах солнца, то окутываются черным
покрывалом туч.
У альтов и виолончелей, поддержанных фаготом,
всплывает коротенький ниспадающий мотив, как
спокойная волна, легко набегающая на берег в часы
затишья:
Allegro moderato
б
Где-то далеко-далеко в тумане скрывается горизонт,
и фразы деревянных рождают чувство тоски,
одиночества. Вскоре неизменный, повторяющийся мотив вбирает
в себя множество других голосов, крепнет, и в бурных,
грозно взлетающих пассажах уже слышится грохот
разбушевавшейся стихии.
Но, как это часто бывает, буря так же неожиданно,
как и возникла, стихает. Замедляется стремительный
бег, у виолончелей и фаготов рождается широкая,
величавая мелодия:
57

[Allegro moderato]
Ее неторопливые, исполненные благородства фразы
складываются в рассказ о далеких событиях. Может
быть, это песня Оссиана? И снова слышен шорох волн.
Кажется, что в их радужном блеске возникает
красочное видение. Под звуки торжественного марша,
выросшего из мелодии моря, движется сопровождаемое
фанфарами победоносное войско.
— Поднимите высоко мои знамена, путь вьются
они по ветру! — восклицает Фингал. И вот
взвился «солнечный луч битвы» — знамя короля. «Сверху оно
было украшено золотом, как широкая голубая раковина
ночного неба»1.
...Видение исчезло, рассеялось, как облако, только
море чуть плещет. Снова возникает спокойный мотив
волн, светло и мечтательно звучит песня Оссиана.
Но бывало и по-другому. Дикие и злобные враги
скатывались с гор на мирные берега.
Теперь из темы моря рождается другая маршевая
мелодия. Ее отрывистые, коротенькие мотивы как бы
воспроизводят картину военной скачки. Слышатся
призывные кличи рогов, потревоженные вставшим видением,
бушуют волны, свистит ветер.
1 Широкая голубая раковина неба — поэтическое изображение
луны.
58

Фингал бросился на врага. «Быстро переносится он
с холма на холм, мелькая, как молния ночью... Деревья
в лесах выворачивались с корнем, скалы сдвигались с
мест, ручьи изменяли свое течение» — так описывал
Оссиан битву Фингала с королем скандинавов Свара-
ном.
...И опять перед глазами море. На этот раз волны
бегут чуть быстрее. В последний раз возникает широкая,
величавая мелодия. А может быть, это та мелодия,
которая доносится из пещеры при тихой погоде? Может
быть, это та мелодия, которая навеяла кельтскому
народу его прекрасные поэтические легенды?
Возвращается воинственный марш битвы. Он звучит
ликующе-мощно, как бы прославляя подвиги великих
героев. «Счастлив твой народ, о Фингал, твоя рука
окончит его войны. Ты первый в его опасностях,
наимудрейший в дни его мира. Ты говоришь, и тысячи повинуются,
войска дрожат при звуке твоей стали. Счастлив твой
народ, о Фингал...»
В последний раз доносятся торжественные фанфары
и исчезают навсегда. Остается только вечное,
безбрежное море, одинокий остров, ласковая волна,
устремляющаяся в нежном порыве к величавым колоннам, и снова
тихо всплывает ее безмятежный, коротенький напев.
Феликсу давно хотелось увидеть горы Шотландии, о
дикой красоте которых он слышал много восторженных
рассказов. Вместе с Клингеманом композитор
отправился в новое длительное путешествие. Нищета и
ужасные условия жизни горцев произвели на Феликса
тягостное впечатление. «Дверь, окно и домашний очаг
составляют одно отверстие, в которое входят и из
которого выходят люди, скот, свет и дым... дети и куры
лежат на одной соломенной подстилке...»
59

Клингеман, как всегда, шуткой пытался успокоить
друга.
— Если пробегает по комнате курица и по временам
хрюкает свинья, то это говорит о том, что следующим
утром можно получить к завтраку свежее яйцо и кусок
ветчины, — говорил он, хотя и чувствовал, что не
может развеселить Феликса.
Они снова спустились в долину, где на голубом не
бе сияло солнце, и прибыли в Ливерпуль. Путешествие
в Шотландию кончилось. Важные добрые шотландцы с
длинными рыжими бородами, в коротких юбочках и
маленьких шапочках, украшенных перьями, и
прекрасные шотландские девушки, перед красотой которых
Феликс хотел бы преклонить колени, остались
позади.
Дни, проведенные юношами вместе, были так
интересны и радостны, вызвали к жизни так много стихов,
музыки и шуток, что расставаться не хотелось. Однако
служебные обязанности звали Карла в Лондон, и 19
августа Феликс, проводив друга, впервые почувствовал
себя по-настоящему расстроенным и одиноким.
Но уже на следующее утро он был в пути, и бодрое
настроение вскоре вернулось к нему.
Конец августа и начало сентября композитор
провел в имении Кед-Ду, которое принадлежало богатому
владельцу рудников Тейлору. Общество очаровательных
дочерей хозяина, танцы, прогулки, рисование на
открытом воздухе и музицирование делали жизнь приятной и
легкой.
В середине сентября Феликс снова отправился в
Лондон. По дороге экипаж, в котором он ехал,
перевернулся, и юноша, падая, повредил себе колено
настолько, что не мог двигаться, и на долгие недели был
уложен в постель.
60

Жизнь, казалось, остановила свой стремительный
бег, стала однообразной и грустной. Утро тянулось
утомительно долго, пока в середине дня не появлялись
визитеры. Ежедневно приходил Клингеман. Часто
навещала больного семья Мошелес.
Так как врачи почему-то не разрешили Феликсу есть
мясо, все приносили ему фрукты и сладости. Карл, как
всегда, шутил:
— Нам нужно завести погреб.
Рассказывая об этих подробностях своей жизни в
письмах домой, Феликс извинялся: «Простите за
многочисленные истории с едой. Это единственное, что сейчас
меня развлекает».
Огорчало его и то, что в связи с болезнью он не мог
присутствовать на свадьбе Фанни и участвовать во всех
хлопотах, связанных с ее подготовкой.
В 1821 году в Берлине была устроена выставка
картин молодого и еще мало известного художника
Вильгельма Гензеля. Шестнадцатилетняя Фанни вместе с
матерью и отцом посетила его ателье. Она разговорилась
с художником, и Лея пригласила юношу бывать у них
в доме.
Фанни обладала решительным и свободолюбивым
характером и презирала людей, кичившихся своим
происхождением. В то же время она высоко ценила тех,
кто всего в жизни добивался своим трудом. Поэтому
Вильгельм Гензель и его необычная судьба привлекли
ее внимание.
Вильгельм был сыном деревенского проповедника.
Уже в раннем детстве он проявлял большие
способности к рисованию,, но учить мальчика было не на что.
Он должен был помогать отцу. Однажды семью Гензель
навестил случайно заехавший в деревню богач, считав-
61

ший себя покровителем молодых художников. Увидев
рисунки подростка, он сказал, что Вильгельму
необходимо учиться, и пообещал денежную помощь в течение
первого года.
Так Гензель попал в Берлин. Жизнь его там была
очень трудной. Материальная помощь мецената
оказалась ничтожной, а после смерти отца ему пришлось
содержать мать и сестру.
Во время войны Пруссии с Наполеоном юноша
записался в добровольцы. Вскоре после возвращения в
Берлин он получил выгодный заказ на серию картин.
На выставке этих работ Вильгельм и познакомился со
своей будущей невестой.
Фанни была небольшого роста, очень
привлекательная, живая и непосредственная девушка. Вильгельм
вскоре полюбил ее. Однако родители Фанни
решительно воспротивились браку дочери. Видимо, не желая,
чтобы она вышла замуж за необеспеченного художника,
они потребовали, чтобы молодые люди прежде
проверили свое чувство, и просили Гензеля покинуть Берлин
на пять лет, во время которых ему даже не
разрешалось вести с Фанни переписку.
Вильгельм уехал продолжать учебу в Италию, а
связь с семьей Мендельсон поддерживал через Лею,
которая аккуратно отвечала на его письма. В них
содержались не только описания жизни Гензеля, но и
зарисовки членов семьи Мендельсон, в центре которых
всегда находилась Фанни. Рисунки были сделаны по
памяти, но с такой точностью, что лучше всяких слов
говорили: образ любимой девушки оставался для
Вильгельма неизменно ярким и прекрасным.
По истечении назначенного срока Гензель снова
предстал перед Фанни. Она ждала его, но сколько
потребовалось времени и взаимного желания, что-
62

бы заново узнать друг друга и вновь найти общие
идеалы!
Положение Геизеля в музыкальной семье
Мендельсон оказалось довольно сложным. Самолюбивый и
легко ранимый, Вильгельм, плохо зная музыку, чувствовал
себя в их доме очень неуверенно.
Тем не менее Гензель сделал все от него зависящее,
чтобы завоевать сердце любимой девушки. Он не
только каждый день виделся с ней, но и писал ей письма,
и молодые люди то шутливо, а то всерьез выясняли сбои
взгляды на многие вопросы жизни.
А однажды Гензель преподнес Феликсу его портрет
Композитор сидел на садовой скамейке, опершись
правой рукой на спинку, в то время как левая рука лежала
на колене и пальцы ее были чуть приподняты. Казалось,
что юношу посетила вдруг прекрасная мелодия и он
внимательно к ней прислушивается.
В эти дни Феликс готовился покинуть Берлин и
отправиться в длительное заграничное путешествие,
поэтому подарок Вильгельма был встречен всей семьей с
особой радостью. Правда, выражение живого,
подвижного лица Феликса так часто менялось, что ни один
художник не смог написать его совершенно точный
портрет. Но работа Гензеля покоряла мятежной,
романтической приподнятостью.
Симпатии молодежи Гензель завоевал другим
рисунком. Он назвал его «Колесо». Это было прозвище
друзей Феликса, и Гензель нарисовал колесо, состоящее из
многих посетителей семьи Мендельсон. Феликс, одетый
в шотландский костюм, был изображен в виде оси, а
спицами были Ребекка и Фанни, опоясанные нотной
бумагой. «Колесо» было крепко замкнуто, и Гензель,
прикованный к цепи, конец которой держала Фанни,
находился снаружи его.
63

Эта шутка художника была оценена по достоинству.
«Колесо» раскрылось и приняло в себя Вильгельма как
равноправного.
Все же внутренние отношения Гензеля и Фанни еще
долгое время оставались напряженными. Фанни много
думала о своей будущей жизни и новых обязанностях.
Отец серьезно внушал ей, что главная сфера
деятельности женщины должна сосредоточиваться прежде всего
в семье. Однако девушка хотела, чтобы Гекзель во что
бы то ни стало уважал в ней музыканта, был близок
миру ее любимых представлений, и добилась этого.
22 января 1829 года они были обручены.
«Как должно быть там теперь все красиво! Все
озабочены и оживлены»,— думал Феликс, лежа в постели.
«...Мне хотелось бы хоть одним глазком заглянуть к
вам»,— писал он домой, представляя себе кипучую
берлинскую жизнь.
В пять часов вечера служанка приносила обед,
потом убирала со стола и зажигала свет. Феликс
перечитывал письма из дома. Родители беспокоились о его
здоровье, отец предлагал приехать за ним, даже Гёте
передавал через Цельтера свои соболезнования. «Я хотел
бы узнать, не поступили ли какие-нибудь утешающие
сведения о нашем дорогом Феликсе,— писал он.—
Я принимаю в нем самое большое участие. Страшно, что
какой-то глупый случай может повредить деятельности
человека, от которого так много ожидают».
Потом Феликс брался за перо сам.
«Это последнее письмо,— писал он Фанни 25
сентября 1829 года, — которое вы получите до свадьбы, и
я в последний раз обращаюсь к тебе со словами:
«Фрейлейн Фанни Мендельсон-Бартольди...».
После писем Феликс, верный своей привычке
систематически напряженно работать, принимался за сочине-
64

ние. Много времени уделял он также изучению старнн-
Hoff английской музыки.
Когда становилось совсем темно, служанка снова
входила в комнату и зажигала у его постели тонкую
свечу. В последний раз взглянув на походную шапочку
и плащ, которые для утешения висели в изголовье
постели, Феликс закрывал глаза. Пора было спать.
Наконец настал долгожданный день, когда
Мендельсон с помощью Клингемана смог подняться с постели.
Он медленно спустился с лестницы, открыл дверь и
увидел, что соседи вышли из дома, чтобы поздравить его
с выздоровлением. Кучер протянул юноше руку,
помогая взойти на ступеньки коляски, и Феликса охватило
чувство благодарности ко всем этим людям.
День был ясный, небо — голубое и глубокое, и
Мендельсон впервые за долгое время ощутил себя
по-настоящему здоровым. Это сознание вернувшихся сил
наполняло такой радостью, что все окружающее
показалось прекрасным: и яркие вывески магазинов, и
красные трубы домов, и пронизанная солнцем верхушка Пи-
кадилли, и стремительно несущийся навстречу теплый
воздух.

ЛИРИЧЕСКОЕ ИНТЕРМЕЦЦО
В ноябре Мендельсон смог вернуться домой. Но
когда Феликс покидал «прекрасную, любимую страну»,
ему казалось, что он расстается с другом.
Композитор привез с собой много новых сочинений.
Кроме не оконченных еще «Гебрид» и «Шотландской
симфонии»,— струнный'квартет, скерцо для фортепиано
си минор и оперу «Возвращение с чужбины». Она была
написана на текст Клингемана и предназначалась для
празднования торжественного юбилея родителей — их
серебряной свадьбы.
Сюжет оперы напоминал некоторые последние со-
66

бытия, происшедшие в семье Мендельсон. В нем
рассказывалось о долго пропадавшем сыне,
возвратившемся в родительский дом.
В одной из деревень накануне пятидесятилетнего
юбилея местного старосты появляется переодетый в
костюм шпильмана офицер. Это — сын старосты Герман.
Найдя подругу своего детства Лизбет, которая долго и
верно ждала его, Герман открывается девушке и
просит, чтобы она подготовила отца и мать к неожиданной
вести. Однако чужеземный торговец Кауц,
подслушавший разговор влюбленных, задумывает опередить
Германа и выдать себя за сына старосты.
Проходит ночь. Лизбет в веселой песенке говорит о
своем счастье, а староста и его жена приглашают
крестьян на праздник. Неожиданно всеобщее веселье
прерывается появлением Кауца, который пытается доказать
хозяину дома, что является его сыном. Но Герман уже
успел все рассказать своим родителям, и опера
кончается торжественным хором:
Вечно старость в юном длится,
Возрождаясь вновь и вновь.
Пусть же здесь соединится
С вечной верностью любовь!1
Феликс еще ходил опираясь на палку и оставался
под наблюдением врачей. Однако он с увлечением
принялся за подготовку торжественного юбилея.
Сестры Фанни и Ребекка помогали ему. Фанни жила
теперь с Вильгельмом в садовом домике, который был
утеплен и отремонтирован. Несколько комнат в нем
снимал Девриент, поселившийся здесь с женой и детьми.
И так как постановка оперы должна была стать сюрпри-
1 Перевод Ф. Розинера.
67

зом для родителей, репетиции проводились то на
половине Гензелей, то у Эдуарда.
Гензель исполнял роль старосты, Фанни — его жены,
Ребекка пела Лизбет, студент университета Мантиус,
обладавший очень красивым тенором,— Германа, а Дев-
риент — Кауца. Так как Гензель почти не обладал
слухом, то его партия была примитивно проста. В
ансамблях она состояла из повторения одного звука, но и тут
Вильгельм без конца ошибался,- становясь мишенью для*-
бесконечных шуток.
Наконец декорации и костюмы были готовы, а
оркестр и солисты выучили свои партии. Уже шла
генеральная репетиция, когда неожиданно выяснилось, что
Девриенту придется петь в день юбилея в придворном
концерте.
Это препятствие повергло Феликса в такое отчаяние,
что он внезапно заболел. Юноша стал бредить, говорил
то по-немецки, то по-английски и, казалось, совсем
потерял рассудок.
По настоянию отца он лег в постель, и
двенадцатичасовой сон излечил его. Девриенту удалось пораньше
уйти с концерта, и 25 декабря 1829 года состоялось
торжественное празднование юбилея. Правда, Гензель так
и не попал на свою ноту, и Феликсу,
дирижировавшему произведением, пришлось низко наклониться к
партитуре, чтобы скрыть смех.
Опера «Возвращение с чужбины» понравилась
слушателям, возникла даже мысль о постановке ее на
большой сцене. Но композитор и слышать не хотел о том,
чтобы представить на суд публики произведение,
которое он считал частицей своей семейной жизни.
Зимой Феликс еще больше сблизился с Девриентом.
Ведь они жили теперь совсем рядом и потому виделись
особенно часто. То Феликс заходил к Эдуарду, чтобы
68

попросить книгу, то обращался к его жене Терезе с
просьбой спеть его новую песню, то учил друга играть
в шахматы и весело поддразнивал Эдуарда, если тот
не мог понять какое-либо правило.
Иногда друзья вместе читали, рисовали. Девриенг
всегда поражался трудолюбию Феликса, которого
никогда не видел праздным.
В ту зиму Феликс сочинял свою третью, «Реформа-
ционную симфонию» и часто рассказывал Эдуарду о
работе над ней К
Название «Реформациоиная» симфония получила
потому, что в основу ее финала композитор положил
мелодию одного из популярнейших хоралов «Господь —
твердыня наша», созданных в эпоху Реформации.
Особенно удачными в ней получились вторая часть —
легкое, изящное скерцо — и третья, напоминающая
широкой, пленительной мелодией песню без слов. Однако в
целом произведение оказалось еще не совсем зрелым и
оригинальным, может быть потому, что Мендельсон не
стремился воплотить в нем какую-либо большую идею
или философскую мысль. Философ и мыслитель в нем
еще только пробуждались.
3 февраля 1830 года, в день рождения Феликса,
оркестры нескольких берлинских полков, собравшиеся у
дома композитора, исполнили в честь него утреннюю
серенаду.
Имя Мендельсона стало в Берлине чрезвычайно
популярным. Александр фон Гумбольдт предложил
композитору сочинить торжественную кантату на текст Рель-
штаба к съезду естествоиспытателей. В Берлинском уни-
1 Первая симфония до минор была написана в 1824 году,
вторая — «Детская», о которой уже упоминалось,— в 1828 году.
69

верситете специально для Мендельсона была создана
кафедра музыки. Однако композитор отказался от
почетного предложения. Он мечтал о большом
путешествии по Италии и Франции и уже совсем был готов к
отъезду, как вдруг Ребекка неожиданно заболела корью.
Ее немедленно изолировали от остальных членов семьи,
и Феликсу даже не разрешили попрощаться с сестрой.
Это показалось ему ужасным. Опечаленный, появился
он у Девриента. Моросил дождь, и друзья, сидя под
навесом, долго обсуждали случившееся.
— Кто знает, быть может, я больше не увижу ее! —
восклицал Феликс удрученно.— Кто знает, что с ней
может случиться!
На следующий день он не уехал. В записке, которую
Эдуард получил от него, говорилось: «Врачи уверяют
меня, что и я тоже через несколько дней заболею корью.
Поэтому не приходи ко мне».
И действительно, юноша вскоре заболел. Новое
прощание друзей произошло уже в мае. Девриент стеснялся
бурно выражать свои чувства и ограничился тем, что
подал Феликсу руку. Однако Мендельсон, побледнев и
не выпуская руки Эдуарда из своей, тихо произнес:
— Ты бы мог обнять меня!
И они бросились друг к другу.
Уже давно Цельтер настаивал на скорейшем отъезде
своего ученика. «Я не могу дождаться того момента,
когда юноша вырвется из этого проклятого берлинского
клубка и отправится в Италию, куда он, по моему
мнению, должен поехать прежде всего»,— писал он Гёте.
Это время наконец наступило. 7 мая 1830 года
Феликс покинул Берлин и направился в Веймар, чтобы
побывать сначала у Гёте, который прожил в Италии
долгое время и написал о своем путешествии большую
увлекательную книгу.
70

Как всегда, Гёте встретил Феликса очень радостно,
и в честь приезда гостя был устроен музыкальный
вечер.
На следующий день поэт пригласил юношу
покататься по городу. Они ехали по улицам в открытом
экипаже, и Гёте, рассказывая о достопримечательностях
Веймара, время от времени с отеческой нежностью
посматривал на своего собеседника.
Большие карие глаза Феликса, которые он по
близорукости часто щурил, горели воодушевлением, а в
минуты сильного возбуждения приобретали почти черный
оттенок. Густые мягкие волосы красивыми волнами
лежали над высоким выпуклым лбом. Вся его изящная
фигура была очень подвижной, а руки, небольшие, с
тонкими пальцами, казались наделенными какой-то
особой силой. Когда же Гёте рассказывал что-либо
веселое, Феликс смеялся очень непосредственно и
искренне, раскачиваясь из стороны в сторону, и порой так
низко опускал голову, что волосы, падая, закрывали лицо.
У дома некоего господина Берка Гёте, вдруг
заговорщически понизив голос, сказал:
— А вот сюда, душа моя, я не советую вам заходить.
Здесь живет девушка необыкновенной красоты, и я не
хочу быть виновником вашего несчастья.
Услышав эту шутку, Феликс обратился к поэту с
просьбой, чтобы он, если возможно, говорил ему ты.
Гёте посмотрел на юношу и хитро улыбнулся.
— Вот если ты останешься здесь дольше, чем на два
дня, то я согласен. Уверяю, ведь ты ничего не потеряешь
от этого.
Феликс вынужден был согласиться, и его
пребывание в Веймаре затянулось на целых две недели.
Каждый день перед обедом он в течение двух-трех
часов играл Гёте музыку Баха, Гайдна и Моцарта. Поэт
71

слушал, забившись в дальний угол комнаты, и когда
Феликс оборачивался, то ему казалось, что мудрые
глаза прославленного старца блестят, как глаза Юпитера.
Порой Гёте говорил о том, какое впечатление
произвело на него то или иное произведение, а однажды,
прослушав концерт, сказал:
— Твоя игра всегда вызывает во мне, милый
Феликс, раздумья о музыке и ее истории, в памяти
воскресают образы разных эпох. Ты так ярко оживляешь их.
Музыку Бетховена Гёте не понимал и слушать не
хотел. Но Феликс настоял на своем и сыграл поэту
первую часть Пятой симфонии.
— Это совсем не волнует, а только удивляет! —
воскликнул Гёте, когда юноша кончил играть. И,
помолчав некоторое время, добавил:
— Это грандиозно. Какой-то сумасшедший вихрь.
Такое впечатление, будто обрушивается здание. И как
это человек может исполнить такое?
Впечатление от музыки Бетховена не оставляло
поэта весь день.
— Ты еще должен мне многое растолковать,—
говорил он, снова и снова возвращаясь к этому разговору.
Обрадованный приездом Феликса, Гёте был очень
оживленным. Он рассказывал много смешных историй,
говорил о поэзии, о Ламартине, Шиллере, В. Скотте.
Вечерами он, изменив своей привычке, являлся к ужину
и засиживался за столом.
За день до отъезда гостя Гёте долго рассказывал
молодому другу о своей жизни. Феликс услышал о том,
как поэт учился в Лейпцигском, а потом Страсбургском
университетах, о том, как он начал писать, о его
занятиях геологией, минералогией, ботаникой, анатомией,
теорией красок, оптикой, о его трудах на эги темы, о
том, как создавались «Тассо», «Вертер», «Фауст».
72

Утром, прощаясь с гостем, поэт подарил ему лист из
рукописи «Фауста» с надписью; «Дорогому юному
другу Феликсу Мендельсону-Бартольди, сильному и
нежному властителю фортепиано, в память о радостных
майских днях 1830 года. И. В. фон Гёте».
Когда же Феликс, обрадованный и тронутый, хотел
поблагодарить поэта, Гёте, отвернувшись, сказал:
— Все проходит так мимолетно.
Провожали Феликса восторженно, как великого
артиста. Карета его была полна розами. Гёте вышел
вместе со всеми.
— Пусть исполнятся для тебя мои самые лучшие
пожелания,— говорил поэт, любовно глядя на юношу.
Это было их последнее свидание.
На пути в Италию Феликс остановился в Мюнхене,
где вместе со своим другом музыкальным критиком
Марксом пробыл несколько недель. Здесь Мендельсон
сразу же завоевал себе большую известность. Произошло
это случайно, на одном из музыкальных вечеров, где
светские дамы, развлекая общество, играли модные пьесы:
изящные салонные танцы и виртуозные этюды. Легкая
небрежность исполнительниц и вежливое полувнимание
присутствующих возмущали Феликса. Когда его
попросили сыграть, он подумал:
— Если вы скучаете, я вас накажу.
И он исполнил «Лунную сонату» Бетховена. Эффект
оказался совершенно неожиданным. Дамы плакали, а
мужчины принялись с увлечением обсуждать
услышанное. Потом все любительницы музыки бросились к
композитору с просьбой порекомендовать, что им лучше
выучить, и юноше пришлось назвать множество
произведений Моцарта, Бетховена и Вебера. С тех пор в доме,
где остановились молодые люди, каждый день
появлялись посланцы с приглашением на обед, ужин или зав-
73

трак, с просьбой поиграть или прочесть лекцию о
музыке. Две самые хорошенькие девушки города и очень
талантливые музыкантши, Дельфина Шаурот и
Жозефина Ланг, подарили приезжему гостю несколько своих
произведений, специально для него написанных. Феликс
не знал, какая из девушек ему больше нравится, и был
увлечен обеими сразу.
Чуть ли не каждый день Мендельсон посещал
картинную галерею города и чувствовал себя счастливым.
Здесь, в Мюнхене, он получил известие о том, что
у Фанни родился сын, который в честь великого Баха
был назван Себастьяном. Волнение и радость,
охватившие Феликса при этом известии, вылились в звуках
смятенной и трепетной фортепианной пьесы К
Август Мендельсон провел в Вене. Город Гайдна,
Моцарта и Бетховена поразил его тем, что никто из
местных пианистов не решался выступать здесь с
произведениями великих венских классиков. Композитору
очень запомнился вечер, когда он, вопреки всему,
осмелился играть Моцарта и один из гостей, удивившись,
спросил:
— Так вы любитель классической музыки?
— Да, классической,— с готовностью подтвердил
Мендельсон.
— Это очень неожиданно в таком молодом человеке
А что вы можете сказать о всем известных недостатках
вашего любимого Моцарта?
— Что касается меня,— любезно и вместе с тем
ядовито ответил Феликс,— то я все свои добродетели с
удовольствием обменял бы на недостатки Моцарта. А его
достоинства я оценить не в силах.
1 Позже она вошла во вторую тетрадь «Песен без слов» под
номером два.
74

Однако и в Вене Феликс нашел несколько
выдающихся музыкантов. Он познакомился с замечательным
виолончелистом Иозефбм Марком и оперным певцом
Францем Хаузером, который стал его большим другом.
Хаузер был высокообразованным человеком,
почитателем творчества Баха. Он хранил у себя
многочисленные автографы Баха, а также собрание песнопений
Лютера, которые при отъезде Мендельсона подарил ему
на память.

НА «ОБЕТОВАННОЙ ЗЕМЛЕ»
Первой перед ним предстала изящная, как будто
сплетенная из кружева Венеция. Когда Феликс впервые
увидел город» ему показалось, что в нем нет улиц и что
он, как по мановению волшебной палочки, поднялся из
волн Адриатического моря. Дворцы его соединялись
легкими мраморными мостами, перекинутыми через
каналы.
Прежде всего Феликсу, конечно, захотелось
покататься на гондоле, которая была здесь единственным
средством передвижения. Гондольеры наперебой
зазывали желающих, и вот перед глазами Феликса поплыли
7G

прекрасные палаццо, выложенные разноцветными
мраморными плитами, украшенные сводчатыми окнами,
балконами, тончайшей резьбой и золотистой мозаикой.
Каждый дворец был выдержан в своем стиле. Каждый
представлял собой незабываемое произведение
искусства, каждый хотелось запомнить и сохранить в памяти
на всю жизнь.
Гондольер оказался веселым и разговорчивым
малым. Увидев, с какой жадностью этот иностранец
смотрит вокруг, он стал рассказывать:
— В этом палаццо с белыми и синими колоннами
жили когда-то Джордано Бруно и лорд Байрон. А вот
напротив, из белого мрамора — это храм Санта Мария
делла Салюте. Он выстроен в честь избавления Венеции
от чумы. А вон, видите маленькое трехэтажное здание?
В нем когда-то жила Дездемона.
Феликс смотрел на все широко открытыми горящими
глазами, и чувство счастья переполняло его. Одна и та
же мысль звучала в нем без конца: «Это — Италия! То,
что представлялось мне величайшей радостью в жизни
с тех пор, как я научился думать...»
Постепенно стало темнеть. Здания окутались легким
туманом. На улицах зажглись огни, и их отсветы
затрепетали в волнах.
Гондольер замолчал и задумался. Потом
неожиданно запел громким и звонким голосом:
...Вот роза, прелесть лета,
Цветет в тиши, девически чиста,
И в зелени, еще полураздета;
Но чем скромней, тем чище красота К
Феликс узнал в этих стихах великого итальянского
поэта Торквато Тассо.
1 Перевод Д. Мина.
77

Здесь, в Италии, он с увлечением читал его
«Освобожденный Иерусалим», вспоминал свои беседы о нем
с Гёте.
Гондольер пропел несколько строк и остановился.
Тогда песню подхватил другой певец, затем она
перешла к третьему и так звучала, то приближаясь, то
удаляясь. Голоса, доносившиеся издалека, казались
странными, немного печальными; им вторила гитара. Во
всем этом было что-то волнующее, трогающее до
слез.
Впечатления рвались из души, как радостная
мелодия, как песня. Феликсу хотелось рассказать о них, но
он не знал поэта, который бы выразил все, что
волновало его в стихах. Да поэт был ему и не нужен. Он
решил назвать свое произведение «Песней без
слов». Пусть каждый, кто будет слушать, поймет ее
по-своему.
...Он не вошел, а вбежал в комнату, бросился к
столу, схватил нотную бумагу и начал быстро писать.
Через полчаса пьеса для фортепиано — «Песня
венецианского гондольера» — была готова. Она начиналась
коротким вступлением, в котором слышалось и мерное
покачивание на волнах, и что-то от легкого
аккомпанемента гитары. А затем зазвучала и сама мелодия,
простая и мечтательная:
[Andante sostenuto]
78

Разве можно не чувствовать себя легко и
беззаботно, сидя в лодке и отдаваясь ее легкому и плавному
движению? И разве могут не пробудиться самые мягкие
и нежные чувства в теплый летний вечер, когда лодка
входит в полосу лунной дорожки, яркие огни города
отражаются в воде и когда собственные мысли и чувст-
ьа сливаются с песней гондольеров. Потом уже не
замечаешь ничего кругом и только слушаешь печальный
рассказ песни... Вот она уже кончилась. Теперь
отчетливее стал всплеск волн. Ведь лодка подъезжает к
берегу, прогулка окончена.
...Каждый час, проведенный в Венеции, готовил
композитору новые наслаждения, новые красоты и
неожиданности. По узким уличкам он прошел на площадь
св. Марка — излюбленное место всех приезжих. И как
все, Феликс не мог отвести глаз от росписей Тициана
и Тикторетто на стенах храма св. Марка, от сказочного
Дворца дожей, при первом взгляде на который кажется,
что он опрокинут и стоит на собственной крыше,
увенчанной колоннами и башенками.
Ясная и чистая красота мадонн Тициана поражала
и захватывала Феликса.
«Наверно, уже ничто в Италии не способно потрясти
меня так, как полотна этого великого мастера»,— думал
он. И как всякому художнику, ему хотелось передать
накопившиеся впечатления на языке своего искусства.
Картины Тициана вдохновляли его и призывали
работать. И Феликс все больше радовался тому, что он в
Италии.
Но он не мог задерживаться в Венеции долго.
Неведомая сила толкала его вперед. Уже осталась позади
Генуя, промелькнула незабываемая неделя во
Флоренции, романтические прогулки в горы, ужин в
затерянном шинке.
79

Наконец Рим.
Феликс поселился на Испанской площади, на первом
этаже маленького дома, в котором целый день сияло
солнце. Он обставил комнату по своему вкусу и
чувствовал себя очень уютно. Стол у окна, удобное кресло,
венский рояль. Над роялем и на столе — портреты Баха
и Палестрины, их партитуры, за зеркалом — горка
визитных карточек на разных языках.
В Риме жили в это время многие выдающиеся
деятели искусств разных стран — композиторы, живописцы
и скульпторы, и Феликс стремился завязать как можно
больше знакомств.
Композитор избегал бывать в высшем римском
обществе, которое внушало ему «уважение, смешанное с
отвращением», но охотно знакомился с любителями
музыки. Одним из них был аббат Сантини, страстный
собиратель старинной итальянской музыки. Сантини
охотно делился своими богатствами, и если вечером в его
обществе Феликс хвалил какую-нибудь пьесу или
говорил, что не знает ее, то утром аббат тихо стучался к
нему и передавал ноты, завернутые в голубой платок.
Феликс играл принесенные произведения, аббат
подпевал, и они были очень довольны друг другом.
Иногда Феликс посещал музыкальные вечера,
которые устраивал немецкий дипломат и историк Бунзен.
Здесь собирались не только музыканты, но и
художники. Они часто просили композитора поиграть, задавали
темы для импровизации.
На одном из таких вечеров Мендельсон
познакомился с Торвальдсеном. Прославленный датский скульптор
очень любил музыку. Он не раз приглашал к себе
Феликса, и юноша часто ему играл. Отрываясь от модели,
скульптор приветливо взлядывал на гостя, а потом во-
80

дил его по мастерской, рассказывая о чем-нибудь своим
тихим, мягким голосом.
Этому скромному человеку дано было пробуждать
в камне поэзию. Под его руками холодный мрамор
оживал, возникали богини, группы девушек, рыбаков,
полных силы и мужественности, сцены нежности,
задумчивости или детской радости.
Юноша очень дорожил знакомством с мастером.
«Для меня истинное наслаждение видеть этого великого
человека и думать, что передо мной стоит сам,
полный своеобразия создатель вещей, которые будут жить
вечно»,— писал он.
Однажды Феликс был приглашен на бал к герцогу
Тарлони, который славился по всей Италии как
покровитель искусств. Юноша мало кого знал здесь и стоял
в стороне, любуясь грациозным танцем юной девушки.
Вдруг кто-то транул его за плечо, и Феликс услышал
голос Торвальдсена:
— Вам тоже нравится красивая англичанка?
— Я восхищен ею!
Едва только Феликс сказал это, как услышал целый
поток французских слов и, обернувшись, увидел
маленького тонкого француза с седыми растрепанными
волосами и ленточкой Почетного легиона. Это был
Берне.
Его имя знали все. Из поколения в поколение семья
Берне давала Франции талантливых и прославленных
живописцев. Картины Клода Берне и его сына Шарля
украшали французские салоны. Перед Феликсом стоял
художник третьего поколения — Жозеф Шарль Орас
Берне, известный баталист и портретист. Сейчас Берне
занимал пост директора Французской академии в Риме.
В ней совершенствовали мастерство художники,
заслужившие столь почетное право своими работами.
4 А. Курцман 81

Отвлеченный этими мыслями, Феликс на минуту
потерял нить разговора, а когда вновь прислушался, то
обнаружил, что два великих старца завели о красавице
весьма ученый спор. Потом они представились ее
родителям и подвели к девушке Феликса.
Лучше всего юноша танцевал галоп. Он что-то
весело шепнул распорядителю танцев, и галоп длился
полчаса! Полчаса он танцевал с самой красивой девушкой,
гордый тем, что все на бале, даже Берне и Торвальд-
сен, очарованы грацией его партнерши и их веселым
танцем.
— Я и моя семья были бы очень рады видеть вас в
нашем доме, слышать вашу игру,— сказал Феликсу
художник в конце бала.
Композитор, конечно, с удовольствием принял
приглашение. Маленький дом директора академии стоял в
самой гуще сада виллы Медичи, и уже издалека от
него несся невообразимый шум. Толи кричали, то ли
ссорились, то ли дули на трубе, то ли лаяли собаки.
Хозяин приветливо встретил Феликса в саду. Он
спросил, что гость собирается играть сегодня, и речь
зашла о Моцарте.
Берне признался, что Моцарт — его любимый
композитор, а «Дон-Жуан» — любимая опера. Особенно
ему нравится дуэт «Дай ручку мне, красотка». Затем
Берне познакомил-юношу со всеми присутствующими и
через некоторое время подвел к роялю. Раскрыв
крышку инструмента и начав прелюдировать, Феликс
незаметно ввел в музыкальную ткань мелодию дуэта Цер-
лины и Дон-Жуана- Это привело художника в восторг.
Взяв композитора под руку, он отвел его в сторону и
сказал на ухо, что тоже хочет что-то сымпровизировать,
но для этого Феликсу придется потратить некоторое
время. Потом он увел гостя в другую комнату, где
82

стоял натянутый холст, и тут же принялся писать его
портрет.
...Это был очень приятный вечер. Весело пели хором,
танцевали. Хозяин дома, увлекшись общим настроением,
легко и с воодушевлением протанцевал с дочерью
Луизой огненный итальянский танец сальтарелло. Когда
стемнело, все вышли в сад, наслаждались ароматом
прохладной ночи, спорили об искусстве.
— Я не понимаю вашего увлечения Моцартом,
господин директор! — воскликнул изящный молодой
человек. — Его оперы все похожи одна на другую. Его
невозмутимое хладнокровие мучит и выводит из
терпения.
Феликс с удивлением посмотрел на говорившего.
Его худое одушевленное лицо и проницательные глаза
горели, густые вьющиеся волосы свисали на большой
лоб.
— Кто это? — обратился Феликс к Берне.
— Это композитор Берлиоз. Он живет в Риме как
стипендиат Парижской консерватории. Весьма
аффектированный молодой человек. Говорят, что, когда он
писал кантату на конкурс, в Париже началось
восстание. Выполнив задание, мсье Берлиоз выбежал на улицу
и тут же стал разучивать с толпой народа
«Марсельезу», дирижируя шпагой.
А Берлиоз в это время заговорил уже о другом. Он
возмущался упадком искусства в современной Италии:
— Слова «симфония» и «увертюра» употребляются
здесь лишь для определения известного шума,
производимого театральными оркестрами до поднятия занавеса,—
говорил он, жестикулируя. — О великая и сильная
Италия! Дикая Италия, не заботящаяся о своей
сестре— художественной Италии. Ее можно сравнить с
прекрасной Джульеттой, лежащей в гробу.
4* 83

Хотя нападки Берлиоза на музыку Моцарта были
Феликсу глубоко неприятны, с последними словами он
не мог не согласиться. Положение искусства в Италии
так же глубоко волновало и огорчало его. Он вспомнил
один из концертов, на котором скрипачи вступали и
заканчивали врозь. Духовые брали то слишком высоко,
то слишком низко. А флейтист, исполнявший соло,
играл на четверть тона выше, чем все. И никто этого не
заметил.
— Даже произведения Гайдна считаются здесь
неисполнимыми,— заметил Феликс грустно.— А что делается
па оперных спектаклях?
И он рассказал, как был на открытии театра,
построенного на средства герцога Тарлони.
— Ставилась новая опера Пачини, и началось все
очень торжественно. Молодого Тарлони приветствовали
бурными аплодисментами. Но вскоре произведение
показалось скучным. Все в партере встали, начали громко
разговаривать друг с другом, повернувшись к сцене
спиной. Я ушел расстроенный... Однако довольно об
этом. Да и зачем Италии быть обетованной землей
искусства, в то время когда она обетованная земля
природы,— добавил Феликс уже более весело, жалея, что
заставил выслушать всех такой длинный монолог. Но
Берлиоз, почувствовав в юноше единомышленника, увел
композитора в сторону и еще долго продолжал
высказывать волновавшие его мысли:
— Музыка низведена здесь до положения жалкой
рабыни, которая, отупев от нужды, хриплым голосом
поет песни.
Потом рассказал о себе:
— Четыре года я добивался возможности приехать
сюда. Но разве могло наше архикосное жюри понять
новизну моей музыки? Тогда я сочинил кантату в клас-
84

снческой манере, и мне дали за нее премию. Теперь Же
я не нахожу себе места. Я хотел бы сжечь всю эту
виллу Медичи. Я понял, что теряю здесь свои лучшие годы!
Эти руины наскучили мне, не понимаю, чем тут можно
вдохновляться!
— Я надеюсь переубедить вас, если вы позволите.
Мы можем вместе совершать прогулки.
— О! Это будут самые приятные минуты, которые
выпадут мне здесь,— радостно согласился Берлиоз.
Он стал частым гостем Мендельсона и со
свойственной ему страстностью искренне и глубоко к нему при-
. вязался. Гектор заходил к Феликсу почти каждое утро
и всегда заставал юношу за работой. Композитор
откладывал в сторону перо и по просьбе гостя играл
сонаты Бетховена и оперы Глюка. «Как часто я, лежа
удрученный на его диване,— вспоминал потом Гектор,—
напевал арию из «Ифигении в Тавриде» «Вечно буду
помнить я тебя», в то время как он, чинно сидя за
инструментом, аккомпанировал мне. И то и дело он
восклицал: «Прекрасно! Это прекрасно! Я мог бы слушать
это еще и еще, с утра до ночи, не уставая!» И мы
начинали сначала».
Они играли друг другу и свои произведения, но
Феликс не понимал музыки Берлиоза и честно признавался
ему в этом. Тем не менее Гектор искренне восхищался
другом. «Это чудесный малый,— писал он,— его
исполнительский талант так же велик, как и его музыкальный
гений... Все, что я слышал из его произведений,
очаровало меня; я твердо убежден, что это — одно из
выдающихся музыкальных дарований эпохи»-
Как Мендельсон и обещал, они часто отправлялись
бродить по городу. К этим прогулкам присоединялся
иногда и польский поэт Мицкевич, имя которого было
уже широко известно.
85

Мицкевич приехал из России, так как в конце
ноября 1824 года царское правительство выслало его из
Польши за участив в тайном студенческом обществе,
которое ставило перед собой задачу переустройства
жизни. -В России Мицкевич подружился с Пушкиным,
сблизился с декабристами. Теперь, бродя по солнечным
улицам Италии, Мицкевич вспоминал о северном
Петербурге, об оставленных там друзьях. Его мучила
мысль о невозможности попасть на родину, где
началось восстание, и он тщетно рвался в бой. Поэтому
спокойная красота итальянской природы раздражала
поэта, он казался замкнутым и равнодушным.
— Все, что мне дорого,— родом из северных краев,—
говорил Мицкевич в ответ на восторженные похвалы
вечному городу. А иногда глаза его вдруг загорались,
на худых бледных щеках вспыхивал румянец, и с уст
лились вдохновенные импровизации. Он читал
мятежные, страстные стихи, которые сочинялись тут же и
звучали как вызов. Они были обращены к любимой
Родине, к ее матерям и сыновьям, погибавшим в неравной
борьбе.
О полька-мать! Пускай свое призванье
Твой сын заране знает.
Заране руку скуй ему цепями,
Заране к тачке приучай рудничной,
Чтоб не бледнел пред пыткою темничной,
Пред петлей, топором и палачами К
Но Феликс не мог понять ни Берлиоза, ни
Мицкевича, этих революционеров в искусстве, резких в своих
мнениях и поступках. Революции и бои за свободу не
интересовали композитора.
«Берлиоз —это карикатура без искры таланта, —думал
он. —Его разочарованность и аффектированность были
1 Перевод М. Михайлова.
86

бы невыносимы, если бы он не был французом, то есть
человеком, у которого всегда есть чем заинтересовать»
Полные изящества картины Берне нравились
Феликсу гораздо больше. Он не замечал, что они были
лишены подлинного драматизма и жизненной правды.
Берне изображал походы Наполеона, прославляя его
подвиги. На полотнах выстраивались длинные ряды
солдат, высоких и стройных. Гремели пушки, солдаты
падали в красивых позах, и зрителям казалось, что умирать
во славу Наполеона очень приятно.
Феликс тоже много рисовал — тушью и красками,
стараясь как можно точнее передать все детали
пейзажа, всю его прелесть и очарование.
Так проходило время. Оно было заполнено
сочинением музыки, интересными знакомствами,
увлекательными прогулками по городу. Вот одно из писем того
времени: «Стоит мне только ранним утром заглянуть в
комнату и увидеть, как солнце играет на сдобных
булочках (видите, какой я неисправимый поэт), и на душе
у меня становится удивительно покойно: ведь на дворе
поздняя осень, и в наших краях никто и мечтать не
может в такую пору о тепле и ясном небе или о
винограде и цветах.
После завтрака я сажусь за работу и тут уж я пою,
играю и сочиняю до самого обеда. А потом весь
необъятный Рим предоставлен мне — наслаждайся! К делу я
приступаю не торопясь и каждый день выбираю что-
либо новое, всемирно-историческое. То я брожу среди
развалин старого города, то иду в галерею Боргезе или
к Капитолию, к собору св. Петра или Ватикану. После
подобных впечатлений любой день становится
незабываемым для меня...
По утрам мне не хочется отрываться, и я писал бы
и писал, но все же я говорю себе: «Надо же тебе и на
87

оатикан взглянуть». j\ как только приду туда — мне
уже не хочется уходить. Итак, чем бы я ни был занят,
все доставляет мне только радость, и одно наслаждение
сменяется другим.
...Каждое утро обещает мне новые удовольствия, и
каждый день выполняет их. Солнце снова приветствует
меня, и я снова хочу работать».
В Италии, как и всюду, Феликс продолжал много
сочинять. Он окончил увертюру «Гебриды», работал над
«Шотландской симфонией» (правда, это произведение
двигалось с трудом, и композитор, оправдываясь,
говорил: «...кто может мне поставить в вину, что я не могу
вернуться в туманное шотландское настроение!»). Зато
у него возник замысел новой симфонии —
«Итальянской». Огромную радость доставило сочинение кантаты
по стихотворению Гёте «Первая Вальпургиева ночь». В
Италии появились произведения духовной музыки.
Незаметно наступил декабрь, и Рим неожиданно
погрузился в холодные потоки воды. Дождь шел
непрерывно, он обрушивался с крыш, и спастись от него
не было никакой возможности. Тибр вышел из берегов
и затопил соседние улицы.
«Рим в дождливую погоду,— жаловался Феликс,—
самое неуютное место».
В комнате, где он жил, вода протекала через неза-
крывавшиеся окна; ветер врывался в двери,
которые не затворялись. Дым от камина шел не в трубу,
а в комнату, так как пламя не разгоралось, каменный
пол холодил, несмотря на толстые половики. Это была
итальянская зима. Приходилось терпеливо ждать
лучших времен, но ждать их пришлось совсем недолго.
Через две недели уже наступила прелестная весенняя
погода. Девушки продавали букетики фиалок, улицы и
площади снова заполнились веселой, нарядной публи-

кой. Наступил февраль, а с ним и день рождения
Феликса. Двадцать два года. Этот день совпал с выборами
и коронацией нового папы и начался пушечными
выстрелами, а кончился карнавальным праздником и
балами.
Город был иллюминирован. Особенно хорош был
собор св. Петра. Огни его тихо мерцали в темном
фиолетовом воздухе и отражались в Тибре. Улицы Рима
стали похожи на большие залы. Они были уставлены
стульями, на балконах висели ковры и гирлянды
цветов. Разнообразные маски то разыгрывали между собой
смешные сценки, то устремлялись навстречу
какому-нибудь увлекательному зрелищу. Кого тут только не было!
И традиционный увалень Пьеро, и кокетливая
Коломбина, и суровые монахи.
Феликс сначала растерялся от невообразимого
шума, но вдруг заметил девушку, с которой танцевал
на балу. Обрадовавшись знакомому лицу, юноша
почтительно снял шляпу для приветствия, но девушка со
смехом осыпала его конфетти, коляска ее промчалась
мимо. В следующей находилась Луиза Берне. Феликс
опять хотел поздороваться, но Луиза обошлась с ним
так же, как англичанка. Оглянувшись, композитор
увидел, что кругом продаются золотые шарики, бон-бон и
конфетти, которыми гуляющие весело забрасывают
друг друга. Тогда он тоже купил целую корзину этих
«боеприпасов» и скоро совершенно освоил новую для
него форму приветствия. Знакомых была масса, и
голубое пальто Феликса стало похоже на одежду мельника,
осыпанную мукой.
Так, под градом конфетти и шуток, среди
невероятных масок окончился день.
«Ах, если бы я мог послать в Германию глоток
здешнего воздуха или дать почувствовать, как здесь
89

жизнь летит, принося каждое мгновение незабываемые
радости»,— думал Феликс.
Настало время покинуть Рим и двинуться дальше.
Теперь неутомимого путешественника тянуло в
Неаполь. «Итальянскую симфонию» я хочу и должен
оставить до тех пор, пока не увижу Неаполь,— писал
композитор, — так как он должен сделать свой вклад...
Самые сухие люди становятся поэтичными, когда
говорят о нем».
И вот 13 апреля 1831 года:
«Милая Ребекка!
...Если ты еще не посмотрела на дату моего письма,
то по одному его тону ты должна догадаться, что я
пишу из Неаполя. Я все еще не могу вернуться к
серьезным и спокойным мыслям. Уж очень весело вокруг меня.
Все призывает к безделью и бездумью... Я живу здесь
в Санта-Лючия, как в раю. Во-первых, передо мной
Везувий, горы вплоть до Кастель Лямаре и залив... К
сожалению, этот шельмец Везувий ни разу не задымил и
выглядит совершенно так, как любая другая милая
гора». t_j
Феликс бродил по окрестностям Неаполя, любовался
лунными ночами, видом на море и Капри, цветением
деревьев. «Я не могу описать здешнюю
природу. Она непередаваемо прекрасна...—восторженно писал
он домой.— Если в Англии радость доставляют люди,
то здесь радость доставляет природа. И как в Англии
нет ни одного местечка, не находящегося в чьем-нибудь
владении, незастроенного и неукрашенного, так здесь
нет ни одного места, которым бы не завладела природа,
рассыпав по нему и цветы, и траву, и все, все
прекрасное».
90

Много размышлений вызвало посещение Помпеи.
Это было, по словам композитора, .«самое печальное
впечатление из всех итальянских. Такое впечатление,
как будто люди только что покинули город. Но все
указывает на другую религию, другую жизнь, короче, что
уже прошло 1700 лет».
Затем снова через Рим, Флоренцию и Геную
Мендельсон начал обратный путь на родину.
Во Флоренции он еще раз побывал в картинной
галерее. «В одной из маленьких зал,— рассказывал
Феликс,— я снова отыскал мое любимое кресло,
опустился в него и пару часов пребывал в полном блаженстве.
С этого места одновременно можно видеть целый ряд
картин, в том числе женский портрет Рафаэля, картину
Перуджино на библейскую тему, совсем рядом —
Венера Медицейская, а над нею Венера Тициана. На другой
стороне — лукавый греческий Фавн, слушающий
музыку, работы Рафаэля и другие картины. И все эти
бесконечные богатства — в маленьком зале длиной в 15
шагов».
Последним Феликс посетил Милан. Здесь он
познакомился с пианисткой Доротеей Эртман и сыном
Моцарта — чиновником Карлом Моцартом.
«Все вечера я неизменно проводил в обществе, —
рассказывал Феликс в одном из писем,— и это
благодаря одной моей сумасшедшей проделке, которая, как
всегда, мне весьма удалась. Я уже начинаю думать, яе
я ли изобретатель этого рода проделок и не пора ли
мне получить на них патент,— ведь самые приятные
знакомства я всегда заводил ex abrupto!, без всяких
писем, рекомендаций и т. п.». Приехав в Милан, он
случайно спросил, как зовут коменданта города. Слуга
1 Сразу, без подготовки (лат.).
91

назвал ему имя генерала Эртмана. Феликс сразу же
вспомнил Двадцать восьмую сонату Бетховена,
посвященную известной пианистке баронессе Доротее
Эртман. Он слышал о Доротее много восторженных
рассказов и на другой день, облачившись в черный фрак
и разузнав, где находится дворец генерал-губернатора,
отправился в путь, сочиняя по дороге приветственную
речь, обращенную к генеральше. Правда, когда он
вошел в чудесную сводчатую переднюю, то так был
изумлен и даже напуган окружавшей роскошью, что
чуть не обратился в бегство. Но сказав себе, что
устрашиться сводчатой передней было бы, пожалуй,
чересчур уж провинциально, смелым шагом направился в
гостиную. Здесь было много военных. Обратившись к
пожилому человеку в коротком нанковом сюртуке,
который показался Феликсу самым простым и скромным,
юноша спросил, нельзя ли доложить о нем генералу
Эртману или его супруге. К великому изумлению и
огорчению Феликса, этот господин вдруг ответил:
— Я сам генерал Эртман. Чем могу вам служить?
Пришлось приготовленное для госпожи Эртман
приветствие произнести в честь генерала. Но через
некоторое время Феликс познакомился и с самой баронессой.
Она приняла его дружески, была очень приветлива и по
просьбе гостя сыграла «Лунную сонату» Бетховена.
Старик генерал, появившийся затем в своем комендантском
сером сюртуке, имел вид самого счастливого человека:
его жена, которая давно уже не подходила к инструменту,
снова была за роялем.
На другой день Феликс опять посетил госпожу
Эртман. Он расспрашивал пианистку о ее дружбе с
Бетховеном, и Доротея, вспоминая молодость, неожиданно
поведала юноше о самых печальных днях.
— Когда у нас умер последний ребенок, Бетховен,
92

потрясенный, не приходил несколько дней. Потом он
пригласил меня к себе и, как только я вошла в комнату
и села рядом, заиграл. Обернувшись через некоторое
время и увидев, что я вытираю глаза, он мягко
дотронулся до моей руки и тихо сказал:
— Не будем говорить много. Вот уже больше часу
мы хорошо понимаем друг друга.
Когда я покидала Бетховена, мне показалось, что
музыка принесла облегчение.
С Карлом Моцартом Мендельсон также часто
виделся у Эртманов. Феликса очень привлекала
непосредственность и искренность Карла. Большую симпатию
вызывала беспредельная любовь скромного чиновника
к музыке отца и преклонение перед его памятью.
Ему первому композитор сыграл только что
законченную кантату-балладу «Вальпургиева ночь».
«Вальпургиевой ночью» называли в Германии ночь
на первое мая. По существующему поверью, вся
нечистая сила —колдуны и ведьмы — совершала в это
время шабаш на горе Брокен.
Один из исследователей немецкой старины нашел
историческое объяснение этому поверью. В языческие
времена ночь на первое мая отмечалась народными
праздниками в честь весеннего пробуждения природы. С
распространением христианства эти праздники были
осуждены как бесовские. Поэтому древнегреческим
язычникам и их жрецам пришлось весной удаляться в
пустынные, труднодоступные горы Гарца. Там они
молились и приносили жертву богу земли и неба. Но для
того, чтобы оградить себя от вооруженных
христианских проповедников, язычники надевали на некоторых
своих единоверцев страшные маски, надеясь отпугнуть
ими суеверных противников, и так совершали
богослужение.
93

На основе этого исследования Гёте создал балладу
«Первая Вальпургиева ночь», которая Феликсу очень
нравилась. «Разрешите выразить Вам свою
благодарность за божественный текст,— писал он поэту из
Швейцарии.— Когда старый друид приносит свою жертву и
все становится таким торжественным и неизмеримо
великим, то здесь уже не нужно сочинять музыку, она и
так ясна—все уже звучит само, и я уже давно напевал
эти строки, сам того не сознавая».
Вначале Феликс задумал написать по стихотворению
Гёте лишь небольшое произведение, которое можно
было бы исполнить на одном из музыкальных
воскресений, которые собиралась устраивать Фанни. Узнав
об этом, Феликс послал ей шутливо-серьезное письмо:
«Я даже не могу выразить, дорогая Фанни, как мне
понравился план музыкальных воскресений. Это
блестящая идея, и я прошу тебя, ради бога, не допусти, чтобы
она опять была предана забвению, а поручи твоему
путешествующему брату написать для вас что-нибудь
новое. Он охотно это сделает, так как он очень рад за тебя
и за твою идею... Ты должна посоветоваться со своими
приближенными, что они хотели бы услышать (о
Фанни, у народа есть свои права!). Я полагаю, что было бы
очень хорошо преподносить им иногда что-нибудь
легкое, подходящее, приятное, например «Литании»
Себастьяна Баха; но по-серьезному, я думаю, например,
«Пастуха Израиля» или «Dixit dominus» 1 Генделя или что-
нибудь подобное.
А ты не сыграешь пока что-нибудь людям? Я думаю,
что это не повредит ни тебе, ни им. Они должны
отдохнуть, а ты — поупражняться на рояле, тогда это был бы
1 «Литании» Баха и «Dixit domjnus» Генделя — католические
молитвы.
94

вокально-инструментальный концерт. Я же хотел бы
послушать и после этого сделать тебе комплимент. Будь
мудрой и мягкой и не придирайся к голосам народа.
Не сердись, если плохо звучит, говори поменьше об
этом; не остерегайся Генделя... Наконец, сделай так,
чтобы певцы не скучали, и это самое главное-
Твой, любящий тебя Полоний».
Постепенно новая кантата «Вальпургиева ночь»
разрасталась. Работа над ней доставляла Феликсу
большое удовольствие.
Кантата начиналась увертюрой, в стремительном
движении которой будто слышались взволнованные
голоса приближающейся весны. Затем певец,
исполняющий партию языческого жреца — друида, торжественно
провозглашал:
Примчался май!
Хор язычников, со светлой мечтательной темой,
подхватывал его слова:
Примчался май:
Повсюду рай,
Свободен лес от снега.
Растаял лед—
И все поет
Весну, любовь и негу.
Но до сих пор
Вершины гор
В снегу: туда спешите!
Свершите праотцев обряд,
И духом воспарите!..
Однако христиане угрожают язычникам смертью за
совершение обряда, и тогда язычники решают запугать
их:
Вам же, мрачным христианам,
Сеть расставим мы обманом;
95

Адом, выдуманным вами,
Напугаем вас мы сами.
Выйдем с вилами, с цепами
И с блестящими огнями;
Ночью грянут наши крики
Там под дикими горами!
Птицы леса, филин дикий
Наш поддержит шум великий!
Возникает страшное шествие. Тишина гор
нарушается угрожающими криками, и в сердце христиан
проникает зловещий ужас:
Помоги, товарищ брани!
Хор чудовищных созданий
К нам несется разъяренный;
Мчатся в пламени великом
К нам мужчины с волчьим ликом,
Мчатся женщины-драконы.
Все страшнее и страшнее
Грозной, дикою толпою
Вслед за ним, за сатаною!
Помогите! Потрясает
Вопль их землю! Ад зияет!
Теперь язычники уже далеко. В светлом гимне
прославляют они порыв души, стремящейся к свободе и
готовой к подвигу:
Мы чисты верною душой,
Как чист огонь под дымом!
Обряд исчезнет, свет же твой
Пребудет невредимым! 1
Музыка кантаты-баллады очаровывала светлой,
вдохновенной поэзией, разнообразием красок, яркостью
и причудливостью фантастических сцен и вскоре
приобрела у слушателей большую популярность2.
1 Перевод Н. Холодковского.
2 В 1842 г. был создан второй, окончательный вариант этого
произведения.

ГЛАЗАМИ ХУДОЖНИКА И МУЗЫКАНТА
Из Италии композитор увозил еще одно
произведение, в котором красноречивее, чем он мог выразить
словами, описывал и сказочную Венецию, и величавый
Рим, и необыкновенную, чарующую природу. Все эти
впечатления и то постоянное ощущение бодрости и
счастья, которое Феликс неизменно испытывал во
время путешествия по стране, вылились в
неудержимом, бурном потоке «Итальянской симфонии». «...Это —
самая веселая вещь, которую я когда-либо сочинял, —
говорил о ней композитор. — Особенно последняя
часть».
97

Главная тема симфонии врывается сразу, легкая и
трепетная, в нежном пении скрипок:
[Allegro vivace 1
Она поднимается с каждым новым мотивом все
выше и выше, ширится и крепнет, повторяется снова и
снова, как бесконечно счастливое признание: «Это —
Италия! То, что представлялось мне величайшей
радостью в жизни с тех пор, как я научился думать...» Да,
в этом нежном пении скрипок, в теплых фразах гобоев
и флейт слышится искренний монолог:
— Вот какой я увидел Италию, вот что я пережил
в ней, и я должен рассказать об этом.
Прежде всего вспоминается, конечно, Венеция,
прогулка по каналу, пение гондольеров, огни на воде,
веселая ночь. Тихонько, издалека появляется баркарола:
Ю f Allegro vivace ]
ш
98

Она исполняется дуэтом кларнетов и воспроизводит
пение гондольеров, а когда возвращается первая тема,
кажется, что радостное признание «Я счастлив,
счастлив» повторяется снова.
Но что это за легкий фантастический марш? Что это
за шествие там вдали? С каждой минутой оно
становится все ближе. Может быть, это причудливая шеренга
пульчинелл торжественно движется, звеня бубенцами,
приплясывая и подпрыгивая? Они сопровождают своего
короля, а тот со скипетром в руках важно сидит на
троне, его корона блестит и переливается разноцветными
огнями. Может быть, это веселое карнавальное
шествие? Оно все приближается, в нем затерялся и сам
герой. Вот как будто появилось и его сияющее,
растерянное лицо, а потом снова скрылось в толпе. Все шумит,
веселится и радуется.
Неожиданно в беззаботную прежде мелодию
проникают интонации печали. Уже и прежде что-то грустное
норой нарушало радостную беспечность, но лишь на
короткий миг. Теперь же тревога захватывает надолго. И
тогда на память приходят строчки писем: «,..со мной нет
никого, с кем бы я мог поделиться своей радостью». И
все же эти мысли преодолеваются.
«Как хорошо, что я в Италии, как неповторимо
хорошо!» — снова слышится в ликующих, торжественных
звуках оркестра. И опять возникает образ Венеции,
вспоминаются причудливые карнавальные маски. В
стремительном вихре проносятся темы баркаролы,
фантастического марша, и торжественные аккорды
заканчивают первую часть.
Вторая часть открывается скорбным речитативом,
в нем угадывается начало рассказа о чем-то серьезном.
И действительно, последующее изложение приковывает
внимание возвышенностью и трепетом. Кажется, что ве-
99

личавая лирическая тема, передающаяся от гобоев к
скрипкам, рождена тем настроением, которое возникает
от созерцания вдохновенной красоты:
[Andante con moto]
sempre stacc
Она навевает серьезные размышления, окрыляет
душу восторженным преклонением перед неувядаемым
гением Человека. «Если Венеция со своим прошлым
показалась мне надгробным камнем... то прошлое Рима
представляется мне Историей. Памятники ее
возвышают, делают серьезней и придают силы. Возникает
радостное чувство от того, что люди могут оставить после
себя что-то, способное вдохновлять поколения спустя
тысячу лет».
«Возникает радостное чувство...» Так вот почему
спокойная величавость философских размышлений
сменяется лирической просветленностью. Но вскоре и она
нарушается. Вечным, тревожным вопросом врываются
скорбные фразы вступления:
— Ведь и то, что происходит со мной, станет
историей. Оставлю ли я в ней след, будет ли волновать моя
музыка еще долго,' будет ли она приносить людям
радость?— Снова и снова возвращается беспокойный
вопрос, прежнее созерцательное настроение уступает
место тихо грусти. Однако рядом с великими
творениями, как писал композитор, «кажешься себе очень ма-
100

леньким и делаешься скромным». Поэтому свет и покой
в конце концов побеждают, и даже все повторяющийся
вопрос уже не вызывает прежней боли. Трепетная,
возвышенная мелодия начала второй части появляется и
постепенно гаснет.
Новая страничка. Это страничка нежных
воспоминаний, сосредоточенности в самом себе. Третья часть
симфонии— менуэт — близка песням его родины:
Con moto tnode rat о
Он заставляет забыть Италию с ее шумными
карнавалами, прекрасными дворцами и ласковым морем. Его
мелодия изменяется, развиваясь, и порой будто
возникают картины леса: послышатся трубные возгласы
охоты, зазвучит робкая трель какой-то птички. И снова
светло и плавно льется главная мелодия всей части.
— Милая родина, она ждет меня, и я скоро вернусь...
Четвертая часть. Все вовлечено в радостный
хоровод. Мелодия стремительно кружится и взлетает в
легком танце, звенит бубенчиками сальтарелло:
leggier о
101

Сальтарелло, именем народного итальянского танца,
названа эта часть, написанная некоторое время спустя
после итальянского путешествия 1. Может быть, в ней
запечатлелось воспоминание о том чудесном вечере,
который Мендельсон провел когда-то у Берне, и о
вдохновенном исполнении сальтарелло немолодым уже
хозяином и его юной дочерью?
Как и принято у народных исполнителей, мужчина,
танцуя, аккомпанировал себе на гитаре, а девушка била
в бубен. Они легко подпрыгивали и поворачивались то
на одной, то на другой ноге, и их фигуры быстро
мелькали в разных концах зала.
Эта картина нарисована композитором
стремительной мелодией. Она изредка исчезает, вытесняемая
другими темами, но вскоре появляется снова, такая же
легкая и неутомимая, как и танцующая пара в тот вечер.
Веселье нарастает и ширится, на миг оно
заслоняется вдруг появившимися откуда-то грустными
мыслями:
— Я уезжаю и, может быть, больше никогда не
увижу всего этого.
Но затем главная мелодия налетает снова, сметает в
своем потоке все грустное, кружится, кружится на
одном месте и неожиданно обрывается, как будто не в
силах ступить уже ни одного шага.
Воспоминание о путешествии в Швейцарию, которое
Феликс совершил еще мальчиком вместе с родителями,
оставалось одним из самых радостных впечатлений его
детства. И он решил вновь посетить эту страну. Теперь,
увидев «уступы Альп, окутанные облаками, из которых
торчали там и сям белые снежные глыбы и черные вы-
1 «Итальянская симфония» была закончена в 1833 году.
102

ступы скал, окружающих озеро, а внизу цветущие де»-
ревья и дома селений», он испытал еще раз то замираю-
шее чувство удивления, которое помнил с детского
возраста. «Вы хотели меня убедить, что формы гор
преувеличены моим воображением,— писал он
родителям,— но вчера при закате солнца я прогуливался взад
и вперед перед моим домом, и каждый раз, когда
повертывался к Альпам, очертания их контуров все более
и более росли в моих глазах...»
Красоты природы делали Феликса совершенно
счастливым.
Однажды он вместе с другими путешественниками
отправился в горы. Два часа взбирались они вверх.
Приходилось то переходить ручьи и потоки, то идти по
снежному полю. Вокруг не было ни единого следа
человеческой жизни, и порой только слышался грохот
падающих с Юнгфрау льдин.
Вдруг эта местность молчания миновала. Пройдя
маленькое возвышение, покрытое дерном, они очутились
в кругу весело разговаривавших и смеявшихся людей,
одетых в парадную одежду. Мужчины собрались у
столов, уставленных едой и вином, и бутылки переходили
из рук в руки. Феликса также пригласили к столу, и он
разделил свои дорожные запасы между тремя
мальчуганами. Затем кто-то запел песню, и все
присутствующие подхватили ее.
Феликсу было так хорошо с этими людьми, что он
оставался в горах до самого вечера, а вернувшись в
гостиницу, немедленно описал понравившуюся ему
прогулку в письме к родителям.
Все его послания домой были такими веселыми, что
в одном из них Феликс счел необходимым добавить:
«Молю вас небом простить меня за это письмо,
шаловливо написанное. Из него вы, конечно, увидите, что уже
103

целую неделю я не ношу галстука. Тем не менее я
хотел вам еще раз сказать, каким счастливым чувствую я
себя эти несколько дней в горах и как нетерпеливо
вместе с тем желал бы вас скорее видеть».
5 сентября путешествие пешком было окончено, и
Швейцария, «с ее голубыми горами... с ее бурями и
ураганами», которые пришлось однажды пережить Феликсу
во время подъема на высоту около двух с половиной
тысяч метров над уровнем моря, осталась позади.
Композитор нанял лодочника, переправился через Рейн и
оказался в Баварии. Его путь лежал в Мюнхен.
«Странник, измученный и промокший, с вами прощается, —
писал он,— и теперь уже за перо к вам возьмется
горожанин — с визитными карточками, чистой сорочкой и
фраком...» „>^
Мюнхенское интендантство заказало композитору
оперу. Мендельсон мечтал о таком заказе уже давно и
поэтому ехал в столицу Баварии с особой радостью.
Однако либретто предложенного произведения не
удовлетворяло его.
Зато в Мюнхене ему удалось организовать
симфонический концерт из собственных сочинений: Первая
симфония до минор, увертюра «Сон в летнюю ночь» и только
что законченный фортепианный концерт соль минор.
Все части нового произведения (переходящие без
перерыва одна в другую) были проникнуты юношески
непосредственной радостью, переполнявшей молодого
композитора в дни путешествия.
Блестящая виртуозная первая часть сменялась
мелодией второй части, напоминавшей по своему складу
мужскую хоровую песню. Постепенно оплетаясь
множеством украшений, она переходила в неудержимо
веселый галоп финала.
104

О своем пребывании в Мюнхене Феликс потом
говорил:
— Дни, проведенные в этом городе, уносились так
стремительно, что приходилось сомневаться, были ли
сни вообще.
Но все же Париж манил еще сильнее, и в середине
декабря 1831 года двадцатидвухлетний композитор уже
был в городе революции, романтических идей. Сюда
бежали все гонимые реакцией художники, здесь жили
теперь Адам Мицкевич, Генрих Гейне, незадолго до
Мендельсона сюда приехал скромный, болезненно
застенчивый юноша Фридерик Шопен.
Оказавшись в Париже, Мендельсон с головой
окунулся в его бурную художественную жизнь. Он
посещал палаты депутатов, пэров, картинные галереи,
театры, панорамы, общества.
В опере сверкали «звезды» — Малибран, Лаблаш,
Рубини. В драматическом театре Комеди франсез
публику пленяла актриса Марс, голос которой доводил
Феликса до слез. Беспредельный восторг вызывало в нем
искусство танцовщицы Тальони. «Тальони... вместе с
Марс олицетворяют две грации (если мне доведется
встретить на своем пути третью, я обязательно женюсь
на ней)»,— шутил композитор в письме к Фанни.
Некоторое время ему казалось даже, что он нашел третью
грацию в лице хорошенькой актрисы Леонтины Фай.
Увлечение этой девушкой было столь сильным, что
Авраам просил друзей Феликса предупредить сына: если
он собирается сделать ответственный шаг в жизни,
пусть сначала хорошенько подумает и проверит себя.
Однако разнообразие художественной жизни города
ьскоре отвлекло юношу. Дни пролетали с
головокружительной быстротой, и через месяц Феликс уже
признавался в любви... к столице Франции: «Лишь теперь я
105

начинаю здесь осваиваться и узнавать Париж. Это,
конечно, самое беспорядочное и веселое место, которое
только можно себе представить», — писал он, а в
другом послании добавлял: «Я живу, наслаждаясь».
По вечерам он охотнее всего ходил в маленькие
театры. Мендельсону не нравилось только, что во всех
пьесах обязательно в том или ином виде проступали
политические проблемы, так как считал, что искусство
и политика не должны соприкасаться друг с другом. Он
не понял волновавших парижан революционных
проблем, ядовито высмеивал их увлечение идеями
Сен-Симона. Одна из сильнейших сторон французского
искусства— его злободневность, связь с общественной
жизнью — осталась ему чуждой.
В небольшом парижском театре «Жимназ» давали
маленькие водевили, где каждая сценка заканчивалась
веселыми куплетами. Обращаясь к событиям дня,
артисты преподносили их так легко и пересыпали
столькими остроумными шутками, что невольно хотелось
смеяться и аплодировать вместе со всеми. Феликсу
казалось, что именно этот театр с наибольшей яркостью
отражает характер французов, и предпочитал его
многим другим.
Музыканты, жившие в Париже, приняли Феликса
очень тепло. Выдающийся дирижер Франсуа Габенек
ьзялся исполнить несколько его произведений, и
композитор с гордостью писал: «...всемогущий Габенек—мой
истинный друг».
19 февраля французы услышали увертюру «Сон в
летнюю ночь», а 18 марта Мендельсон с большим успехом
сыграл с Габенеком Четвертый концерт Бетховена.
Мастерство оркестра, которым руководил прославленный
дирижер, произвело на Феликса большое впечатление.
— Оркестр играл так слитно, как будто состоял не
106

из отдельных музыкантов, а представлял собой единое
целое, — рассказывал он потом. Ему также очень
нравилось, что концерты консерватории происходили по
воскресеньям в два часа и публика в течение целого дня
сохраняла впечатление от музыки.
Ансамбль, руководимый замечательным скрипачом
Байо, исполнил октет Мендельсона, и его автору
показалось, что на свете нет больше музыкантов, которые
могли бы так сыграть это произведение.
Французские издатели приобрели у композитора
несколько вещей: струнный квартет, струнный квинтет, и
Феликс признавался:
— Я радуюсь дружескому приему, который устроили
мне здешние музыканты.
В Париже он встретил друга детства Фердинанда
Гиллера, познакомился с Шопеном и Листом. Шопен в
то время собирался дать свой первый сольный концерт.
Чтобы привлечь к нему внимание публики, известный
пианист и композитор Калькбреннер сочинил полонез
для шести фортепиано, который должен был прозвучать
ь самом начале. Мендельсон вместе с другими
музыкантами принял участие в его исполнении.
Кроме музыки и театра юношу интересовала также
живопись. До обеда он почти каждый день посещал
Лувр или какой-либо художественный салон, а после
трех любил гулять в окрестностях Тюнльри.
Однако все привлекательные черты столицы
Франции не смогли заслонить от композитора теневые
стороны ее музыкальной жизни: комическая опера влачила
жалкое существование; оперы Глюка шли с
сокращениями...
В Париже Феликсу пришлось пережить много
тяжелого. Здесь он узнал о смерти друга детства скрипача
Эдуарда Рица, здесь его настигло известие о смерти
107

Гёте. «Как изменилась теперь наша страна!—писал
Феликс домой.— Это одно из тех известий... которое у
меня всегда будет всплывать при воспоминании о
Париже и впечатление от которого... никогда не
изгладится».
Эпидемия холеры, пришедшей в Париж ранней
весной, коснулась и Феликса, и он был рад в конце концов
покинуть столицу Франции. Все в этом городе
отвлекало Мендельсона от сочинения. Поэтому композитор
увозил отсюда немного новых произведений; в основном
это были доработки старого: кантата-баллада
«Вальпургиева ночь», первая тетрадь «Песен без слов»,
увертюра «Гебриды».
Перед отъездом Феликса в его длительное
заграничное путешествие Авраам зашел в комнату сына, чтобы
поговорить с ним о главной цели поездки.
— Ты должен,— сказал он,— познакомить мир со
своей музыкой и выбрать страну, где тебе в дальнейшем
хотелось бы жить и работать.
Теперь, когда путешествие близилось к концу,
Феликс мог сообщить отцу, что его наказ выполнен. Он
понял, что может жить и творить только в одной
стране — в Германии.
Но прежде чем окончательно возвратиться домой,
Феликс хотел еще раз побывать в Лондоне, куда его
приглашала Лондонская филармония для исполнения
новых произведений.
Мендельсон приехал в Лондон 23 апреля 1832 года,
и встреча с Клингеманом и Мошелесом наполнила его
сердце огромной радостью. «Как мне все здесь мило,
как я рад встрече с друзьями!» — восклицал он в
одном из писем.
14 мая в зале филармонии была исполнена только
108

Что законченная увертюра «Гебриды». Успех, выпавший
на ее долю, а также успех нового фортепианного
концерта соль минор и си-минорного каприччио сделали
имя Мендельсона чрезвычайно популярным. «Гебриды»
были повторены в других концертах, исполнялась также
увертюра к «Сну в летнюю ночь». Феликс выступал в
качестве пианиста и играл на органе в костеле св.
Павла. Энтузиазм англичан по отношению к молодому
композитору был так велик, что стоило ему появиться в
концертном зале, как немедленно раздавались
восторженные возгласы: «Вот Мендельсон!» — и все начинали
хлопать. Юноша смущенно раскланивался, но едва шум
начинал стихать, кто-нибудь снова выкрикивал: «Да
здравствует Мендельсон!» — и все начиналось сначала.
В Лондоне была издана первая тетрадь «Песен без
слов» и увертюра «Сон в летнюю ночь».
Однако и здесь печальные известия продолжали
преследовать композитора. 15 мая 1832 года умер Цельтер.
«Сколько отняло у меня это жестокое время!» —
жаловался Феликс родителям.
В июле после двухгодичного отсутствия он
возвратился домой.

КОНТРАСТЫ j
Положение музыкальных дел в Берлине показалось
композитору очень жалким. «Жизнь города
остановилась в своем развитии и, следовательно, пошла назад,—
рассказывал он.— С музыкой обстоит очень плохо, люди
как-то еще больше засохли; лучшие умерли, другие,
подававшие надежды, превратились в счастливых мещан,
лишь иногда вспоминающих о своей юности».
Постепенно в семье Мендельсон возникла мысль о
том, что Феликс мог бы заменить Цельтера,
работавшего директором Академии пения. Композитор дал
согласие на выдвижение своей кандидатуры для участия
110

в выборах на эту должность. Однако его шансы с
самого начала были невелики. «Решающее слово имеют
здесь рутина... и посредственность...» — писала Лея
другу детства Феликса — скоипачу Фердинанду Давиду.
И действительно, на выборах, происшедших 22 января
1833 года, большинство голосов получил не Мендельсон,
а посредственный композитор Рунгенхаген. Важную
роль в этих обстоятельствах сыграл и тот факт, что
старые дамы, бывшие членами Академии пения, не
захотели иметь в качестве директора «еврейского
мальчишку».
Исход голосования явился для Феликса большим
ударом. Его антипатия к Берлину усилилась, а вся
семья Мендельсон заявила о своем выходе из академии.
Все же композитор дал в Берлине несколько концертов,
в которых с успехом выступал с малоизвестными
произведениями Бетховена и Баха, а также дирижировал
собственными сочинениями. «Всеобщая музыкальная
газета» отмечала, что Мендельсон проявил себя как
«выдающийся фортепианный виртуоз и искусный оркестровый
дирижер».
Признание берлинской публики несколько подняло
настроение юноши, к тому же жизнь в семье была, как
всегда, полна бесконечных радостей. Взаимная горячая
любовь, связывавшая родителей и детей, веселые
семейные праздники, дни рождений, отмечавшиеся
большими домашними спектаклями, не оставляли места для
плохого настроения и уныния.
Как и в прошлые годы, Феликс часто бывал у Девриен-
та. Он любил играть с его детьми, а если попадал к
обеду, то в ответ на приглашение охотно садился за стол.
— Кушать и спать я могу в любой момент,— шутил
он и просил положить себе кусочек любимого рисового
пудинга.
111

В 1832 году вышла замуж Ребекка.
Мужем ее стал Густав Петр Лежён Дирихле. Он
родился 13 февраля 1805 года в небольшом городке Дю-
рене; отец его был директором почты. Уже в раннем
детстве у мальчика проявились огромные способности
к математике. Все деньги, выделяемые ему родителями,
он тратил на покупку книг о математике, которые читал
в свободное время до тех пор, пока, как он говорил, все
не становилось ясным.
Родители уговаривали сына пойти по торговой
линии, но Густав проявил непреклонное желание стать
математиком. Двенадцати лет он покинул родной дом
и поступил в боннскую гимназию, а через два года пе^
ревелся в Кёльн, где занимался у Георга Симона Ома.
Мальчик также очень увлекался историей
французской революции и в конце концов стал одним из
замечательнейших ее знатоков. «Революционное движение
является символом всего самого передового»,—говорил он.
В мае 1822 года Густав, опять вопреки воле
родителей, поступил в высшую математическую школу в
Париже. Его жизнь в столице Франции была вначале
полна лишений, но вскоре юноша получил место
преподавателя в доме генерала Фуа и мог, уже не заботясь
о куске хлеба, все свободное время отдавать учебе.
Когда Дирихле исполнился двадцать один год, он
закончил свое образование. Работа, опубликованная им,
заслужила высокую оценку математиков того времени.
Выдающийся немецкий ученый Александр фон
Гумбольдт обещал юноше свою помощь, и Дирихле получил
место доцента в Бреслау *, а потом в Берлине. Тот же
Гумбольдт ввел юношу в дом Мендельсона, и Густав,
познакомившись с Бекки, полюбил ее.
1 Ныне Вроцлав (Польша).
112

Ему, как и Гензелю, долгое время пришлось
добиваться благосклонности родителей девушки, большого
труда стоило завоевать сердце и самой Бекки. Однако
его верная любовь, самоотверженность и чудесный
характер в конце концов покорили всех. Фанни и
Вильгельм очень симпатизировали Густаву, помогали ему
чем только могли. 5 ноября 1831 года он и Бекки были
помолвлены. \
В апреле 1833 года Мендельсон поехал в Лондон,
чтобы поздравить Мошелеса с рождением сына и
выступить в нескольких концертах. На этот раз Феликсу
посчастливилось найти в столице Англии авторскую
рукопись оратории Генделя «Израиль в Египте», и он
отправился с партитурой в Дюссельдорф. Здесь он должен
был продирижировать ораторией на музыкальном
празднике, которым получил предложение руководить.
V Нижнерейнские музыкальные праздники,
учрежденные в 1817 году, играли в жизни Дюссельдорфа и всех
ближайших городов очень важную роль. Произведения
Баха, Генделя и Бетховена, требующие большого
количества музыкантов, можно было услышать лишь на
таких специально организованных концертах, куда
публика и исполнители съезжались из многих городов.
Теперь Феликс руководил оркестром и хором,
которые состояли из четырехсот человек. Его день был
целиком посвящен репетициям. Авторитет руководителя
фестиваля был непререкаем. Особенно всех поражала
необъятная музыкальная память композитора. Так,
однажды, когда на репетиции не оказалось партитуры
оратории, Мендельсон продирижировал ею наизусть,
подпевая партии недостающих инструментов.
Авраам, который приехал в Дюссельдорф, чтобы
также принять участие в празднике, писал с удивлени-
5 А. Курцман

ем домой: «...Четыреста человек разного пола,
положения и возраста, спаянные воедино подобно снежному
кому, дают как ребят вести себя самому младшему из
них, человеку без звания и титулов».
За несколько дней до праздника пароходы, наемные
и частные экипажи, дилижансы и почтовые кареты
привозили из прилегающих районов все новых и новых
слушателей. Настроение гостей Дюссельдорфа было
приподнятым.
Наконец 26 мая состоялось открытие праздника.
Концертный зал, вмещавший более тысячи человек,
находился в большом тенистом саду, расположенном
недалеко от города. Весь путь к нему был украшен
светящимися фонариками. Несмотря на большие размеры
зала, билетов на всех желающих не хватило. Публика
толпилась в проходе, но тишина и внимание
сопровождали всю программу.
В первом отделении первого концерта была
исполнена «Пасторальная симфония» и увертюра «Леонора»
Бетховена.
Во время антракта, который длился три четверти
часа, все высыпали в сад, а когда оркестр в знак
окончания перерыва сыграл туш,— вновь устремились в зал.
Мендельсон поднялся на свое место и приготовился
продолжать концерт, но оркестр вдруг снова заиграл
туш, и на дирижера, под восторженные аплодисменты
публики, посыпалось множество цветов. Две девушки,
участницы хора, подошли к композитору и надели на
него лавровый венок.
Затем началось второе отделение, в котором была
исполнена оратория Генделя «Израть в Египте».
После концерта был устроен торжественный вечер.
Когда Феликс появился на нем, все очень обрадовались,
усадили его за рояль, и... полились упоительные вальсы
114

и бешеные галопы. К удивлению многих светских дам,
считавших Феликса слишком серьезным для обычных
развлечений, он с юношеской непосредственностью
принимал участие во всех танцах и затеях этого бала.
Еще два концерта, данных в следующие дни, также
прошли с огромным успехом. В последний день
праздника его организаторы преподнесли композитору
ценный подарок, а местные власти предложили руководить
всей музыкальной жизнью города. Ему назначался
оклад в 600 талеров и трехмесячный отпуск. Авраам
считал такой пост очень почетным для юноши, и Феликс
решил переехать в Дюссельдорф.
Эго был небольшой зажиточный городок,
живописно раскинувшийся на берегах Рейна. Многие улицы в
нем напоминали деревенские: при частых наводнениях
но ним приходилось пробираться с большим трудом.
В зимние дни, как только с наступлением сумерек
запирались городские ворота, он, подобно дерезне,
погружался в сон.
Однако Дюссельдорф двадцатичетырехлетнему
юноше понравился. «...Чудесное местечко,— писал он
друзьям,—город так очаровательно мал, что чувствуешь себя
будто в комнате, и все же ни в чем нет недостатка: здесь
есть опера, оркестр, общество любителей пения,
церковная музыка, публика и даже небольшая оппозиция
против меня, и все это так забавно!»
Феликс с энтузиазмом отнесся к порученному ему
делу и прежде всего предпринял путешествие по
городам Германии. Перерыв библиотеки Бонна, Кёльна и
Эберфельда, композитор привез в Дюссельдорф
огромное количество малоизвестных партитур старинной
хоровой музыки, и на его концертах зазвучали
произведения Палестрины, Орландо Лассо, Перголези.
Он отдавался общественным делам как раз столько,
5* 115

чтобы не тяготиться ими, и у него оставалось много
свободного времени. «Если у меня нет охоты заниматься
композицией, я дирижирую или изучаю что-нибудь, и
все идет отлично», — рассказывал Феликс друзьям.
В Дюссельдорфе Мендельсон встретился с поэтом
Карлом Иммерманом, который увлек юношу идеей
создания постоянно действующего театра. Композитор
и художник стали членами театрального акционерного
общества.
В декабре 1833 года после двадцати репетиций
Мендельсон продирижировал оперой Моцарта «Дон-Жуан».
Оппозиция некоторой части публики, которая была
недовольна повышенными ценами на билеты и
наименованием «Образцовый театр», решила организовать провал
этого спектакля. Солдаты, приведенные вечером в театр,
громко разговаривали и даже свистели во время
действия. И хотя Мендельсон смог довольно скоро обуздать
слушателей и добиться полного внимания, ни Иммер-
ман, ни Феликс не вышли на вызовы публики и
согласились повторить спектакль лишь после долгих уговоров
администрации.
— Но при малейшем шуме я прерву исполнителей,—
предупредил композитор перед началом следующего
спектакля и со страхом подошел к пульту.
Каково же было его удивление, когда в ответ на
появление дирижера раздалась буря аплодисментов!
«...Стали требовать туш,— рассказывал Феликс в
письме домой,— который пришлось трижды исполнить при
дьявольском возбуждении в зале. Затем наступила
мертвая тишина, каждый номер вызывал бурю
аплодисментов, короче говоря, публика стала столь внимательна,
сколь раньше была безумна.
...Особенно дорого мне, что певцы, которые, как я
слышал, сначала были настроены против «образцовых
116

спектаклей» и меня лично, теперь готовы за меня голову
положить и не могут дождаться момента, когда я снова
поставлю оперу».
После «Дон-Жуана» были исполнены трагедия Гйе
«Эгмонт» с музыкой Бетховена и опера «Водовоз». Это
произведение Керубини к тому времени совсем сошло
со сцены, и театральный комитет с большим опасением
дал согласие на его возобновление. Все еще хорошо
помнили скандал, разыгравшийся на «Дон-Жуане».
Артисты также очень волновались, но их волнение
только способствовало созданию верного настроения, «и
уже при втором музыкальном номере вся
дюссельдорфская оппозиция пришла в восторг, хлопала, кричала и
плакала... Для меня это был самый веселый вечер в
театре, так как я принимал в этом представлении участие
и как слушатель: смеялся, аплодировал, кричал «браво»
и при этом энергично дирижировал...
В антракте вся сцена была полна людьми, они
радовались и поздравляли певцов. Даже оркестр тарахтел
до одурения так, что я, несмотря на все увещевания и
угрозы, на протяжении всего спектакля не мог
заставить оркестрантов оторвать глаза от сцены и устремить
их в ноты».
Однако работа в театре требовала слишком много
сил и нервного напряжения.
— Я не могу ужиться со всеми этими актерскими
историями и постоянным стремлением к эффектам. К тому
же все это отрывает меня от моей главной работы,—
жаловался композитор.
В ноябре 1834 года он отказался от должности в
театре и передал свои полномочия брату Эдуарда Ри-
ца — Юлиусу Рицу. Обрадованный тем, что нашел
себе заместителя, Феликс повторял:
— Теперь я снова стал человеком!
117

Он оставил за собой право принимать участие в тех
спектаклях, которые будут ему наиболее по душе, но
Иммерман счел поступок Мендельсона изменой
благородному делу создания национального театра, и
отношения с ним были порваны навсегда.
В Дюссельдорфе композитор много сочинял. Он
написал несколько пьес для рояля (ми-бемоль-мажорное
рондо, ля-минорное каприччиозо, много «Песен без
слов»), романсы на стихи Иммермана, Гейне и Байрона,
которого перевел сам. Неувядаемым цветком этого
букета оказался романс «На крыльях песни» на текст
Гейне.
Его мелодия, напоминающая баркаролу, бесконечно
широкая, мечтательная и спокойная, лилась на фоне
мерно журчащего сопровождения фортепиано:
^ Andante t ran quill о
Д«- тя, на крыль-
вдаль ум-чим,ся сто. бой. Вдаль,вдо-лы Ган« га# чу.
.дсс. ней нет вми.ре стра_ ны и. ной.
Там в лунных лучах золотится
Багряно-цветной сад;
О милой своей сестрице
В кем лотосы грустят.
Там звездам кивают с лаской
Фиалки во мраке ночном,
118

А розы душистой сказкой
Друг друга тешат тайком '.
Это была чисто романтическая тема — тема мечты о
далекой стране, где в душах людей живет счастье.
14 ноября 1833 года Мендельсон завершил работу
над увертюрой «Сказка о прекрасной Мелузи'не». Он
задумал написать ее после того, как услышал в
Берлине оперу Конрадина Крейцера «Мелузина». Опера
Феликсу не понравилась, но народная сказка, легшая в
основу сюжета, захватила его воображение.
...Однажды рыцарь Лузиньян встретил в лесу у
источника трех девушек. Младшая, Мелузина, покорила
его своей красотой. В ответ на признание рыцаря в
пылкой любви Мелузина согласилась соединиться с ним
узами брака, но потребовала, чтобы в определенные дни
года он оставлял ее одну. Однако Лузиньян нарушил
клятву и увидел, что Мелузина —
полуженщина-полурыба.
Дочь феи и албанского короля, Мелузина отомстила
отцу за нарушение клятвы, данной матери, и за это
каждую субботу обречена была превращаться в
русалку. Ее жизнь среди людей могла длиться до тех пор,
пока тайна не будет раскрыта. Теперь же счастье
супругов было разрушено, и Мелузина навсегда покинула
замок своего мужа.
Композитор говорил, что не стремился передать в
музыке последовательный ход событий. «С обычной для
Мендельсона поэтичностью, — писал потом и Шуман,—
рисует он здесь лишь характеры мужчины и женщины,
гордого рыцарственного Лузиньяна и обаятельной,
готовой на жертвы Мелузины...»
1 Перевод А. М^шниковой.
119

Однако нарушающее классические закономерности
строение увертюры было обусловлено стремлением
отразить как раз сюжетную линию сказки.
Ее действие начинается в лесу у ручья, и увертюра
тоже открывается светлой картиной природы. Среди
уже довольно большого количества музыкальных
пейзажей, рисующих манящие дали водных просторов,
композитор создал здесь совсем новое полотно, в котором
нет ничего от безбрежной величавости морской стихии.
Когда возникают журчащие пассажи кларнетов и флейт
и когда они сливаются с незатейливой мелодией, в
которой будто угадывается песня русалок, видишь именно
весело бегущую речку, озаренную лучами призрачного
лунного света:
15 Ш&ек* cg
Спокойная тема деревянных духовых инструментов
неожиданно прерывается напряженными фразами
скрипок. Они воспринимаются как предсказание неизбежных
трагических событий.
120

Появляется драматический марш, рисующий образ
отважного, мужественного рыцаря. Мелузина покорена.
Скрипки нежно поют ее изящную, мечтательную
мелодию, полную упоения, радости:
Allegro con moto
M*wrT n *" ** " г i 1 и prp=t
dolce
Г Г
1 '
I M f "" * ' ' ) ' ' ' —F=1
Г Г I f Г ^^'^ - I1
Счастье преображает и Лузиньяна. Окрашенная в
светлые мажорные тона, его тема звучит торжественно-
победно.
И снова в прозрачных, высоких арпеджио
деревянных и скрипок журчит и плещется волна, рождая свою
безмятежную песенку. Но этот мир обманчив. Светлый
хоровод вытесняется вскоре тоскливой мелодией
страдания. Тайна Мелузины раскрыта. Смятением искажается
теперь марш Лузиньяна. Отчаянием полны
взволнованные реплики Мелузины. Пение русалок повторяется все
более призывно, и музыка волн смешивается с
возгласами жалоб.
Пылкое раскаяние и беспредельная мольба слышатся
во фразах мелодии Лузиньяна. Но напрасно.
Мелузина все дальше, дальше... вот исчезла совсем. Лишь по-
прежнему спокойно плещутся волны. И только, как да-
121

лекий стон, Доносит флейта неузнаваемо печальный
отголосок когда-то светлой темы Мелузины.
В Дюссельдорфе Мендельсон снимал две комнаты
в доме художника Вильгельма Шадова К Друзья
Вильгельма вскоре стали его частыми гостями. Феликс
близко сошелся с художниками Бендеманом, Гильде-
брантом и Ширмером. У него оставалось время для
серьезного занятия рисованием, и он стал брать у Шир-
мера уроки акварельного рисунка.
Как и в юности, Феликс продолжал уделять время
спорту. Он плавал, ездил верхом, бродил в окрестностях
города. Композитор охотно принимал участие в
различных увеселениях и приобрел много друзей. Особенно
теплые отношения установились у него с семьей Ворин-
ген. Фердинанд Воринген обладал красивым тенором и
выступал в качестве солиста на музыкальных
празднествах. Его сестры Элиза и Роза также очень любили
музыку, и Феликс посвятил девушкам несколько «Песен
без слов».
Этот жанр камерной фортепианной музыки
композитор особенно любил. Он сочинял песни, которые то
имитировали звучание дуэта или хора, то были построены
на сольной одноголосной мелодии. Иногда Мендельсон
давал маленьким зарисовкам названия, например
«Охотничья песня». Воспоминания о пребывании в
Италии оживали в «Песнях венецианского гондольера».
Когда «Песен без слов» набралось уже довольно много,
композитор говорил, что пришло время оставить этот
жанр. Однако потом появлялись новые миниатюры, пре-
1 Вилыельм Шадов (1789—1862) — сын художника и
скульптора, директора Академии художеств в Берлине Иоганна Готфри-
да Шадова (1764—1850).
122

восходившие по своему совершенству все предыдущие.
Неиз?ленными в репертуаре пианистов стали светлая
«Песня за прялкой», в которой беззаботная мелодия
звучит на фоне стремительно кружащихся пассажей,
имитирующих движение веретена, ласковая,
мечтательная «Колыбельная», драматический «Похоронный
марш», «Народная песня», основанная на простой,
народного склада мелодии, постепенно превращающейся в
торжественный гимн.
Весной 1834 года Феликс в качестве гостя прибыл на
музыкальный праздник в Аахен. Здесь он встретился
с Шопеном и Гиллером, и молодые люди много
музицировали. Пианистические успехи Шопена поразили
Мендельсона. «Шопен — первый из всех пианистов, —
восторженно писал он родителям.— Он вводит такие же
новшества, как Паганини на своей скрипке, и творит
такие чудеса, которые даже невозможно себе
представить».
По окончании праздника все трое отправились в
Дюссельдорф. Весь день молодые люди провели за
инструментом. Они играли и спорили, спорили и играли.
Фридерик показывал друзьям свой фортепианный
концерт, этюды, которые, по выражению Мендельсона,
исполнял «в молниеносном темпе». А Феликс спрашивал
мнение Шопинетто (как он ласково называл Фридери-
ка) о своей последней работе дюссельдорфского
периода — оратории «Павел».
Несмотря на искреннее восхищение игрой Шопена,
которого юноша считал «совершенным виртуозом», он
не мог согласиться с новой свободной манерой
исполнения rubato, которую вводил польский пианист.
Фердинанд поддерживал Фридерика, и это вызывало споры.
Затем Мендельсон проводил друзей до Кёльна. Здесь
они, осмотрев славящийся своей необычайной красотой
123

старинный собор, разъехались, надеясь вскоре снова
увидеться.
Концерты в Дюссельдорфе приобретали все больший
размах. Жители города оценили заслуги музыкального
директора и полюбили его. День рождения Феликса —
3 февраля 1834 года — они сделали общегородским
праздником. Утром Мендельсона приветствовал военный
оркестр, а вечером был устроен бал, и
двадцатипятилетний композитор с упоением танцевал на нем до
половины третьего ночи.
Несмотря на все творческие радости, которые
Мендельсон испытал в Дюссельдорфе, он хорошо понимал,
что музыкальная и духовная жизнь этого города узка
и ограниченна. «Только что вернулся с репетиции
«Эгмонта»,— рассказывал он в одном из писем,— где я
впервые в жизни разорвал на части партитуру, выйдя
из себя из-за дураков-музыкантов, которых я буквально
подкармливаю тактом в 6/в и которым теАм не менее
подавай и подавай соску. К тому же они любят
подраться в оркестре, ну. а в моем присутствии они этого
не могут себе позволить. Потому-то временами и
необходимо разыграть эдакую бешеную сцену». Во второй
год пребывания в Дюссельдорфе у композитора стали
все чаще и чаще прорываться жалобы. «Никогда еще я
не был так одинок, по крайней мере духовно или
музыкально, как в эту зиму...— писал он Клингеману.—
Часто ни с кем так много не разговариваю, как со своей
лошадью».
В начале 1835 года Мендельсон получил
предложение руководить знаменитой концертной организацией
города Лейпцига — Гевандхауз. Эта организация
существовала уже более шестидесяти лет, и ее работа была
хорошо налажена.
Лейпциг — центр торговли и книгоиздательства—был
124

одним из самых больших городов Германии. Старинный
университет делал интересной его культурную жизнь.
Кроме того, история города была неразрывна связана с
именем Баха, который провел в нем все последние годы
жизни.
Очень радовало семью Мендельсон и то, что
Лейпциг находился гораздо ближе к Берлину, чем
Дюссельдорф, и, следовательно, Феликс мог чаще бывать дома.
Композитор принял предложение, поставив условие,
чтобы не пострадал никто из старых руководителей
организации и чтобы его оклад был тот же, что и в
Дюссельдорфе. Однако оплата работы Мендельсона
оказалась в Лейпциге более высокой. Он получил 1000
талеров и ежегодный отпуск в шесть месяцев.

СРЕДИ НОВЫХ ДРУЗЕЙ
30 августа 1835 года композитор прибыл вместе с
Ребеккой в Лейпциг и вначале поселился у своего друга
Франца Хаузера, а затем сиял небольшую квартиру в
доме, который, как и их берлинский, был расположен в
саду.
^ Мендельсон гут же приступил к репетициям, и
местные музыканты сразу оценили его серьезность и
беспредельную преданность делу. В отличие от прежнего
дирижера, который поручал разучивание нового
произведения своему помощнику-капельмейстеру, Феликс
проводил все репетиции сам. Он поразил музыкантов и тем,
126

что руководил оркестром с помощью специальной
палочки и стоял, повернувшись к публике спиной.
Дирижируя, Феликс очень увлекался. Его глаза
горели, зажигая исполнителей; он производил
неописуемое, электризующее воздействие на всех участников
игры. Отказываясь от есяких внешних эффектов,
Мендельсон умел почти незаметным, но очень
красноречивым жестом сообщить нужное настроение или поправить
небольшую ошибку. Если какое-либо место не
удавалось, композитор останавливал музыкантов и, пытаясь
смягчить замечание шуткой, просил данный эпизод
повторить. Но если ему казалось, что тот или иной
исполнитель относится к делу без должного внимания и
серьезности, он гневно обрушивался на виновного. ^
Одну из первых репетиций Феликса посетил живший
в этом городе композитор Роберт Шуман. Он был
моложе Мендельсона на год, но если двадцатишестилетний
Феликс, объездивший многие страны, был уже овеянным
славой мастером, то Шуман, несмотря на то, что он
создал такие замечательные фортепианные произведения,
как токката, «Карнавал», < Симфонические этюды», две
сонаты, был известен скорее как редактор недавно
основанной им «Новой музыкальной газеты» (в ней Шуман
со всем пылом юности обрушивался на музыкальных
филистеров, пропагандируя великие творения Бетховена
и Баха).
Молодые композиторы вскоре подружились. Шумана
покорила в Мендельсоне простота и живость характера,,
огромная память, позволявшая Феликсу цитировать
наизусть произведения художественной и музыкальной
литературы. «Это незабываемая личность» — таково его
первое впечатление, не изменившееся и в дальнейшем.
Мендельсону очень нравился весь облик Шумана —
«тихого», замкнутого, серьезною музыканта. В его про-
127

изведениях он находил чистую поэзию, мир образов
которой был ему чрезвычайно близок. «Я никогда не
смогу изменить своей сердечной привязанности к Вам, и у
меня нет слов, чтобы передать Вам, с каким участием
я переживаю все, что касается Вас в этом мире и в
музыке...»— писал Феликс Роберту.
Друзья почти ежедневно встречались в одном и том
же ресторане на Флейгерштрассе, где за обеденным
столом оживленно обменивались планами,
рассказывали друг другу о своем детстве. «Я совершенно точно
знаю... что мог бы еще годами учиться у него»,— писал
Шуман своей невесте Кларе Вик. И затем грустно
добавлял: «Если бы я рос в таких же условиях, как и он,
и с детских лет был отдан музыке, я бы превзошел
его...»
«Судьба уже при рождении наградила Феликса
настоящим именем. Он действительно счастливейший
человек»,— думал Роберт К
Характеры обоих юношей и их творческие
склонности были совершенно разными, но они как бы
дополняли друг друга. Роберт, пылкий и нежный мечтатель,
находился в постоянной борьбе и с беспрестанно
встававшими на пути жизненными препятствиями и с
собственным гением. А уравновешенный характер
Мендельсона и стремление композитора к
гармонически-прекрасному в искусстве давали Роберту повод сравнивать его
с Моцартом.
Друзья часто музицировали. Разбирая незнакомое
произведение, Феликс не только мгновенно схватывал
все его детали, но и замечательно передавал на
фортепиано эффекты звучания того или иного инструмента,
1 Шуман имеет здесь в виду значение имени Феликс —
счастливый.
128

и когда Шуман удивлялся тому, как мастерски
Мендельсон читает с листа симфонические партитуры, Феликс,
смеясь, говорил:
— Насколько хватает моих глаз, настолько хватает
и моих рук.
4 октября 1835 года состоялся первый концерт, на
котором Мендельсон продирижировал своей увертюрой
«Морская тишь и счастливое плавание» и Четвертой
симфонией Бетховена.
Все музыканты и любители музыки ждали этого дня
с нетерпением. «Кроме самого концерта,— писал потом
Шуман,— я не знаю ничего более прекрасного, чем час
до его начала, когда тихонько напеваешь какие-то
мелодии, ходишь очень осторожно, на цыпочках взад и
вперед, исполняешь целые увертюры на оконных
стеклах... Но вот бьет три четверти, и, наконец, мы с Фло-
рестаном поднимаемся по блестящим ступеням наверх.
«Себ *,— сказал он,— много радости жду я от
сегодняшнего вечера: во-первых, сама музыка, которой так
жаждешь после засушливого лета, затем Ф. Миритис2, в
первый раз выступающий со своим оркестром...»
Наконец Шуман в зале. Он с негодованием взирает
на ту часть публики, которая, по его мнению, не
испытывает священного трепета, каким полон он сам.
Однако внезапно воцарившаяся тишина прервала наблюде-
1 Некоторые свои музыкально-критические статьи Шуман
подписывал псевдонимом Флорестан или Эвсебий (Себ). Эти
нарисованные его воображением образы двух юных музыкантов — пылкого,
страстного и нежного, мечтательного — олицетворяли две стороны
его души.
2 Таким вымышленным именем Шуман называл в своих статьях
Мендельсона.
129

Нпй композитора. На эстраде появился Мендельсон, и
Шуман ощутил, как «сотни сердец полетели ему на-_
дггррчу г пррт^го же мгновения».
Увертюра «Морская тишь и счастливое плавание»
была написана композитором еще в 1828 году 1.
Толчком к ее созданию послужило, быть может, пребывание
пятнадцатилетнего Феликса в небольшом курортном
местечке Доберан, расположенном на берегу
Балтийского моря. Первое впечатление от него запомнилось
будущему композитору на всю жизнь. «Иногда оно
спокойно, как зеркало, без волн, прибоя или шума...—
рассказывал мальчик в одном из писем,— иногда оно такое
бурное и ужасное, что я не осмеливаюсь войти в него».
Картину «спокойного, как зеркало» моря композитор
создал во вступлении к увертюре, которое озаглавил
«Морская тишь», и вначале хотел даже предпослать
ему стихотворение Гёте под тем же названием.
Штиль глубокий над водою.
Неподвижно море спит,
И с заботой мрачный кормщик
Гладь незыблемую зрит.
Ниоткуда ни движенья!
Ужас мертвой гишнны!
На безмерном протяженье
Ни единой нет волны.
Впечатление необозримой дали, тихо спящей в
предрассветные часы, когда очертания воды и неба
сливаются в мягкой дымке, было выражено композитором так
ярко, что Шуман, впервые услышав произведение, сразу
же вообразил то, что Феликс хотел передать: «Перед
нами расстилалось море, спокойное и необъятное, но с
1 В 1834 году это произведение было значительно переработано
композитором и через год издано как «Третья концертная
увертюра».
130

далекого горизонта доносился легкий шум, будто
небольшие волны, падая и поднимаясь, говорили друг
с другом».
В глубоких басах у виолончелей и контрабасов на
фоне далекого, «чуть брезжущего» сопровождения
деревянных духовых инструментов, а потом и скрипок
возникла величественная тема медленного вступления:
Adagio
r\
ч jTf
1
v
inm
В ее спокойное развитие лишь однажды вплелись
скорбные аккорды.
Вдруг флейта просвистела коротенькую
стремительную мелодию, а потом, как эхо, на пианиссимо
повторила ее. Словно команда капитана, которая разнеслась
по всему кораблю. И загудели большие и маленькие
трубы, сливаясь в нестройном хоре: «Путешествие
начинается!» Движение стало постепенно убыстряться,
создавая впечатление хода огромного судна и ощущение
радости «Счастливого плавания». Так называется
другое стихотворение Гёте, которое Феликс хотел
предпослать главной части увертюры:
Туман разорвался,
Лазурь прояснилась,
И робкие путы
Срывает Эол.
Вот ветром пахнуло,
131

Задвигался кормщик,
Скорее! Скорее!
Волна расступилась,
И близятся дали;
Смотрите — земля! *
Какой радостью была пронизана эта музыка! «Как
хорошо помечтать в такой светлый день!» — звали чуть
наивные ликующие фанфары. Бодрые маршевые темы и
исполненные счастливого упоения широкие песенные
мелодии сливались со стремительным потоком
льющихся как волны пассажей, а потом снова сменялись
торжественными фанфарами:
[ Molto allegro e vivace 3*
18
Когда ветер начал свистеть сильнее (его щемящая
мелодия явственно слышалась в пронзительных звуках
флейты и флейты-пикколо), сердце немного замерло.
Однако волнение оказалось напрасным. Коротенькие
всплески деревянных духовых инструментов и альтов
были по-прежнему легки. Начинало казаться, что это
волны таинственно шепчутся у борта корабля.
Но вот путешествие приближается к концу. В ударах
литавр угадывается приветственная пальба пушек.
И когда движение замедлилось в тяжелых, неуклонно
«нарастающих» аккордах, перед глазами встала
картина огромного корабля, медленно подходящего к берегу.
Переводы стихотворений Гёте сделаны С. Шервинским.
132

Наконец он остановился (длинная фермата 1 на
напряженном, мощном аккорде), и путники сходят на берег.
Их ликование передается в торжественных звуках труб
и деревянных духовых инструментов.
Искренность и непосредственность музыки,
остроумные изобразительные находки, в которых замечательно
проявился талант Мендельсона — композитора и
живописца, покорили Шумана. Вместе со всеми лейпциг-
цами, присутствовавшими на этом концерте, он
восторженно приветствовал новое произведение. Флорестан и
Эвсебий не спорили в нем в этот момент, и когда сосед,
по креслу спросил Роберта, какая из увертюр
Мендельсона ему больше нравится, он воскликнул: «Каждая!»
Успех первого концерта очень обрадовал
Мендельсона. «Я не могу вам описать, как я доволен этим
началом,— писал он домой,— и всей обстановкой, которая
окружает меня». А одному из лондонских друзей
добавлял: «...это восприимчивая, благодарная музыкальная
публика...»
Через несколько дней Мендельсон продирижировал
«Героической» и Седьмой симфониями Бетховена,
симфонией ми-бемоль мажор Моцарта, а также сыграл
вместе с Мошелесом свой фортепианный дуэт «Знак
признательности Генделю».
14 октября 1835 года Мендельсон вместе с
Мошелесом и Ребеккой, которая до сих пюр жила с братом,
помогая ему устроиться на новом месте, приехал на
несколько дней в Берлин. Все обитатели летнего дома
перебрались в основное помещение, и в саду снова
зазвучала музыка.
1 Фермата — условный знак, обозначающий остановку
движения.
133

Накануне отъезда друзья устроили концерт, в
заключение которого импровизировали сразу в четыре руки.
Неожиданно Феликс прервал игру Мошелеса сигналом
рожка отъезжающего дилижанса, а Игнац ответил на
него грустной и трогательной мелодией.
Прощаясь, Феликс пообещал, что к рождеству
обязательно приедет. Однако Авраам, целуя и обнимая
сына, сказал:
— До этого нужно еще дожить.
Мендельсон и Мошелес снова вернулись в Лейпциг.
.Подготавливаясь к одному из концертов, Феликс
пригласил принять в нем участие пианистку Клару Вик.
9 ноября он вместе с Кларой и пианистом Ракеманом
исполнил концерт Баха для трех фортепиано. Это было
первое произведение лейпцигского кантора,
прозвучавшее в Гевандхаузе. Потом Клара исполнила
«Блестящее каприччио» Мендельсона. __
Оно начиналось несколькими вступительными
тактами оркестра, а затем у фортепиано зазвучала
исполненная нежной красоты и мечтательности широкая
песенная мелодия. Неожиданно на фоне тревожных
раскатов тремоло стали вспыхивать коротенькие,
стремительные мотивы и зазвенела высоким колокольчиком
шаловливая скерцозная тема. Затем появилась танцевальная
мелодия, появилась и рассыпалась блестящими
пассажами, и тогда в одеянии мощных аккордов вступил
торжественный марш. Постепенно коротенькие
арпеджио вытеснили его, и в неудержимо веселом хороводе
снова пронеслись все мелодии главной части.
Мендельсон задумал это произведение как
свободную, исполненную виртуозного блеска фантазию и не
придавал ей большого значения: ему казалось, что
каприччио получилось не слишком глубоким и
содержательным. Теперь же, услышав его в исполнении Кла-
134

ры,— почти не узнал. Это была сама жизнь, упоение
молодостью, и Феликс радостно повторял:
— Клара играла, как дьяволенок!
Шестнадцатилетняя пианистка и двадцатишесгилет-
ний композитор находились в то время в расцвете
пианистического мастерства и искренне восхищались
искусством друг друга. «Мендельсон-пианист,— говорила
Клара,— это блестящий идеал, полный гениальности,
жизни и совершенства».
Когда Феликс играл, никто никогда не думал о
технической стороне произведения, каким бы трудным оно
ни было. Мендельсон не только в совершенстве владел
фортепиано, но и стремился воплотить прежде всего
образ музыкального творения. В то время, когда на
концертной эстраде один за другим сменялись модные
виртуозы, цель которых заключалась только в том,
чтобы поразить публику ошеломляющими трюками,
сдержанная манера игры, которую пропагандировал
Мендельсон, была не совсем обычна.
Сравнивая блестящего, прославленного виртуоза
того времени Тальберга с Мендельсоном, Клара в своем
дневнике писала: «Он велик, но выше всех стоит
Мендельсон». А в одном из писем к Шуману, рассказывая
о трактовке Феликсом до-диез-минорной фуги Баха,
признавалась: «...я впервые поняла, как нужно ее
играть. Его исполнение было таким мастерским и
вдохновенным, что в некоторых моментах я не могла
удержаться от слез. Он — мой самый любимый пианист
среди всех...»
В один из трудовых ноябрьских дней вдруг появился
Гензель. По тому, как внезапно он приехал, и по его
бледному, расстроенному лицу Феликс понял: произошло
что-то страшное. И услышал:
— Отец скончался.
135

При этих словах юноша словно окаменел. Ужас
сжал его сердце. А Вильгельм, может быть желая хоть
чем-нибудь утешить, говорил:
— Он умер совершенно неожиданно, спокойно и
тихо, как и мечтал.
Они сели в поезд и выехали в Берлин. И в пути и во
время похорон отчаянная тоска не отпускала Феликса
ни на минуту. Позже он писал: «В лице отца я потерял
моего единственного настоящего друга, моего учителя в
искусстве и в жизни».
Вернувшись в Лейпциг и все еще переживая боль
утраты, Феликс, снова и снова возвращаясь к своему
горю, писал: «Это величайшее несчастье, какое только
могло случиться со мной, и вместе с тем испытание,
которое я либо выдержу, либо оно меня сокрушит. Я
говорю это по прошествии трех недель, когда уже
миновала острая боль первых дней, но тем вернее я
чувствую: или для меня должна начаться новая жизнь, или
все пойдет прахом — к старому возврата нет».
Теперь главной своей задачей Феликс считал
окончание оратории «Павел», музыку которой Авраам знал
и очень любил. «...Последнее письмо отца звало меня к
окончанию этой работы...— говорил он.— Я должен
предпринять все, чтобы сделать «Павла» так хорошо,
как только возможно». И он начал с хора «Ты,
который истинный отец».
В мае 1836 года Мендельсон был снова приглашен в
качестве руководителя Нижнерейнского музыкального
праздника, который проводился в Дюссельдорфе. Он
выехал вместе с Фанни, решившейся после долгих
колебаний расстаться на некоторое время со своей семьей.
Пауль и его жена также ехали с ними.
Программа празднества была довольно обширной.
136

В нее входили увертюра «Леонора» № 1 и Девятая
симфония Бетховена. Оба произведения были тогда еще
совсем мало известны. «Ах, Бекхен, мы должны выучить
увертюру к «Леоноре»: это редкая вещь!—писала
Фанни после концерта.—Я знаю немного пьес, которые были
бы так тонки, так интересны, так прелестны».
Но Девятая симфония воспринималась слушателями
с трудом.
— Хотя я раньше изучала это произведение по
партитуре, оно показалось мне теперь великим и отчасти
ужасным,— сказала Фанни, когда они с братом
возвращались домой. И Феликс, дирижировавший симфонией,
признался:
— Инструментальные фразы являются самым
лучшим из всего, что я знаю в искусстве. Но с того
момента, когда вступают голоса, я не понимаю этой вещи.
Центральным событием фестиваля стало исполнение
оратории «Павел». Композитор только что закончил
это произведение, и теперь все члены семьи с
нетерпением ждали, как оно будет принято публикой. Фанни
и Феликс часто вспоминали, как любил эту ораторию
отец и как при его жизни они исполняли для него
некоторые номера.
— «Павел» доставлял нам много радости,—
рассказывала Фанни.— Я и Феликс даже удивлялись иногда,
что отец — человек, не имеющий специального
музыкального образования, мог так тонко и хорошо судить
о музыке.
События оратории, так же как и события «Страстей
по Матфею» Баха, основывались на предании,
рассказывающем о зарождении христианства и о его
проповедниках. Так же как и Баху, Мендельсону был важен
не сам сюжет, а его идея, которая, как ему казалось,
выражала волнующие идеи современности. Так, пророк
\*;v~: 137

Павел был для композитора олицетворением передового
художника и мыслителя, смело отстаивающего свои
высокие идеалы 1.
Форма построения «Павла» тоже напоминала
«Страсти». Речитативы-повествования сменялись в оратории
огромными хоровыми сценами, исполненными то печали,
то гнева; суровыми и сдержанными, а порой и лирич-
нейшими хоралами и ариями.
Оратория начиналась увертюрой. За медленными,
хорального склада аккордами следовала тема —
философская, возвышенная. Постепенно в нее проникали
интонации стона, молящие фразы. Движение убыстрялось,
и драматическое напряжение завладевало музыкой. Но
завершали увертюру торжественные аккорды, в
которых ззучала уверенность в конечной победе света и
справедливости.
— Язычники ужасно жестоки... Наши враги
победили! — слышались гневные выкрики христиан. Они то
сменялись трогательной мольбой, то снова приобретали
мощь.
— Полный веры пророк Стефан творил чудеса,—
рассказывало сопрано. — Его схватили, привели на суд.
— Разве мы не запрещали тебе учить от имени того,
кому ты следуешь? Ты назоднил Иерусалим своими
идеями! — с гневными стремительными фразами вступая
хор.
Тогда Стефан обратился к судьям со страстной
речью:
— Люди, братья и отцы! Слушайте меня! Вы делаете
так же, как делали ваши отцы. Кого из пророков не
преследовали они?
1 Текст оратории был написан друзьями композитора Бауэром
и Шубриигом.
138

— Уведите его! — закричали язычники,— святое имя
бога оскорбляется, а кто оскорбляет его, тот погибнет!
И тогда возникла скорбная, покоряющая своей
искренностью и трепетностью ария сопрано.
— Иерусалим! Иерусалим' Ты убиваешь пророков и
забрасываешь камнями тех, кто послан к тебе!
В этих словах заключалась главная мысль оратории,
мысль, которая волновала композитора, и он, уже
вложив ее в уста Стефана, теперь возвращался к ней
снова. Может быть, он хотел напомнить историю своей
родины? Шуберт умер в нищете и безвестности, Бах
остался для всех скучным, напичканным сухой
ученостью мастером, Моцарт... Да возможно ли перечислить
всех «пророков» — всех великих художников, чьи
творения забрасывались камнями равнодушия!
— Затем они бежали за ним,— рассказывал дальше
тенор,— прогнали его из города, бросали в него
камнями... И он умер.
Среди преследовавших Стефана людей был молодой
человек по имени Саул. Он отправился вместе с толпой
в Дамаск и всюду призывал громить христиан. Но когда
он уже приближался к этому городу, случилось чудо.
Все увидели вдруг необыкновенное сияние и услышали
скорбный голос:
— Саул! Саул! Почему ты преследуешь меня?
— Кто ты?— воскликнул Саул в удивлении и страхе.
— Я Иисус из Назарета, которого ты преследуешь.
— Господи, что ты повелишь мне делать?,—спросил
Саул дрожа.
— Поднимись и иди в город. Там ты узнаешь, что
должен делать.
Саул поднялся с земли. Глаза его застилала тьма.
Поддерживая юношу, толпа повела его в Дамаск. На
третий день к нему пришел отрок по имени Ананий. Он
139

Гюложйл свои руки на плечи Саула и сказал, что послан
богом. Пелена упала с глаз Саула, он поднялся, был
крещен и назван Павлом.
— О отец! Твоя мудрость бесконечна! Твое
правосудие глубоко и неизменно! Вечно пойте славу ему.
Аминь! — заканчивал хор первую часть оратории. Его
ласковую, ниспадающую мелодию повторяли сначала
все голоса по очереди, а потом слились в светлом гимне.
Вторая часть начиналась торжественной
перекличкой хора и оркестра.
Язычники были покорены, новое учение находило все
больший отклик в их душах. Среди проповедников
христианства засверкало новое имя — Павел. Но и у него
скоро нашлись завистники и враги.
— Они лежали в укрытии, ждали Павла и говорили
друг с другом о том, что могут убить его,—
рассказывал тенор.
— Убрать его! — раздавались возгласы. Но Павел
продолжал держать себя свободно и смело.
— Вы судили меня несправедливо, — говорил он.—
Все ваши идолы фальшивы, и в них нет жизни. Они
обречены на гибель.
Эту мысль Мендельсон также воспринимал как
обращенную к своим современникам. Ведь толпа часто
отдавала предпочтение внешнему блеску, а не глубине и
правдивости искусства, и настоящие художники
оставались в тени.
Язычники преследовали проповедника, но бог был с
ним, и все слышали его голос:
— Не бойся, моя помощь близка!
Тогда Павел решил покинуть родину и отправиться
в Иерусалим, чтобы там прославлять своего спасителя.
Сцена расставания Павла с народом была
взволнованной и скорбной.
140

— Почему вы плачете, вы разбиваете мое сердце!—
говорил Павел.— Ведь я готов не только перебраться в
Иерусалим, но и умереть там.
Его проводили па корабль и больше никогда не
Еидели. Он исполнил свой долг с честью.
Торжественным, просветленным хором,
прославляющим всех, кто правдив и честен, кто исполнил в жизни
свой долг, оратория заканчивалась.
«Рыцарский зал», в котором исполнялся «Павел»,
был маленьким и тесным. Мощные звуки хора и
оркестра, казалось, требовали совсем иного, великолепного
помещения. И все же воздействие музыки на
слушателей было потрясающим.
«Когда после хора «Откройся, будет свет» последо-.
вали громкие аплодисменты,— писала Фанни домой, —
крики «браво» и звуки туша, я поблагодарила бога за
то, что тебя, дорогая мама, здесь нет, так как
впечатление, которое произвела эта первая, еще несовершенная
проба на присутствующих и на меня, хотя я сильнее,
моложе и менее впечатлительна, чем ты, настолько
сильно, что ты не могла бы не разволноваться».
Сам композитор потом рассказывал: «Во время
исполнения я стоял почти как слушатель и старался
получить целостное впечатление. Кое-что доставило мне
большую радость, иное нет, но при всем этом я многому
научился».
В дальнейшем он часто возвращался к этому
произведению, переделывая и отшлифовывая его.
Позже оратория с таким же успехом была исполнена
в Вене. «На собравшихся эта непрерывная цепь красот
подействовала, как иллюминация, — вспоминал потом
Шуман,— она зажгла их. Никто не ожидал такого
богатства, такой силы и прежде всего такого
мелодического волшебства».
141

ПОЧЕТНЫЙ ГРАЖДАНИН ГОРОДА ЛЕЙПЦИГА
Из Дюссельдорфа Мендельсон направился во
Франкфурт, чтобы заменить там заболевшего друга, который
работал дирижером в музыкальном «Обществе
св. Цецилии^.
Покой и тишина маленького города были очень
приятны после напряженных дней, проведенных в
Дюссельдорфе. Композитор бродил по лесам и о своем
наслаждении природой писал домой: «Если вы пойдете гулять
вечером в лес и увидите его чудесную растительность,
бесчисленные травы и цветы, землянику и ежевику,—
ваше сердце успокоится».
142

Здесь Феликс познакомился с Россини. Он провес
с ним несколько вечеров, оказавшихся очень приятными.
Россини с восторгом слушал произведения
двадцатисемилетнего композитора, которые тот по его просьбе
играл. А Феликс был очарован живостью, остроумием
и простотой автора стольких популярных опер. «...Тому,
кто не считает его гением, — писал он домой, —
следовало бы послушать его вот так, тогда он изменил бы
свое мнение».
В один из свободных дней Феликс навестил вдову
французского пастора госпожу Жанрено и, увидев ее
младшую дочь Сесиль, влюбился с первого взгляда.
Это была очень хорошенькая семнадцатилетняя
девушка: тонкие черты лица, живые карие глаза, вьющиеся
каштанопые волосы. Но больше всего в ней
очаровывала милая приветливость. «...Ее общество так отрадно,
так благодетельно успокаивает и освежает, 'как чистый
горный воздух или свежая ключевая вода»,— говорил
потом Гензель.
Мендельсон приложил все свое старание для того,
чтобы добиться благосклонности девушки, и вскоре
завоевал ее сердце. Однако прежде чем решиться на
серьезный шаг и сделать официальное предложение, Феликс
хотел проверить свои чувства. Ведь он всегда так легко
увлекался! И композитор направился на курорт в Гаагу.
Перед отъездом он написал Ребекке письмо, полное
смятения: «Я так страшно влюблен, как еще никогда в
жизни, и я не знаю, что мне делать. Послезавтра я
должен уехать из Франкфурта, по у меня такое
ощущение, что это будет стоить мне жизни. Во всяком стучае,
перед тем, как поехать в Лейпциг, я обязательно
вернусь сюда, чтобы еще раз увидеть эту милую девушку.
Но я совершенно не знаю ее отношения ко мне и, как
я уже сказал, сам не знаю, что мне предпринять, Но я
143

точно знаю, что я благодарен первым радостным часам
этого года и что мне впервые стало немного легче на
душе, чем раньше.
...О Бекхен! Что мне делать? ...Ты бы умерла со
смеху, если бы увидела, в каком я состоянии».
Пребывание в Гааге стало адом. Тоска о Сесиль и
сомнения не переставали его мучить. «...Я очень хотел
бы, чтобы вся Голландия и все голландцы вместе с
морскими курортами, ваннами, курзалом и посетителями...
провалились в тартарары, а я мог бы уже уехать
обратно...— писал он матери.— Скажи, доверяешь ли ты
мне и предоставляешь ли полную свободу, которой я
всегда пользовался раньше; если это так, то я
счастлив... Дорогая мамочка, я прошу тебя только не
нервничать из-за меня... Иначе и я начинаю волноваться, а
мне сейчас особенно необходимы ясность и спокойствие
духа и мыслей, так как мне предстоит принять одно из
самых важных решений в жизни».
Теперь все семейство Мендельсон с нетерпением
ожидало новых известий. Ребекка, которая в это время
лечилась на курорте в Нюрнберге, каждый день
разворачивала газету, надеясь прочитать в графе объявлений
о помолвке брата. В Берлине все выбегали на звонок
почтальона, и, наконец, в конце сентября
долгожданное письмо было получено.
«Франкфурт-на-Майне.
9 сентября 1836 года.
Дорогая мама!
В этот момент, когда я снова пришел в свою
комнату, я не могу заняться ничем другим, прежде чем не
сообщу тебе о своей помолвке с Сесиль Жанрено.
У меня кружится голова от того, что я пережил за
этот день. Сейчас уже глубокая ночь... но я должен
написать тебе о том, как переполнен счастьем».
144

Однако уже в конце сентября Феликс вынужден был
покинуть возлюбленную: обязанности призывали его в
Лейпциг. Зимний концертный сезон в Гевандхаузе был,
как всегда, напряженным. Мендельсон выступал как
дирижер и пианист, а на рождественские каникулы
опять поспешил к своей невесте. Перед отъездом
композитора дирекция Гевандхауза специально включила
в программу концерта финал из оперы Бетховена «Фи-
делио», начинавшийся словами «Кто добился
благосклонности женщины». Когда же отзвучали последние
слова хора, Мендельсон вынужден был под бурные
аплодисменты публики подняться на сцену и исполнить
на рояле фантазию на эту тему.
13 декабря он писал уже из Франкфурта:
«Дорогая Фанни, я снова сижу за столом Сесиль и пишу
тебе, и я счастливый человек.
Как это тебе описать? Я сейчас ничего не понимаю...
Иногда я становлюсь несколько менее сумасшедшим,
но, вспоминая о том количестве визитов, которые
предстоят завтра, снова схожу с ума — их 163! Ну, что ты
скажешь, кантор?..
Последние четыре дня я все время нахожусь рядом
с Сесиль, и еще восемь дней предстоит мне пробыть в
этом чудном и милом доме... А кроме того, у меня
масса хорошей музыки в голове, которая тебе должна
понравиться...»
Потом опять был Лейпциг и работа — и снова
Франкфурт.
Здесь 28 марта 1837 года Феликс и Сесиль
обвенчались. Когда новобрачные возвратились из церкви,
их встретил торжественный свадебный хор, написанный
специально по этому поводу Гиллером. В тот же день
молодые супруги уехали в свадебное путешествие по
Рейну и Швабии. Чувство счастья не покидало Фелик-
6 А Курцмач 145

са. «...Повсюду шумят горные реки, вокруг первая
зелень в долинах и последний снег на горах — ты можешь
себе представить, как все это приятно. Когда я сегодня
после полудня гулял с моей Сесиль под лучами теплого
солнышка, мы часто останавливались, чтобы
полюбоваться чудесным ландшафтом, и разговаривали о
прошедшем и будущем. У меня нет слов, чтобы сказать
тебе, как я счастлив.
Я намерен быть очень прилежным и каждый день
писать что-нибудь новое...»
Потом они возвратились во Франкфурт, где провели
оставшуюся часть лета. В августе Мендельсон снова
покинул жену из-за двухнедельных гастролей в
Лондоне и Бирмингеме. Он фантазировал на органе,
дирижировал увертюрой «Сон в летнюю ночь» и «Павлом»,
исполнял свой второй, ре-минорный концерт для
фортепиано.
Это произведение, задуманное и написанное во
время свадебного путешествия, отражало напряженно-
приподнятое настроение, которое не покидало
композитора в те дни.
Искреннее, глубокое волнение владеет его первой
частью, серьезное раздумье — второй, а драматическая
тема, прозвучавшая в начале финала, вытесняется
светлыми и торжественными мелодиями, заканчивающими
концерт. ' ! \
В начале октября Феликс вместе с Сесиль, по
которой во все время поездки очень скучал, возвратился в
Лейпциг. Они приобрели трехэтажный дом с видом на
поля и лес, и Сесиль стала заниматься покупкой
посуды, картин и обоев, делать заказы каменщикам и
столярам. А Феликс каждую свободную минуту забегал
домой и радовался тому, что его одинокая жизнь
навсегда кончилась.
146

Положение музыкальных дел в Лейпциге также
радовало Мендельсона. Если в начале деятельности в
этом городе ему приходилось давать концерты, в
которых произведения Бетховена «разбавлялись»
фантазиями на темы из опер Россини или Мейербера, то теперь
(в феврале и марте 1838 года) Мендельсон решился на
целый цикл исторических концертов! Первый был
посвящен Баху, Генделю, Глюку и Виотти; второй —
Гайдну, Чимарозе, Гауману и Риджини; третий — Моцарту,
Сальери, Мегюлю и Ромбергу; четвертый — Фоглеру,
Веберу и Бетховену. «Эту зиму дела идут блестяще,—
писал композитор Клингеману, — оркестр превосходен,
все довольны им, и наш зал уже не вмещает всех
желающих».
Приезжала в Лейпциг Фанни, очень огорчавшаяся,
что до сих пор не была знакома со своей невесткой.
Молодые женщины понравились друг другу. «...Она
так мила, так по-детски непосредственна, так
симпатична, с всегда ровным и веселым нравом, что я считаю
Феликса счастливцем, оттого что ему удало.сь найти
такую жену, — рассказывала Фанни о Сесиль. — Она
любит его без памяти, но при этом не балует чересчур
и спокойно относится к его причудам. Может быть,
таким образом она его совсем отучит от них.
Ее присутствие можно сравнить с дуновением
свежего воздуха, так она легка, ясна и естественна».
7 февраля 1838 года у Феликса и Сесиль родился
сын Карл Вольфганг Павел.
Фанни горячо приглашала супругов в Берлин.
«Дети, как я буду вам рада! Сад к тому времени
станет уже совсем красивым, и, даст бог, жизнь наша
будет веселой».
В это лето Мендельсон много сочинял, а Сесиль
6* 147

рисовала. Фанни называла это двойным
контрапунктом 1.
— Как у нас с Гензелем, только наоборот, —
говорила она.
В сентябре 1838 года Феликс вместе с женой и
сыном вернулся в Лейпциг, чтобы подготовиться к началу
нового концертного сезона, который оказался
знаменательным многими событиями.
Приезжал в город пианист Тальберг. Мендельсон
высоко оценил его искусство: «Этот человек, как никто,
обладает необыкновенно сильными руками и
разыгранными, легкими пальцами... — писал он, — это
подлинный, блестящий виртуоз».
Осенью 1838 года Шуман, посетив Вену, нашел на
квартире брата Франца Шуберта множество никому не
известных произведений композитора и среди них —
до-мажорную симфонию, которая вместе с другими
гениальными творениями пролежала в безвестности
одиннадцать лет. Шуман немедленно переслал симфонию в
Лейпциг, она была там расписана на партии, и когда
Мендельсон репетировал ее с оркестром, то был
изумлен красотой музыки.
«Когда я слушаю симфонию Шуберта с ее светлой,
цветущей романтической жизнью», инструменты
оркестра «звучат как говорящие наперебой человеческие
голоса... остается радужное впечатление, как после какой-
нибудь сказки или волшебной игры», «она таит в себе
зерна вечной юности», — так с неподдельным восторгом
писал о симфонии Шуман.
1 Двойным контрапунктом называется такое сочетание двух
мелодий, при котором они, повторяясь, меняются местами, то есть
верхняя становится нижней, а нижняя — верхней.
148

12 декабря 1839 года под управлением Мендельсона
это произведение было исполнено. Поэтичность,
необычайное своеобразие музыки Шуберта захватили и
слушателей. Они были заворожены бесконечными сменами
удивительных, мерцающих красок, разнообразием
нюансов. Когда темы возвращались, в них хотелось
вслушиваться снова и снова.
Героические, народно-бытовые и лирические образы
симфонии складывались в могучий, эпический образ
Родины.
Волшебная дирижерская палочка Мендельсона
околдовала не только публику, но и оркестрантов. Сколько
было после концерта взаимных поздравлений! \/
Знаменитый дирижер Ганс фон Бюлов
вспоминал потом, что никогда симфония не производила
на него такого впечатления, как в тот вечер, когда он
услышал ее мальчиком, а Шуман не уставал повторять,
что после оркестровых произведений Бетховена ни одно
творение не имело подобного успеха.
В тот же вечер Мендельсон продирижировал своей
новой увертюрой «Рюи Блаз», которую создал
совершенно неожиданно для самого себя.
Дирекция «Театрального пенсионного фонда»
обратилась к композитору с просьбой написать увертюру и
романс к произведению Гюго, но Феликсу пьеса не
понравилась, и он сочинил только романс. «В
понедельник... должен был состояться спектакль, — рассказывал
Мендельсон в письме, — в предшествующий вторник
(5 марта) пришли эти люди, весьма благодарили меня
за романс и выражали сожаление, что я не написал
увертюры; но они сами очень хорошо понимают, что
для такого произведения необходимо время, и в
будущем году, если понадобится, они предупредят меня
заранее. Это уязвило меня — я обдумал вечером всю
149

вещь, начал партитуру... в пятницу утром (8 марта)
увертюра находилась у переписчика... и вечером
(11 марта) была исполнена...»
Композитор не стремился передать в музыке
содержание пьесы Гюго, но публика услышала в ней
отголоски песен французской революции, ораторский пафос,
смятенность и напряженную борьбу. В отличие от
драмы Гюго произведение Мендельсона заканчивалось
победой молодости и светлой героики. Это
воспринималось как прославление мужества, гордого вызова всем
препятствиям, прославление дерзкой мечты и любви.
В дальнейшем увертюра была по желанию публики
несколько раз повторена, и, хотя автор хотел снять ее
заглавие, название «Рюи Блаз» закрепилось за ней
навсегда.
Как и в прошлые годы, Феликс сочинял много песен.
Одна из них, «Песня охотника», написанная для
смешанного хора, так понравилась слушателям, что стала
народной. Она начиналась нежной мечтательной
мелодией, которая постепенно становилась радостной и
светлой. Переклички голосов создавали эффект эха,
слышались звуки охотничьего рога:
19 Allegro molto quasi presto
с.
Б.
150
ТО
В шу_ мя- тих вер -
Л ЯР
Г Т
Вшу» мя_ щих вер-
П
ши_ иах 6ли_ ста. ют лу_
Г р 7
ши_ нах бли_ ста_ ют лу.
f fr Р Г
Ш

$
Л)
у г
г
и
Вшу . мя щих вер .
ши . нахбли.сто . ют лу .
$
. чи, в шу. мя - щих вер-
cresc.
ши. нах 6ли_ ста. ют rfy_
Г Р Р LJ
-чи, в шу_
ши- нах бли_ ста- ют лу_
»*г р г.
гиг
В шумящих вершинах блистают лучи,
В туманной долине играют ключи,
Вот ахнули горы, то конь заржал,
То рог на просторе затрубил среди скал.
И радует взоры узор дорог,
И слышат озер-а охотничий рог,
Вот в тьме исчезли всадник и конь,
О, дай мне волю, любви огонь,
Дай покой, дай покой!
Настроение изменяется. Нет больше веселой скачки,
только упоение тишиной, безмятежным покоем:
20 [Allegro molto quasi presto]
1
-г—i—у—
хла_ да дуб-
Про_
JL РР
ра_ вы,
тут серд_цу лег-
J: J * Р
■J >j j
^ V
£ггЗ
Г--Г-Г
да дуб _
--*:—*
ра_ вы
тут
151

Прохлада дубравы, туг сердцу легко!
Тут свежие травы, мир и покой.
Потом на пианиссимо снова и снова повторяются
первые слова песни, они доносятся все тише,
сплетаясь со спокойной, торжественной мелодией,
воспевающей вечную красоту природы:
Тут свежие травы, мир и покой.
В марте 1840 года в Лейпциг приехал Лист.
Безвкусная реклама, которую организовал его антрепренер,
и повышенные цены на билеты настроили публику
города против пианиста. Когда он на первом концерте
вышел на эстраду, не раздалось ни одного хлопка.
Чтобы исправить положение, Мендельсон, как он
потом с юмором писал матери в Берлин, решил
организовать в Гевандхаузе вечер «с хором, епископом,
пирожными, «Морской тишью» и тремястами
пятьюдесятью приглашенными любителями музыки». Желая
придать этому торжеству непосредственный характер,
Феликс просил Сесиль выполнять на нем роль хозяйки,
и его затея удалась как нельзя лучше. Лист много
играл, и примирение гостя с лейпцигцами было почти
полным. Искусство венгерского пианиста произвело на
Феликса большое впечатление, и хотя в произведениях
Листа ему нравилось не все, — сила таланта молодого
музыканта оказалась столь могучей, что не
поддаться ему было невозможно. «Своей подлинно
мастерской игрой и глубокой музыкальностью, которая
пронизывает его до кончиков пальцев, он доставил мне
большую радость, — рассказывал Мендельсон в одном
из писем. — ...Его исполнение с листа, память и
совершенная пронизаиность музыкой единственны в своем
роде, и, по-моему, никто еще не превзошел его... он яв-
152

ляется настоящим художником, которого нужно любить,
даже если ты не во всем с ним согласен».
В том же сезоне 1839/40 года Мендельсон дал
несколько концертов, .сбор с которых должен был, по его
мысли, пойти на сооружение памятника Баху.
В церкви св. Фомы (где Бах работал последние
годы своей жизни) Феликс выступил в качестве
органиста и заключил свое выступление вдохновенной
фантазией на тему одного из хоралов великого композитора,
а в конце импровизации все услышали мелодию,
сотканную из имени В-А-С-Н 1.
Прекрасный летний вечер смотрел в окна церкви, на
небе еще звенели прощальные солнечные лучи, и
музыка природы сливалась со звуками величественного
инструмента.
На концерте присутствовал, конечно, Шуман.
Роберт потом много раз рассказывал об игре Феликса
своим друзьям, находя для описания ее все новые
романтические краски. Сам же Феликс повествовал о
происшедшем с некоторым юмором: «Я упражнялся
до этого 8 дней так, что едва потом держался на ногах,
и на улице почти падал, как органный пассаж...
Теперь я осенью или весной повторю этот трюк, и тогда
уже можно будет установить довольно симпатичный
памятник».
4 апреля 1841 года Мендельсон продирижировал
«Страстями по Матфею» Баха. Концерт состоялся в
церкви св. Фомы, там, где это произведение впервые
прозвучало в 1729 году. Сбор с него тоже пошел на
сооружение памятника.
1 Каждая буква фамилии расшифровывается здесь как звук:
В — си-бемоль, А — ля, С — до, Н — си.
153

В 1840 году осуществилась давняя мечта Шумана.
Он наконец женился на Кларе Вик. Мендельсон знал
о всех страданиях, которые пришлось пережить
Роберту, прежде чем тот смог соединиться с любимой. Почти
десять лет длилась «борьба за Клару»: отец девушки,
человек расчетливый и эгоистичный, не хотел
расставаться с теми доходами, которые давали концертные
выступления дочери. В конце концов Роберт и его"
невеста подали в суд, чтобы получить разрешение на
брак. Феликсу тоже пришлось принять в нем участие,
так как Вик обвинил Шумана в пьянстве и беспутном
образе жизни, и Мендельсон вместе с друзьями
Роберта горячо выступил в его защиту.
Узнав о том, что Шуман выиграл процесс,
Мендельсон, радуясь за друга, писал ему: «Дорогой Шуман!
Спасибо за добрую весть... примите мои сердечные
пожелания счастья и исполнения ваших сокровеннейших
желаний.
...Помните о нашей дружбе и будьте всегда так
счастливы, как я только могу Вам пожелать»'.
Клара и Роберт действительно были очень дружны
и счастливы, и Феликс любил заходить в их уютный,
окруженный пушистым садом дом на Инзелыптрассе.
Клара с ее ровным, мягким характером, грацией и
женственностью (недаром Роберт говорил, что она —
«сама поэзия») в,сегда вызывала у Феликса большую
симпатию, а его интерес к творчеству Шумана никогда
не угасал. Он рекомендовал к изданию ораторию
Шумана «Рай и Пери», а познакомившись с Первой
симфонией, писал Роберту: «Примите мою глубочайшую
благодарность за ту большую радость, которую мне
вновь доставило Ваше произведение...» — и шутливо
спрашивал: «Вы пишете такие первоклассные вещи,
как эта, каждый день?»
154

31 марта 1841 года он продирижировал симфонией,
и она прошла с большим успехом.
Необузданная фантазия, наполнявшая произведения
Шумана, с трудом находила путь к сердцам слушате
лей. Тем более ценил Роберт то участие, которое
проявлял к нему Мендельсон. Шуман посвятил другу три
квартета ор. 41, и первый из них вызвал искреннее
восхищение Феликса.
Счастье, переполнявшее Шумана в год женитьбы,
вдохновило его на создание множества песен.
— Какое блаженство писать для голоса, я ведь
долго не знал этой радости, — говорил Роберт
Феликсу.— Я считал раньше, что слово только связывает
фантазию.
Мендельсон узнавал о новых песнях первым, и
однажды, к большому удовольствию их автора, он под
аккомпанемент Клары спел подряд несколько только
что законченных циклов.

НА ПУТИ ФИЛИСТЕРЫ
Тем временем в Берлине произошли некоторые
перемены. 7 июня 1840 года на трон вступил новый
король Фридрих Вильгельм IV. Это был человек
слабовольный и тщеславный. Он стремился придать блеск
своему двору и приглашал на службу выдающихся
художников и музыкантов. В число этих избранных
попал и Мендельсон. Зимой 1840 года ему были
переданы предложения, которые показались весьма
заманчивыми: руководство музыкальным отделением академии
и концертами светской и духовной музыки. Оклад,
назначенный композитору, составлял 3000 талеров в ме-
136

сяц. Феликсу очень хотелось снова жить в родном доме
рядом с матерью и сестрами — все они так скучали
друг без друга, — и он начал переговоры. Зная
бюрократизм чиновников Берлина и косность музыкальной
жизни города, Мендельсон требовал, чтобы его
полномочия были определены совершенно точно. Однако
король под влиянием реакционно настроенных
чиновников заколебался, и деловые письма, приходившие из
Берлина, становились все более туманными. Между
тем и мать, и сестры жили мечтой увидеть Феликса и
умоляли его принять «блестящие предложения». И хотя
тридцатидвухлетний композитор не слишком верил в
реальные возможности своей жизни в Берлине, он
продолжал переговоры, которые все больше запутывались.
На последнем абонементном концерте Гевандхауза
певица Шрёдер-Девриент исполнила песню
Мендельсона «Все определено советом богов». Дойдя до слов «До
свидания», она поклонилась композитору, а публика
разразилась горячими аплодисментами. Тогда
Мендельсон вошел в ряды хора и, встав вместе с музыкантами,
повторил слова песни: «До свидания».
Так Лейпциг прощался с любимым музыкантом. К
тому времени стало известно, что композитор все-таки
принял предложение о работе в Берлине. Он надеялся,
что личные переговоры будут успешнее, чем
письменные, и, взяв отпуск, в июле 1841 года со всей семьей
прибыл в Берлин. Теперь их стало пятеро. 2 октября
1839 года у Сесиль родилась дочь Мари, а 18 января
1841 года — сын Пауль.
Феликс и Сесиль поселились напротив
родительского дома, и первые месяцы снова были наполнены
радостью совместной жизни.
Правда, Мендельсон считал это единственной
светлой стороной пребывания в Берлине, потому что поло-
157

жение музыкальных дел в городе и берлинские
музыканты, «которые занимаются музыкой главным
образом для того, чтобы иметь потом возможность
говорить об этом», отталкивали композитора.
Горькое настроение отражалось и на его творчестве.
«Я пишу сейчас ноты», — говорил он ъ то время. Это
была «Антигона», музыка для хора и оркестра к
трагедии Софокла. Она создавалась по заказу короля.
На этот раз Мендельсон обратился к легенде о
бесстрашной жительнице города Фив, которая, нарушив
запрет царя Креонта, похоронила своего брата, за что
была приговорена к смерти. Однако боги наказали
Креонта за жестокость, и его младший сын Гемон,
жених Антигоны, убил себя.
В древнегреческих трагедиях народ является
непременным участником действия, он всегда по-своему
реагирует на события, давая оценку происходящему и
поведению героев. При этом он произносит свои реплики
нараспев. «Как странно, — писал композитор, — что в
искусстве так много неизменного: настроения всех
хоров и ныне подлинно музыкальны; и, однако, они такие
разные, что никто себе ничего лучшего и пожелать не
может для переложения на музыку». И он сочинил к
трагедии самые разнообразные по характеру хоры: и
светлый, воспевающий весну и май, и героический,
прославляющий сильного духом человека, побеждающего
стихии природы, и трагический, который звучал в
момент появления Креонта с телом погибшего сына.
Постановка «Антигоны» состоялась вначале на
сцене королевского домашнего театра в Потсдаме, а затем
(в апреле 1842 года)—в берлинском драматическом
театре. Оба спектакля прошли с большим успехом, и
хотя они вызвали много споров, слушатели сходились
во мнении, что музыка Мендельсона способствовала
158

восприятию трагедии Софокла как произведения,
близкого современности, и в то же время пробуждала
интерес к древнегреческому искусству.
В июле Мендельсон пробыл несколько недель в
Лейпциге, а оттуда заехал в Дрезден. Ему хотелось
услышать тамошних певцов, посетить картинную
галерею и вообще «подышать воздухом этой чудесной
местности».
В этот год Мендельсон руководил концертами и в
Берлине, и в Лейпциге. В Берлине дважды
исполнялся «Павел», в Лейпциге — «Серьезные вариации» и
«Шотландская симфония», которая наконец была
закончена 20 января 1842 года.
Он работал над ней осенью 1841 года ежедневно и
с наслаждением. Отдыхая, рисовал по воспоминаниям
шотландские пейзажи. Это помогало снова проникнуть
в то настроение, которое владело им в юности, когда
он впервые попал в незабываемую страну гор и
туманов.
«Шотландская симфония» получилась наиболее
совершенной. Уже «Итальянская» могла по праву
считаться образцом мастерства и зрелости, но в ней еще
ощущалась связь ,с традициями классики. Последняя
же симфония оказалась не только более
содержательной, глубокой и целостной, но и представляла собой
подлинный образец нового, романтического искусства.
Скорбные, хоральные звуки ее вступления родились
в тот момент, когда композитор стоял у разрушенных
стен Холируда и небо смотрело на руины гордого
замка. «Умолкают кипящие страсти, сменяя друг друга,
уходят поколения, остается лишь окутанная
таинственной дымкой поэзия преданий». Такие или подобные им
мысли угадываются в сдержанной, величавой мелодии:
159

21 Andante con moto
г
f r
'fi i
Постепенно в грустную тему хорала вплетаются
исполненные смятения фразы. Музыка как будто
наполняется порывистыми вздохами, прошлое оживает.
Начинается взволнованный рассказ. Слушаешь его,
и кажется, что «перед тобой всплывают картины
истории, а когда раздаются призывные воинственные
фанфары, вспоминается Шотландия XVI столетия,
«трагическая, раздираемая бурными страстями, сумрачная и
романтическая, как баллада». «Эта маленькая,
обособленная, омытая 'морями страна на северных подступах
Европы», как писал Цвейг, была постоянным
источником смут и заговоров. Десятки раз спаленная дотла,
разграбленная английскими и местными войсками,
она — под предводительством Марии Стюарт — вела
борьбу за объединение обеих стран под властью
шотландской королевы.
Да, именно рассказ о судьбах народа, об истории
целой страны слышится в драматической повести.
Ненадолго, как далекая мечта о счастье, появляется
светлая песенная мелодия:
160

Allegro un poco agitato
Но она будто «спотыкается» о неумолимую
преграду, и движение замедляется. Беспомощно и робко
звучит в путах мрачных аккордов первая тема. Она
искажается интонациями стона, настойчиво и тревожно
повторяются беспокойные/ молящие^ фразы. Напряжение
все растет. Снова доносятся воинственные фанфары, в
светлую «тему мечты» врываются трагические
возгласы речитатива-повествования. Однако затем он
неожиданно проникается спокойствием. Будто рассказчик,
мысленно охватывая происшедшие события, повторяет:
«Да, так они жили, сражаясь». Но теперь уже
известны трагические подробности печальной повести, и
поэтому темы, возвращаясь, становятся короче и
драматичнее. Не так светло звучит и «тема мечты». А когда
опять появляются за ней неумолимые медленные
аккорды, дикий вихрь налетает и сметает все на своем
пути. То ли разбушевавшаяся стихия, то ли видение
страшной битвы пронеслось и исчезло.
Осталось л'ишь вечное небо и руины замка,
растаяли картины истории, и мысли, пришедшие вначале,
остались теми же. Заключая первую часть, снова
появляется хоральная тема вступления.
Только небольшая пауза отделяет конец первой
части от начала следующей. Коротенькая задорная
фраза—призыв к веселью и празднику —перебрасывается
161

от флейт и гобоев к фаготам и валторнам. Вот из нее
уже родилась .стремительная мелодия. Она звучит у
кларнета и напоминает мелодии народных шотландских
песенУ
23 (Vivace non troppo]
sempre
Затем у струнных инструментов появляется
беззаботный легкий марш. И невольно вспоминается
картина праздника, нарисованная композитором в одном из
шотландских писем. '
«Как раз завтра утром состоится состязание
горцев... и потому многие выходят из церкви в
нарядных костюмах, победоносно ведя за руки своих
расфранченных девушек. Они глядят на мир важно
и гордо. С длинными рыжими бородами, в пестрых
куртках и шляпах, украшенных перьями, с
обнаженными коленями, с волынками в руках, они шествуют в
полном спокойствии по лугу мимо мрачного
полуразрушенного замка, где -когда-то, блистая, жила Мария
Стюарт».
В музыке этой части нет контрастов, и обе темы,
сменяя друг друга, приводят к началу третьего раздела
цикла (симфония задумана как единая поэма, и одна
часть следует в ней за другой без перерыва),.
Первые же фразы третьей части, исполненные
страстного пафоса, разрушают светлую картину и заставля-
162

ют перенестись в иной мир, напоминая о главной
героине повести. И когда у скрипок рождается проникнутая
благородством и красотой сдержанная и скорбная тема:
24 Г Adagio]
невольно возникает образ трагический и волнующий —
образ Марии Стюарт. Вслед за ее мягкой беспомощной
мелодией появляется суровый и мрачный «хор» медных
духовых инструментов"—тема рока. В ее трагических
фразах слышится приговор судьбы," и звуки хора
смешиваются с возгласами отчаяния и страха.
Но еще сильна надежда. Вскоре у флейт и скрипок
появляется новая светлая мелодия. Однако и ее
развитие прерывается темой рока. И тогда, искаженные
смятением, возвращаются проникнутые страстным пафосом
первые фразы этой части. Печально звучит в
сумрачном регистре виолончелей и валторн по-прежнему
прекрасная тема Марии Стюарт. А затем тема рока
преображается в похоронный марш. Трагически, под
топором палача оборвалась бурная и многострадальная
жизнь королевы. Преображенная, волнующая
вдохновенной печалью мелодия флейт и скрипок заканчивает
повесть. Лишь коротенькие обрывки когда-то
прекрасной темы героини всплывают на миг и исчезают
навсегда.
163

В четвертой части симфонии возникает марш —
мужественный и драматический:
Г Allegro vivacissimo ]
т
isMi*
б***
iff ff Iff Tf
Снова мысль художника обращается к судьбе всего
народа, к судьбе Шотландии.
...Ушли в прошлое войны и распри, Шотландия и
Англия были объединены под короной сына Марии
Стюарт Иакова I. Иной — мощной и сильной — стала
держава. Однако прошлое неразрывными нитями
связано с сегодняшним днем. Вероятно, поэтому вслед за
мужественной темой 'появляется мелодия вступления
первой части симфонии. Она то заслоняется блестящим
маршем, то звучит драматически взволнованно, как бы
говоря обо всем том суровом и тяжелом, что еще есть
в стране, то приглушенно, как воспоминание, а потом
окончательно вытесняется торжественным и
величественным гимном:
164

Allegro maestoso assai
Да, гимном Шотландии, ее изумительно прекрасной
природе, ее простым сильным людям заканчивается
симфония.
Живя в Берлине, Феликс принимал активное
участие в музыкальных воскресеньях, которые устраивала
Фанни. Прусская столица была в те годы одной из
самых отсталых. За исключением Академии пения, в ней
не было ни одной организации, которая бы заботилась
об исполнении произведений современной или
классической музыки. Поэтому концерты Фанни, на которых
можно было услышать музыку Баха, Моцарта,
Бетховена, а также Мендельсона и самой Фанни,
привлекали многих. Их посещали такие выдающиеся
музыканты, как певица Шрёдер-Девриент, композиторы Рихард
Вагнер и Лист, филолог Бёкк, известный египтолог
Лепсиус. Каждый, кто побывал на концерте, приводил
в следующий раз своих знакомых, так что общество
165

слушателей часто состояло из совсем неизвестных
Фанни людей. «Если я тебе скажу, что во дворе стояли
двадцать две кареты, а в зале присутствовал Лист и
восемь принцесс, то я думаю, ты мне позволишь опустить
подробное описание всего блеска моей хижины»,—
рассказывала молодая женщина в одном из писем к
сестре.
Июль супруги Мендельсон провели во Франкфурте.
Жизнь в этом городе всегда радовала Феликса своей
тиши'ной и размеренностью.
Встав около шести утра, он шел на прогулку,
купался в реке и к половине девятого возвращался домой.
К этому времени дети были уже одеты, умыты и готовы
к завтраку.
Потом композитор работал, а в два часа вся семья
собиралась вместе для обеда. Затем ехали в лес. Порой
Феликс просто лежал в саду под большими дубами,
уплетая клубнику и наблюдая за самым милым для
него обществом — детьми. Вечером он вместе с Сесиль
отправлялся в тети, или друзья приходили >к ним.
Порой он играл для жены произведения Шумана
или любимого ими обоими Шопена, и время текло
незаметно и счастливо.
Однако как ни хорошо было во Франкфурте,
«несравненная, чудесная страна» — Швейцария неизменно
тянула к себе. В августе Мендельсон вместе с Сесиль,
Паулем и его женой снова отправился в эту «страну
всех стран». Как и двадцать, и десять лет назад,
композитору хотелось поселиться в той самой деревушке,
где он останавливался во время первого и второго
путешествий, поэтому он привез всех в Унтерзеен и «с
бешенством набросился на рисование». «Теперь мы
снова живем здесь, — писал Феликс матери, — но мы уже
солидные люди, а Юнгфрау со своими серебряными ро-
166

гами все так же нежно, изящно и четко прочерчивает
небо, она все так же свежа.
...Странно, но у меня такое же чувство, как когда
читаешь хорошие книги, где все меняется вместе с
тобой, и каждое изменение открывает тебе новые черты,
но всякий раз они равно прекрасны и равно
возвышенны. Так и теперь, когда я все вижу вместе с женой,
у меня совсем иные впечатления, чем прошлый раз.
Тогда мне хотелось немедленно взобраться на каждую
островерхую гору и пробежаться по каждому зеленому
лужку, а теперь мне хочется остаться, никуда не
спешить и месяцами жить в каждом местечке».
Возвратившись во Франкфурт, Мендельсон получил
известие о том, что вместе с Листом, Россини и Мейер-
бером награжден орденом «За заслуги».
Осенью в Берлине мучительные переговоры о круге
обязанностей композитора начались снова. Однако, как
и в прошлом году, он не мог услышать ничего
определенного и пришел к выводу, что Берлин придется
покинуть ни с чем и на этот раз. «У меня нет возможности
вести в Берлине какую-либо практическую
музыкальную деятельность», — писал он чиновнику Массову.
Нужно было подготовить мать к предстоящей разлуке.
Однажды в саду Феликс попытался заговорить с ней
об этом, но Лея не могла поверить, что сын должен
снова покинуть родной дом, и стала так плакать, что
даже Фанни не могла ее утешить.
С тяжелым сердцем отправился Мендельсон на
прощальную аудиенцию к королю. Но прощания не
получилось. Вильгельм IV предложил новый проект: создать
хор и оркестр для церковных празднеств. Композитор,
на которого горе матери произвело большое
впечатление, согласился сочинять для этого ансамбля музыку
и быть его руководителем.
167

До организации оркестра и хора он снова в конце
октября выехал в Лейпциг, намереваясь вернуться в
Берлин ко дню рождения Фанни. Однако свидание
произошло совсем по другому поводу.
12 декабря 1842 года Лея умерла.
В последнее время она была весела и счастлива,
усердно готовилась к предстоящим рождественским
праздникам. В воскресенье, 11 декабря, вся семья, как
обычно, собралась вместе. Присутствовали друзья дома
Ворингены, и Лея, смеясь, приглашала их встречать
вместе рождественские праздники в течение всех
последующих десяти лет.
Вечером она 'вдруг почувствовала себя плохо,
вынуждена была покинуть общество и лечь в постель.
Утром, в понедельник, ее не стало.
Неожиданная смерть матери больно поразила
Мендельсона. «Нет больше дома, где мы всегда
чувствовали себя детьми», — писал он Паулю. И, рассказывая
о том, как на одной из репетиций расплакался и
вынужден был покинуть исполнителей, добавлял:
«Пройдет еще много времени, прежде чем острота утраты
сгладится».
И брат и сестры старались поддержать Феликса в
эту трудную минуту и выискивали предлоги для того,
чтобы навестить его. Сначала в Лейпциг прибыл муж
Ребекки с сыном Вальтером, потом — Гензели.
Концертный -сезон этого года оказался очень
напряженным. Мендельсон уделял выступлениям много
времени и сил. Душевное равновесие постепенно
возвращалось.
Одним из важнейших событий 1843 года был приезд
в Лейпциг Берлиоза. Путешествуя с 'концертами по
Германии, он написал Мендельсону в Лейпциг и вскоре
получил ответ, в котором Феликс сердечно приглашал
168

композитора выступить у них в городе. «Я сделаю все
от меня зависящее, чтобы Ваше пребывание в
Лейпциге было для Вас успешным и приятным, и сочту это не
только удовольствием для себя, но и своим долгом.
Полагаю, что могу Вас заверить в том, что Вы
останетесь довольны городом, то есть музыкантами и
публикой».
Прошло двенадцать лет с тех пор, как юные Феликс
и Гектор проводили в Италии долгие часы в
совместном музицировании. За эти двенадцать лет Берлиозу
пришлось пережить много тяжелого: непонимание
публики и нужда неизменно преследовали его, подтачивая
здоровье и силы. Судьба же Мендельсона сложилась
счастливо, да и музыкальные вкусы обоих
композиторов не совпадали, поэтому Берлиоз был удивлен и
обрадован письмом руководителя Гевандхауза. «Оно
словно раскрыло доброту души Мендельсона и
приветливость его нрава... — писал он впоследствии в своих
«Мемуарах». — Приехав в Лейпциг, я тотчас же
убедился в том, что эти превосходные качества были ему
действительно присущи».
Они увиделись в здании Гевандхауза, где
Мендельсон в это время репетировал свою кантату
«Вальпургиева ночь». И музыка, и высокая исполнительская
культура певцов и оркестрантов произвели на Берлиоза
огромное впечатление.
«В ту минуту, когда Мендельсон, полный радости
от своего творения, спускался с подмостков, я
направился ему навстречу, очарованный тем, что слышал,—
рассказывал потом Берлиоз. — Нельзя было лучше
выбрать момента для такой встречи. И все же, как только
мы обменялись первыми словами, одна и та же
грустная мысль одновременно пришла нам в голову:
— Боже! Уже двенадцать лет!»
169

Берлиозу захотелось навсегда сохранить палочку,
которой Феликс дирижировал своим произведением, и
он попросил:
— Подарите мне ее.
«О! С удовольствием, — ответил Мендельсон, — при
условии, что вы пришлете мне вашу.
— И таким образом я отдам свою медь за золото.
Ну что ж, я согласен.
И музыкальный скипетр Мендельсона был мне
вручен немедленно».
Дирижерская палочка Мендельсона, сделанная из
китового уса и обтянутая кожей, была легка и изящна.
«На другой день,—'Продолжал Берлиоз, — я послал ему
свой тяжелый кусок дубового дерева при письме, в
котором я выражал надежду, что он не будет отвергнут
последним из могикан.
Вождю Мендельсону!
Великий вождь! Мы обещали друг другу обменяться
нашими томагавками1. Вот мой! Мой — груб, твой —
прост. Только робкие squaws2 и бледнолицые3 любят
разукрашенное оружие. Будь моим братом! И когда
Великий Дух пошлет нас охотиться туда, где обитают
души, пусть воины повесят наши скрещенные
томагавки у входа в Совет».
О произведениях французского композитора лейп-
цигские любители музыки знали уже из статей
Шумана. О «Фантастической симфонии» критик писал, что
в ней «нельзя ничего ш прибавить, ни убавить без
того, чтобы не отнять у мысли ее убедительность и силу».
3
170
1 Род палицы у индейцев (прим. Берлиоза).
2 Женщины (прим. Берлиоза).
Европейцы, белые (прим. Берлиоза).

Теперь Берлиоз дал в Лейпциге два концерта, на
которых, кроме «Фантастической симфонии»,
прозвучали отрывки из «Ромео и Джульетты», увертюра
«Король Лир» и другие произведения.
Для исполнения симфоний композитора требовался
необычно большой состав оркестра и редко
употребляемые инструменты. Каких только волнений не
пережили Мендельсон и Берлиоз от того, что в городе не
было ни арфы, ни арфиста, необходимых для
«Фантастической симфонии»! Но когда и то и другое было
найдено, оказалось, что знакомство арфиста с
инструментом ограничивалось всего восемнадцатью
месяцами, и он, увидев довольно сложный музыкальный текст,
который должен был исполнять, ужасно испугался. В
конце концов руководитель Гевандхауза вынужден был
в день концерта сесть за рояль и, имитируя соло арфы,
поддерживать ее выступления.
А сколько хлопот вызвало разучивание новых и
трудных произведений с хором! При этом Мендельсон
проводил репетиции со всеми группами совсем как
простой хормейстер: его терпение и вежливость по
отношению к исполнителям изумили Берлиоза.
8 конце концов оба концерта прошли благополучно
и вызвали много откликов и споров в печати.
Особенный успех выпал на долю одной из частей «Реквиема»
Берлиоза — «Дароприношение». Даже обычно
молчаливый Шуман подошел к композитору и сказал
восторженно: «Это «Дароприношение» превосходит все».
Берлиоз покинул город почти счастливым, шутливо говоря,
что нет бога, кроме Баха и Мендельсона, его
пророка.
9 марта Мендельсон продирижировал на празднике,
устроенном в честь столетия со дня основания
абонементных 'концертов, а в воскресенье, 23 апреля, состо-
171

ялся торжественный утренник из произведений Баха.
Прозвучали его «Выборная кантата», концерт для
фортепиано ре минор, прелюдия для скрипки и хор из
мессы — «Санктус». В этот день памятник великому
лейпцигскому кантору был открыт.
Но самым выдающимся событием 1843 года явилось
основание 3 апреля Лейпцигской консерватории —
первого высшего музыкального учебного заведения в
Германии.
Мысль о создании консерватории волновала
композитора уже давно. Он предлагал проект ее организации
в Берлине, а когда стало известно, что придворный
советник Блюмнер завещал все свои деньги на создание
какого-либо научного учреждения, немедленно
ходатайствовал об организации консерватории в Лейпциге.
К своей великой радости, он добился разрешения не
только на основание этого учебного заведения, но и на
выдачу стипендии нуждающимся студентам.
Из 46 человек, подавших заявление, вступительные
экзамены выдержали 42. Как руководитель
консерватории Мендельсон пригласил для преподавания в ней
лучших музыкантов Германии. Шуман вел классы
фортепиано и композиции, Мориц Гауптман — гармонии и
контрапункта, Фердинанд Давид — класс скрипки, Бек-
кер преподавал игру на органе, Бёме и Грабау-Бю-
нау — пение. За -собой композитор оставил курс
свободного сочинения и ансамблевой игры.
Мендельсон уделял много времени этому важному
делу. «...Музыкальная школа взяла недурной разбег,—
рассказывал он Мошелесу. — Чуть не каждый день
поступают все новые заявления, так что как число
учителей, так и число лекций пришлось значительно
увеличить».
К себе как к педагогу композитор относился в выс-
172

шей степени критически. «...У меня полностью
отсутствует педагогический талант к ведению регулярных,
постепенно усложняющихся лекций, — признавался он в
одном из писем, — может быть, оттого, что я слишком
мало нахожу в этом удовольствия и не обладаю
достаточным терпением».
Однако ученики руководителя консерватории были
совсем иного мнения о своем преподавателе. Один из
них вспоминал впоследствии, что очень любил уроки
Мендельсона, которые были наполнены совместным
музицированием и беседами о музыке. Другой писал:
«Каждое произнесенное маэстро слово... было на вес
золота».
13 апреля городской совет присвоил композитору
звание почетного гражданина города Лейпцига «в знак
признания больших заслуг в деле музыкального
образования» в этом городе.
Летом 1843 года у Мендельсона родился сын
Феликс. Плохое состояние здоровья жены и интересы
консерватории заставили композитора отказаться от
летнего путешествия.
Осенью 1843 года была закончена музыка к комедии
Шекспира «Сон в летнюю ночь», созданная по заказу
короля. 14 октября после одиннадцати репетиций на
сцене королевского театра в Потсдаме состоялась
премьера комедии. Снова, почти через двадцать лет,
произошла встреча композитора с великим драматургом.
Сочиняя музыку к этой пьесе, он живо вспоминал дни
юности, проведенные в саду на Лейпцигерштрассе № 3,
и то, как он впервые сыграл увертюру вместе с Фанни.
Да, произведение, созданное семнадцатилетним
юношей, оказалось одним из лучших, одним из самых
ярких его творений. Просматривая теперь это сочинение,
173

композитор думал, что в нем ничего нельзя изменить,
без того чтобы не нарушить целостности. И Мендельсон
решил использовать уже готовый материал в других
эпизодах пьесы. Он написал к ней тринадцать
музыкальных номеров.
Наиболее законченными из них получились
стремительное скерцо, звучавшее перед началом второго
акта, — сцены в лесу, где происходит встреча сказочных
героев — Пэка и Феи, Оберона и его жены Титании;
марш эльфов и светлая колыбельная, которую
напевали Титании эльфы. Третье действие начиналось
лирическим «Интермеццо», передающим нежные чувства
влюбленных, четвертое — -возвышенным «Ноктюрном»,
воспевающим красоту летней ночи, а в пятом самым
замечательным получился «Свадебный марш» и
комический «Танец шутов». Но «вот двор удалился под звуки
роскошного свадебного марша, он постепенно затихает
в отдалении и вдруг переходит в тему увертюры, а в
это время Пэк и эльфы выбегают на опустевшую
сцену. Признаюсь тебе, — это прекрасно до слез», — писала
Фанни сестре.
Музыка Мендельсона имела необычайный успех. Да
и композитор остался удовлетворен постановкой и
игрой артистов. Только вынужденный получасовой
перерыв, устроенный для того, чтобы подать в королевскую
ложу традиционный чай, вызвал у него чувство
гневного протеста.
Сколько еще было в Берлине бездарных людей!
Один высокопоставленный господин, подойдя к
композитору после спектакля, сказал:
— Как жаль, что ваша чудесная музыка написана
для такой глупой пьесы.
После успешного исполнения «Сна в летнюю ночь»
Фридрих Вильгельм поручил Мендельсону руководство
174

церковной музыкой в соборе и симфоническими
вечерами королевской капеллы. Король хотел видеть
Мендельсона в Берлине, и он вынужден был оставить
Лейпциг.
Прежде чем покинуть город, композитор
ходатайствовал перед властями о повышении оклада для
артистов городского оркестра.
25 ноября с женой и детьми Мендельсон
отправился в Берлин, пообещав приезжать в Лейпциг с
концертами.
В Берлине почти сразу же началась напряженная,
полная волнений зима. «...Живем мы в атмосфере
пестрой и разнообразной музыки, — писала сестре
Фанни,— от легкой до серьезной, от современной
фривольной до старой церковной...»
Наиболее значительными произведениями,
исполненными в тот год, были Девятая симфония Бетховена
и «Израиль в Египте» Генделя.
Однако для нормальной работы композитора в
Берлине условий все же не было. Постоянные трения,
которые возникали с Академией пения, с дирекцией
театров, с высшим духовенством и с самим королем,
становились все более невыносимыми. Некоторые
берлинские музыканты считали должность Мендельсона
искусственно созданной, а его самого — человеком,
пытающимся продвинуться за счет других. Не оставалось
никаких надежд на то, что со временем эти трудности
сгладятся. Наоборот, чем энергичнее старался быть
композитор, тем сильнее становилось недовольство со
всех сторон.
Поэтому Мендельсон с радостью принял
предложение дать ряд концертов в Лондоне. Это была поистине
сумасшедшая жизнь. В течение двух месяцев он
выступал столько, сколько не выступал в течение всего
175

прошедшего года. «Мое пребывание здесь
восхитительно...— писал Феликс домой, — еще нигде и никогда
меня не встречали с таким радушием...»
Летом 1843 года Мендельсон познакомился с
двенадцатилетним скрипачом Иожефом Иоахимом,
который приехал в Лейпциг, чтобы поступить в
консерваторию. Игра Йожефа поразила композитора. 27 мая он
представил своего протеже на концерте
филармонического общества. Еще в начале года он просил Клинге-
мана помочь мальчику. «Все то хорошее, что ты
сделаешь ему, ты сделаешь также и мне», — говорил он.
Теперь композитор добился того, что филармоническое
общество, которое, согласно уставу, не допускало
выступления вундеркиндов, сделало для Йожефа
исключение. Концерт гениального скрипача прошел с
беспримерным успехом, и Мендельсон, несмотря на огромную
занятость, нашел время для того, чтобы написать
родственникам Йожефа и поздравить их.
10 июля композитор выехал из Лондона, а 13-го
вместе с женой и детьми был уже в небольшом
местечке под Франкфуртом — Бад-Зодене. «...Зоденская
жизнь... без фрака, рояля и визитных карточек, без
кареты и лошадей, но на ослах, среди полевых цветов,
с нотной бумагой и альбомом для ришвания, с Сесиль
и детьми кажется мне прекрасной», — признавался он.
На одном из рисунков того времени Феликс
изобразил комнату их дачного дома, себя, устало сидящего
на диване, всегда энергичную Сесиль и детей,
играющих на 'ковре в окружении бонн и нянек.
Сколько мягкого юмора и любви было вложено в
этот рисунок!
Летом композитор закончил одно из своих
гениальнейших созданий — концерт для скрипки с оркестром.
Он явился исповедью души. Все, что скрывалось рань-
176

ше под маской сдержанности, все, что ранило и
доставляло боль, вся горечь разочарований последних лет
вылилась в неудержимый страстный монолог./И поэто- \
му, когда сразу же после нескольких пульсирующих ак- \
кордов оркестра у солирующей скрипки возникает
взволнованная мелодия:
[ Allegro, molto appassionato]
Jb.f f.Of ,Pff iff ff
в памяти невольно всплывают знакомые строчки Гейне:
Пой, скрипка, песню прошлых дней,
В тоске внимало сердце ей
И обливалось кровью.
Постепенно эта мелодия завладевает оркестром,
звучит все более мощно, сменяясь коротенькими
фразами-жалобами. Печаль затеняет весь мир. Даже светлый
образ окутан покрывалом грусти:
gg [Allegro, molto appassionato] . - - -
Ptull '
PPtranquill
Отравой полны mo^i песг'и
Иначе как же и быть?
7 А. Курцман |77

Возгласы отчаяния и скорбные вздохи слышатся
теперь в трепетной мелодии. Напрасны героические
усилия воли. Обманчиво краткое торжество. И когда
преображенные ликованием призывные фразы главной
темы сменяются трагическим монологом скрипки в
каденции \ острая боль вспыхивает с новой силой. Как
тень былого счастья, возникает светлая мелодия.
В ответ на робкие вопросы скрипки в оркестре
раздаются страшные глухие удары. Скорбные,
взволнованные мелодии подхватываются в неудержимом потоке
и уносятся навсегда.
Без перерыва, связанная с предыдущей несколькими
возвышенными аккордами вступления, начинается
вторая часть концерта. Ее тема напоминает изумительную
оперную арию, полную глубокого раздумья,
воспоминаний: '
29 [Andante]
По вечерам, в часы печальных грез,
Плывут ко мне забытых песен звуки;
Я внемлю им; тускнеет взор от слез,
И сердце старые терзают муки.
Да, острой болью прошлых дней нарушается мир
грез. Но постепенно настроение тихой печали
возвращается.
1 Скрипичная каденция — виртуозный, импровизационного
рактера раздел концерта, исполняемый скрипкой соло.
178
ха-

Затем исполненные мягкого и трогательного
утешения фразы скрипки приводят к торжественным
возгласам всего оркестра. В них будто слышится:
Песий, вы добрые песни мои!
Вставайте, наденьте доспехи,
Трубите в трубы
И на щите подымите
Ту юную деву,
Что будет всем сердцем моим
Отныне владеть, как царица.
И начинается изящное и легкое,
ски светлое, стремительное скерцо:
/Allegro molto vivace]
по-мендельсонов-
Танец фантастических существ, как в стихотворении
Гейне?
...разукрашенный зал,
Там странный и юркий народец плясал.
Двенадцать нарядных танцоров гуськом
В размеренном танце вертелись кругом.
Чуть кончится танец — начнется другой
И столько же длится, и точно такой.
Или это снова ожили добрые эльфы леса, ожили для
того, чтобы закрыть собою тени прошлого? Но как бы
там ни было — все печальное исчезает. Только земная
радость и торжество слышатся в новой маршевой
мелодии:
7* 179

[Allegro motto vivace]
31 в**" ^—^.
H-ff f
«Жизнь прекрасна! И все, что стоит на пути к
счастью, преодолимо», — взволнованно поет скрипка. Ее
мелодию подхватывает оркестр, и она сливается с
неудержимо легким полетом скерцо. Снова прославляя
жизнь, непобедимой верой в ее торжество звучит
ликующий марш.
Все сильней гремят литавры
И трубят победно трубы... *
1 Стихотворения Г. Гейне даются в переводах П. Вейнберга,
В. Левина, В. Лихачева и М. Павловой.

«ПЕРВЫЙ ШАГ ИЗ БЕРЛИНА —
ПЕРВЫЙ ШАГ К СЧАСТЬЮ»
После триумфов в Лондоне мысль о работе в
Берлине стала совершенно невыносимой.
— Я не хочу быть рабочим короля, который всегда
недоволен, — говорил композитор, — пора положить
этому конец.
В сентябре он приехал в столицу и обратился к
Фридриху Вильгельму с просьбой освободить его
от занимаемой должности и обязанности жить в
Берлине. Мендельсон соглашался лишь выполнять
отдельные заказы короля. Просьба композитора была
удовлетворена.
181

По окончании переговоров он остался в Берлине еще
на две недели, чтобы продирижировать «Павлом».
После концерта друзья, как и всегда, пришли к Феликсу.
Прощальный ужин: бутерброды, пунш и серенада,
которая кончалась словами «Все определено советом
богов», — вызвал много веселья и много слез.
30 ноября композитор выехал во Франкфурт.
— Первый шаг из Берлина — это первый шаг к
счастью, — сказал он на прощание Девриенту. — Пора
отряхнуть со своих ног берлинскую пыль.
«...С некоторого времени, — писал Феликс Ребекке,—
я ощущаю такую острую потребность в спокойной
жизни (без поездок, без дирижирования, без исполни-
тельства), что вынужден уступить ей». Мендельсон не
только отказался от приглашения посетить Нью-Йорк,
но даже не 'поехал в Лейпциг, где Давид в первый раз
исполнял его скрипичный концерт.
Тридцатишестилетний композитор был настолько
подавлен усталостью, что ему ничего не хотелось делать —
«только есть, пить и спать...». Но уже через несколько
дней он отправился на прогулку, а потом и на бал, и
они с Сесиль увлеченно обдумывали, какое она к этому
дню сошьет себе платье.
И отпять началась трудовая, размеренная жизнь. По
утрам Мендельсон сочинял у себя в кабинете. Часам
к десяти к нему приходили Карл и Мари. Первый учил
уроки, а вторая играла гамму до мажор. Обдумывая
очередное сочинение, Феликс слышал, как девочка,
когда ей надоедало повторять упражнение одной рукой,
начинала играть двумя, и это продолжалось до тех
пор, пока Сесиль не приходила и не останавливала ее.
Затем он пытался объяснить Карлу правила
правописания, а после обеда все вместе часто отправлялись
в лес.
182

Присутствие детей не мешало работе Феликса, и он
много сочинял. В это время им было закончено трио
до м'инор и музыка к трагедии Софокла «Эдип в
Колоне».
Дети, которые вообще часто болели, вызывая
беспрестанные тревоги, были здоровы, и композитор,
кажется впервые за последние годы, чувствовал себя
опять совершенно счастливым.
Однако король саксонский решил вернуть
Мендельсона в Лейпциг—композитор получил приглашение
занять в городе свой прежний пост. В августе 1845 года
Феликс снова поселился на прежней квартире, на
втором этаже Кённигштрассе № 3.
В этот сезон Мендельсон продирижировал
увертюрой к опере Вагнера «Тангейзер» и своей увертюрой
«Сон в летнюю ночь». \
Зимой 1845 года в Лейпциге появилась молодая
шведская певица Женни Линд. Ее голос —
меццо-сопрано— был так красив, а сама девушка настолько
хороша, что восхищенные поклонники прозвали Женни
«земным соловьем и небесным ангелом». Феликс
проаккомпанировал певице на одном из концертов и
вскоре подружился с ней.
Напряженная деятельность подрывала здоровье
композитора. Он страдал частыми головными болями,
и врачи запретили ему выступать публично. Следуя их
советам, Мендельсон стал лишь изредка появляться на
концертной эстраде и то лишь в качестве
аккомпаниатора. Его искусство в этой области было поистине
изумительным. Иоахим вспоминал потом, какое огромное
впечатление производил Мендельсон вступлением к
песне Шуберта «Почта». Несколькими тактами
простых аккордов и мелодией почтового рожка пианист
буквально наэлектризовывал слушателей. А Ганс Бю-
183

лов утверждал, что с таким изяществом исполнить
аккомпанемент к «Весенней песне», как это делал сам
композитор, не мог никто.
Все свободное время Феликс отдавал работе в
консерватории. Он пригласил для преподавания в ней Мо-
шелеса, который переехал из Лондона в Лейпциг, а сам
вел класс фортепиано и композиции.
Несмотря на предостережения врачей, он летом
1846 года снова предпринял большую поездку по Рейну.
Композитор руководил музыкальными праздниками в
Бельгии, Аахене, Дюссельдорфе и Лютихе.
В Кёльне его «Торжественную песню художнику»
на слова Шиллера исполнил хор в две тысячи человек.
А песню «Кто знает тебя, прекрасный лес» певцы
выучили наизусть, и вскоре она, как и «Песня
охотника», стала народной.
В эти дни хорошее настроение не покидало
композитора. Отчет о поездке, написанный для Фанни, был
полон веселых шуток. «Самым запоминающимся в
Аахене было то, что маркиз фон Зассенау и бургомистр
Неллезен прилагали очень много усилий, чтобы
угостить меня молочной рисовой кашей (так как Линд
сказала им, что я ее очень люблю). Однако это им не
удалось: у их французских поваров все время
получалось что-то другое — более изысканное, но это не было
молочной рисовой кашей.
...После Аахена был Дюссельдорф, где мне
преподнесли две серенады, потому что два певческих
общества, которые там находятся, так ненавидят друг друга,
что не захотели петь вместе».
18 августа 1846 года Мендельсон в девятый раз
приехал в Лондон и здесь, в доме Мошелеса, начал
репетиции только что законченной оратории «Илия», над
которой он работал в течение почти восьми лет.
184

Разучивание произведения доставляло всем большую
радость. Изумительные по красоте арии покорили
певцов. Баритон Стаудигл, исполнитель партии Илии, пел
с таким вдохновением, что композитор порой с
огромным трудом скрывал волнение, которое вызывала в нем
собственная музыка.
Затем и хор, и солисты, и оркестр прибыли в
Бирмингем, где 26 августа в городском театре состоялась
премьера оратории.
Главная тема ее —тема борьбы пророка Илии с
язычниками и жестокими правителями Израиля.
Сюжет этой легенды, так же как и сюжет оратории
«Павел», был взят из библии. Композитор стремился
воплотить в оратории свои мысли о роли и назначении
художника. В произведении можно услышать и отзвуки
той борьбы, которую он вел с косным миром Берлина.
«Я представляю себе Илию настоящим пророком, какого
нам нужно было бы теперь, — писал Мендельсон,—
сильного, горячего, гневного и мрачного, даже
недоброго, борющегося с придворным сбродом, почти со всем
миром».
Оратория начиналась пророчеством Илии:
— От имени бога я говорю вам: не будет ни росы,
ни дождя эти годы; все, что я скажу вам, исполнится.
Затем вступала медленная, грозная тема увертюры.
Постепенно ее движение убыстрялось; казалось, что со
всех сторон раздаются скорбные вздохи, и эта
исполненная смятения музыка, не получая завершения,
вливалась в хор народа:
— Господи! Помоги! Ты хочешь разорить нас?
Урожая нет, летние дни прошли, и нам некому помочь.
Реплики отдельных групп чередовались с мощными
возгласами всего хора.
— Неужели бог покинул Сион?
185

— Океаны лишены воды, реки истощены, дети
просят хлеба, а его нет. Нет ни одного кусочка, чтобы на-
корм'ить их! — рассказывало дальше сопрано, и снова
следовал хор, исполненный мольбы.
Опасение было только в одном:
— Уничтожьте ваших идолов, вернитесь к богу, и
он будет милостив к вам, — прозвучал приказ ангела.
Однако в ответ на эти слова народ вспыхнул
гневом протеста:
— Бог издевается над нами!
Тогда голос неба призвал Илию покинуть Сион.
Пророк отправился в путь. По дороге он встретил
бедную ©дову и, сжалившись над горем незнакомой
женщины, вернул iK жизни ее умирающего сына.
Прошло три года, и Илия вернулся в Сион. Он
созвал всех жрецов Ваала 1 и сказал им:
— Просите бога послать вам огонь, а затем я буду
просить Иегову, и бог, который огнем даст ответ, будет
богом.
— И бог, который огнем даст ответ, будет богом! —
повторил народ.
Священники начали молиться.
— Ваал! Мы зовем тебя, ответь! Прим'и нашу
жертву и ответь нам! — Но вокруг было тихо, и постепенно
торжественность молитвы нарушилась отчаянными
воплями:
— Ваал! Ваал! Услышь и ответь!
— Люди, идите ко мне! — сказал тогда Илия и
начал молиться:
— О услышь, господь, и ответь мне! Пусть их
сердца снова <к тебе вернутся.
1 Ваал — языческий бог древних евреев.
186

И вдруг все увидели языки пламени, которые
спускались с небес, и в толпе, охваченной изумлением и
страхом, стали раздаваться выкрики: «Пламя сжигает
свою жертву!»
Потом, после мгновения трепетного молчания,
зазвучал торжественный гимн:
— Мы не будем иметь никакого другого бога, кроме
Иеговы! Илия опять просил бога, и он послал на
землю дождь и напоил жаждущую землю.
Но царица Израиля Иезавель велела своим слугам
схватить пророка и убить его. Опять пришлось Илии
бежать из города.
— Господи, возьми теперь мою жизнь, — просил он,
пораженный неблагодарностью и жестокостью людей.
Однако голос ангела повелел Илии встать и идти.
Сорок дней и сорок ночей должен был он идти, чтобы
попасть на божью гору Хореб. Пророку казалось, что
у него уже нет больше сил, но он поднялся и
двинулся (в путь.
Он взошел на вершину Хореба — гору Синай и,
слушая голос бога, победил. Мощные и жестокие короли
были им свергнуты.
А когда бог взял его к себе, на небе в кружащихся
вихрях ветра появились огненные кони, несущие
огненные кареты.
«Твое имя будет сиять, как утренний свет», —
звучали слова последнего хора оратории.
Они сменились такими восторженными криками
слушателей, что даже привыкший к успеху своих
произведений композитор был потрясен.
Хотя аплодисменты на празднике были запрещены,
публика заставила повторить четыре хора и четыре
арии. «Еще никогда ни одно из моих произведений не
шло так превосходно при первом же исполнении и не
187

было встречено с таким воодушевлением
исполнителями и публикой»,— писал потом Феликс брату.
Особенно радовало его то, что англичане поняли
символический смысл оратории. Один из слушателей на
либретто, подаренном композитору, написал: «С
благодарностью и на добрую память благородному художнику,
который в окружении Ваалова культа ложному
искусству оказался в состоянии при помощи своего гения и
мастерства служить, наподобие Илии, истинному
искусству...» Эти слова выражали мысль всех.
После успешного исполнения оратории Мендельсон
еще долго дорабатывал и совершенствовал ее.
— Прекрасное произведение должно быть еще
прекрасней? — спросил друга Мошелес.
— Да, — ответил композитор. — Я не могу
успокоиться до тех пор, пока не сделаю все, что в моих
силах.
Очень усталый, Феликс вернулся домой в Лейпциг.
Сесиль и дети ждали его, и встреча, как всегда, была
очень радостной.
— Боже мой, — думал композитор, отправляясь
каждый раз в очередную поездку, — если бы я мог взять
их с собой. Или хотя бы Сесиль. Самая большая
радость кажется меньше, если она не может разделить ее.
Здесь, в уютной лейпцигской квартире, Феликс
забывал обо всем. Стоило только посмотреть на детей!
(Их было теперь пятеро. В 1845 году родилась
младшая дочь — Лили.)
Однажды Карл принес откуда-то живого рака.
Когда Пауль и Мари прибежали и увидели его, мальчик
страшно зарычал, чтобы напугать их. Но брат и сест-
рен-ка пришли только в еще больший восторг.
— Еще рычи, еще! — повторяли они и подняли
такой шум, что прибежала Сесиль.
188

Композитор очень любил играть с ними, много
гулял. Но в это лето Феликсу казалось, что он никак
не может прийти в себя и как следует отдохнуть.
Наступи'вший зимний сезон снова потребовал его
участия в концертах, и Мендельсон стал появляться на
эстраде то с дирижерской палочкой в руках, то у
фортепиано.
Перенапряжение последних лет давало себя знать.
Композитор стал очень раздражительным, как-то сразу
постарел. «Мне буквально опротивело дирижерство и
все эти публичные выступления, — жаловался он, —
каждый раз я лишь с отвращением решаюсь на это.
Я думаю, приближается время (а может быть, оно уже
пришло), когда я совершенно откажусь от всякой
регулярной музыкальной работы и публичных
выступлений, чтобы заниматься музыкой дома и писать
ноты...»
Желание совсем отказаться от концертной
деятельности приходило к тридцатисемилетнему музыканту все
чаще. Он мечтал купить во Франкфурте дом и
проводить в нем лето, а зиму жить в Берлине с сестрами
и братом. Поэтому Феликс очень просил Дирихле не
принимать никаких предложений о работе в других
городах; ему хотелось, чтобы все обязательно жили
вместе.
Дирихле и Гензели очень дружили, во всем
помогали друг другу. Фанни была счастлива. «В саду у нас
настоящее лето, — писала она весной. — Цветут
фруктовые деревья, распустились каштаны и сирень,
красота — необыкновенная.
Для меня эта весна какая-то особенная. Я чувствую
себя как бы заново родившейся и острее ощущаю
великолепие нашего сада, который становится все
прекраснее... Музыкальные вечера опять возобновились и
189

несколько раз хорошо удались. Сад-зал придает им в
этом году очень своеобразный характер».
Живя в Берлине, Фанни общалась со многими
выдающимися музыкантами. Так, близкие, дружеские
отношения связывали ее с Гуно. В апреле 1843 года
молодой 'композитор приезжал в Берлин, и Фанни уже
тогда пророчила ему блестящую будущность.
Два конкурирующих издателя Берлина предложили
молодой женщине напечатать ее песни. Раньше Феликс
опубликовывал произведения Фанни в собрании своих
сочинений, но издателям и музыкантам, знавшим
семью Мендельсон, было известно, что автором этих
вещей является Фанни. Даже Шуман восхищался ее
сочинениями.
Теперь, узнав о том, что сестре предложили издать
ее пьесы, Феликс долгое время ничего не отвечал, и
Фанни поняла, что брат не сочувствует ее планам.
(Видимо, при всей широте своих взглядов, композитор
считал, что профессиональное музыкальное творчество не
является уделом женщины.) Однако в конце концов от
него пришло следующее письмо: «Я надеюсь, что ты
получишь много удовольствия и радости, увидев свои
песни напечатанными... и желаю, чтобы публика
встречала тебя только розами...» Фанни много раз
перечитывала эти строчки, а потом сказала друзьям:
— Я знаю, что в глубине души Феликс не согласен
со мной, но рада, что он все-таки нашел для меня
доброе слово.
Ободренная изданием своих произведений, Фанни
зимой 1847 года работала над фортепианным трио. Оно
прозвучало 11 апреля, в день рождения Ребекки, и всем
очень понравилось. «Я никогда не была так
счастлива»,— писала молодая женщина в своем дневнике.

„НОЧНАЯ ПЕСНЯ"
18 марта 1847 года Мендельсон, в последний раз
выступив на концерте Гевандхауза как пианист и
дирижер, в заключительных тактах увертюры Марш-
нера отложил дирижерскую палочку в сторону. Это
было символом его прощания с музыкантами Лей-,
пцига.
В апреле композитор в десятый раз отправился в
Лондон, чтобы еще раз исполнить ораторию «Илия».
Совсем больной он вернулся во Франкфурт, где жила
в это время Сесиль с детьми, но на этот раз не
услышал обычного шума из детской, и Сесиль почему-то не
191

•выбежала его встречать. Он нашел жену в спальне
заплаканной и бледной.
— Фанни неожиданно умерла, — произнесла она
чуть слышно и тут же бросилась к Феликсу, чтобы
поддержать его: со страшным криком он рухнул на
пол и потерял сознание.
Он очнулся, уже лежа в постели, и, открыв глаза,
тихо спросил:
— Как это случилось?
Сесиль нашла его холодную руку, сжала в своей.
— 14 мая она проводила репетицию с хором,
разучивая твою «Вальпургиеву ночь» к музыкальному
воскресенью. И вдруг почувствовала, что пальцы рук
немеют. Фанни пошла в соседнюю комнату, прилегла и,
грея руки в горячей воде, продолжала слушать, как
они репетировали. Потом ей стало лучше.
— Как хорошо это звучит! Я вернусь к ним, —
проговорила она и вдруг потеряла сознание. Ночью она
скончалась.
Когда Феликс немного пришел в себя, его первым
порывом было написать Гензелю. «Если мой почерк
мешает тебе плакать, отложи письмо, ибо для нас сейчас
нет ничего лучшего, как выплакаться вволю.
...Прости, мне следовало бы иначе писать тебе, но
не могу. Если нужен тебе любящий всем сердцем
брат — 'бери меня, я, несомненно, исправлюсь, буду
лучше, нежели был, хоть и не таким веселым».
В «канторе с густыми бровями», как Феликс
называл сестру, он потерял часть самого себя. Здоровье
композитора сильно пошатнулось, а нервы совершенно
вышли из повиновения. Он без конца плакал и не мог
слушать музыку.
В июле Мендельсон с семьей приехал в курортное
местечко Баден-Баден, где встретился с Вильгельмом
192

Гензелем и братом Паулем, который прибыл со всеми
своими домочадцами.
После смерти Фанни Гензель сильно изменился.
Когда-то оживленный и трудолюби-вый настолько, что
его трудно было вытащить из мастерской, он теперь
совершенно не прикасался к кисти. Фанни была для
него всем: любимой женщиной, хозяйкой дома, которым
она распоряжалась совершенно самостоятельно,
освободив мужа от всех забот, вдохновительницей в
творчестве.
Лето прошло печально. В конце его Феликс
отправился в Швейцарию. Он много рисовал и смотрел на
свои картины с гордостью: это были уже произведения
мастера.
Но если композитор забывался в живописи, то в
музыке по-прежнему звучала неутихающая боль. Летом
1847 года Мендельсон закончил одно из самых
грустных произведений — квартет фа минор.
Смятение владело его первой частью. В
напряженных скачках мелодии, в бесконечно повторяющихся
«стонущих» мотивах слышались горькие жалобы. Не
было отдохновения и во второй части.
В ее начале — коротеньком разбеге с бессильной
остановкой на одном звуке — как будто угадывались
горькие предчувствия. Затем у альта и виолончели
появлялась медленная монотонная мелодия, напоминающая
заупокойную церковную молитву Dies irae *, а потом
все инструменты сливались в звуках похоронного
марша. Третья часть квартета была грустным
размышлением о жизни. Ее скорбная песенная мелодия,
передававшаяся от скрипки к альту, переходила в финал.
И тут снова вспыхивала острая боль, но вместе с тем в
1 Dies irae (лат.) — «День гнева».
193

энергичном движении финала выражалась и воля к
жизни.
— Пока жизнь продолжается — нужно жить, —
говорил композитор.
Большую радость ъ эти дни доставляла ему работа
над оперой «Лорелея».
Мечта об опере прошла через всю его жизнь, но так
и осталась неосуществленной. Без устали он искал
подходящий сюжет, но то, что ему предлагали, отвергал.
Феликса волновали образы Лира и Фауста, но никто
не мог написать либретто на текст Шекспира или Гёте,
да и вообще предложить что-нибудь значительное. Все
же Мендельсон не хотел сдаваться.
«С тех пор как я стал заниматься композицией, я
оставался верен главному — писать не то, чего требует
большая публика или самая красивая девушка, —
говорил он, — а лишь то, что мне самому представляется
достойным и может принести радость».
Снова и снова просил он старого друга Девриента
написать либретто.
— Оперный сюжет должен быть немецким,
возвышенным и благородным, — отвечал Феликс на вопрос
Эдуарда, что же в конце концов ему нужно. Тогда Дев-
риент предложил легенду о Лорелее. Однако и тут
работа подвигалась с трудом. Текст либретто Девриент
попросил написать поэта Эмануэля Гейбеля, но ни
композитор, ни сам либреттист не были до конца
удовлетворены им. Поэтому все трое часто собирались вместе
и обсуждали возможные поправки и изменения 1.
Живя в небольшом швейцарском местечке Интерла-
кен, Мендельсон лихорадочно работал. Он целыми
днями, превозмогая усталость и головную боль, сочинял,
1 Опера «Лорелея» осталась незаконченной.
194

но потом, чувствуя, что силы покидают его,
отправлялся на несколько дней в горы. Возвратившись из
похода, обожженный солнцем и переполненный новой
усталостью, он принимался за прерванную работу.
В сентябре композитор вместе с семьей возвратился
в Лейпциг. Перемена, происшедшая в нем, больно
поразила друзей. Мендельсон еще больше постарел,
сильно поседел и побледнел. Его когда-то легкая, упругая
походка стала теперь медленной и неуверенной. Часы
возбуждения сменялись глубокой подавленностью.
Иногда, говоря о музыке или садясь за рояль, Феликс
снова оживлялся, но в общем это был теперь совсем
другой человек.
Однажды светлым осенним днем композитор
направился по делам в Берлин. Он вошел в родной, с
детства знакомый и милый дом, и его потянуло в комнату
Фанни. Все оставалось в ней таким же, как и при
жизни сестры, и поэтому казалось, что она вот-вот
появится. Он вспомнил Фанни девочкой с копной кудрявых
каштановых волос, ее лукавый и нежный взгляд и
вдруг почувствовал в сердце такую острую боль,
словно его сжали в мощных тисках; он хотел вздохнуть и
не мог. Кто-то — Феликс не заметил кто — нашел его
и помог добраться до постели.
Весь отдых в Швейцарии и с трудом завоеванный
призрачный покой пошли насмарку. Мендельсон
вынужден был отказаться от концертов в Берлине и,
снова тяжело больной, возвратился в Лейпциг.
Правда, он надеялся, что силы скоро вернутся, и
даже согласился продирижировать в Вене ораторией
«Илия», принимал горячее участие в приемных
экзаменах, проходивших в консерватории. Композитор сам
сочинял мелодии для гармонических задач и, пока
ученики решали их, рисовал. Это бесконечное трудолю-
195

бие музыканта, которого никто никогда не видел
праздным, поражало его друзей.
— Подумайте только — ни одной минуты без
дела,— удивлялся Мошелес,
9 октября Мендельсон зашел к певице Ливии Фре-
ге, чтобы прорепетировать с ней несколько своих
песен. Они начали с песни на слова Гейне «Новая
любовь»:
Видел эльфов я недавно,
В лунной мгле они летели,
Звонко их рожки звучали,
Колокольчики звенели,—
пела Ливия мелодию, как будто подслушанную у
деревенского пастушка, — такой она была
безыскусственной. В ее легком, прозрачном сопровождении
слышался и мягкий перезвон фантастических колокольчиков,
и задорные, призывные фанфары рогов.
Вновь ли мне пылать любовью?
Или ждать мне смерти надо? —
неожиданным вопросом заканчивалась песня. На этих
словах мелодия замедлялась. Теперь в ней звучала
затаенная боль. Но колокольчики по-прежнему беспечно
звенели, звали куда-то далекие фразы рожков.
Затем Ливия перешла к другой песне на слова
Гейне — «Привет». Она была трогательно мечтательна, а
от ее тоже очень простой, безыскусственной мелодии
и плавного аккомпанемента фортепиано веяло
бесконечным покоем.
Слышу звон в душе моей —
Ласковый, глубокий:
-: " Песенка весны, звучи,
В край плыви далекий.
Где фиалки зацвели,
196

Дом стоит укромно:
Если встретишь розу там,—
Поклонись ей скромно.
Они спели еще балладу «Качает ветер деревья»,
которая напомнила певице «Лесного царя» Шуберта.
— Вообще ваши песни очень часто похожи на шу-
бертовские,— сказала Фреге после того, -как исполнила
«Баркаролу» Мендельсона. — Они мне кажутся такими
же непосредственными, а мелодия в них, как и у
Шуберта, близка народным песням.
— Но больше всего, — продолжала Ливия, — я
люблю вашу «Весеннюю песню» К Пожалуйста, давайте
споем ее еще раз.
Композитор раскрыл ноты, и полился легкий, как
дуновение весеннего ветерка, поток звуков.
Через лес, чрез томный лес
Дивно утро проникает;
И на мир с высот небес
Тихо весть любви слетает.
Юный ясень пробужден,
Погрузить листву готовый
В этот сладкий вешний сон
И в сиянье жизни новой,—
пела Фреге, наслаждаясь красивой мелодией. В ней
слились упоение жизнью, мечтательность и глубокая
нежность. Заключительные слова звучали гимном
любви:
Твой лучистый взор без слов
Стал мне радостной весною,
Да, радостной весною2.
1 «Весенняя песня» написана на слова поэта Ленау.
2 Перевод М. Бородоевской.
.197

— А мне сейчас больше всего дорога «Ночная
песня»1,— сказал Феликс несколько минут спустя. — Я
написал ее ко дню рождения одного моего друга.
Правда, это не совсем обычный подарок, но она сейчас мне
особенно дорога, — снова повторил композитор.
— Можно мне спеть ее? — спросила Ливия. —
Позвольте, я только прочту текст.
Певица взяла небольшой лист, на котором изящным,
мелким почерком было написано:
Светлый день пришел к закату,
Колокольни слышен бой,
И невольно ночь куда-то
Увлекает за собой.
Где любимых глаз сиянье?
Друг меня утешит пусть!
Но никто в ночном мечтанье
Не разделит мою гр>сть!
Мне в ответ струятся воды,
Трель ночная соловья
Славит бога. И природа
Ждет всю ночь начала дня 2.
Беспредельная грусть стихотворения поразила
Ливию, а когда зазвучала музыка, глубокая и вместе с
тем по-бетховенски сдержанная, певицу охватило
волнение.
За работой они не заметили, как стемнело.
Ливия вышла в другую комнату — принести лампу,
а когда вернулась, то увидела, что композитор,
бледный, лежит на диване.
— У меня неожиданно онемели руки, — ответил он
на ее взволнованный вопрос. — Страшно знобит и
болит голова. Вы извините, я пойду домой.
1 Слова й. Эйхендорфа.
2 Перевод Ф. Розинера.
198

— Я провожу вас, — предложила Ливия.
Мендельсон отказался.
— Ничего, ничего, не беспокоитесь, я сам.
Несколько следующих дней Феликс пролежал в
постели.
— Я чувствую себя так, как будто кто-то подстерег
меня и сказал: «Стоп! Дальше нельзя!» — признался он
Давиду, когда тот навестил его.
Вскоре после первого припадка последовал второй.
Чуть оправившись от него, Мендельсон стал звать к
себе брата. «Я думаю, что ты скорее вылечишь меня,
чем все горькие лекарства», — уговаривал он Пауля
поскорее приехать. Через несколько дней Пауль был
в Лейпциге.
Постепенно Феликсу стало лучше.
— Ты знаешь, я вдруг почувствовал себя таким
окрепшим, что мне хочется погулять с тобой, — оказал он
однажды Сесиль. Одевшись с ее помощью, композитор
вышел на улицу. Октябрь был на исходе, пожелтевшие
листья засыпали дорожки их сада. Теплое осеннее
солнце ласкало, и Феликс, опираясь на руку жены,
радостно улыбался. Но когда они вернулись домой,
Мендельсон лишился сознания. Пауль и Сесиль по очереди
дежурили у постели больного.
3 ноября ночью Сесиль показалось, что Феликсу
стало еще хуже. Она в испуге выбежала из комнаты,
чтобы позвать Пауля. Но когда брат, скрывая за
шуткой волнение, спросил Феликса, чем это он
напугал жену, композитор, пытаясь ответить в таком же
тоне, вдруг с криком упал на подушку. С этого
момента сознание лишь изредка возвращалось к нему.
Открывая глаза, Феликс каждый раз видел нежно
склоненное лицо Сесиль. Ему хотелось ободрить ее, но он
чувствовал такую слабость, что мог только с трудом
199

произнести «да» или «нет». Лишь один раз, собрав все
свои силы, композитор на вопрос жены, как он себя
чувствует, прошептал:
— Устал, очень устал.
Это были его последние слова. Вечером 4 ноября
1847 года Мендельсон умер.
На похороны Мендельсона съехались все друзья и
близкие. Приехал в Лейпциг и Девриент. Вильгельм
Гензель, встретив Эдуарда, проводил его в комнату, где
лежал композитор. Она утопала в зелени. Живые
цветы и лавровые венки покрывали гроб.
Девриент в последний раз положил свою ладонь на
мраморно холодную руку друга, и воспоминания
юности нахлынули на него. j
На следующий де'нь певца пригласила к себе Сесиль.
Она держалась очень мужественно, была тиха и
собранна, как всегда. Вытирая катившиеся из глаз слезы,
она заговорила о Феликсе, таком дорогом для них
обоих.
Все эти дни имя Феликса не сходило с уст в семье
Шумана.
— Вот какова судьба этого благороднейшего
человека,— горестно повторял Роберт, и они с Кларой без
конца вспоминали ^проведенные с Мендельсоном дни
и то незабываемое утро 13 сентября 1843 года, когда
композитор пришел, чтобы поздравить Клару с днем
рождения.
— Разрешите 'преподнести вам мой скромный
подарок,— сказал он и, сев к роялю, исполнил только что
законченную «Весеннюю песню» без слов.
Теперь Роберт без конца перебирал письма друга,
задумал написать о нем воспоминания, а Клара в
своем дневнике говорила: «Его потеря для Роберта вдвой-
200

не незаменима. Ведь он как композитор был ему
ближе всех» 1.
7 ноября в четыре часа дня траурная процессия,
собравшаяся у дома Мендельсона, двинулась в путь.
Впереди шел оркестр, исполнявший его «Похоронный
марш»2. Гауптман, Шуман, Мошелес, Рид и Давид
несли черную, украшенную серебром крышку гроба. За
гробом композитора шли его родственники, друзья,
официальные представители города. Улицы и площади
были переполнены людьми, окна — открыты.
Миновав здание Гевандхауза, траурная процессия
подошла к церкви св. Паулины, где была встречена
звуками- похоронного марша из «Антигоны». Затем хор в
шестьсот человек исполнил хорал «Тебе, господи, тебе
я хочу предаться» из оратории «Павел» и песнь «Мы
славим умершего». Закончилось богослужение хором
«Сладко, спокойно спи» из оратории Баха «Страсти по
Матфею».
8 8 часов вечера в сопровождении факельного
шествия, состоявшего из тысячи человек, гроб с телом
композитора был перенесен на Магдебургский вокзал и
отправлен в Берлин.
Ночью в Кётене и Дессау поезд встречало пение
мужских хоров. В Берлине траурный саркофаг под
похоронный марш Бетховена был перенесен на кладбище
Троицкого монастыря. Здесь под звуки соборного хора
он был опущен в фамильный склеп рядом с гробом
Фанни.
1 Много лет спустя, спрашивая у Роберта, как бы ему хотелось
назвать их только что родившегося сына, Клара услышала:
— Ты знаешь это имя.
И в память о Мендельсоне мальчик был назван Феликсом.
2 «Песня без слов» Мендельсона «Похоронный марш» была в
эти дни переложена Мошелесом для оркестра.
201

Когда Феликс в последний раз при жизни сестры
был в Берлине, Фанни упрекнула его в том, что он очень
давно не приезжал ко дню ее рождения. Подымаясь
на ступеньку поезда и подавая сестре руку, Феликс
сказал:
— Честное слово, в следующий раз я буду с тобой.
И он выполнил обещание: 14 ноября, в день
рождения Фанни, брат и сестра были рядом.
Германия откликнулась на смерть композитора
концертами, посвященными его памяти. 11 ноября в
Лейпциге прозвучали «Героическая симфония»
Бетховена, хор Мендельсона «Даруй нам мир», увертюра
«Прекрасная Мелузина» и «Ночная песня», которую
спела Ливия Фреге.
3 февраля 1848 года, в день рождения композитора,
была исполнена оратория «Илия».
Памятные концерты прошли также в Париже,
Берлине и в Англии.
После смерти Мендельсона Сесиль целиком
посвятила себя детям. Она жила то в Берлине, то во
Франкфурте, но болезнь легких, которая началась уже давно,
прогрессировала, и 25 сентября 1853 года Сесиль
умерла.
Через два года Дирихле покинули Берлин и
переехали в Геттинген. Густав и Ребекка, люди передовых
взглядов, всегда открыто выражавшие свое
возмущение реакционным прусским режимом, с радостью
перебрались IB маленький, тихий город, где Густав
получил место преподавателя. Теперь Ребекка устраивала у
себя небольшие музыкальные вечера, даря людям
радость общения с прекрасным искусством.
Она взяла к себе сына Фанни, заменив ему рано
умершую мать, и никогда не делала различия между
202

Себастьяном и собственными детьми. Однако и ей, и
Густаву оставалось жить недолго. Так .же как отец,
брат и сестра, Ребекка 1 декабря 1858 года
неожиданно умерла от удара. Через полгода не стало и ее мужа.
Пауль и его жена Альбертина намного пережили
всех остальных. Пауль стал отцом и опекуном всех
осиротевших детей сестер и брата. Сыновья Феликса жили
в его доме (дочери оставались с матерью Сесиль).
Пауль щедро помогал всем родственникам, но,
будучи человеком большой внутренней культуры, всегда
делал это очень деликатно.
Он предпринял большой труд по изданию писем
брата, горячо помогал Себастьяну Гензелю в работе
над книгой «Семья Мендельсона.
Скончался Пауль после тяжелой полезли 21 июня
1874 года.

СУД ПОТОМКОВ
Прошло сто лет. Это были годы войны и мира, слез
и радости. Это были годы революций. Иной стала
жизнь. Однако BGe это время произведения Шопена,
Берлиоза, Шумана и Мендельсона продолжали
звучать, помогая людям в трудные дни и озаряя еще
большим светом — счастливые. Музыка Мендельсона
была необходимой в дни мира. Ясное, гармоничное
искусство композитора, его необыкновенный
мелодический дар заслужили всеобщее признание. «Я отдал бы
все сочинения, если бы мне удалась такая вещь, как
«Гебриды», — писал Брамс. Мендельсон «всегда оста-
204

нется образцом оезукоризненной чистоты стиля», —
говорил Чайковский, а Стасов считал, что «это был во
многих отношениях талант очень замечательный,
можно даже сказать, редкий».
Обращаясь мысленно к жизни великих людей,
потомки с восхищением и благодарностью думали о
самоотверженной, героической деятельности
Мендельсона-просветителя, пропагандиста творений классической
и старинной музыки.
В 1959 году человечество отметило стопятидесятиле-
тие со дня рождения композитора. Во всех странах
мира прошли юбилейные концерты.
На концертах и по радио произведения
Мендельсона звучат всегда. Музыка замечательного немецкого
композитора неразрывно связана с повседневной
жизнью людей. «Детские пьесы» Мендельсона, его
«Песни без слов» и многие другие сочинения для
фортепиано неизменно входят в программу концертов
детских музыкальных школ. Они воспитывают в детях
чувство прекрасного, учат просто и естественно
раскрывать мир человеческих переживаний.
В торжественных залах Дворца бракосочетания
исполняется ликующий «Свадебный марш», и его звуки
навсегда связываются в сердцах молодых людей со
всем тем прекрасным, что переживают они в самый
счастливый день — день их свадьбы.
Новое изобретение века — транзисторы — разносят
музыку Мендельсона в самые далекие уголки нашей
страны. Она звучит и в жарких республиках Средней
Азии, и в суровом заполярном крае, наполняя
нежностью сердца людей, напоминая о доме, о близких.
Мендельсон не был борцом, он не нес людям
больших философских идей, и это отразилось на его твор-
205

честве. Произведения монументальных жанров на
библейские сюжеты теперь во многом утратили силу своего
воздействия. Поэтому не звучат сейчас на концертах
оратории композитора, вызывавшие бурный восторг
слушателей при его жизни.
Однако большинство творений Мендельсона живо.
До сих пор 'пленяют красотой его увертюры,
восхищают возвышенным благородством песни, волнуют
симфонии. А скрипичный концерт, в котором воплотились
характерные для композитора образы и который смело
можно назвать вершиной его творчества, покоряет
искренностью и глубокой поэзией.
Да, музыка Мендельсона лишена мятежности,
героики. Не к ней обращаются люди в те дни, когда бури
сотрясают мир. Но так же как многогранна жизнь, так
же разнообразно искусство. Светлая праздничность и
упоение жизнью, бьющие ключом в творениях Моцарта
и Гайдна, столь же дороги людям, как и страстная
патетика и мятежная героика Бетховена и Шопена. В дни
размеренного труда и в дни радости музыка
Мендельсона живет вместе со всем человечеством, пробуждая в
людях все лучшее, что свойственно Человеку, рождая
благодарность светлому и чистому гению.

СОДЕРЖАНИЕ
От деда к внуку 3
Он будет музыкантом 13
На Лейпцигерштрассе № 3 26
Спустя сто лет 39
У истоков «Шотландской симфонии» . . 49
Лирическое интермеццо 66
На «обетованной земле» 76
Глазами художника и музыканта ... 97
Контрасты ПО
Среди новых друзей 126
Почетный гражданин города Лейпцига . . 142
На пути филистеры 156
«Первый шаг из Берлина — первый шаг
к счастью» 181
«Ночная песня» 191
Суд потомков 204

АЛИСА СИГИЗМУНДОВНА КУРЦМАН
ФЕЛИКС МЕНДЕЛЬСОН
Редактор В. Егорова
Худож. редактор И. Каледин
Техн редактор И. Левитас
Корректор М. Кроль
Подписано к печати 28/VII—67 А03915
Формат бумаги 70Xl08'/32
Печ. л. 7,06 (Усл. п. л. 9,88
Уч.-изд. л. 8,83 (включая вклейки)
Тираж 5500 экз. Изд. № 3881
Т. п. 1967 г. № 1823 Зак. 43 Цена 51 к.
Бумага № 2
Издательство «Музыка»,
Москва, Неглинная, 14
Московская типография № 6 .
Главполиграфпрома Комитета по печати
при Совете Министров СССР
Москва, Ж-88, 1-й Южно-портовый пр , !7.