о.с.

Ольга Седакова
СТИХИ
ПЕРЕВОДЫ
POETICA
MORALI А

Ольга Седакова
ПЕРЕВОДЫ
*
*
Университет Дмитрия Пожарского
Москва 2010

УДК 821.161.1.
ББК 84 (2 Рос=Рус)6-4 + 84 (2 Рос=Рус)6-5
Подготовлено к печати и издано
по решению Ученого совета
Университета Дмитрия Пожарского
© Седакова О.А., 2010
© Райхштейн А.А., оформление, 2010
© Русский Фонд Содействия
ISBN 978-5-91244-024-3	Образованию и Науке, 2010.

Содержание
От автора • 14
Искусство перевода. Несколько замечаний • 16
ИЗ НОВОГО ЗАВЕТА
История этого перевода • 31
История Рождества Пресвятой Богородицы
по «Золотой Легенде» • 33
Рождественская история по Евангелию от Матфея • 37
Рождественская история по Евангелию от Луки • 40
СРЕДНЕВЕКОВАЯ СЛОВЕСНОСТЬ
ИЗ «ПОСЛАНИЙ СВ. АНТОНИЯ ВЕЛИКОГО»
О «внимании себе». Вступление • 49
Послание первое Антония, отшельника и главы отшельников,
братьям, обитающим повсюду • 52
Послание второе • 57
Послание третье • 61
Послание четвертое • 62
Послание пятое • 63
Послание шестое • 64
Послание седьмое • 68
ИЗ «СИНАЙСКОГО ПАТЕРИКА»
О ленивом монахе • 69
О поставлении игуменом • 70
О звезде умершего • 70
Подаяние нищего • 70
Воскресение для прощания • 71
5

Ольга Седакова • Переводы
Камни Иисуса Навина • 71
Поучение на львятах • 72
Кто подает милостыню • 72
Ничего другого • 72
Поучения • 73
Военные трубы • 73
Больные глаза • 74
От ангела и от человека • 74
Не возвратимся в Египет • 75
Благодарность мученика • 75
Служба не вовремя • 75
Обмен приветами • 76
Раскаявшийся скоморох • 76
Спор с бесом • 77
Брат во славе • 78
Поучение разбойника • 78
Темная голубка • 79
Судьба милостыни • 80
Помилованный и наказанный разбойник • 81
Разбойник, принявший смерть • 82
Согреваемый львом и знающий, что умрет от зверя • 83
Неподъемное дерево • 84
Два ангела • 85
Спор о душе монахини-блудницы • 85
Подражатель книгам • 86
Ученик-миротворец • 87
Оскудевший милостивец • 89
«Всё во всех вещах». О Франциске Ассизском • 92
ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ
Из «Послания министру» • 98
Песнь брата Солнца, иначе именуемая
« Похвалой творениям » • 100
6

Содержание
Об истинной и совершенной радости • 102
Приветствие добродетелям • 104
ИЗ «ВТОРОГО ЖИТИЯ СВЯТОГО ФРАНЦИСКА АССИЗСКОГО»,
СОСТАВЛЕННОГО ФОМОЙ ЧЕЛАНСКИМ
Глава CXXIV. Любовь святого к творениям одушевленным
и неодушевленным • 106
Глава CXXV. Творения отвечали ему любовью.
Огонь не жег его • 108
Глава СХХХ. Цикада • 110
ИЗ «СЛОВ БРАТА ЭГИДИЯ»
Слово первое. О пороках и добродетелях • 111
Слово второе. О вере • 113
Слово третье. О святом смирении • 115
Слово четвертое. О святом страхе Божием • 117
Слово седьмое. О святой чистоте • 118
Слово двенадцатое. О святом
остережении духовном • 120
ИЗ ЛИТУРГИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ
Церковнославянский язык в русской культуре • 125
ИЗ ЛИТУРГИЧЕСКОЙ поэзии
Плачу и рыдаю • 142
Свете тихий • 142
От юности моея • 143
Святым Духом • 143
Ныне отпущаеши • 143
Слава в вышних Богу • 144
Христе свете истинный • 144
Не рыдай мене Мати • 145
Благообразный Иосиф • 145
Во гробе плотию • 145
7

Ольга Седакова • Переводы
Воскресение Христово • 146
Слово огласительное на Пасху Иоанна Златоустаго • 146
Благодарим Тя Христе Боже наш • 148
Владыко человеколюбче • 149
Помилуй мя Боже • 149
Хвали душе моя Господа • 151
Всех скорбящих радосте • 152
ТРИ ЛАТИНСКИХ ПОЭТА:
КЛАССИЧЕСКИЙ, ПОЗДНИЙ,СРЕДНЕВЕКОВЫЙ
Квинт Гораций Флакк. К Левконое • 155
Император Адриан. Animula, blandula, vagula • 156
Теодульф Орлеанский. Семь свободных искусств... 157
ДАНТЕ И ПОСЛЕ НЕГО
ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
Из « Новой Жизни »
Глава 3 • 165
Глава 11 • 166
Глава 29 • 167
Глава 41. Над широчайшей сферою творенья... 168
Земной Рай в «Божественной Комедии» Данте • 169
ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКА
Сонет 62 (Отец небесный! После дней убитых...) 221
Сонет 189 (Движется мой корабль, полный забвенья...) 221
Сонет 190 (Белая лань на мураве живой...) 222
Сонет 245 (Две розы свежие, в ограде рая...) 222
Сонет 312 (Ни в ясных небесах звездой бегущей...) 223
Беатриче, Лаура, Аара: прощание с проводницей • 224
8

Содержание
ИЗ ЕВРОПЕЙСКИХ ПОЭТОВ
РАЗНЫХ ВЕКОВ
Джон Донн. Схватка смерти, или утешение душе... 245
Пьер де Ронсар. Элегия • 278
Виктор Гюго. Теофилю Готье • 284
Жерар де Нерваль. Delphica • 287
Гельдерлин. Мальчиком еще • 288
Стефан Малларме
Святая • 290
Вздох • 291
Цветы • 292
Поль Элюар. Свобода • 294
Дилан Томас. Не уходи смиренно в добрый путь • 298
Филипп Жакоте. Из книги
«Птицы, цветы и плоды»:
То что пылает раздирая воздух... 299
Стрижи • 299
В комнатах садов... 300
Листья или искры моря... 300
Что это закрывается и раскрывается... 300
Сколько видит глаз... 301
Мне больно отказаться от образов... 301
Деревья I • 301
Деревья II • 302
Деревья III • 302
Что мне до начала мира • 302
ЭМИЛИ ДИККИНСОН
Удача слаще жизни... 305
Душа Желанных изберет... 305
Мы далеко зашли... 306
Возможное - мой Дом... 306
9

Ольга Седакова • Переводы
Мы выучим Любовь... 307
С Державою моей в Руке... 307
И будто я была Глуха... 308
Она пришла, но прежде Смерть... 308
Элизиум - соседний дом... 309
Так шла я от Черты к Черте... 309
Спасенья тесная Тропа... 309
Об Эмили Диккинсон •310
ЭЗРА ПАУНД
Ночная литания • 315
Запоздалый Гильом деЛоррис • 317
И поэтому в Ниневии • 323
Гвидо приглашает так • 325
Сестина: Альтафорте • 326
Сестина Изольде • 329
Плач по молодому английскому королю • 331
Paracelsus in Excelsis • 333
Молитва о жизни его госпожи • 334
Речь Психеи в Золотой книге Апулея • 335
«Blandula, tenulla,vagula» • 336
EratHora • 338
Ария • 33 9
Огонь • 340
Apparuit • 342
Awpia • 344
РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ
Бывают дни, душа моя пуста... 347
Ты знаешь ли святых твоих, Господь?.. 348
Побег блудного сына • 350
Гефсиманскийсад • 352
10

Содержание
Воскрешение Лазаря • 354
Реквием графу Вольфу фон Калкройту • 356
ИЗ «СОНЕТОВ К ОРФЕЮ»
И девочка почти, она вошла... 362
Тот только, кто пронесет... 363
Сердце, сады воспоем и садов неприступные входы... 364
К музыке • 365
Новая лирика Райнера Мария Рильке. Семь рассуждений • 366
ПОЛЬ КЛОДЕЛЬ
Баллада (Мы уже уезжали множество раз...) • 401
Невменяемый (Верлен) • 403
Песня в день Святого Людовика • 406
Святой Николай • 409
Святая Цецилия • 411
Баллада (Негоцианты Тира...) 413
Ответ мудрого Цинь Юаня • 415
Предисловие к «Атласному башмачку» • 416
Другая версия • 417
Святой Иероним • 419
Solvitur acris hiems • 422
Река • 424
Музыка • 427
ДВА ГРАДА (ПО АВГУСТИНУ)
1.	Вавилон • 428
2.	Элегия • 430
3. Иерусалим • 431
ТОМАС СТЕРНЗ ЭЛИОТ
Пепельная среда • 435
ИЗ «ПЕСЕН АРИЕЛЯ»
Песнь Симеона • 445
11

Ольга Седакова • Переводы
Путешествие волхвов • 447
Марина • 449
«Идаль пространств как стих псалма».
Священное Писание в европейской поэзии XXвека • 451
ПАУЛЬ ЦЕЛАН
Фуга смерти • 461
Той синевы... 463
Кристалл • 464
В Египте • 465
Кто как ты • 466
Так спи, мои глаза еще открыты... 467
Надгробье Франсуа • 468
Ассизи • 469
Tenebrae • 470
Стретта • 472
Земля была в них • 479
Цюрих, «У Аиста» • 480
Лед, Эдем • 482
Псалом • 483
Тюбинген, Генварь • 484
Алхимия • 485
...плещется колодец • 487
Это больше не та • 489
Мандорла • 490
Светлые камни • 491
Вечер с цирком и крепостью • 492
Днем • 493
Стоять в тени... 494
COAGULA • 495
Странный гул... 496
Однажды • 497
12

Содержание
Ты был моя смерть • 498
Ирландское • 499
Роса • 500
Силы, власти • 501
Ночь оседлала его • 502
Как ты во мне вымираешь • 503
Я еще вижу тебя... 504
Ирландка • 505
Пауль Целан. Заметки переводчика • 506
На вечере Пауля Целана.
Комментарий к энциклопедической статье • 533
Из заметок о Целане • 537
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Беседа о переводе стихов
на русский язык и срусского • 541
Алфавитный указатель • 560

От автора
В этот том включены избранные переводы, которые я дела¬
ла в разные годы, и вместе с ними - размышления о пере¬
веденных авторах (причем размышлений иногда больше,
чем самих переводов, - как в случае с Р.М.Рильке или
П.Целаном), некоторые комментарии к текстам (Э.Паунд)
и заметки о переводе.
Каждый из этих авторов и каждая из тем, которых я
здесь касаюсь, достойны того, чтобы им посвятили целую
жизнь - переводческую, исследовательскую жизнь. Почти
в каждой из этих областей я чувствую себя профаном. К
счастью, мне всегда было к кому обратиться за помощью и
консультацией. Имена всех, кто помогал мне в этих рабо¬
тах, я не могу перечислить. И.Ковалева, Н.Брагинская - в
работе с классическими авторами, А.Шмаина-Великанова -
в работе с библейскими и раннехристианскими текстами,
В.Бибихин - в средневековой латыни и немецком, Ф.Кесса -
в итальянском, Л.Евдокимова, М.Гринберг, М.-Н.Пан -
во французском, М.Белорусец - в Целане, и многие другие
во многом другом. С благодарностью помню каждый совет
и каждое замечание.
Прошу читателя простить те ошибки и неточности, ко¬
торые он может встретить в этом разнородном собрании
переведенных текстов и мыслей о них. Мои советчики в
этих недосмотрах не виноваты.
14

От автора
Этот том, как и предыдущий, представляет собой собрание
небольших книг.
Читателю может показаться странным соединение в одном
томе того, что традиционно относят к «духовной словес¬
ности», и светских авторов, старинных и новых. Для меня
между двумя этими областями не проходит непреодоли¬
мой границы.
За огромную помощь в подготовке этого тома благодарю
Маргариту Криммель и Анну Шмаину-Великанову.
О.С.
30 октября 2009. Алгеро

Искусство перевода. Несколько замечаний
Лекция, прочитанная в Британском музее1
Я не думаю, что тот, кто практически занимается художе¬
ственным переводом, нуждался бы в какой-то общей тео¬
рии своего дела. Искусство перевода касается деталей и
частностей, касается каждый раз новых и непредвиденных
задач. Общие установки и принципы здесь как будто мало
чем помогут. Вспомнив греческие термины, можно сказать,
что в этой работе действует принцип икономии, а не акри-
вии2. Любое новое сочинение и часто новая фраза - это но¬
вая задача для переводчика, и если бы кто-то объявил, что
он нашел некий универсальный прием или общее решение
для всех случаев, мы с полным основанием могли бы усо¬
мниться в его профессионализме. Прием такого рода был
бы просто техническим трюком, позволяющим отделать¬
ся от вещи, которую, вообще-то, нам полагается сделать.
На мой взгляд, это относится и к самым простым и общим
решениям - скажем, передавать или не передавать в пере¬
воде рифму и вообще версификацию оригинала. И то, и
другое решение может оказаться и блестящим - и нелепым.
Например, в случае перевода на русский «Божественной
Комедии» я предпочла бы поступиться терцинами, как
1	Лондон, апрель 1997. Оригинал написан по-английски; русский пере¬
сказ автора.
2	То есть прецедентов, а не жестких универсальных правил.
16

Искусство перевода
это ни ужасно. Но если при переводе Пушкина мы не сде¬
лаем усилия как-то передать его формальное совершенство,
гармонию его композиции - мы часто останемся ни с чем.
Чего прежде всего требует искусство переводчика - это хо¬
рошо развитого навыка отличать уникальное и неподра¬
жаемое в тексте, с которым он имеет дело (именно потому,
что перевод - искусство подражания). А это значит - на¬
выка чувствовать целое. Целое сочинения, целое всего ав¬
торского мира - это и есть то, что преобразует и отдельные
части высказывания, и элементы техники, и образы, и тро¬
пы, привычные или же экзотические. И единственный ин¬
струмент, которым мы можем воспользоваться, чтобы
схватить это целое, - к сожалению, не что иное, как интуи¬
ция. Я говорю: к сожалению, потому что не представляю,
каким образом можно развить и усовершенствовать этот
инструмент или, скорее, этот орган восприятия; нам вряд
ли удастся даже описать аналитически, что такое восприя¬
тие целого, - с тем, чтобы приобрести его самим или пере¬
дать другому. Ключ к целому - если он вообще существует -
спрятан в неожиданном месте.
Мне хочется привести вам один пример такого трудно
отыскиваемого ключа. Он взят из другой области той же
полутворческой (можно так назвать ее) работы, что и пере¬
вод, - из искусства копирования и реставрации. У нас в
России есть замечательный мастер, который делает копии-
реконструкции древних фресок, Адольф Николаевич
Овчинников. Его копии византийских, древнегрузинских,
древнерусских фресок поразительно отличаются от работ
других мастеров этого дела. Они непосредственно трогают
нас - как это бывает только с оригинальными, а не с имити¬
/7

Ольга Седакова . Переводы
рованными вещами. При этом, если бы вы стали сопостав¬
лять его копии с оригиналами, сантиметр за сантиметром,
вы с удивлением бы открыли, что ни одна деталь фактически
не повторена абсолютно точно! Ключом, который Адольф
Николаевич нашел, тем моментом, который и создает впе¬
чатление глубочайшей тождественности его работ с их про¬
тотипами, оказалась скорость письма! Овчинников изучил
вещи, которые собирался копировать (восстанавливая при
этом утраченные фрагменты), со многих сторон - и в очень
особой перспективе. Ему удалось вычислить, за какое время
художник написал ту или другую вещь. Затем он попытал¬
ся писать их заново с приблизительно той же скоростью,
не слишком заботясь о совпадении отдельных деталей, - с
очень высокой скоростью, между прочим! Старые мастера
умели работать поразительно быстро! Техника фрески не
позволяла медлить. Таким образом, секрет зрительного
стиля, как оказалось, лежит в скорости изготовления вещи:
пластического образа, в котором как будто и нет временно¬
го измерения! Никто из копиистов или реставраторов до
Овчинникова не обращал внимания на эту составляющую
пластики. Обыкновенно копия или реставрация делается
медленно, со многими пробами и исправлениями, квадрат
за квадратом. Овчинников же попытался подражать в пер¬
вую очередь той свободе и уверенности, которые отличали
кисть старых мастеров. Ритму движения, не знающего со¬
мнений. И он преуспел во всем остальном.
Я уверена, что мы не можем перенести открытие ^Овчин¬
никова в нашу работу со словесными произведениями бук¬
вально. Вероятно, не скорость письма и не физическое вре¬
мя, ушедшее на создание произведения, окажутся ключом
к манере писателя, к словесному целому. Но что я хотела
18

Искусство перевода
сказать этим примером, это то, что если у нас нет необхо¬
димости в каких-то специальных теориях художествен¬
ного перевода, мы, тем не менее, нуждаемся в некоторых
фундаментальных идеях, которые должны принадлежать к
смысловому уровню более высокого порядка, чем конкрет¬
ный перевод. В случае Овчинникова это было открытие
ценности времени в пластическом искусстве - блестящее от¬
крытие! В нашем случае, я полагаю, идеи подобного рода
должны, скорее, касаться природы слова и словесной ком¬
позиции.
Свобода художника непосредственно зависит от того,
где человек проводит для себя линию недозволенного,
nefas. Я думаю, в нашем случае это дозволенное и недозво¬
ленное должно иметь скорее семантическую, чем времен¬
ную природу.
Обыкновенно пространство дозволенного, которым рас¬
полагает переводчик, значительно уже авторского. Это не
странно. Автор, что ни говори, создатель собственного со¬
общения. Переводчик только служит этому, уже готовому
сообщению, он его принимает, понимает и передает даль¬
ше. Далее. Речь самого автора динамична и открыта, он не
знает, куда она ведет и куда заведет его - так, сочинитель ча¬
сто не знает, что собираются сделать его герои. Позвольте
привести один пример такого открытого будущего: Пуш¬
кин был изумлен тем, что милая ему Татьяна вышла замуж
(в письме приятелю он писал: « Знаешь, какую штуку выки¬
нула моя Татьяна? вышла замуж!»). Но переводчик «Ев¬
гения Онегина» знает, что Татьяна вышла замуж; он знает
это еще до того, как берется переводить главы о ее девиче¬
стве. Что же, он должен симулировать авторское неведение
о судьбе героини - и его шок от такого поворота дел?
19

Ольга Седакова • Переводы
Во многих отношениях время текста, который соби¬
раются переводить, - прошедшее время. Но, я думаю, не
во всех отношениях. Иначе текст, с которым переводчик
имеет дело, - мертвый текст. И задача переводчика - найти
зоны настоящего времени в своем оригинале - и дать им
прозвучать в новом языке, в окружении другой традиции.
Реальнейшая опасность в поэтическом переводе - не¬
хватка смелости. Мы не можем забывать об этой опасности.
Наши авторы учат нас быть такими же решительными, как
они, - поскольку поэзия вообще, как мы знаем, стремится
расширить зону возможного, и в опыте, и в выражении. И
переводчик обязан слушаться своего автора, идти за ним -
и заставить замолчать в себе голос внутреннего цензора, го¬
лос, созданный рутиной. Я так настаиваю на смелости, даже
отваге переводчика не потому, что я на стороне какого-то
особого авангардного или экспериментального типа пере¬
вода. Я думаю, в любом честном и реалистическом перево¬
де по необходимости присутствует смелость.
Итак: самая необходимая предпосылка поэтического
перевода - это доверие к поэзии как таковой, к поэзии как
сообщению и к его адресату.
Один из моих друзей сказал, что поэзия - это самый герои¬
ческий род работы с языком. Чем глубже ты погружаешь¬
ся в родной язык, тем беспомощнее и одиноче становится
твой текст - даже среди тех, для кого этот язык родной. Но
неужели язык, который (как об этом знает каждый школь¬
ник) представляет собой основное средство коммуника¬
ции - неужели этот язык, и именно он, в своей глубине
препятствует всякой коммуникации, мешает сообщению
чувств и смыслов? На мой взгляд, поэзия, как самое интим¬
ное проявление языка, препятствует слишком легкой ком¬
20

Искусство перевода
муникации, препятствует такому общению, которое сто¬
ит слишком дешево и тем самым общением в настоящем
смысле не является. Она предлагает другой уровень чело¬
веческого общения и сообщения смысла: такой, где они
представляют собой не гарантированную и готовую вещь,
но событие, некое счастливое обещание. Я вспоминаю фи¬
нальную строку одного из последних мандельштамовских
стихотворений:
И все, что будет, - только обещанье.
Читатель и переводчик стихов может упустить любую
тонкость в их значении и форме, и выраженную, и скры¬
тую, но вот этого он не должен упустить ни в коем случае,
этого самого общего смысла поэзии - «только обещанья»:
расширения нашего наличного мира, вспышки aletheia (ис¬
тины), как толковал это слово М.Хайдеггер: не-сокрытого,
откровенного.
Имеет ли этот мой совет какое-нибудь практическое зна¬
чение? Что в словесной композиции ответственно за это
сообщение - и, таким образом, в первую очередь должно
быть сохранено в переводе: словарь? ритм? структура сти¬
ха? звучность? Мы никак не можем дать один ответ на все
случаи. Но что-то должно остаться как бы слишком боль¬
шим (слишком большим для того конкретного значения,
которое собираются в данном случае передать). Я бы сказа¬
ла: нужно оставить что-то на вырост. Выбор слов это будет
или выбор звуков...
Я задерживаюсь на теме смелости в переводческой работе
отчасти из-за моего собственного опыта в этой области - пе¬
чального опыта. «Это звучит не по-русски! Так по-русски
• 21 •

Ольга Седакова • Переводы
не говорят! Непонятно! Неправильно!» - я постоянно
слышала рецензии такого рода по поводу моих переводов в
советское время (в области переводов в то время существо¬
вала своя цензура, как и во всяком эстетическом производ¬
стве). Если я возражала, например, что и оригинал-то моего
перевода не имел в виду ни «правильности», ни «понят¬
ности» (как, например, дело обстоит со стихами Эмили
Диккинсон), это впечатления не производило. Было хоро¬
шо известно, как умыть и причесать поэтов, если сами они
на своем языке ходили немытыми и нечесаными.
Но в разг оворе о русском языке как о языке для перево¬
да я предпочла бы начать не с этих недавних и печальных
времен нашей культуры, а с ее счастливого начала. Прежде
чем приступить к этой, «исторической» части, я прошу
извинения за то, что буду говорить вещи, быть может, и без
меня хорошо известные вам.
Роль перевода и переводчиков в русской традиции
можно без преувеличения назвать исключительно важ¬
ной. Естественно, это общее свойство всех европейских
традиций, начиная с римлян, с их «греческими образца¬
ми», exemplaria Graeca, которые Гораций советовал своим
соотечественникам-поэтам изучать и днем и ночью:
vos exemplaria Graeca
nocturna versate manu, versate diurna1.
Но даже в этом общем контексте - переводного истока
многих европейских традиций - русская культура кажется
особым случаем, как я постараюсь показать.
1	Вы греческие образцы переворачивайте ночной рукой, переворачивайте
дневной (лат.).
22

Искусство перевода
Само начало исторического времени на Руси (точнее, в
славянском мире) совпадает с первыми переводами - и пе¬
реводами необыкновенными! Я имею в виду двух братьев-
солунян, греков, равноапостольных Кирилла и Мефодия,
которых называют Учителями Славян (теперь они вместе
со св. Бенедиктом Нурсийским провозглашены Покрови¬
телями Европы). Они, как известно, перевели с греческого
богослужебные книги - но вот что если и не неизвестно, то
не оценено вполне: они перевели эти сложнейшие тексты
на язык, которого до этого не существовало! Созданием
греческих миссионеров был не алфавит - кириллица, как
обычно это излагается, не корпус текстов, но сам язык:
древний вариант церковнославянского языка, общего
культурного языка восточных и южных славян. Дело не
выглядит так, будто они изобрели какой-то искусствен¬
ный язык типа эсперанто: они воспользовались тем, что
уже было, устным диалектом, одним из южнославянских
диалектов, с его морфологией, словарем, фонетикой. Но
им пришлось самым радикальным образом преобразовать
этот устный язык в семантическом и синтаксическом от¬
ношении: иначе перевод был бы попросту неосуществим.
Они не могли бы передать изощренное богословское со¬
держание греческих текстов на наречии « простых славян »
(так славяне называли себя: «проста чадь»). Интересно
повторить путь их языкового творчества. Например, для
перевода греческого pneuma они брали славянское сло¬
во «дух». Но в живом языке славян «дух» вовсе не зна¬
чил того, что теперь мы имеем в виду - как и доныне он
не значит этого в диалектах. Это слово означало не более
чем «дыхание», или «запах», или «жизненную силу»
(«в нем духа нет»). В греческом слове pneuma такой ве¬
щественный смысл тоже присутствовал - как, условно
23

Ольга Седакова • Переводы
говоря, нижний полюс его значения, самый конкретный.
Итак, переводчики сцепили греческое и славянское слово
по их предметному, вещественному значению - и таким
образом вложили в славянское слово ту семантическую
вертикаль, на которую ушли века работы греческой куль¬
туры. Таким образом было создано все поле отвлеченных
или культурных понятий, которыми славянские языки
еще не обладали. Один из замечательных историков рус¬
ского языка Александр Исаченко описал этот процесс
как своего рода метемпсихоз «души» греческого языка
в «плоть» племенного славянского наречия. Вследствие
этого у славян оказалось два языка: письменный и устный,
или же сакральный и профанный. Эти языки различались
не столько грамматически, как семантически: одно и тоже
слово значило разные вещи в «простом» и в «ученом»
языке. Слово «животъ», например, в разговорном языке
значило «деньги, имущество» - а в славянском «жизнь».
Если же два эти языка располагали разными словами для
одного предмета (например, русские «глаза» и славян¬
ские «очи»), то славянское слово воспринималось не как
конкретное, а как метафорическое, высокое, как название
для «платонической», нездешней реальности. Можно,
скажем, говорить об «очах» ангела - но не о его «гла¬
зах».
Значение греческой прививки к славянскому дичку труд¬
но переоценить. На мой взгляд, само представление о поэ¬
зии как о другом, «священном» языке, который суще¬
ственно отличается от прозаического, сознательно или
бессознательно восходит к кирилловскому наследству. Без
феномена церковнославянского языка, который был поня¬
тен каждому в своей «плоти» и непонятен в своей - грече¬
ской - «душе», у нас, вероятно, не было бы такого поэта,
24

Искусство перевода
как О.Мандельштам с его «фантастикой слова». Поколе¬
ние за поколением привыкли к тому, что, зная наизусть ли¬
тургические тексты и молитвы, они даже не пытались не
только переводить их на русский язык (что до позднейше¬
го времени ощущалось бы просто как явное кощунство),
но, в общем-то, и понимать их дословно. Эта ситуация соз¬
дала особое восприятие слова, которое не столько «ин¬
формирует» вас о чем-то, сколько «воздействует» на вас
непосредственно. Чувство слова как своего рода силы, а не
конкретного значения.
Следующий взрыв переводческой активности прихо¬
дится на восемнадцатый век. Это было время ускоренной
модернизации средневековой русской культуры, вестер¬
низации. Образцы в это время главным образом брались
из французского языка, но свою роль играли и немецкие,
итальянские, английские (среди последних можно назвать
Александра Попа, чей «Опыт о человеке» воздействовал
на создание философского словаря в русской поэзии). За¬
падноевропейские образцы преобразовывали русский
литературный язык не менее значительно, чем греческие.
Например, так называемый «метафизический язык»
(словарь для выражения отвлеченных рассуждений и пси¬
хологических наблюдений) создавался в ходе работы над
переводами французских романов, Шатобриана (« Рене»)
и Б. Констана («Адольф»). И так же, как у нас не было бы
Мандельштама без греческой стихии, вошедшей в русский
язык, без французских влияний у нас не было бы Баратын¬
ского, да и самого Пушкина. Последним поэтом, который
писал на русском языке, не прошедшем через французский
фильтр, был Г.Державин. И, как мы чувствуем, это другой,
несколько «неуклюжий» по позднейшим меркам, очень
свежий язык.
25

Ольга Седакова • Переводы
Однако меня интересуют не давние источники сами по се¬
бе, а нынешние возможности языка. Известное высказыва¬
ние: «В моем начале мой конец», «In my beginning is my
end», мне кажется справедливым и в применении к языку.
Именно поэтому я начала эти мои рассуждения с темы сме¬
лости и свободы в переводческой работе.
Мне хочется подчеркнуть одну вещь. В обоих случаях, в
греческом эпизоде и в западноевропейском, русский язык
вел себя очень своеобразно: скромно и смело одновремен¬
но. Скромно, поскольку он обнаружил готовность и даже
удовольствие следовать за своим новым проводником,
не заботясь об опасности «потерять самобытность». И
смело, поскольку он (то есть язык в его авторах) не слиш¬
ком беспокоился о том, что возможно, а что невозможно,
что дозволено, а что нет. Писатели и переводчики делали
именно то, что было невозможным, - до того самого мо¬
мента, как они это сделали. «Так по-русски нельзя ска¬
зать!» - эта упомянутая мной выше фраза звучала бы не¬
лепо для св. Кирилла и его последователей. «Да, так нельзя
было сказать по-русски - но отныне так говорят по-русски,
для этого мы и трудимся», - таким можно вообразить от¬
вет наших великих переводчиков.
То, что они подарили русскому языку, его писателям и
его читателям, - это не просто новые тексты или новые,
заимствованные в других языках «средства выражения».
Их дар странен и драгоценен. Это дар свободного отноше¬
ния к наличному родному языку, источник той языковой
беспечности, которая отличает большой стиль русской ли¬
тературы, открытый и «неправильный» язык Льва Тол¬
стого и Достоевского. Искусство перевода, искусство быть
пассивным и послушным - и не отчаиваться при нехватке
под рукой того или другого - это искусство в конце концов
26

Искусство перевода
и обеспечило русского писателя его фантастической язы¬
ковой свободой.
Как нетрудно понять из того, что уже сказано, я с полным
сочувствием отношусь к принципам перевода, которые
назвала бы кирилло-мефодиевскими, и в своих попытках
переводить хотела бы следовать именно этой традиции.
Прежде всего, это значит, что следовать традиции вовсе
не предполагает быть подавленным традицией (как если
бы она была жесткой сеткой принудительных правил и
нормативов): ведь сама традиция начинается с создания
беспрецедентных вещей - и требует, чтобы мы отдавали
себе отчет в том, чего нам недостает сейчас. Мы можем на¬
ходить такие выражения и формы, которые «звучат не по-
русски». Если и в самом деле «никто так не говорит», мне
достаточно того, что на мой слух это звучит вполне убеди¬
тельно. Марина Цветаева когда-то советовала (в письме
детям): если вам скажут: «Никто так не делает!», отвечай¬
те: «А я не Никто!» Кроме всего прочего, у нас нет иных
способов передать таких поэтов, далеких от русской про¬
содии и языковых привычек, как, скажем, Т.С.Элиот. Воз¬
можно, немногие сейчас в нашем переводческом мире со
мной согласились бы. Но один из наших лучших мыслите¬
лей и переводчиков В.В.Бибихин, создавший русские вер¬
сии самых хитроумных философских и богословских тру¬
дов (среди переведенных им - труды Николая Кузанского,
Паламы и Хайдеггера), тоже называл свой метод перевода
«кирилловским». Это значило и значит для нас - не «ис¬
пользовать» слово как готовую вещь, но обращаться к сло¬
ву как к событию, к тому, что может случиться.
2000

ИЗ НОВОГО ЗАВЕТА

История этого перевода
Происхождение этого перевода требует некоторых извини¬
тельных объяснений. Мне самой никогда не пришло бы в голо¬
ву взяться за такую работу: я слишком хорошо представляю
собственную некомпетентность в области библеистики.
С неожиданным предложением перевести «Рождествен¬
ские главы» (и предваряющую их историю Рождества Бого¬
родицы из «Золотой Легенды») в 1997году ко мне обратил¬
ся петербургский издатель Михаил Рейзен (Издательство
имени Новикова). Он задумал повторить в России издание
известных книг для детей, иллюстрированных швейцарской
художницей (Лилли Грос-Лндерегг). Издателю представ¬
лялось, что достаточно будет на месте немецкого текста
поместить синодальный перевод соответствующих глав.
Однако оказалось, что этот русский текст плохо соединя¬
ется со зрительным рядом книг (иллюстрации выполнены в
мягкой импрессионистической манере). Зная мои переводы
францисканских памятников, М.Рейзен предложил мне по¬
думать о таком переводе, который как-то согласовался бы
с решением художника. Таким образом, взявшись за перевод,
я исходила прежде всего из «картинок». Точнее: из назна¬
чения этих книг, которые должны были быть подарками
к Рождеству и предназначались для домашнего, интимного
чтения. Моей задачей была пластика русского текста: то
есть прежде всего - его ритм и интонация. В поиске ритма
31

Ольга Седакова • Переводы
и состояла задача моей «адаптации» текста для домашне¬
го и детского чтения.
Я решила переводить сначала с немецкого, чтобы на па¬
мять не приходили знакомые фразы, и только потом сверя¬
ла перевод по греческому оригиналу и сравнивала со славян¬
ским текстом. Мое невежество в библейских знаниях щедро
восполняла Анна Ильинична Шмаина-Великанова. Плодом
наших размышлений и разысканий стали несколько неожи¬
данно переведенных слов, которые знаток Св. Писания сразу
заметит. Аргументации выбора именно этих слов я не буду
здесь приводить.
Но интересно вот что: оказалось в конце концов, что в
собственно словесном отношении этот перевод очень мало
отличается от синодального! Он кажется другим исключи¬
тельно из-за ритма и порядка слов. С.С.Аверинцев назвал
его «своегорода таргумом».

История
Рождества Пресвятой Богородицы
по «ЗолотойЛегенде»
Праведная Анна происходила от славного Аарона, кото¬
рый в древние дни был первым первосвященником; род
ее был из Вифлеема, города Иудина. У Анны был муж по
имени Иоаким, из царского рода Давидова, из города На¬
зарета. Оба они, Анна и Иоаким, были праведны всю свою
жизнь и всегда и во всем исполняли заповеди Божии. И
все, что имели, они делили на три части: две части отдавали
беднякам, а третью оставляли на пропитание себе и домаш¬
ним и слугам. И так прожили они вместе двадцать лет, но
детей у них не было. И они горевали об этом и печалились,
и просили Бога, и обещали, что, ежели пошлет Он им дитя,
они посвятят его Господу.
Однажды Иоаким с множеством других людей пошел в
Иерусалим. И когда он вошел в храм, к алтарю и хотел, как
другие, принести свою жертву, священник грозно сказал
ему: «Как ты смеешь подходить к алтарю, когда ты про¬
клят перед Богом и перед законом! Жертва твоя неугодна
Богу, потому что ты бесплоден». Иоаким был так устыжен
этим, что в горе вышел из храма и не хотел возвращаться
домой. Он отправился к своим работникам, которые пасли
его скот в полях недалеко от Назарета.
А Анна не знала о том, что Иоакима, супруга ее, прогнали
из храма. И того она не знала, где он обретается, и пять лун¬
• 33 ■

Ольга Седакова • Переводы
ных месяцев не слыхала о нем ни слова, и тревожилась. Она
заперла дом свой и молилась день и ночь на коленях и еже-
денно говорила: « О Господи, Боже крепкий, Боже Израи¬
лев ! Ты не дал мне детей, а теперь отнял и мужа, и я не ведаю,
жив он или уже умер». И вот, в слезах и в горе вышла она в
сад и всем сердцем призвала Бога: «Боже милостивый! мо¬
лю Тебя: пошли мне дитя, и я принесу его в храм и посвящу
Тебе». И в то время, как она это говорила, - вот, является
ей святой ангел Гавриил в великом сиянии. И говорит ей:
«Анна, любимая служанка Божия! услышал Господь твое
моление. Благословенна ты среди жен, ибо у тебя родится
дочь, которую назовут Мариею и которая, с самого часа
рождения ее, будет исполнена благодати Божией. С трех лет
будет она отдана в храм, в служение Богу, и будет при храме
неотлучно. И она не узнает мужа, но в девичестве родит Сы¬
на, Который будет Спасителем всего мира. Поднимись же
и иди в Иерусалим; и когда подойдешь к Золотым Воротам,
встретит тебя муж твой Иоаким». И как ангел сказал это,
Анна исполнилась радости, и благодарила Бога за милость
Его, и поспешила со своими служанками в Иерусалим.
И вот, когда Иоаким уже долгое время пребывал в ве¬
ликой печали, приходит к нему ангел и говорит: «Бог по¬
сылает меня к тебе; услышал Он моление твое. Жена твоя
Анна родит тебе дочь, которую ты назовешь: Мария. От
нее родится Сын Бога Небесного, имя Ему будет Иисус.
И многие получат от Него спасение». Иоаким отвечал:
«Уже двадцать лет живу я с моей женой, и никогда она не
рожала мне детей». Тогда ангел сказал ему: «Жене твоей,
когда она плакала и молилась, я уже явился и утешил ее.
Иди же домой к любимой твоей супруге Анне!» Тут Иоа¬
ким пал на землю с великим трепетом и всем сердцем стал
34

Из Нового Завета
молить ангела, и сказал: «Если вправду обрел я милость,
зайди в дом мой, побудь немного со мной и благослови
слугу твоего!» Отвечал ангел: «Ты не должен говорить:
слуга твой; все мы слуги и рабы единого Господа. И еда моя
невидима, и питья моего никто не видал. Так что не проси
меня гостить у тебя в доме. И то, что хотел ты мне дать, при¬
неси в жертву всесожжения. Итак, возвращайся к любимой
твоей жене. И вот, даю тебе знак для уверения: как только
войдешь ты в Золотые Ворота, встретит тебя твоя супруга
Анна. Она горюет, потому что так долго нет тебя с нею. Но
когда ты придешь, будет ей радость». Иоаким рассказал
все это своим пастухам, и они прославили Бога и пустились
в путь.
И вот Анна пришла к Золотым Воротам, и молилась там,
и ждала мужа, как известил ее ангел. И когда она поднялась
от молитвы и увидела, что он идет, обвила она ему шею ру¬
ками и благодарила Бога. Так оба они уверились, что ро¬
дится у них дитя. И рассказали друг другу все, что поведал
каждому из них ангел.
С того дня Анна забеременела и носила во чреве младен¬
ца Марию. И когда пришло ей время родить, родила она
Царицу неба и земли. И такую прекрасную, что краше ее
вовеки не рождался человек, разве один Господь Бог.
Иоаким и Анна растили дитя с великой заботой, пока
не исполнилось ей три года. Тогда Мария с матерью сво¬
ей Анной и отцом своим Иоакимом пошла в Иерусалим,
в храм. И Она сама поднялась по пятидесяти ступеням
без всякой человеческой помощи. И святая Отроковица
святыми Своими руками принесла Богу жертву на алтарь,
и Себя самое.
Когда пришло время и славной Девице Марии испол¬
нилось четырнадцать лет, хотели ей, по иудейскому обы¬
35

Ольга Седакова • Переводы
чаю, дать мужа. Но Она сказала: «Доныне хранила Я мою
чистоту и дала Богу обет, что буду хранить ее пока живу».
Священник сказал: «В законе написано: если кто даст обет
Богу, то должен этот обет держать и исполнять. Давайте же
просить Бога, чтобы Он вразумил нас, что делать с деви¬
цей». Всем полюбился этот совет, и стали они молиться с
большим усердием. И вот раздался в храме глас Божий, ко¬
торый слышен был каждому, кто был там, и сказал: «Пусть
все мужи, происходящие из рода Давидова и не имеющие
жен, придут в храм, и каждый пусть принесет с собою су¬
хую ветвь. Вы же тщательно наблюдайте, какая ветвь чья и
которая из всех даст листья и цвет, и Дух Святой осенит
ее». И вот, многие пришли, и каждый надеялся, что это его
ветвь расцветет и ему отдадут в жены Марию. Долго жда¬
ли они, и вот, вновь раздался глас Божий, и сказал: «Есть
еще человек из рода Давидова; он зовется Иосифом и жи¬
вет в Вифлееме. Это он достоин Марии, ибо он праведен и
усердно служит Богу и так скромен, что счел себя недостой¬
ным Ее». Тогда первосвященник послал за ним, и Иосиф
не ослушался и пришел.
И священник вышел ему навстречу, взял ветвь из руки его
и отнес к алтарю. И ветвь расцвела, и Дух Святой опустил¬
ся на нее в образе голубя. И все благодарили Всемогущего
Бога. И священник наказал, чтобы Иосиф взял Марию се¬
бе в жены и чтобы хранил Ей верность. Иосиф отвечал: «Я
не достоин такой чести. Но я хочу быть послушным Богу
и вам». Тогда священник совершил обручение Марии и
Иосифа. Иосиф отвел Марию домой и принялся готовить
свадьбу.
36

Из Нового Завета
Рождественская история
по Евангелию от Матфея
(Имя и рождение)
Рождество Христово было так.
После обручения Марии, Матери Его, с Иосифом, еще
прежде того, как они стали жить вместе, обнаружилось, что
Она носит дитя во чреве от Духа Святого.
Иосиф же, муж Ее, был праведным человеком и не хотел
выдать Ее, но задумал расстаться с Ней втайне.
И когда он размышлял об этом, вот, Ангел Господень
явился ему в сновидении и сказал: «Иосиф, сын Дави¬
дов! не бойся принять Марию, жену твою: ибо то, что в
Ней рождается, - Свято, и от Духа Святого. И родит Она
Сына, и ты дашь имя Ему Иисус: Он спасет народ Свой от
грехов их». Все же это произошло таким образом, чтобы
исполнилось слово Господа, сказанное Им через пророка,
говорящего:
«И вот, Девица будет носить во чреве и родит Сына, и
дадут имя Ему Еммануил», что означает: «С нами Бог».
Когда Иосиф пробудился от сна, он сделал, как велел ему
Ангел Господень, и принял к себе жену свою; и не при¬
ближался к Ней, пока наконец не родила Она Сына своего
первенца; и дал он Ему имя Иисус.
37

Ольга Седакова • Переводы
(Волхвы с Востока)
Когда Иисус родился в Вифлееме, в Иудейской земле, в
дни царя Ирода, вот, волхвы из восточных стран пришли в
Иерусалим и говорят: «Где новорожденный Царь Иудей¬
ский? Мы увидели звезду Его на востоке и пришли покло¬
ниться Ему».
Услышав это, царь Ирод встревожился, и с ним весь
Иерусалим; и велел он собрать всех первосвященников и
знатоков книг из народа, чтобы допытаться у них, где дол¬
жен родиться Христос. И они сказали ему: в Вифлееме,
в Иудейской земле; ибо так написано у пророка: «И ты,
Вифлеем, земля Иуды! меньше ли ты чем других княжеств
Иудиных? ибо из тебя выйдет владыка, который будет па¬
сти Израиля, народ Мой».
Тогда Ирод тайно призвал к себе волхвов и дознавался у
них о времени, когда явилась звезда; и направил их в Виф¬
леем и сказал: «Идите и тщательно разузнайте о Младен¬
це; и как найдете Его, известите меня, чтобы и я пошел и
поклонился Ему».
И они, выслушав царя, отправились в путь. И вот, звез¬
да, которую они увидели на востоке, шла перед ними, по¬
ка наконец не пришла и не встала над тем местом, где был
Младенец.
Глядя на звезду, они обрадовались великой радостью, и
вошли в дом, и увидели Младенца и с Ним Марию, Мать
Его, и простерлись перед Ним ниц и почтили Его, и от¬
крыли свои ларцы и принесли Ему дары: золото, и ладан,
и смирну.
И было им предупреждение во сне: на обратном пути
не заходить к Ироду; и они другой дорогой отправились
в свою землю.
38

Из Нового Завета
(Бегство в Египет)
И когда они удалились, вот, Ангел Господень является
Иосифу во сне и говорит: «Поднимайся, забирай Мла¬
денца и Мать Его и беги в Египет, и оставайся там, пока я
тебе не скажу: потому что Ирод будет разыскивать младен¬
ца, чтобы погубить его». И он поднялся и взял Младенца
и Мать Его среди ночи и бежал в Египет.
39

Ольга Седакова • Переводы
Рождественская история
по Евангелию от Луки
(Ангел возвещает о рождении Иоанна Крестителя)
Был во времена Ирода, царя Иудеи, священник по имени
Захария, из Авиевой череды; и жена его тоже была из Ааро¬
нова рода; звали ее Елисавета. Оба они были праведны пе¬
ред Богом и жили, храня все заповеди и уставы Господа
безупречно. И не было у них детей, потому что Елисавета
была бесплодна, и оба они уже состарились.
Вот однажды, когда Захария в свою череду служил перед
Богом, ему по жребию, как принято было у священников,
выпало кадить; и он вошел в храм Господень. А все мно¬
жество людей оставалось снаружи, и молились во время
каждения фимиама.
И вот, явился ему ангел Г осподень, стоя по правую ру¬
ку у кадильного алтаря. И Захария, увидев его, смутился, и
страх напал на него. И говорит ему ангел: «Не бойся, Заха¬
рия! услышано моление твое, и жена твоя Елисавета родит
тебе сына, и ты дашь ему имя: Иоанн. И будет тебе радость
и утешение, и многие порадуются рождению его. Ибо он
будет велик перед Господом, и вина и сикера не будет пить,
и Духа Святого исполнится еще в материнской утробе. И
многих сыновей Израилевых вернет он Господу Богу их. И
он пройдет перед Ним в духе и силе Илии, обращая сердца
отцов к детям и неверных - к мудрости праведных, соби¬
рая Господу приготовленный народ».
40

Из Нового Завета
И Захария сказал ангелу: « По чем же я узнаю это? Ведь и
сам я стар, и жена моя в преклонных годах». И отвечал ему
ангел, и сказал: «Я Гавриил, стоящий перед лицом Божи-
им, и послан говорить с тобой и благовествовать тебе. Смо¬
три же: отныне ты онемеешь и ничего не сможешь говорить
вплоть до того дня, когда все это случится, за то что не по¬
верил моим словам, которые исполнятся в свое время».
А народ тем временем ждал Захарию и дивился, что он
так долго медлит в храме. И выйдя, он не мог говорить с
ними; и все поняли, что в храме он видел видение. И он
подавал им знаки и оставался нем.
И вот, когда дни его служения кончились, он вернулся в
дом свой. И в те дни зачала Елисавета, жена его, и хранила
это в тайне пять месяцев, и говорила: «Так сотворил мне
Господь в дни эти, когда обратил Он взор Свой на меня,
чтобы снять с меня бесчестие перед людьми».
А в шестой месяц послан был Богом ангел Г авриил в не¬
кий город в Галилее, именуемый Назаретом, к девице, об¬
рученной человеку по имени Иосиф, из дома Давидова;
имя девице: Мария.
И войдя к Ней, ангел сказал: «Радуйся, возлюбленная!
Господь с Тобою; благословенна Ты среди жен!»
Она же, увидев его, смутилась его словами и стала раз¬
мышлять: что за приветствие такое?
И сказал Ей ангел: «Не бойся, Мария! Ты обрела ми¬
лость у Бога. И вот, Ты зачнешь во чреве, и родишь Сына, и
дашь имя Ему: Иисус. Он будет велик, и назовется Сыном
Бога Вышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида,
отца Его, и воцарится Он над домом Иаковлевым на веки
веков, и Царству Его не будет конца».
И сказала Мария ангелу: «Как случится такое, когда я не
знаю мужа?»
41

Ольга Седакова • Переводы
Ангел отвечал ей и сказал: «Дух Святой сойдет на Те¬
бя, и сила Бога Вышнего осенит Тебя; и потому Святое, то,
что родится от Тебя, назовется Сыном Божиим. Видишь,
и Елисавета, родственница Твоя, в старости зачала и носит
сына, и тому уже шестой месяц; а ее называли бесплодной.
Ибо всякое слово Божие не будет несбыточным».
И Мария сказала: «Вот раба Господня. Пусть будет Мне
по слову твоему». И отошел от Нее ангел.
(Посещение Марией Елисаветы)
В те дни поднялась Мария и пошла с поспешностью в гор¬
ную область, в город Иуды, и вошла в дом Захарии и при¬
ветствовала Елисавету. И как только услышала Елисавета
приветствие Марии, младенец взыграл в утробе ее. И ис¬
полнилась Духа Святого Елисавета, и воскликнула гром¬
ким голосом, и сказала: «Благословенна Ты среди жен и
благословен плод чрева Твоего! И откуда мне такое, что
пришла ко мне Мать Господа моего? Вот, как услышала я
звук приветствия Твоего, от радости заиграло дитя в утро¬
бе моей. И блаженна Та, что поверила! Ибо исполнится
сказанное Ей от Господа».
И сказала Мария:
Величит душа моя Господа
И радости исполнился дух мой о Боге, Спасителе моем,
Что помянул Он смиренную рабу Свою
И вот, отныне прославят Меня все роды
Ибо великое сотворил Мне Сильный, и свято имя Его
И милость Его из рода в род на тех, в ком страх Его
Явил Он всесилие мышцы Своей, рассеял Он гордых
в замыслах сердец их
42

Из Нового Завета
Низверг Он сильных с престолов их и вознес смиренных
Голодающих насытил Он благами и богатеющих отослал
ни с чем
Вступился Он за Израиля, отрока Своего, в память
о милости,
Как говорил отцам нашим, Аврааму и потомству его
во век века.
И оставалась Мария с Елисаветою около трех месяцев, и
после того вернулась в дом Свой.
(Рождение Иоанна Крестителя)
И пришло Елисавете время родить; и родила она сына. И
соседи их, и кровные, услышав, какую великую милость
явил ей Бог, радовались с нею. И вот, на восьмой день
пришли обрезать младенца; и хотели дать ему имя по отцу:
Захария. Но мать его отвечала и сказала: «Нет; пусть он
зовется Иоанном». И ей сказали: «Но ведь у вас в родстве
нет никого, кто звался бы этим именем!» И тогда знака¬
ми спросили отца его, как он бы хотел назвать дитя. И тот
потребовал дощечку и написал: «Имя ему Иоанн». И все
изумились. И тотчас у него разомкнулись уста и развязался
язык, и заговорил он, и восславил Бога. И страх нашел на
всех, кто жил по соседству; и по всей нагорной Иудее рас¬
сказывали обо всем этом. И все, кто слышали, принимали
это в сердце и говорили: «Что же это за дитя, что будет с
ним?» И рука Господня была на нем.
И Захария, отец его, исполнился Духа Святого и стал про¬
рочествовать и сказал:
Благословен Господь Бог Израилев,
Что посетил и избавил народ Свой
И вознес нам рог спасения в доме Давида, отрока Своего
* 43 •

Ольга Седакова • Переводы
Как обещал устами святых от века пророков Своих
Спасение нам от всех врагов наших и из рук всех
ненавидящих нас
Сотворил Он милость отцам нашим и помянул святой
завет Свой
Клятву, какой клялся Аврааму отцу нашему
Что даст Он нам безбоязненно, избавив от руки врагов
наших,
Служить Ему в святости и в правде перед Ним во все дни
жизни нашей.
И ты, дитя, назовешься пророком Бога Вышнего
Ты пройдешь пред лицом Господа
Приготовляя путь Ему и сообщая людям Его разумение
спасения
В том, что прощаются им грехи их по великой милости
Бога нашего
Какой посетил нас Свет Восточный свыше
Озаряя сидящих во тьме и тени смертной
Направляя стопы наши на путь мира.
И младенец рос и укреплялся духом, и был в пустыни, пока
не настало ему время явиться Израилю.
(Рождество Иисуса)
В те дни вышел указ от кесаря Августа сделать перепись
по всему миру. Перепись эта была первой в те годы, ког¬
да Сирией правил Квириний. И все пошли записываться,
каждый в свой город. И Иосиф отправился из Галилеи, из
города Назарета, в Иудею, в Вифлеем, город Давидов, по¬
скольку был он из дома и рода Давидова, чтобы записаться
там с Марией, обрученной ему женой, которая была бере¬
менна.
44

Из Нового Завета
И вот, когда они были там, исполнилось время Ей родить.
И родила Она Сына Своего первенца, и спеленала Его и
уложила Его в яслях, потому что не нашлось им другого ме¬
ста в гостинице.
А в той местности пастухи были в поле, пасли в ночном и
сторожили стадо свое. И вот, Ангел Г осподень явился им,
и слава Господня просияла пред ними, и устрашились они
великим страхом. И Ангел сказал им: «Не бойтесь! Ибо
вот, я возвещаю вам великую радость, которая будет всему
народу: нынче родился вам Спаситель ваш, Христос, Го¬
сподь, в городе Давидове. И вот вам знак: вы найдете Мла¬
денца, спеленутого и уложенного в яслях». И тотчас яви¬
лось с Ангелом множество небесных воинств, хвалящих
Бога и восклицающих:
Слава Богу в высотах
и на земле мир
посреди людей благословение.
И когда ангелы отошли от них в небо, люди, пастухи, ска¬
зали друг другу: «Пойдем в Вифлеем, посмотрим, что там
сделалось, о чем Господь возвестил нам».
И пошли они, поспешая, и отыскали Марию и Иосифа и
новорожденное Дитя, лежащее в яслях. И увидев, они пе¬
редали слова, какие сказаны им были об этом Младенце. И
все, кто слушал, дивились тому, что говорили им пастухи. А
Мария сберегала все эти слова, складывая их в сердце Сво¬
ем. И пастухи пошли назад, славя и хваля Бога за все, что
видели и слышали, как было им сказано.

СРЕДНЕВЕКОВАЯ
СЛОВЕСНОСТЬ

ИЗ «ПОСЛАНИЙ СВ. АНТОНИЯ ВЕЛИКОГО»
О «внимании себе». Вступление
Антония Великого, основателя пустынножительства,
нельзя отнести к эпохе Средневековья: он - один из отцов
этой эпохи, один из ее истоков. Исследователь египетского
монашества пишет об Антонии: «Его жизнь представляет
собой мост между двумя эпохами - временем мучеников и вре¬
менем христианской империи»1. Жизнь Антония Великого
известна куда шире, чем его послания, подлинность которых
окончательно признана только в позднейшее время. Только в
двадцатом веке перестали сомневаться в том, что «семь по¬
сланий, которые еще бл. Иероним считал принадлежащими
св. Антонию, дошли до наших дней: одно послание и несколь¬
ко фрагментов на коптском языке, еще одно - на сирийском,
очевидно, непосредственно основанное на коптском оригина¬
ле; и все семь - в латинской и грузинской версиях пропавшего
греческого перевода2. Несмотря на некоторые темные места
1	Мой перевод сделан с английского перевода Дерваса Дж.Читти, из¬
вестнейшего исследователя египетского пустынножительства, по изда¬
нию: The Letters of Saint Antony the Great. Translated by Derwas J. Chitty,
D.D.Foreword by Bishop Kallistos of Diokleia. SLG Press.Convent of the
Incarnation. Fairacres. Oxford. Eighth Impession, 1995.
2	Основные издания «Посланий», на которых основывается англий¬
ский перевод: латинская версия: Migne, PG, XL, 977-1000; сирийская
версия (только первое послание): ed. F. Nau, Revue de VOrient Chretien,
XIV(1909), pp. 282-297; грузинская версия, с фрагментами коптского
оригинала: ed. G. Garitte, Corpus Scriptorum Christianorum Orientalium,
vols. CXVIII (1955: текст), CXLIX (1955: латинский перевод).
49

Ольга Седакова • Переводы
в переводах - а если верить св. Афанасию, сам коптский ори¬
гинал должен был быть записан под диктовку - мы чувству¬
ем, что в посланиях с нами на самом деле говорит Антоний
«Жития» (имеется в виду «Житие», составленное св.
Афанасием Великим, -О.С.) (там же).
Поверхностное чтение не заметит в этих посланиях ни¬
чего особенного: от долгого обращения эти обороты, эти ци¬
таты, этот словарь могут показаться знакомой стертой
риторикой. Однако в словах Антония содержатся удиви¬
тельные вещи, о которых в дальнейшей традиции, может
быть, никогда не вспоминали с такой силой.
Одна из них - его постоянная мысль о познании себя как
о познании божественного в себе, «бессмертного начала»;
с этого, повторяет он многократно, начинается духовная
жизнь. «Тот, кто познал себя, познал Бога». И поэтому
«тот, кто может любить себя, любит всех».
В дальнейшем о «познании себя» или «внимании себе» ду¬
мали преимущественно как о распознавании и обличении в се¬
бе греховных движений. Антоний говорит и об этом, о «духе
различения» и о необходимости видеть «свой позор» («Ибо
тот, кто знает собственный позор, тот и стремится
вновь к своей высокой чести; и кто знает свою смерть, знает
и свою вечную жизнь») - но начинает с другого: с узнавания
в себе первоначальной «умной сущности», «начала без кон¬
ца», с необходимости «знать, что всякий грех и вина чужды
природе нашей умной сущности». Тот, кто ее не узнал («не
узнал себя»), и может утверждать еретические вещи (гово¬
рит он в связи с Арием) и совершать злые дела.
Другая удивительная мысль (или чувство - см. дальше о
значении «ума» и «сердца» в коптской традиции) Анто¬
ния - это его «история церкви», которую он начинает с
Ветхого Завета, с Авраама: история всех тех, кого влечет к
50

Средневековая словесность
Богу «закон, вложенный в наше сердце». Она выглядит как
история исцеления человека, история освобождения («слово
свободы») и всеобщей связи: «от ближнего наша погибель,
и жизнь наша тоже от ближнего». В ней продолжают дей¬
ствовать и живые, и те, кто умер: «те, кто жнет, вместе
с теми, кто сеет».
Много других удивительных рассуждений (в частности, о
«вторичности» имен, о «неверной телесной речи») можно
встретить в этих семи посланиях. Но чего в них не встре¬
тишь - так это повествования о прославленных многими
художниками Нового времени искушениях св. Антония.
«Послания ни слова не говорят о тех дьявольских наважде¬
ниях, которые описаны в Житии и которыми почти исчер¬
пывается представление о Святом Антонии в народной
традиции» (там же).
В этой выборке я позволила себе сократить повторяющи¬
еся (чо никогда не повторяющиеся дословно, всегда с новыми
подробностями) места
1 Полностью «Послания» опубликованы отдельной книгой: «Послания
св. Антония Великого». М., Синтагма, 2003, без указания имени пере¬
водчика.

Послание первое Антония,
отшельника и главы отшельников, братьям,
обитающим повсюду
Прежде всего - мир любви вашей в Господе!
Думаю, братья, что души, которые влекутся к любви Бо-
жией, бывают трех родов, мужчины это или женщины.
Есть такие, кто призваны законом любви, который за¬
ключен в их природе и который изначальное Благо наса¬
дило в них при первом творении. Слово Божие пришло к
ним, и они без малейшего сомнения последовали за ним, с
готовностью, как праотец Авраам: ибо когда Господь уви¬
дел, что не от людей он научился любить Бога, но по зако¬
ну, вложенному в природу его с самого зачатия1, Господь
явился ему и сказал: «Пойди из земли твоей, от родства
твоего и из дома отца твоего в землю, которую Я укажу те¬
бе» (Быт. 12:1). И тот пошел, не сомневаясь и не медля, но
готовый к своему призванию. Он образец того располо¬
жения духа, которое и доныне пребывает во всех, кто идет
по его стопам. Трудясь и ища страха Божия в терпении и
тишине, они достигают истинного рода жизни, поскольку
1 Ср. « Блажен ты, Петр, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли
тебе это, но Отец Мой, сущий на небесах. Я говорю тебе: Ты Петр, и на
сем камне Я создам церковь Мою, и врата адовы не одолеют ее» (Мф.16,
17-18). Здесь, как и в словах Антония об Аврааме, подчеркнуто знание,
полученное не от «плоти и крови», т .е. не от человека (Прим. пер.). Ср.:
«И никто не знает Сына кроме Отца; и Отца не знает никто кроме Сына
и кому Сын хочет открыть» (Мф. 11,27) (Прим. пер.).
52

Средневековая словесность
души их готовы следовать за любовью Божией. Это первый
род призвания.
Второе призвание таково. Есть люди, которые слышат
писаный Закон, свидетельствующий им о муках и страда¬
ниях, уготованных для нечестивых, и об обетованиях для
тех, кто достойно ходит в страхе Божием; и свидетельство
писаного Закона побуждает мысль их искать, каким обра¬
зом возможно войти в призвание, как об этом свидетель¬
ствует Давид, говоря: «Закон Господень непорочен, обра¬
щающий души: свидетельство Господне верно, умудряю¬
щее младенцев» (Пс. 18, 81). И в другом месте: «Явление
словес Твоих просвещает и вразумляет младенцев» (Пс.
118,130); и многое еще, чего мы здесь не можем привести.
Третье призвание таково. Есть души, которые внача¬
ле были жестокосердны и закоснели в делах греха; и вот
всеблагой Бог по милости Своей посылает таким душам
очищение скорбями, пока они не умягчатся и не придут в
чувство; и обратятся, и приблизятся, и войдут в знание, и
покаются от всего сердца, и обретут истинный образ жиз¬
ни, как и те, другие, о ком мы уже сказали.
Вот три расположения, которыми души приходят к по¬
каянию, пока они не достигнут благодати и призвания Сы¬
на Божия.
Итак, относительно тех, кто вошли в покаяние всем серд¬
цем и сделались, вопреки всем досаждениям плоти, муже¬
ственными воинами в битве, которая поднимается против
них, пока не одолеют - я думаю, прежде всего, Дух призы¬
вает их и облегчает им битву и услаждает для них покаяние,
показывая им, как им подобает каяться в душе и теле, пока
1 Ссылки на книги Св. Писания даются по славянскому переводу. Часто
цитирование в «Посланиях» свободное, и в таких случая мы следуем за
оригиналом (Прим. пер.).
53

Ольга Седакова • Переводы
не научит, как обратиться к Господу, сотворившему их. И
Он сообщает им дела, которыми они могли бы утеснять ду¬
шу и тело, чтобы и душа и тело очистились и вместе вошли
в свое наследство.
Вначале тело очищается многим пощением, бдением и
молитвами и служением, которое укрепляет человека теле¬
сно, отсекая всякую плотскую похоть. И Дух Покаяния
становится руководителем его в этих вещах и испытывает
его ими, чтобы враг не смог вернуться назад.
Затем Дух-водитель начинает открывать очи его души,
чтобы и ей подать покаяние и тем самым она бы очисти¬
лась. Ум1 н ачинает различать между телом и душой, и начи¬
нает учиться у Духа, как очистить и тело, и душу покаянием.
И наученный Духом, ум становится нашим проводником
в трудах души и тела, указывая, как очистить их. И он от¬
деляет нас от плодов плоти, которые смешались с каждым
членом тела нашего с первого прегрешения, и приводит
все члены тела к их первоначальному состоянию, которое
не имело ничего от нечистого духа. И тело приводится в
подчинение уму, поучаясь у Духа. Как ап. Павел говорит:
«Я усмиряю и порабощаю тело мое» (1 Кор. 9,27).
(...)
Все эти вещи я сказал вам, возлюбленные, чтобы знали
вы, как требуется от человека приносить покаяние в теле
и в душе и очищать их, и тело, и душу. И если ум победит
в этом состязании, он будет молиться в Духе и начнет из¬
гонять из тела душевные страсти, которые вошли в него по
1 Здесь стоит привести слова английского переводчика и исследователя
«Посланий»: «Разные переводы напоминают нам о том, что в коптском
одно и то же слово должно было обозначать и ум (греч. nous), и сердце.
Это, вероятно, немаловажное обстоятельство для всей дальнейшей исто¬
рии христианской духовности».
54

Средневековая словесность
его собственной воле. И тогда Дух устанавливает с умом
дружеское сотрудничество, поскольку ум хранит повеле¬
ния, которые Дух сообщил ему. И Дух научает ум, как вра¬
чевать все душевные раны и очищаться от всего того, что
смешано с членами тела его, и от других страстей, которые
хотя и не в теле, но смешались с его волей. И для глаз уста¬
навливает он правило, чтобы они видели верно и чисто и
чтобы не было в них греха. Затем устанавливает он правило
для ушей, чтобы они слушали в мире и больше не имели бы
жажды или желания слушать о дурном или же о падениях
и унижениях человеческих; но радовались бы слушанию о
добром и о том, каким образом каждый человек может сто¬
ять твердо, и о том, какая милость явлена всему творению,
которое некогда было недужным в этих членах.
Затем Дух учит чистоте язык, поскольку язык был пора¬
жен тяжелым недугом: ибо недуг, поразивший душу, вы¬
ходил наружу в словах, посредством языка, который душа
употребляла как свое орудие, и таким образом поразила
его тяжким недугом и язвой и сама этим орудием - язы¬
ком - была уязвлена. Апостол Иаков свидетельствует и
говорит нам: «Если кто из вас думает, что он благочестив,
и не обуздывает своего языка, то обольщает свое сердце, у
того пустое благочестие» (Иак. 1,26). И в другом месте он
говорит: «Язык небольшой член, но оскверняет все тело»
(Иак. 3,5-6) - и много еще, чего теперь я не могу привести
вам. Но если ум укрепляется крепостью, полученной от Ду¬
ха, он очищается и освящается и учится различать слова, ко¬
торые приходят на язык, чтобы в них не было пристрастия
и самоволия, и таким образом исполнилось бы слово Соло¬
моново: «Слова мои исходят от Господа, и нет в них суеты
и лукавства» (ср. Притч. 8,8). И в другом месте он говорит:
«Язык мудрых врачует» (Притч. 12,18) и много еще.
55

Ольга Седакова • Переводы
И затем Дух исцеляет движения рук, которые некогда
двигались беспорядочно, следуя произволу ума. Но теперь
Дух поучает ум, как очистить их, чтобы они трудились, тво¬
ря милостыню и молитву, и исполнилось бы слово о них,
гласящее: «Пусть воздеяние рук моих будет жертвой ве¬
черней» (Пс. 140, 2) и в другом месте: «Рука прилежных
обогащает» (Притч. 10,14).
После этого Дух очищает чрево, как оно ест и пьет; ибо
пока душевные желания действенны в нем, оно не знает на¬
сыщения в своем алчном желании пищи и питья, и через
это бесы совершают свои нападения на душу. Об этом Дух
сказал через Давида: «Гордым оком, и несытым сердцем,
с сим я не ел» (ср. Пс. 100, 5). И тем, кто ищет в этом чи¬
стоты, Дух предписывает установления: вкушать в меру по¬
требного для укрепления тела, но делая это, не иметь вкуса
похоти: и тем исполнить сказанное Павлом: «Итак, едите
ли, пьете ли, все делайте во славу Божию» (1 Кор. 10,31).
Затем в отношении плотского вожделения, которое рас¬
полагается ниже чрева, ум получает поучение Духа и раз¬
личает три рода движений, о которых мы говорили выше,
и упорствует в их очищении, и Дух помогает и укрепляет
его; и все эти движения укрощаются силою Духа, который
устанавливает мир во всем теле и отсекает от него все стра¬
сти. Об этом говорит ап. Павел: «Умертвите земные чле¬
ны ваши: блуд, нечистоту, страсть, злую похоть» (Кол. 3:5)
и прочее.
И после того и ногам подает Он очищение. Некогда они
не ступали право, в согласии с Богом; но теперь ум, собран¬
ный под властью Духа, очищает их, чтобы они ступали по
Его воле, ходя и служа в добрых делах, так чтобы и все тело
изменилось и обновилось и было в послушании Духу. И
думаю я, что когда все тело очистилось и приняло полноту
56

Средневековая словесность
Духа, оно обрело некую часть того духовного тела, которое
получит в воскресение праведников.
Все это сказал я вам о том, что касается недугов души, ко¬
торые примешаны к членам телесной природы, в которых
душа движется и действует; и таким путем она, душа, дела¬
ется проводником для злых духов, которые через нее вхо¬
дят и действуют в членах тела. Но я говорил, что у души
есть еще и недуги нетелесные: и теперь покажем их. Гор¬
дость - недуг души нетелесный; а также тщеславие, зависть,
ненависть, нетерпение, леность и другое. Но если душа
предаст себя Господу от всего сердца, Господь помилует ее
и подаст ей Духа Покаяния, который будет свидетельство¬
вать ей о каждом грехе, и больше они не приблизятся к ней;
и Он покажет ей тех, кто восстают на нее и хотят не позво¬
лить ей отделиться от них, ведя тяжкую битву, чтобы не
могла она пребывать в покаянии. Но если она выстоит и
будет послушна Духу, поучающему ее покаянию, Творец
не помедлит снизойти к ее изнеможенью в покаянии и, ви¬
дя ее в телесных трудах, многих молениях, и постах, и со¬
крушении, и в поучении словам Божиим, в отречении от
мира, в смирении и слезах, и упорствующую в сокрушении,
тогда милосердный Бог, видя труды ее и послушание, сми¬
луется над ней и спасет ее.
Конец послания, которое св. Антоний шлет братьям.
Послание второе
Дорогие и досточтимые мои братья, я, Антоний, привет¬
ствую вас в Господе.
Воистину, возлюбленные мои в Господе, не один толь¬
ко раз посетил Бог Свои творения; но от сложения мира,
когда кто бы то ни было шел к Создателю всех, ведомый
57

Ольга Седакова • Переводы
законом Его завета, который вложен в нас, Бог Сам был с
каждым из них щедротами Своими и благодатью Своего
Духа. Что же до таких разумных тварей, в чьей природе
этот завет охладел, и проницательность ума умерла, так что
они больше не способны знать себя самих по своему перво¬
му состоянию, про таких я скажу, что они сделались окон¬
чательно неразумными, и поклонились твари, а не Творцу.
Но Творец всяческих в великой Своей щедрости посещал
нас через этот вложенный в нас закон Своего завета. Ибо
Он сущность бессмертная. И те, кто стали достойными
Бога и возрастали в насажденном в них завете Его, и были
учимы Духом Его Святым, и обрели Дух Усыновления, все
они смогли поклониться Творцу своему, как подобает: это
те, о ком говорит Павел, что они еще «не получили обе¬
щанного» ввиду замысла о нас (Евр. 11,39).
И Творец всяческих, который не раскаивается в Своей
любви (ср. Пс.), желая посетить нашу немощь и смущение,
воздвиг Моисея Законодавца, который дал нам писаный
закон и заложил для нас основание Дома Истины, кото¬
рый есть Вселенская Церковь, соединяющая нас в Боге;
ибо Он желает, чтобы мы могли возвратиться к нашему
первому началу. Моисей созидал дом, но не завершил его,
оставил и ушел. Затем Господь Духом Своим воздвиг сонм
Пророков. И они строили на основании Моисеевом, но не
могли завершить дома, и тоже оставили его, и ушли. И все
они, будучи облаченными Духом, видели, что рана неисце¬
лима и что никакое творение не в силах уврачевать его, но
единственно Сын Единородный, сама Премудрость Отчая
и Образ Его, Который по Своему образу сотворил всякую
разумную тварь. Ибо они познали, что Спаситель - этот
великий врач; и они собрались вместе и стали молиться за
члены свои, то есть за нас, восклицая и говоря: «Разве нет
58

Средневековая словесность
бальзама в Галааде? Разве нет там врача? Отчего же нет ис¬
целения дщери народа моего?» (Иер. 8, 22). «Врачевали
мы ее, но не исцелилась; оставим же ее и пойдем прочь»
(Иер. 51,9).
Но Господь в Своей изобильной и необманной любви
пришел к нам, говоря через Святых Своих: «Сын челове¬
ческий, изготовь себе сосуды пленнические» (Иез. 12, 3).
И Он, «будучи образом Божиим, не почитал хищением
быть равным Богу, но уничижил Себя Самого, приняв об¬
раз раба, и стал послушен даже до смерти, и смерти крест¬
ной : посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всяко¬
го имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое
колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык
исповедал, что Господь Иисус Христос во славу Бога От¬
ца» (Флп. 2, 6-11). И теперь, возлюбленные, пусть слово
это будет внятно вам, что щедрость Отца не пощадила Еди¬
нородного Своего ради нас, но Он предал Его за спасение
всех нас (ср. Рим. 8,32): Он отдал Себя Самого за грехи на¬
ши (Гал.1,4), и наши беззакония уничижили Его, и «рана¬
ми Его мы все исцелились» (Ис. 53:5), и словом силы Сво¬
ей Он собрал нас изо всех стран, от конца земли до другого
конца, и совершил воскрешение ума нашего, и отпущение
грехов наших, и научил нас, что мы члены друг другу.
Молю вас, братья, разумейте это великое промышление,
что Он стал искушен, подобно нам, во всем кроме греха.
(Евр. 4,15). И каждое из разумных созданий, ради которых
по преимуществу и пришел Спаситель, должно исследо¬
вать Его образец и познать собственный ум и различать
хорошее и дурное, чтобы стать свободным через Его при¬
шествие. Ибо все получившие освобождение по Его про¬
мыслу называются рабами Божиими. И в этом еще нет со¬
вершенства, но для своего времени это праведность, и она
59

Ольга Седакова • Переводы
ведет к усыновлению. И Спаситель наш Иисус познал, что
они приблизились к тому, чтобы принять Духа Усыновле¬
ния, и что они познали Его, наученные Святым Духом; и
Он сказал им: «Я уже не называю вас рабами, но братьями
и друзьями: потому что все, чему Отец научил меня, Я от¬
крыл вам и научил вас» (ср. Ин. 15, 15). Потому, обретя
в уме дерзновение, поскольку они познали себя и свою
умную сущность, они возвысили голос и сказали: «Если
мы и знали Тебя по плоти, то ныне уже не знаем Тебя так»
(ср. 2 Кор. 5,16). И они приняли Духа Усыновления и вос¬
кликнули, говоря: «Мы приняли не духа рабства, опять в
страх, но приняли Духа усыновления, Которым взываем:
Авва, Отче!» (Рим. 8:15). Отныне, Боже, мы знаем, что Ты
даровал нам - что мы дети и наследники Божии и сона¬
следники Христу (Рим. 8,17).
Но пусть слово это будет внятно у вас, возлюбленные: ес¬
ли кто-либо не приготовит собственного исправления и не
потрудится изо всех своих сил, пусть такой знает, что для
него пришествие Спасителя будет в суд. Ибо для одних это
«вкушение смертоносное к смерти», для других «вкуше¬
ние живительное к жизни» (2 Кор. 2,16). Ибо Он «лежит
на падение и восстание многих в Израиле и в знаменье пре-
рекаемое» (Лк. 2,34). Умоляю вас, возлюбленные, именем
Иисуса Христа: не пренебрегайте вашим спасением, но
пусть каждый из вас разрывает сердце свое, а не одежды
свои (Иоил. 2, 13), опасаясь, как бы не носить нам это мо¬
нашеское платье напрасно и не приготовить себе суда. Ибо
вот, уже теперь близко время, когда дела каждого из нас бу¬
дут испытаны.
(...)
60

Средневековая словесность
Послание третье
Человек разумный, который приготовил себя к освобож¬
дению через пришествие Иисуса, знает себя самого в своей
умной сущности. Ибо тот, кто знает себя, знает и промыш¬
ления Творца и все, что творит Он со Своими созданиями.
Сердечно возлюбленные в Господе, члены наши и сона¬
следники святых, умоляю вас именем Христа Иисуса, что¬
бы был вам дан от Господа дух различения ощутить и знать,
как велика любовь, которую я имею к вам: не телесная лю¬
бовь, но любовь духовная, любовь веры. Что касается до
ваших телесных имен, нет нужды писать их вам, потому что
это имена преходящие. Если человек знает свое истинное
имя, он увидит и имя истины. Потому, пока Иаков борол¬
ся ночь напролет с ангелом, имя его еще оставалось Иаков;
но когда настало утро, имя ему было названо Израиль, что
значит: «Ум, видящий Бога» (Быт. 32,24-30).
(...)
И мне, бедному узнику Иисуса, время сие, к которому
мы пришли, принесло радость, и скорбь, и рыдание. Ибо
многие в нашем поколении облачились в одежду веры, но
от силы ее отреклись (ср. 2 Тим. 3,5). А о тех, кто приго¬
товили себя к освобождению через пришествие Иисусово,
о тех я радуюсь. Но о тех, кто совершают свои дела будто
бы во имя Иисуса, но при этом творят волю собственного
сердца и собственной плоти, о тех я скорблю. И о тех, кто
увидели, как время долго, и сердце их изнемогло в них, и
они сняли с себя одеяние веры, и стали как дикие звери - о
них я рыдаю. Знайте же, что для таких пришествие Иисуса
обращается великим судом. Но вы, возлюбленные, знайте
себя, чтобы знать и время свое, и готовьтесь принести себя
самих в жертву угодную Богу.
61

Ольга Седакова • Переводы
Истинно, возлюбленные мои в Господе - ибо я пишу
вам как людям разумным, которые могут знать себя, - вам
известно, что тот, кто знает себя, знает Бога: и тот, кто знает
Бога, знает и благодеяния, которые Он творит созданиям
Своим. Пусть слово это будет внятным вам, что не плот¬
ская это любовь, которую я имею к вам, но духовная любовь
веры: ибо Бог прославляется в соборе святых Своих (Пс.
88, 8). Готовьте себя, ибо у вас есть заступники в молитве
Богу о вашем спасении, чтобы низвел Он в ваше сердце тот
огонь, который Иисус пришел низвести на землю (Лк. 12,
49), и вы могли бы упражнять сердца ваши и чувства, чтобы
знать, как различать добро от зла, правое от левого, истин¬
ное от ложного. Иисус знал, что дьявол берет свою силу в
вещах мира сего, и Он созвал учеников Своих и сказал им:
«Не собирайте себе сокровищ на земле» и «Не заботьтесь
о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам позаботится
о себе» (Мф. 6, 19; 6, 34). Истинно, возлюбленные мои,
вы знаете: когда ветер благоприятствует, кормщик про¬
хлаждается: но при встречном и бурном ветре, вот когда
узнается цена кормчего. Так знайте же, какого рода время,
к которому мы пришли.
Обо всем, что касается слова свободы, многое можно
было бы сказать еще. Но «дай повод мудрому, и он будет
еще мудрее» (Прит. 9,9). Я приветствую вас, от малого до
великого, в Господе. Аминь.
Послание четвертое
Истинно, возлюбленные мои, пишу вам как людям разум¬
ным, которые могут знать себя. Ибо тот, кто знает себя, зна¬
ет Бога: и тот, кто знает Бога, достоин служить Ему как по¬
добает. Возлюбленные мои в Господе, знайте себя. Ибо те,
62

Средневековая словесность
кто знают себя, знают и свое время: и кто знает свое время,
тот в силах стоять твердо и не колебаться от чуждых языков.
Ибо касательно Ария, который восстал в Александрии и
изрек нелепые слова о Единородном, приписывая начало
Безначальному и конец Тому, Кто неизъясним среди лю¬
дей, и движение Тому, Кто недвижен, - (что скажем?). Ес¬
ли человек согрешит против человека, то помолятся о нем
Богу; если же человек согрешит против Господа, то кто тог¬
да будет заступником ему? (ср. 1 Цар. 2, 25). Человек этот
возложил на себя тяжкое дело и неисцелимую язву. Ибо
если бы такой знал себя, язык его не высказал бы того, о чем
он не имеет знания. Но ясно видно, что не знал он себя.
Послание пятое
(...)
Поистине, дети мои, мы обитатели смерти нашей, и по¬
стояльцы в доме разбойника, и закованы в оковы смерти.
И потому не давайте сна очам вашим, ни веждам вашим
дремоты (Пс. 132, 4), чтобы принести себя в жертву Богу
во всей святости, которой никто не может наследовать без
освящения. Воистину, возлюбленные мои в Господе, пусть
слово это будет внятно у вас: делайте доброе, и так вы уте¬
шите всех святых и доставите веселие служению ангелов и
радость пришествию Иисусову: ибо вплоть до этого часа
не имели они покоя в попечении о нас. И мне, убогому
бедняку, обитающему в этом скудельном жилище, и моей
душе вы также доставите радость. Истинно, дети мои, наша
немощь и унижение, в котором мы пребываем, - горе для
всех святых, и они плачут и стенают о нас перед Творцом
всех. И по этой причине Господь Вседержитель гневается
на наши дурные дела, из-за стенаний святых. И напротив,
когда мы совершенствуемся в праведности, то доставляем
63

Ольга Седакова • Переводы
радость народу святых, и они усердно молятся и ликуют
перед нашим Создателем. И Сам Он, Творец всего, раду¬
ется нашим делам по свидетельству Своих святых, и возна¬
граждает нас дарами Своей милости сверх всякой меры.
Послание шестое
Антоний - всем дорогим моим братьям в Арсиное и в ее
окрестностях и всем, кто с вами, привет. Всех вас, пригото¬
вивших себя, чтобы идти к Богу, приветствую вас в Госпо-
де, возлюбленные, от малого до великого, и мужей, и жен,
святых чад Израиля по вашему умному существу. Истинно,
дети мои, великое благословение пришло к вам, ибо велика
милость, сошедшая на вас в вашем поколении. И подобает
вам, ради Того, кто посетил вас, не слабеть в вашем рвении,
пока вы не принесете себя в жертву Богу во всей святости,
без которой никто не может войти в наследство.
Истинно, возлюбленные мои, великое дело для вас, чтобы
вы просили уразуметь ту умную сущность, в которой нет
ни мужчины, ни женщины, но которая бессмертна, имея
начало, но не имея конца. И следует вам знать, что и она
пала в унижение и великий позор, который настиг всех нас;
и все же она бессмертная сущность, которая не должна ист¬
левать вместе с телом.
(...)
Я хочу, чтобы вы знали, дети мои, что я не перестаю мо¬
лить Бога о вас день и ночь, чтобы открыл Он вам очи серд¬
ца вашего, и вы могли бы видеть множество тайных козней,
которые изливают на нас злые духи ежедневно в эти ны¬
нешние дни. Хочу я, чтобы Господь дал вам сердце знаю¬
щее и дух различения, чтобы вы смогли принести ваши
сердца как жертву чистую пред Отцом, в великой святости
• 64 ■

Средневековая словесность
без порока. Истинно, дети мои, они непрестанно завиду¬
ют нам, со своими злыми советами, и тайным гонением, и
тонкой злобой, и богохульными помыслами; и свои преда¬
тельства они сеют в сердце наше каждый день, и свою сер¬
дечную косность, и тьму свои печалей, которые они прино¬
сят нам ежечасно, и тусклость свою, которой они ежеднев¬
но делают тусклыми наши сердца, и весь гнев и взаимные
обиды, которым они учат нас, и самооправдание в том, что
мы делаем, и осуждение, которое они вносят в наше серд¬
це, понуждая нас, когда мы сидим в одиночестве, осуждать
ближних наших, которые и не живут с нами; и презрение,
которое они поселяют в нашем сердце гордостью, когда мы
жестокосердны и презираем друг друга, огорчая друг друга
жестокими словами, жалуясь ежечасно, обвиняя других, а
не себя, полагая, что невзгоды наши происходят от ближ¬
них, судя и рядя о том, что снаружи, тогда как грабитель
наш внутри, в доме нашем; и споры и раздоры, в которых
мы оспориваем друг друга, пока не добьемся своего, чтобы
явиться оправданными в глазах других.
Злые духи внушают нам ревность о делах, которые мы не
в силах исполнить, и заставляют томиться тем, что нам по¬
ручено и что на пользу для нас. Они заставляют нас смеять¬
ся, когда время плакать, и плакать, когда время смеяться, и
просто сбивают нас постоянно с верного пути в сторону. И
есть еще множество других хитростей, которыми они об¬
ращают нас в рабство себе, и не время теперь все их опи¬
сывать. Но когда они наполняют сердце наше всеми этими
обманами, и мы кормимся ими, и они становятся нашей
пищей, тогда Бог снисходит к нам, и посещает нас, чтобы
вернуть нас из этого тяжкого тела, и мы могли покинуть
его. И затем злые дела, которые мы в заблуждении нашем
совершили, будут явлены нам в теле, подлежащем нака¬
65

Ольга Седакова • Переводы
занию: и мы вновь облачимся в это тело - ибо Господь в
Своем терпении попускает это - и будет для нас последнее
наше хуже первого (Мф. 12, 45). Потому не уставайте мо¬
лить благость Отца, не снизойдет ли к вам помощь от Него,
чтобы вы научились узнавать, что праведно.
Истинно говорю вам, дети мои, сосуд, в котором мы оби¬
таем, - погибель для нас и дом, исполненный войны. По
истине, дети мои, говорю вам, что всякий, кто наслаждает¬
ся по собственной воле и покоряется собственным помыс¬
лам, и принимает то, что сеется в сердце его, и услаждается
этим, и полагает в сердце своем, что в этом есть некие нео¬
бычайные, избранные тайны, и оправдывает себя в том, что
делает, - душа такого человека - логово злых духов, под¬
стрекающих его к злому, и тело его - сокровище нечести¬
вых тайн, которые оно таит в себе: и велика над ним власть
бесов, потому что он не обличил их открыто перед всеми
людьми.
Не ведомо ли вам, что у них не единственный способ
охотиться за нами, который мы могли бы узнать и потому
избежать его? Исследуйте, и вы не обнаружите такого, что¬
бы грех их и беззакония открывались телесным образом,
ибо телесно они невидимы; но следует вам знать, что это
мы служим телами для них, ибо душа наша принимает их
мерзость и затем, приняв ее, она обнаруживает ее посред¬
ством тела, в котором мы обитаем. Итак, дети мои, не бу¬
дем же предоставлять им места, иначе мы навлечем на се¬
бя гнев Божий, а они сбегут к себе домой и посмеются над
нами. Ибо они знают, что от ближнего наша погибель, и
жизнь наша тоже от ближнего. Кто когда-либо видел Бо¬
га, и усладился Им, и сохранил Его в себе, и не позволил,
чтобы Он оставил его, но помогал бы ему, доколе живет он
в этом тяжком теле? Или кто когда видел беса в его битве
66

Средневековая словесность
с нами, чтобы он упреждал и не давал нам совершить до¬
брое дело и нападал на нас телесным образом, так что мы
испугались бы его и сбежали? Ибо они сокрыты, и это мы
нашими делами делаем их явными. Ибо все они по своей
умной сущности - из одного источника, но когда они бе¬
жали от Бога, возникло среди них великое разнообразие,
по разнообразию их действий.
(...)
Итак, по этой причине, тот, кто грешит против ближ¬
него, грешит против себя, и тот, кто делает зло ближнему,
делает его себе; и тот, кто делает ближнему добро, благотво¬
рит себе. Иначе, кто в силах сделать зло Богу, и найдется ли
такой, что мог бы обидеть Его; или кто мог бы утешить Его,
или кто мог бы даже служить Ему, или кто мог бы даже бла¬
гословить Его благословением, в котором Он бы нуждался,
или кто в силах почесть Ему почестью, достойной Его, или
восхвалить Его по достоинству? Итак, пока мы еще одеты
этим тяжким телом, будем пробуждать Бога в себе, ожив¬
ляя друг друга, и предадим себя самих на смерть ради душ
наших и ради друг друга; и если мы так поступим, то в нас
будет являться сущность Его к нам сострадания. Не будем
самолюбцами, чтобы не подпасть под власть их изменчи¬
вой силы. Ибо тот, кто знает себя, знает всех людей. Пото¬
му и сказано: «Он вызвал все сущее из небытия к бытию»
(ср. Прем. 1, 14). Это относится к нашей умной природе,
которая скрыта в этом теле тления, но она не принадлежала
ему изначально, и она будет от него освобождена. Но тот,
кто может любить себя, любит всех.
(...)
Я говорю с вами как с мудрыми людьми, дети мои: ис¬
тинно, я боюсь, как бы голод не одолел вас в пути на том ме¬
сте, где подобает нам обогатиться. Я надеялся увидеть вас
67

Ольга Седакова • Переводы
лицом к лицу во плоти. Но ожидаю времени, и оно близ¬
ко, когда мы сможем лицом к лицу увидеть саму сущность
каждого, когда скорбь, и печаль, и воздыхание отлетят, и
радость будет над головою всех (ср. Ис. 35,10).
Послание седьмое
(...)
Мы с вами еще нуждаемся во взаимном утешении в наших
убогих словах. Но когда ум достигает истинного разуме¬
ния, он больше не нуждается в неверной телесной речи.
Но я радуюсь обо всех вас, истинных чадах Израиля по ва¬
шей умной сущности. Ибо прежде всего разумный человек
должен узнать себя самого, и затем узнавать о Боге и обо
всех щедротах, какие милость Его оказывает нам; и затем
знать, что всякий грех и вина чужды природе нашей умной
сущности. Ибо Творец наш, увидев, что по нашему свобод¬
ному выбору мы приобрели все эти неестественные вещи,
в которых мы умираем, и, движимый состраданием к нам,
по благости Своей пожелал вернуть нас к тому началу без
конца, и посетил создания Свои, не пощадив Себя Самого
ради спасения всех нас.

ИЗ «СИНАЙСКОГО ПАТЕРИКА»1
«Синайский патерик» представляет собой славянскую
версию знаменитого «Луга духовного» Иоанна Мосха. Мы
приводим здесь избранные переводы отдельных рассказов и
поучений из этой антологии монашеских рассказов. Более
полная подборка в свое время ходила в самиздате и оттуда
попала в «Вестник русского христианского движения»
(«Вестник РХД», 1981, № 135 (III-IV), С. 5-19; 1982,
№136 (I-II), С. 11-40), где была опубликована без указания
имени переводчика.
О ленивом монахе
Рассказывал авва Полихроний, пресвитер Новой лавры.
Прежде я жил в пещерах Иорданской лавры. И был там
один брат, очень ленивый. Никогда я не видел, чтобы он
служил службу в святое воскресенье. И вот однажды вижу:
этот ленивый монах празднует со всем тщанием. И гово¬
рю:
-	Вот, нынче хорошо ты трудишься для души своей,
брат.
-	Авва отче, - говорит он мне, - нынче я смерти жду.
И через три дня умер.
1 Перевод со старославянского. Выполнен по изданию: «Синайский Па¬
терик». Изд. подг. В.С.Голышенко, В.Ф. Дубровина. М., Наука, 1967.
• 69 •

Ольга Седакова • Переводы
О поставлении игуменом
Был в той же лавре некий старец. Отцы лавры, зная его до¬
бронравие и великие подвиги, захотели поставить его игу¬
меном. Старец стал их молить:
-	Простите меня, отцы, оставьте меня плакать о моих
грехах. Я ведь не таков, чтобы за душами смотреть. Это де¬
ло великих отцов и богоносных - как авва Антоний был, и
Пахомий, и святой Феодор.
Но отцы не отпускали его и всё умоляли, не отступая.
Тогда старец сказал им:
-	Дайте мне три дня. Помолюсь - и как Бог захочет, так
и сделаю.
И была пятница, а в воскресенье утром он почил.
О звезде умершего
И еще рассказывал нам авва Полихроний.
Некий отец умер в Иерихонской больнице. И авва Кон¬
стантин, игумен монастыря, послал нас взять его тело и
перенести в лавру. И пока мы шли от больницы до келий,
стояла в небе звезда умершего и не падала, с нами путеше¬
ствуя. И стояла она, пока не предали его земле.
Подаяние нищего
В этой же лавре жил один старец. Был ему дан дар мило¬
стыни и нестяжания.
Однажды пришел в лавру какой-то убогий за милосты¬
ней. У старца же ничего не было, только один хлеб. Вот он
выносит его и подает нищему. А нищий говорит:
70

Средневековая словесность
-	Не нужен мне хлеб, подай чего-нибудь из одежды.
Старец хотел ему угодить, взял его за руку и повел к себе в
келью. И видит нищий: ничего там нет, только и всего, что
на старце. И смирился нищий, поглядев на такую жизнь,
развязал свою суму посреди кельи, высыпал все, что у него
было и сказал:
-	Возьми, монах, я еще где-нибудь наберу.
Воскресение для прощания
Авва Петр рассказывал нам об отце Агиодуле.
Авва Агиодул был игуменом лавры блаженного Гераси¬
ма. Однажды умер один из братьев, а старец не знал. Вот
уже ударили в било, чтобы собиралась братия выносить
умершего. Пришел и старец, и горько ему стало, что не
успел он поцеловать брата перед его отшествием из этой
жизни. И он подошел и сказал умершему:
-	Встань, брат, поцелуй меня.
И тот встал, и поцеловал.
И сказал ему старец:
-	А теперь спи дальше, пока не придет Христос Сын Бо¬
жий.
Он уж подымет тебя.
Камни Иисуса Навина
Тот же авва Агиодул шел однажды через Иорданские боло¬
та и подумал в уме: что же это были за камни, какие Иисус
Навин положил здесь на место взятых?
И как только он это подумал, вода расступилась в обе
стороны, и он увидел двенадцать камней, и поклонился до
земли Богу, и пошел дальше.
71

Ольга Седакова • Переводы
Поучение на львятах
Авва Полихроний рассказывал.
Был один старец в лавре аввы Петра. Он часто уходил из
келии и бродил по берегам Иордана. Где видел львиное ло¬
гово, там и ложился спать. Однажды он принес двух львят в
своей одежде, какую он надевал в церковь, и сказал:
-	Если бы мы сохранили заповеди Господа нашего Иису¬
са Христа, они бы нас боялись. А мы в грехах сделались ра¬
бами, й боимся их.
И приняли братья поучение и разошлись по своим пе¬
щерам.
Кто подает милостыню
Был авва Леонтий. Он так подавал милостыню: если к не¬
му идет слепой, подавал своей рукой; если же зрячий - по¬
ложит на ступени или на стол. И нищий возьмет.
Спросил его один старец:
-	Почему, отче, ты своей рукой не подаешь?
И он ответил:
-	Прости, отче. Не я здесь подаю, а Владычица моя Бого¬
родица. Она же и меня питает.
Ничего другого
Три старца пришли к авве Стефану пресвитеру и сидели
у него, беседуя о душевной пользе. Авва Стефан молчал.
Старцы сказали:
-	Что же ты ничего не говоришь нам, отче? Мы к тебе
пришли за душевной пользой.
И сказал он им:
-	Простите меня, я не знаю, что вы здесь говорили, и
одно только могу сказать: я и днем и ночью ничего другого
72

Средневековая словесность
не вижу, только Господа моего Иисуса Христа, висящего
на кресте.
Услышали старцы, поняли, и ушли.
Поучения
Сказал старец:
-	Помяни того, кому негде голову преклонить.
И еще сказал:
-	Скорбь рождает терпение. Откроем же ум наш царству
небесному.
И еще сказал:
-	Вот дело бесов: сначала они ввергнут душу в грех, а по¬
том вложат отчаяние, чтобы до конца нас погубить. Они-то
всегда душе говорят:
-	Умрешь ты, и имя твое погибнет.
Но если душа трезвится, то ответит им и скажет:
-	Нет, не умру, но жива буду и исповедаю дела Господни.
Один брат спросил старца:
-	Почему я часто сужу братьев?
Старец ответил:
-	Потому, что себя не знаешь.
Тот, кто знает себя, в других не заглядывает.
Военные трубы
Старец жил в ските один. И однажды, встав ночью молить¬
ся, услышал он военные трубы, как перед битвой. И сму¬
тился он: откуда здесь военная труба? И пока он так думал,
бес рядом с ним прошел и сказал ему:
-	Да, битва начинается. А если не хочешь ни защищаться,
ни наступать - иди спи себе, и не будут с тобой сражаться.
• 73 •

Ольга Седакова • Переводы
Больные глаза
Один брат пришел к авве Виктору молчальнику и спро¬
сил:
-	Что мне делать, отче? одолевает меня сласть уныния.
Старец ответил:
-	Больная душа - как больные глаза: чем они больше бо¬
лят, тем сильнее кажется им свет. А для здоровых глаз он не
велик. Так и печальный - одолевает его малая горечь и ка¬
жется она ему большой. А тот, кто здоров душою, - только
радуется в искушениях.
От ангела и от человека
Был некий старец, чистый и святой. И когда он творил
проскомидию, всегда видел двух ангелов, по левую и по
правую руку. Но перенял он проскомидию у еретиков, пе¬
ренял и не понимал этого, не искушенный в премудрости.
А как служил он в простоте и беззлобии, стали люди о нем
соблазняться. И вот один дьякон, сведущий в церковном
устроении и Божественном Писании, увидел, как этот ста¬
рец служит, и сказал ему:
-	Это не по-православному, так еретики служат, нам так
нельзя делать.
Старец решил, что ангелы-то видят, как он служит, и не
стал об этом задумываться. А дьякон снова ему говорит:
-	Отче, ты заблуждаешься, такого приношения не при¬
нимает православная церковь.
И вот старец увидел за проскомидией ангелов, как обыч¬
но, и спросил их:
-	Вот что мне говорил дьякон. Так ли это?
И сказали ангелы:
74

Средневековая словесность
-	Правду он сказал, оставь прежний обычай.
И спросил старец:
-	Что же вы прежде мне не сказали?
И ответили ангелы:
-	Так Бог усмотрел, чтобы человек учился правде у че¬
ловека.
Не возвратимся в Египет
Один брат, одержимый печалью, спросил старца:
-	Что мне делать, отче? Мысли мои мне говорят: напрас¬
но ты ушел из мира, все равно тебе не спастись.
Старец сказал ему:
-	Знай, брат, пускай и не сможем мы войти в землю обе¬
тованную, но лучше нам умереть в пустыне, чем вернуться
в Египет.
Благодарность мученика
Одного мудрого человека предала его рабыня на мучение
ради Христа. И когда его вели на смерть, увидел он эту
свою рабыню, стоящую среди других, снял с руки перстень
и дал ей со словами:
-	Благодарю тебя, жена! какое ты для меня благо приду¬
мала и исполнила.
И так в радости умер.
Служба не вовремя
Был один старец, пресвитер св. Иоанна Крестителя в селе в
Киликии, великий в Боге и добронравный.
Однажды жители этого села пришли к епископу и по¬
просили:
75

Ольга Седакова • Переводы
-	Отзови от нас этого старца.
Епископ спросил:
-	Что же он вам сделал?
Они сказали:
-	В воскресный день он приходит в храм и поет (т. е. со¬
вершает службу, - Прим. пер.), когда ему вздумается.
Епископ позвал старца и наедине говорит ему:
-	Почему ты так делаешь? Или ты не знаешь церковных
правил?
Старец сказал:
-	Господи, правду ты говоришь, так и есть: я не знаю,
когда что делать. А в святое воскресенье после ночного
канона сижу у алтаря и жду. И пока не увижу Духа Свято¬
го, осеняющего алтарь, не начинаю святого пения. А как
увижу пришествие Святого Духа, тогда и начинаю литур¬
гию.
Чуден показался епископу обычай старца. Рассказал он
это жителям села и отпустил его с миром.
Обмен приветами
Этому старцу послал привет авва Иулиан столпник.
И послал он ему завязанный плат, а в нем - горящие
угли.
Старец принял его привет и угли: они не погасли.
И в ответ послал он привет Иулиану, и влил в тот же плат
воды. И ее донесли. А было между ними двадцать поприщ.
Раскаявшийся скоморох
Был в одном киликийском городе скоморох по имени Ва-
вила. Жил он с двумя женами, одна Комита, другая Никоса.
• 76 •

Средневековая словесность
И делал он все, что и следует делать тем, кто водится с беса¬
ми.
Однажды он вошел в церковь, и так случилось по Божье¬
му устроению, что как раз читали Евангелие, то место, где
говорится:
-	Покайтесь, ибо приближается Царствие Небесное.
И услышав это, разверзлось сердце его для покаяния. И
стал он плакать и виниться за свои прежние дела. И придя
из церкви, позвал обеих жен и сказал им:
-	Скверно я жил с вами. А теперь оставляю вам все ваше
имущество, и мое можете разделить поровну. Я с нынешне¬
го дня ухожу из мира и буду монахом.
И они отвечали, как одними устами:
-	Мы с тобой вместе были в бесчестии и душевной по¬
гибели, и неужели теперь, когда хочешь делать богоугодное
дело, оставишь нас? Не оставляй нас, дай нам и в добром
деле быть с тобой.
И он затворился в столпе, и они продали что имели, роз¬
дали нищим, оделись в монашеское платье и затворились в
хижине близ Сиона.
Спор с бесом
Рассказывали об авве Стефане, пресвитере Елеонской лавры.
Стал ему бес вкладывать мысли:
-	Иди отсюда, в этом месте тебе не будет пользы!
Старец же сказал бесу:
-	И не буду я тебя слушать. Я знаю, кто ты такой: ты ви¬
деть не можешь, чтобы кто-нибудь спасался. Но еще я знаю,
кто тебя сотрет с земли - Христос, Сын Бога Живого.
И, говорят, в другой раз явился к нему бес, уже видимый
глазами, и снова говорит:
77

Ольга Седакова • Переводы
-	Уходи отсюда, не будет тебе в этом месте добра!
И ответил тогда старец:
-	Если хочешь, чтобы я отсюда ушел, сделай так, чтобы
пошло то, на чем я сижу.
А сидел он на плетеном стуле. И бес сделал так, что стал
этот стул ходить по всей келье. Поглядел старец на бесов¬
скую хитрость и сказал:
-	Ловок ты, а я все равно не уйду!
И помолился, и стал бес невидим.
Брат во славе
Когда авва Стефан тяжело болел утробой - а от этой болез¬
ни потом и почила святая его душа - врач велел ему есть мя¬
со. А у блаженного был брат белоризец, большой постник.
Вот этот брат и пришел, когда авва ел мясо. И поглядел он,
и сильно опечалился: после такого поста и воздержания в
последние дни он мясо ест!
И было ему видение. Некто явился и сказал:
-	Зачем ты соблазнился о пресвитере, увидев, как он ест
мясо? Разве не знаешь, что от беды это и ради послушания?
Нельзя за такое осуждать. А если хочешь знать, в какой сла¬
ве твой брат, - оглянись и увидишь.
И оглянулся он, и увидел пресвитера распятого. И ска¬
зал ему тот, кто явился:
-	Гляди же, в какой славе твой брат.
Поучение разбойника
В одном фивандском городе поймали разбойника. Под
пытками он во всем признался, и его приговорили к смер¬
ти, к отсечению головы. И вот, когда его вели на казнь за
78

Средневековая словесность
город, пошел некий монах следом. Тот, кого вели на казнь,
увидел монаха и говорит:
-	Что авва, разве нет у тебя кельи и своего дела?
-	Да, есть.
-	Что же ты не сидишь там и не плачешь о грехах своих?
-	Ленив я, и нет в душе моей смирения, - сказал монах, -
потому и иду посмотреть, как ты будешь умирать, чтобы этим
смириться.
И тот сказал:
-	Иди, авва, ради Бога. Сиди себе в келье и славь Спаса
Христа: Он вочеловечился и умер за нас, и человек уже не
умирает.
Темная голубка
Рассказывал авва Феодул.
Однажды на постоялом дворе я встретил странствующе¬
го монаха, сирийца родом. Ничего у него не было, только
стихарь и немного хлеба. И день и ночь он пел псалмы и ни
с кем не говорил. Подошло воскресенье. Я сказал ему:
-	Пойдешь ли в храм св. Софии причаститься святых и
честных Таин?
Г оворит:
-Нет.
Я спросил:
-	Почему?
Он говорит:
-	Я северианин, и не приобщаюсь в церкви.
И услышав, что он не приобщается святой соборной и
апостольской Церкви, и видя при этом его добрую жизнь,
пошел я плача к себе, затворил двери, пал ниц перед Богом
и лежал так три дня, молясь со слезами:
79

Ольга Седакова • Переводы
-	Владыка Христе Боже, иже неизреченным Твоим и не¬
исчислимым человеколюбием преклонивый небеса и сше-
дый нашего ради спасения и воплотивыйся от Владычицы
нашей Пресвятыя Богородицы и Приснодевы Марии! яви
мне, чья вера праведна: наша церковная или же севериан-
ское мудрование.
И в третий день был мне голос:
-	Иди, Феодул, и увидишь веру его.
И я пошел наутро и сел рядом с ним, надеясь увидеть то,
о чем мне говорил голос.
И вот, как я сидел и глядел, а он стоял, по-сирийски пел
молитвы, увидел я - как перед Богом говорю, дети - голуб¬
ка над его головой, грязная, как из поварни, вся всклоко¬
ченная и смердящая.
И понял я, что эта явленная мне голубка, темная и смер¬
дящая, и есть его вера.
И часто, плача и вздыхая, рассказывал нам это Феодул,
воистину блаженна его душа.
Судьба милостыни
Рассказывал один старец.
Мы с аввой Софронием были в Александрии. Однажды
шли мы в церковь, и на какой-то улице встретился нам че¬
ловек, плешивый и в рубище до колен, и по виду безумный.
И сказал мне авва Софроний:
-	Дай мне монету и узнаешь, что это за человек.
Я дал ему шесть монет, и он отдал их все этому безумному.
Тот взял и ничего не сказал. А мы тайком пошли за ним. Он
свернул с улицы, поднял руки к небу, держа в руке монеты,
потом поклонился Богу, положил монеты на землю и ушел.
80

Средневековая словесность
Помилованный и наказанный разбойник
Был в пустыне разбойник Давид. Он много погубил лю¬
дей, говорят, никто столько не погубил. Однажды он раз¬
бойничал в горах со своими людьми - их было больше
тридцати - и вдруг пришел себя, и ужаснулся своим делам.
Бросил всех и пошел в монастырь. Ударил в ворота, вышел
сторож и спросил:
-	Что тебе нужно?
Разбойничий атаман говорит:
-	Хочу сделаться монахом.
Сторож пошел, рассказал игумену. Игумен вышел, ви¬
дит: старик. И говорит:
-	Не сумеешь ты здесь жить. Братия у нас живет в вели¬
ких трудах и воздержании, а ты уже не в тех годах, чтобы
исполнить монастырскую заповедь.
А он отвечает:
-	Все сделаю, только примите.
А игумен:
-	Нет, не сумеешь.
Тогда говорит разбойничий атаман:
-	Так знай же, игумен, я разбойник Давид и пришел
оплакивать мои грехи. А не примите меня - клянусь Богом
небесным - пойду назад, приведу всех своих, и вас пере¬
бью, и монастырь разорю.
Услышав такое, игумен принял его в свой монастырь, и
постриг.
И сразу же он стал подвизаться и трудиться, и в смире¬
нии, воздержании и послушании всех превзошел, а было в
монастыре семьдесят монахов.
И однажды сидел он в келье, и вот ангел встал перед ним
и сказал:
• 81 •

Ольга Седакова . Переводы
-	Давид, Давид! простил тебе Бог грехи твои. Отныне
будешь творить знамения.
А он отвечал ангелу:
-	Не могу поверить, что все грехи мои, тяжкие и многие,
бесчисленнее песка морского, все их Бог простил за такое
малое время.
Ангел сказал ему:
-	Если я и Захарию не пощадил, когда тот не поверил
моим словам о сыне, и наказал его, и связал ему язык - так
тебя ли пощажу? Вот, будешь отныне нем.
Монах Давид поклонился ангелу и сказал:
-	Когда я был в миру и творил неподобные дела, и проли¬
вал кровь, ты меня не наказывал, а теперь, когда я хочу слу¬
жить Богу, ты вяжешь мне язык, чтоб я не мог говорить!
Тогда ответил ангел:
-	Так пусть он у тебя говорит, когда ты славишь Бога или
молишься по правилу. А вне молитвенного правила будет
он молчать.
Таки стало.
И много чудес сотворил через него Бог. Он пел молитвы,
а других слов, ни длинных, ни кратких, не мог выговорить.
Разбойник, принявший смерть
К старцу Зосиме пришел однажды разбойник и стал его
просить:
-	Сотвори любовь, Бога ради, постриги меня. Я много
творил зла и убийства, и теперь хочу оставить это.
Старец постриг его. И вскоре сказал:
-	Послушай, чадо, не нужно тебе здесь оставаться. Узна¬
ет кто-нибудь, заберут тебя и казнят. Давай я тебя отведу в
монастырь подальше.
82

Средневековая словесность
И отвел его в Дорофеев монастырь на краю горы.
Жил он там девять лет, обучился псалмам и всему мона¬
шескому устроению. И снова пришел к старцу и сказал:
-	Господин мой отче, сотвори милость, отдай мою мир¬
скую одежду и возьми монашескую. Старец опечалился и
спросил:
-	Зачем, чадо?
Брат ответил:
-	Ты знаешь, отец, жил я в посте и воздержании, в молча¬
нии и страхе Божием и послушании. И со всем моим вели¬
ким злом милость Божия приняла меня. Но все вижу: и во
сне, и в церкви, и как пойду к причастию, и в трапезной -
вижу одного ребенка, и он все меня спрашивает: «Зачем ты
меня убил?» И ни на час он меня не оставляет. Поэтому я хо¬
чу пойти и принять смерть за этого ребенка, что по безумию
убил его.
Переоделся в мирское и ушел из лавры. И как пришел он
в город Диополис, на второй день его схватили и казнили.
Согреваемый львом и знающий,
что умрет от зверя
Рассказывал отец Агафоник, игумен Саввинского мона¬
стыря.
Однажды я пошел к игумену Пимену, который питался
одними корнями. Нашел его, исповедал ему свои мысли, и
на ночь он оставил меня в одной пещере, а сам пошел в дру¬
гую. В ту ночь была большая стужа, и я очень озяб. Утром
пришел старец и спрашивает:
-	Как ты, чадо?
Я говорю:
-	Прости, отче. Намучился я этой ночью от холода.
• 83 •

Ольга Седакова • Переводы
А он говорит:
-	А я, чадо, и не почувствовал холода.
И я удивился, потому что он был наг, и говорю ему:
-	Сотвори любовь, скажи, как же ты не умер от холода?
Он говорит:
-	Пришел лев, лег рядом и грел меня. И все же я знаю,
что однажды быть мне растерзанным зверями.
Я спросил:
-	Почему?
Он рассказал:
-	Когда я жил в миру, пас овец. И однажды не уберег про¬
хожего, его заели мои собаки. Так я и узнал, какой смертью
мне умереть.
И через два года его растерзали звери, как и говорил ста¬
рец.
Неподъемное дерево
Авва Врохат Египтянин нашел себе безлюдное место в сто¬
роне от Антиохии и хотел построить маленькую келью. И
построил, а не было у него чем покрыть ее. И вот он пошел
в город к одному гробовщику, Анатолию. А тот сидел на
улице. И авва сказал:
-	Сотвори любовь, дай мне какое-нибудь бревнышко
покрыть крышу.
И тот рассердился и говорит:
-	Вот тебе дерево, бери и уходи.
И показал ему во дворе огромное бревно, какие берут
для кораблей.
Авва сказал:
-	Благослови, возьму.
И Анатолий сказал в сердцах:
84

Средневековая словесность
-	Благословен Бог.
И он взял это бревно, положил на плечо и пошел к себе.
И удивился Анатолий такому славному чуду, и дал ему
столько леса, сколько пожелает, так что он не только по¬
крыл эту свою хижинку, но еще много чего сделал для мо¬
настыря.
Два ангела
Отец Пахомий однажды видел, как на похоронах два ан¬
гела провожали гроб покойного. И раздумывая об этом,
молил Бога открыть ему, что это было.
И пришли к нему два ангела. Он спросил их:
-	Отчего вы, ангелы, провожали покойника?
Ангелы ответили:
-	Один из нас - за среду, другой - за пятницу. Потому
что умерший до смерти не нарушал поста в среду и пятни¬
цу. За это мы и провожали его, и почтили того, кто терпел
нужду ради Бога.
Спор о душе монахини-блудницы
Рассказал один старец.
В Солуни был женский монастырь. И одна монахиня по
вражьему наущению сбежала из монастыря и впала в блуд.
И несколько лет жила она в блуде. И потом пришла в себя,
ибо Бог печется о нашем покаянии. И пошла в свой мона¬
стырь. Дошла, упала у ворот и умерла.
И Бог явил ее смерть одному епископу. Он видел, как
святые ангелы пришли за ее душой, а за ними - бесы, и ста¬
ли спорить с ангелами. Ангелы говорят:
-	Она покаялась.
А бесы:
85

Ольга Седакова • Переводы
-	Она на нас работала столько лет, и теперь она наша. И
войти в монастырь она не успела - как же вы говорите, что
она покаялась?
Ангелы говорят:
-	А так, что увидел Бог ее мысли и преклонил к ним слух,
и принял ее покаяние. Покаянием своим она владела, как
решила об этом в душе, а жизнью один Владыка Господь
владеет.
И тут бесы, посрамленные разбежались.
Будем же блюсти себя. Ведь мы не знаем, когда нас возь¬
мет смерть и успеем ли мы тогда начать покаяние.
Подражатель книгам
Рассказывал один монах.
Пришел к нам в монастырь один старец, и мы читали с
ним слова святых отцов, а он любил это чтение и много чи¬
тал, и часто. Из этих слов учился он истинной жизни. Вот
мы дошли до такого рассказа.
К одному старцу пришли разбойники и говорят:
-	Мы пришли забрать все, что здесь есть.
Он сказал:
-	Берите, дети, все, что видите.
Они и взяли все и ушли, но не взяли один мешочек. Ста¬
рец взял его, побежал за ними и кричит:
-	Дети, возьмите и это! вы забыли его в моей келье.
И чудно им стало беззлобие старца. Они отдали ему все,
что взяли, и покаялись, и подумали в уме: вот воистину Бо¬
жий человек.
И когда мы это прочли, старец сказал мне:
-	Знаешь, авва, большая польза была мне от этого чте¬
ния.
86

Средневековая словесность
Я спросил:
-Какая?
И он рассказал:
-	Когда я жил на Иордане, я читал эту повесть и дивился
старцу сему, и молил Бога: сподоби мя по стопам их ходи-
ти, иже мя сподоби приити в образ их1.
И как только я этого пожелал, через два дня явились
разбойники. Только они ударили в дверь, я понял: раз¬
бойники. И подумал: «Слава Богу. Вот и время исполнить
желание». Открыл дверь, встретил их тихо, зажег свечу и
говорю:
-	Ничего от вас я не спрячу.
Они говорят:
-	Есть у тебя золото?
Говорю:
-	Есть, три золотых.
Достал и отдал им. Они взяли и ушли с миром.
-	И что же, вернули они тебе все, как тому отцу?
Он говорит:
-	Нет. Бог не привел. Не угодно Ему было, чтобы вер¬
нули.
Ученик-миротворец
Один монах-отшельник увидел, что ум его смущается в
одиночестве и решил пожить в монастырских кельях. Но
свободной не нашел. У одного старца была рядом еще одна
келья, и он сказал:
1 Ты, сподобивший меня принять их (монахов) образ, сподоби меня и по¬
ступать, как они (стслав.).
87

Ольга Седакова • Переводы
-	Поживи пока в ней, а там найдешь.
И стали к новому монаху приходить братья, как к стран¬
нику, за поучением.
И тамошний старец позавидовал и стал сердиться: «Я
столько лет живу в великом воздержании, и никто ко мне
не приходит, а этот проныра только явился, и столько к не¬
му народу ходит!».
И велел своему ученику:
-	Иди, скажи ему: уходи, мне нужна эта келья.
Ученик пошел и говорит:
-	Отец мой послал меня узнать о твоем здоровье.
Тот отвечает:
-	Пусть молит Бога обо мне. Плохо мне тут от сырости.
Ученик вернулся и передал:
-	Он сказал, что уйдет через два дня, как найдет себе ке¬
лью.
Через два дня старец говорит:
-	Иди и скажи: если не уйдешь, сам приду и палкой тебя
выгоню.
Ученик пришел и говорит:
-	Отец мой услышал о твоей болезни и прислал меня
проведать тебя.
Он говорит:
-	Скажи ему: твоими молитвами мне теперь лучше.
Ученик пришел и говорит:
-	Старец просил подождать до воскресенья.
Тогда учитель взял палку и пошел, чтобы его поколотить.
А ученик говорит:
-	Подожди, отче, я пойду вперед, погляжу, нет ли у него
народу.
И пришел, и говорит старцу:
-	Идет сюда отец мой просить тебя к себе в келью.
88

Средневековая словесность
И услышав о такой любви, старец сам вышел ему навстре¬
чу. И еще издали начал ему кланяться со словами:
-	Не трудись, отче, господин мой. Я сам к твоей святости
приду, и прости меня Христа ради.
И увидел Господь дело ученика, и просветил ум учителя, и
открылась его душа. Бросил он посох, подошел к старцу, по¬
целовал его, и за руку повел к себе, будто ничего не слыхал.
Потом спрашивает ученика:
-	Ты, видно, не передавал ему, что я говорил.
Тот говорит:
-Да.
Обрадовался старец и повел монаха к себе, и полюбил
его, и принял, и понял, что от дьявола была та зависть.
Тогда он упал перед учеником и сказал:
-	Отныне ты мне будь отец, а я тебе ученик. Только тво¬
им добрым устроением наши души спаслись.
Оскудевший милостивец
Был некий боголюбивый человек в Азалоне. И был у не¬
го дар - любить странников и творить милостыню. И ми¬
лость его была такая, что весь свой дом он отдал на приют
странникам и принимал всех, а особенно монахов. И все,
что у него было, он им отдавал - и не только тем, кто при¬
ходил или жил рядом, но и в далекие бедные монастыри
посылал каждый год и золотом, и медью.
Однажды случилось так, что ему нечего было послать. И
сидел он, печалясь об этом и размышляя, у себя дома. Тог¬
да пришел привратник и сказал, что какой-то старец хочет
с ним говорить. Он велел впустить. И этот старец, прекрас¬
ный лицом, сказал ему:
-	О чем горюешь?
89

Ольга Седакова • Переводы
Он ответил:
-	О чем же, как не о своих грехах. (Он всегда так отве¬
чал.)
Старец сказал:
-	Нет, у тебя теперь другая печаль.
Он опять ответил то же. И старец третий раз спросил:
-	Нет, говорю тебе, другая печаль у тебя. И зачем ты го¬
рюешь и заботишься? Разве не знаешь, что Бог о тебе поза¬
ботится?
И достал из-за пазухи узел и передал ему:
-	Вот тебе триста золотых: исполни свое дело.
Хозяин пошел положить этот узел в сундук, а вернув¬
шись, никого не увидел. И стал он гневаться на своих до¬
машних: зачем дали старцу уйти, почему не вернули, и он
ушел и они даже вместе не помолились. А домашние кля¬
лись, что не было здесь никого, и никого они не видели.
Тогда он позвал привратника и его стал бранить, зачем он
проглядел, как ушел этот святой человек.
А привратник говорил то же, что другие: никого я, де¬
скать, не видел.
Тогда он и понял, что все это было устроено Божьей си¬
лой. И он упал на землю, и со слезами стал молиться Богу.
-	Кто я такой, грешный и ничтожный, что ты обо мне та¬
кое устроил, Господи, о грешном и недостойном?
А в другой раз, когда у него была нужда, все устроилось
по-другому. Пришли два монаха и принесли ему много зо¬
лота. И как он стал их просить остаться с ним на молитву,
они сказали:
-	Нет, нам в храм нужно, отпусти нас.
И он отпустил их в церковь, и сам пошел, но их там не
было. И он спросил, не видели ли там двух монахов. Ему
сказали:
90

Средневековая словесность
-	Нет, не видели.
И по всему городу их искали и не нашли. Тогда все по¬
няли, что это было чудо от Бога.
А управитель увидел это и хотел сказать блаженному, что¬
бы он позаботился купить масла, но забыл. И так устроил
Бог, что управитель входит в кладовую по другому какому-
то делу - и видит, что из опустевшей бочки масло бьет че¬
рез край. И так, говорят, не раз было и не два, а много раз.
Управляющий пришел и рассказал святому. И тот не ве¬
лел ему говорить другим, чтобы не мешать святому устрое¬
нию.
А я тебе это рассказал, брат, дивясь Божией благодати:
так принимая наши бедные начатки, она в ответ одаряет
сверх меры.
И славно это - творить благо, оказывать милостыню
друг другу изо всех наших сил - так мы для Бога устраи¬
ваем пространство, чтобы каждое наше усилие мог Он от¬
дарить великими дарами.

«Всё во всех вещах»
О Франциске Ассизском
Beatus servus, qui conservat
secreta Domini in corde suo.
S.Francisci Admonitio1
Наш интерес к рассказам о мистическом опыте похож на
любопытство домоседов к рассказам о дальних путешестви¬
ях (недаром многие мистические сочинения сюжетно стро¬
ятся как странствия, обыкновенно опасные странствия в
неведомых ландшафтах, с их тупиками и входами, чудесны¬
ми проводниками и т. д.). С другой стороны, он похож на
интерес зрителя к спортивным достижениям чемпионов.
Первое уподобление говорит о нашей заинтересован¬
ности в какой-то более полной, чем открывает это обы¬
денный опыт, картине мироздания: более грозной и более
отрадной, более поразительной и, вероятно, более осмыс¬
ленной, чем принято по привычке полагать.
Второе сравнение передает заинтересованность челове¬
ка в собственных возможностях: о прославленных мисти¬
ках обычно передают, что они обладали какой-то особо
тонкой и развитой чувствительностью, были своего рода
психическими атлетами, почему и могли проникать в за¬
1 Блажен раб, хранящий в сердце своем тайны Господа. «Наставления св.
Франциска» (лат.).
92

Средневековая словесность
крытые для заурядной психики области мироздания (или
в глубины собственной внутренней жизни).
Нельзя не признать, что и тот, и другой интерес в общем-
то относятся к развлекательным: рассказы о недоступных
странах или о чьих-то немыслимых рекордах, несомненно,
украшают и разнообразят нашу жизнь, вплетают в нее тот
авантюрный подголосок, без которого человек всегда ску¬
чает, - но вряд ли они что-нибудь всерьез меняют в этой
жизни. Все это, пожалуй, слишком экстравагантно, чтобы
значить что-нибудь «здесь и теперь».
Можно также отнестись и к тому опыту, который переда¬
ют сочинения Франциска Ассизского и его жития. (Фран¬
циск - один из самых прославленных в истории западного
христианства мистиков; он первым за двенадцать веков,
прошедших с дней Голгофы, как с ужасом и восхищением
сообщают его спутники и биографы, был удостоен «нового
чуда»,« новой тайны » - восприятия в плоть крестных ран
Спасителя, Стигматов: такого «реализованного» пережи¬
вания таинства и мистической сопричастности еще не зна¬
ли; самая «реалистичность» этого плода созерцания пред¬
ставляется спорной и тревожной для православной тради¬
ции.) В самом деле, в рассказах о Франциске, и официально
церковных (как «Большая легенда» Бонавентуры из Ба-
ньореджо), и тем более народных (как знаменитые «Цве¬
точки святого Франциска» или менее прославленное, но не
менее поразительное «Зеркало совершенства», не говоря
уже о легендах « спиритуалов », по своему характеру совпа¬
дающих уже с вполне внецерковной мистикой), так много
необыкновенных, сверхъестественных - в самом расхожем
смысле - эпизодов, что порой кажется, что дело происхо¬
дит уже не на земле, а в пространстве волшебной сказки, где
перестает действовать сопротивление материала, земное
93

Ольга Седакова • Переводы
тяготение, биологические и все другие «естественные» за¬
коны. Конечно, в житии каждого святого мы встретим эти
победы над «чином естества», но вокруг Франциска они
становятся как бы просто его родной стихией, вторым яв¬
лением «первородной невинности», как говорит об этом
Бонавентура, которой не может противиться ни зверь, ни
человек, ни вещество. И потому трудно найти более увлека¬
тельное и - в лучшем смысле слова - приятное чтение, чем
францисканские легенды.
Но не такие эпизоды мне хотелось бы вспомнить в свя¬
зи с темой «мистики Франциска». Как писали в своем
предисловии «три спутника» (три ближайших ученика
Франциска) в ответ на поручение собирать и записывать
известные им чудеса из жизни учителя: «Чудеса делают
святость явной, но не они составляют ее». Еще нагляднее
об этом говорит сам Франциск в своей «Притче о совер¬
шенной радости ».
Одним из самых таинственных прозрений Франциска
мне кажется его «Послание министру» - текст, в котором
с внешней стороны нет ничего чрезвычайного и ничего
ослепительно нового (ведь по этим двум признакам - не¬
известного прежде знания и не встречавшегося прежде яв¬
ления - обыкновенно и относят ту или другую историю к
«мистическим»).
Франциск советует некоему министру - человеку, кото¬
рый сменит его на месте руководителя всего, уже огромно¬
го к этому времени, братства, как осуществлять управление
Орденом. Это практический совет, и все. Никаких косми¬
ческих откровений, никаких отсылок к невидимому миру.
И что он советует?
Как всегда, ничего кроме того, что написано в Евангелии
и что этот министр, несомненно, и сам читал и знал, как бес¬
94

Средневековая словесность
численное множество других христиан до и после него. Та¬
инственно в этом совете только то, что человек может по¬
вторить такие слова как свои и такое поведение считать един-
ственно возможным: не желательным, где-то на горизонте
души, да еще при условии, что ее, эту душу, освободят от не¬
которых «необходимых», самим «человеческим состоя¬
нием» - conditio humana - обусловленных компромиссов,
но практически необходимым и единственно приемлемым. И
тут мы понимаем, что человек, советующий такое, - Другой
Человек: не то что «другой, чем мы», но вообще Другой. Я
бы сказала: более другой, чем тот, кто видит самые опровер¬
гающие обыденный разум видения, - но это будет ложное
противопоставление; потому что - что это, как не видение?
видение мира, до самой темной глубины проникнутого лю¬
бовью; мира, который ничто не лишит чести быть сотворен¬
ным, быть, словами Пастернака, драгоценным изделием1.
Чрезвычайные, специально «мистические» образы были
бы для такого видения не то чтобы излишни или чужды - но
просто необязательны.
Можно вспомнить один из самых знаменательных раз¬
говоров о «чуде» в русской литературе: разговор Ивана
Карамазова с Алешей перед тем, как он сообщает свою
«поэмку» о Великом Инквизиторе. Чудо, которого тре¬
бует и в которое «не верит» Иван («увижу и не пове¬
рю»), - вовсе не сверхъестественные происшествия вроде
сверзающихся в море гор, о которых хлопочет Смердяков.
Это, на его языке, «мировая гармония»: мир, в котором
мать обнимет убийцу своего ребенка. Герой Достоевского
намеренно заостряет тему - но, несомненно, в вести о той
1 Ты держишь меня, как изделье,
И прячешь, как перстень, в футляр.
95

Ольга Седакова • Переводы
любви, о которой так просто говорит Франциск, есть что-
то, поражающее в человеке нечто более обширное, чем
разум, чем привычки пяти чувств, чем та «непосвящен-
ность», которую обычно имеют в виду мистики: можно
сказать, она поражает самую основу существования, то, что
человек назовет «своей жизнью», не только с эгоистиче¬
скими, но и с благородными (такими, скажем, как ожида¬
ние справедливости) ее основами.
Поэтому наследие Франциска, при всем его несравненно
утешительном и веселом, порой до комизма, тоне, все-таки
не может стать для читателя тем, чем обычные эзотериче¬
ские повествования: рассказом о чьих-то путешествиях по
вертикали или о чьих-то духовных рекордах.
...denn da ist keine Stelle,
die dich nicht sieht. Du musst dein Leben andern1, -
так в известных стихах Р.М.Рильке обобщается впечатле¬
ние античного торса. Опыт Франциска, как и других вели¬
ких христианских мистиков, требует чего-то большего, чем
«перемена жизни». Он требует смерти. Как прямо сказа¬
но в «Приветствии добродетелям»:
Ибо нет на земле человека,
чтобы обрел он единую из вас,
и прежде того не умер.
Издатели добавляют в скобках: для греха.
Похвалой «сестре нашей смерти телесной» кончается
прославленная «Песнь брата Солнца», первое в истории
1	...ибо здесь нет ни единой точки,
которая тебя не видит. Ты должен переменить свою жизнь (нем.).
96

Средневековая словесность
итальянской словесности стихотворение на народном
языке, сложенное Франциском после ночи мучительного
недуга, незадолго до кончины. В этой «Песни» тоже нет
ничего предметно чрезвычайного, она похожа на псалом,
переписанный рукой ребенка.
1999

ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ
Из «Послания министру»
Брату Н... министру. Да благословит тебя Господь!
Говорю тебе, как могу, ради души твоей: все, что будет те¬
бе помехой в любви к Господу Богу, и всякого человека, ко¬
торый будет тебе мешать в этом, братья это будут или кто-
то другой, даже если они исколотят тебя, все это ты должен
принимать как благодатный дар.
И этого ты должен желать, а не другого.
И в этом ты должен видеть истинное послушание Госпо¬
ду Богу и мне, ибо я твердо знаю, что это и есть истинное
послушание.
И люби тех, кто обойдется с тобой таким образом.
И не требуй от них ничего другого кроме того, что Го¬
сподь дает тебе.
И такими люби их и не добивайся, чтобы они стали луч¬
ше.
И это будет для тебя большим делом, чем запереться в
затворе.
И я узнаю, любишь ли ты Господа и любишь ли ты меня,
слугу Его и твоего, если ты будешь поступать следующим
образом:
так, что не найдется брата на всей земле, который бы со¬
грешил, как только можно согрешить, чтобы он, увидев
глаза твои, не ушел от тебя непрощенным, если он об этом
просит;
98

Средневековая словесность
и если сам он не просит прощения, спроси его ты, не
угодно ли ему, чтобы его простили.
И если в дальнейшем тысячу раз согрешит он перед тво¬
ими глазами, люби его больше, чем меня, и вот за что:
за то, что ты можешь привлечь его к Господу; и всегда
имей милосердие к таким братьям...
99

Ольга Седакова • Переводы
Песнь брата Солнца,
иначе именуемая «Похвалой творениям»
Всевышний, всемогущий, милостивый Господи!
Тебе подобает хвала, Тебе подобает слава, честь и всякое
благословение.
Тебе единому, Господи, подобает сие,
И нет в человеках достойного призывать имя Твое.
Хвала Тебе, Господи Боже мой, о всех твореньях Твоих,
и прежде всех - о господине брате солнце,
Им день озаряется, им и мы просвещаемся;
И велик он и лучезарен, и во многом блистании
Твое, Господи, носит он знаменование.
Да хвалят Тебя, Г осподи мой, сестра луна и звезды
небесные,
На высотах Тобой помещенные, ясные, драгоценные,
чудесные.
Хвала Тебе, Г осподи мой, о брате ветре, о воздухе и тумане,
о вёдре и непогоде:
Ими промышляешь Ты о всей твари Твоей, о всяком роде.
Да хвалит Тебя, Г осподи Боже мой, сестра наша вода,
Ибо она весьма усердна и смиренна и полезна и чиста.
100

Средневековая словесность
Хвала Тебе, Господи мой, о брате огне, коим озаряешь Ты
ночь:
Ибо крепок он и отраден, и грозен, и весел, и могуч.
Хвала Тебе, Господи мой, о матери нашей, земле сырой:
Ибо она и держит нас и носит и одаряет плодами
и цветами и всяческой травой.
Хвала Тебе, Господи мой, о всех, кто прощает
любви Твоей ради и терпит скорби и смущения:
Блажен, кто терпит их в мире, ибо Ты Сам, Владыка, -
его обретение.
Хвала Тебе, Боже мой, о сестре нашей смерти телесной,
ее же никто живой не избегнет;
Горе умирающему в смертном грехе;
Блажен, кого настигнет она за исполнением воли Твоей
небесной:
Ибо вторая смерть коснуться таких не посмеет.
Хвалите Господа моего, благословите Его со всяким
благодарением
И работайте Ему с великим смирением.
1222-1224
101

Ольга Седакова • Переводы
Об истинной
и совершенной радости
Он же (брат Леонард) рассказал, как однажды неподалеку
от Санта Марии Ангелов блаженный Франциск подозвал
брата Льва и говорит ему:
-	Брат Лев, пиши!
Тот отвечает:
-	Говори, я готов.
-	Пиши, - говорит он, - что такое истинная радость.
-	Вот приходит к нам гонец и объявляет, что все ученые
богословы Парижа вступили в наше братство. Пиши: не в
этом истинная радость.
И если вступят в наше братство все прелаты из-за Альп,
архиепископы и епископы, и не только, но и сам Король
Французский и сам Король Британский; пиши: не в этом
истинная радость.
И если придет к тебе весть, что братья мои отправились к
неверным и всех до единого обратили к истинной вере или
что мне послана от Бога такая благодать, что я недужных
исцеляю и творю великие чудеса; все же, говорю тебе: во
всем этом нет истинной радости.
-	Но в чем же истинная радость?
-	Вот, поздно ночью возвращаюсь я из Перуджии и
прихожу сюда, а зима ненастная и такая стужа, что вода за¬
102

Средневековая словесность
мерзает и висит сосульками по подолу рубахи, и колотят
они мне по ногам без конца, так что уже кровь сочится из
ссадин. И вот, иззябнув, весь в грязи и во льду, подхожу я
к воротам, и долго, долго стучу и зову. Наконец, выходит
кто-то из братьев и спрашивает:
-	Кто там?
Я отвечаю:
-	Брат Франциск.
И он говорит:
-	Иди отсюда, не время шататься, не пущу.
А я не отступаю, стучу, и тогда другой брат отвечает:
-	Иди отсюда, ты ведь невежда и простец. Можешь к нам
больше не приходить: мы уже такие, что в тебе не нужда¬
емся!
А я не отхожу от ворот и опять прошу:
-	Христа ради примите меня на одну эту ночь!
Он отвечает:
-	И не думай! Иди себе в приют к крестоносцам, там и
проси.
Так вот, если во мне найдется терпение, и я от всего это¬
го не смущусь, вот, говорю тебе, в этом и есть истинная ра¬
дость, и в этом истинная праведность и спасение души.
103

Ольга Седакова • Переводы
Приветствие добродетелям
Радуйся, царица премудрость,
спаси тебя Бог
с сестрой твоей, святой и чистой простотой.
Госпожа святая нищета,
спаси тебя Бог
с сестрой твоей, святым смирением.
Г оспожа святая любовь,
спаси тебя Бог
с сестрой твоей, святым послушанием.
Пресвятые добродетели,
спаси вас всех Господь,
от Него же вы приходите и происходите.
Ибо нет на земле человека,
чтобы обрел единую из вас,
и прежде того не умер.
И кто единую обрел и прочих не нарушил,
обладает всеми;
а кто нарушит единую,
ни одной не обрел и все нарушил;
и каждая сокрушает грехи и пороки.
Святая премудрость
сокрушает сатану и все козни его.
Святая чистая простота
104

Средневековая словесность
сокрушает всю мудрость мира сего
и мудрования плоти.
Святая нищета
сокрушает всю алчность и скупость
и все попечения века сего.
Святое смирение
сокрушает гордыню
и побеждает всех людей, какие есть в мире,
и все, что есть под небом.
Святая любовь
сокрушает всякое искушение, дьявольское и мирское,
и всякий страх человеческий.
Святое послушание
сокрушает всякое желание плотское и телесное
и всякое своеволие
и держит плоть умершей в послушании духу
и в послушании брату;
и делается человек смиренным слугою
всем людям, какие есть в мире,
и не людям только,
но и скотам и диким зверям,
так что могут они с ним сделать все, что пожелают,
насколько дозволено им это свыше от Господа.

ИЗ «ВТОРОГОЖИТИЯСВЯТОГО
ФРАНЦИСКА АССИЗСКОГО»,
СОСТАВЛЕННОГО ФОМОЙ ЧЕЛАНСКИМ1
Глава CXXIV
Любовь святого к творениям
одушевленным и неодушевленным2
165.	Сей блаженный странник, желая скорее покинуть мир
сей, как некое временное изгнание, находил немалую по¬
мощь в вещах, которые суть в мире. Воистину, он прини¬
мал их как поле битвы с властями тьмы, а ввиду Бога - как
чистейшее зеркало благостыни Его. В каждом создании
хвалил он Художника; и все, что находил в творениях, от¬
носил к Творцу. Веселился он во всех делах рук Господа
и через их утешительное видение постигал их причину и
разум, их животворящий. В вещах прекрасных узнавал он
1	Перевод с латыни по изданию: Fonti Francescane. Editio minor. Movimen-
to Francescano. Assisi (Italia), 1986.
2	Можно вспомнить о подобном отношении к сотворенному миру в пра¬
вославной традиции, известном как «сердце милующее»: «И что такое
сердце милующее?(...) возгорение сердца у человека о всем творении, о
человеках, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При вос¬
поминании о них и при воззрении на них, очи у человека источают слезы,
от великой и сильной жалости, объемлющей сердце. И от великого тер¬
пения умаляется сердце его и не может оно вынести, или слышать, или
видеть какого-либо вреда или малой печали, претерпеваемых тварию. А
посему и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред еже¬
часно со слезами приносит молитву, чтобы сохранились и очистились;
а также и об естестве пресмыкающихся молится с великою жалостию,
какая без меры возбуждается в сердце его по уподоблению в сем Богу»
// Аввы Исаака Сирина слова подвижнические. Слово 48. Изд. « Пра-
вило веры». Москва, 1993 (репринт издания «Творения аввы Исаака
Сирина». Сергиев Посад, 1911). С. 206.
106

Средневековая словесность
Вышнюю Красоту, и когда видел нечто благое, восклицал:
«Тот, кто сотворил это, благ бесконечно!» По следам, на¬
печатленным в природе, искал он повсюду Возлюбленно¬
го; каждая вещь была для него словно лестница, ведущая к
престолу Его.
Все творения обнимал он любовью и почитанием, о ка¬
ких прежде не слышали, беседуя с ними о Господе и по¬
буждая их хвалить Его. Он любил светильники, лампады и
свечи, и не хотел своей рукой гасить их сияние, образ Света
Присносущного. Он с почтением ступал на камни, памя¬
туя о Том, кого назвали Камнем. И когда следовало читать
стих: «На камени вознесл мя еси», он изменял слова ради
вящего почтения: «Под стопами Камня вознесл мя еси».
Когда братья рубили дрова, он запрещал им валить все
дерево, потому что оно может дать новые побеги. И нака¬
зал, чтобы садовник оставлял невспаханными края огоро¬
да, чтобы в свое время зелень травы и сияние цветов пели,
сколь прекрасен Отец всех вещей сотворенных. Он желал
также, чтобы в огороде оставляли грядку для душистых и
цветоносных трав, чтобы у тех, кто смотрит на них, они
оживляли память о предвечной сладости.
Он подбирал с дороги даже малых червей, чтобы их не
раздавили, и велел угощать пчел медом и лучшим вином,
чтобы они не умерли от недоедания в зимнюю стужу.
Он называл братьями всех животных, однако среди всех
их родов предпочитал кротких.
Но можно ли перечислить все? Изначальная Благость,
которая некогда будет «вся во всех», для сего Святого яс¬
но виделась уже и ныне, как «всё во всех вещах».
107

Ольга Седакова ■ Переводы
Глава CXXV
Творения отвечали ему любовью.
Огонь не жег его
166.	Все творения, со своей стороны, старались ответить
на любовь Святого и отплатить ему благодарностью. Они
улыбались, когда он их ласкал; утвердительно отвечали зна¬
ками, им доступными, когда он их спрашивал; слушались,
когда он приказывал. Довольно будет одного примера.
В то время, когда он хворал глазами, его вынудили со¬
гласиться на лечение и призвали лекаря, который принес с
собой железо для прижигания. Он велел поместить железо
на огонь и накалить докрасна. Отец наш, чтобы успокоить
тело свое, уже объятое дрожью от страха, так заговорил с
огнем:
-	Брат мой огонь, красота твоя несравненна среди всех
творений; Всевышний сотворил тебя могучим, прекрас¬
ным и полезным. Будь милостив ко мне теперь, будь лю¬
безен! ибо с давних пор я полюбил тебя в Господе. Молю
Господа Превеликого, сотворившего тя, умерить жар твой,
чтобы я мог вытерпеть его, если ты будешь жечь меня со
снисхождением.
Закончив молитву, он наложил крестное знамение на
огонь и стал ждать безбоязненно. Лекарь взял в руку рас¬
каленное и пламенеющее железо, и братья, сраженные со¬
страданием, убежали. Но Святой улыбаясь и с готовностью
подставил лицо свое железу.
108

Средневековая словесность
Прижигательные щипцы, шипя, углубились в живую
плоть, и ожог разошелся мало-помалу от уха до верхнего
века. Какую муку должен был принести огонь, о том могли
свидетельствовать слова Святого, знавшего это лучше, чем
кто-нибудь. Однако, когда братья вернулись, отец сказал
им с улыбкой:
-	Эх, трусишки, что же вы разбежались? Правду говорю
вам: я не ощутил ни жара огня, ни малейшей телесной бо¬
ли.
И обернулся к лекарю:
-	Если прижигание не получилось, как нужно, можешь
жечь снова, - сказал он ему.
Лекарь, видавший разное в подобных случаях, возвели¬
чил то, что произошло, как Божие чудо:
-	Говорю вам, братья, днесь я видел преславное!
По моему суждению, Святой возвратился к первород¬
ной невинности и, когда он того хотел, ласковы были к не¬
му и жестокие стихии.
109

Ольга Седакова ■ Переводы
Глава СХХХ
Цикада
171. В Порциунколе, на смоковнице, стоявшей возле кельи
Святого, жила цикада, которая пела часто и сладостно, как
все цикады. Однажды Святой, протянув к ней руку, ласко¬
во пригласил ее:
-	Сестра моя цикада, иди ко мне!
Она, как будто поняв, тут же слетела к нему в руки, и
Франциск сказал ей:
-	Пой, сестра моя цикада, и славь с веселием Господа
Творца твоего!
Она без уговоров согласилась. Принялась петь и не кон¬
чала, пока человек Божий не соединил собственную хвалу
с ее пением и не приказал ей вернуться на место. Там она
и оставалась восемь дней, будто привязанная. Когда отец
выходил из кельи, он брал ее в руки, ласкал и приказывал
петь. И она всегда с готовностью слушалась его приказа.
-	Пора отпустить сестру нашу цикаду! - сказал однажды
Франциск своим спутникам. - Довольно она порадовала
нас своей хвалой: плоть наша может найти в этом причину
для тщеславия.
И тут же, получив его разрешение, она улетела, и больше
ее в этом месте не видели.
Братья же, глядя на все это, были в великом изумлении.

ИЗ «СЛОВ БРАТА ЭГИДИЯ»
Брат Эгидий - один из первых спутников св. Франциска
Ассизского. Он присоединился к первым двум ученикам, Бер¬
нарду и Петру Катанскому, на девятый день после того,
как они решили следовать Франциску, 23 апреля 1209 г.
Эгидий пользовался славой вдохновенного проповедника; со¬
хранилось восемнадцать его «Слов», из которых здесь мы
приводим перевод шести. «Слова» Эгидия поэтичны, как
все раннее францисканство. Часто его речь прямо перехо¬
дит в стихи.
Слово первое. О пороках и добродетелях
Благодать Господня и добродетели - вот путь и лестница,
по которой взбираются в небо; пороки же и грехи - дороги
и лестницы, по которым спускаются в глубину ада.
Пороки и грехи - смертельный яд; добродетели и до¬
брые дела - целебное противоядие. Благодать ведет и при¬
водит с собой еще благодать; порок тащит за собой пороки.
Милость не захочет, чтоб ее хвалили, и порок не потерпит,
чтоб его укоряли. В смирении душа покоится и почивает;
дочка ее - терпение. И святая чистота сердца видит Бога,
но истинные молитвы Им кормятся.
Кто любит - будет любим; кто служит - тому послужат; кто
страшится - будет устрашать; кто ближнего не обидит - то¬
го не сумеют обидеть ближние. Но блажен тот, кто истинно
любит и не хочет быть любим; блажен, кто страшится и не
111

Ольга Седакова • Переводы
хочет устрашать; блажен, кто служит и не хочет, чтоб ему по¬
служили; блажен, кто ближнего не обидит и не хочет, чтоб
и его не обидели ближние. Но это совершенство великое и
высочайшее, гордые не поймут его и не получат.
Три вещи есть, и нет их выше и больше, и кто их обрел -
уже не сможет пасть.
И вот первая: охотно и с весельем терпеть всякое страда¬
ние, какое тебе предстоит, терпеть ради любви к Господу
Иисусу Христу.
И вот вторая: смиряться и смиряться во всем, что дела¬
ешь, и перед всем, что ты видишь.
И вот третья: верно любить это высшее благо, невидимое
и небесное, любить всем сердцем то, чего не увидишь зем¬
ными глазами.
Эти вещи более всего презренны и отвратны для мирских
людей - и столь же приятны и угодны Богу и святым Его. А
что более всего любимо и почтенно у мирских людей - от¬
вратно и презренно и ненавистно для Бога и святых Его.
А вся противность мира происходит от человеческого не¬
вежества и лукавства: ибо полюбил бедный человек то, что
должен бы возненавидеть, и ненавидит то, что должен бы
любить.
Однажды брат Эгидий спросил другого брата:
-	Скажи, милый мой, добрая ли у тебя душа?
Брат отвечал:
-	Откуда мне это знать?
И тогда сказал брат Эгидий:
-	Милый мой брат, я хочу чтоб ты знал: со святым по¬
каянием, и со святым смирением, и со святой милостью и
благочестием, и со святым весельем будет душа доброй и
блаженной.
112

Средневековая словесность
Слово второе. О вере
Всё, что можно помыслить в сердце, и сказать языком, и
увидеть глазами, и коснуться рукой, - всё это почти ничто
против того и рядом с тем, чего нельзя ни помыслить, ни
увидеть, ни коснуться.
Все мудрецы, какие были в мире, и те, что живут теперь, и
те, что придут вслед за нами и будут повествовать, и писать,
и говорить, и славу множить о Боге, - не скажут и сказать
не могут о Боге больше, чем одно зерно против земли и не¬
ба, да еще в тысячу тысяч раз меньше. Ведь и само Писание,
когда повествует о Боге, будто лепечет и агукает, как мать
лепечет и агукает над младенцем, пока он еще не может
разобрать ее слов.
Однажды брат Эгидий спросил одного судью-мирянина:
-	Ты веришь, что Божьи дары велики?
-	Верю.
А брат Эгидий на это:
-	А я тебе покажу, что не очень-то ты веришь.
И спрашивает:
-	Какова цена твоего имущества?
Судья отвечает:
-	Должно быть, тысяча лир.
Тогда брат Эгидий говорит:
-	А отдал бы твое имущество за 10 тысяч?
Судья, не помедлив:
-	Конечно, и с большой охотой.
А брат Эгидий:
-	Разве не правда, что все владения в здешнем мире ни¬
что в сравнении с небесными вещами? Так почему ты не
отдашь это свое имущество Христу, чтобы купить небесное
и вечное сокровище?
• 113 •

Ольга Седакова • Переводы
Тут судья, наученный гордой мирской науке, отвечает^
брату Эгидию, простому и неученому и полному святой
божественной гордости:
-	А ты думаешь, брат Эгидий, есть на свете хоть один
человек, который делает снаружи все, во что он верит вну¬
три?
Брат Эгидий ответил:
-	Видишь, милый: святые учатся сделать делом все, что
могут совершить по воле Божией и по своим силам; а чего
не могут совершить делом, совершают святым желанием
своей воли; и таким образом то, что не может исполниться
в действии, исполняется в стремлении, и тем удовлетворя¬
ется.
И еще сказал брат Эгидий:
-	Если какой-то человек обнаружит в себе совершенную
веру - в короткое время станет он совершенным, и будет
ему дан верный знак спасения. И тот, кто с твердой верой
ожидает этого вечного и высшего и полного блага, - какой
ему вред или какое зло причинит всякое временное несча¬
стье в нынешней жизни?
И тот бедняга, который ожидает вечного зла, - какое до¬
бро принесет ему всякое благополучие и преходящее благо
этого мира?
И все же, как бы ни был грешен человек, пока он жив,
нельзя отчаиваться в бесконечном милосердии Божием:
как нет в мире такого колючего, и сучковатого, и узлова¬
того дерева, чтоб человек не мог его очистить и украсить и
сделать прекрасным, - так нет в мире человека столь греш¬
ного и негодного, чтобы Бог его не обратил и не украсил
особой милостью и многими дарами.
114

Средневековая словесность
Слово третье. О святом смирении
Никакой человек не придет ни к мысли о Боге, ни к знанию
о Боге иначе, как дорогой смирения: ибо самый прямой
путь вверх - это путь вниз. Все великие крушения и паде¬
ния, случившиеся в этом мире, случились не от чего друго¬
го, как от возвышения главы, то есть ума: от гордыни. И нам
показало это падение Сатаны, сброшенного с небес, и паде¬
ние нашего праотца Адама, изгнанного из рая за возвыше¬
ние главы, за непослушание, и фарисея, о котором Христос
говорит в Евангелии, и многие, многие еще примеры.
И наоборот: все великие радости, какие случались в
этом мире, все произошли от склонения головы, то есть от
смирения ума - как позволила нам это узнать блаженная и
смиреннейшая Дева Мария, как показали мытарь и благо¬
разумный разбойник на кресте и многие еще люди из Пи¬
сания.
И как было бы для нас славно, если б мы могли найти
какой-нибудь тяжелый груз и повесить себе на шею, так что
он непрестанно заставлял бы нас склонять голову и сми¬
ряться.
Один брат спросил брата Эгидия:
-	Скажи, отец, как возможно для нас избежать гордыни?
На это брат Эгидий отвечал:
-	Брат мой, будь готов к тому, что и надеяться нечего на
то, что ты избежишь гордыни, пока не поместишь свои уста
там, где у тебя стопы. Но если ты хорошенько размыслишь
о дарах Божиих, то уже опустишь голову от того, в каком
ты долгу. А если ты еще хорошенько подумаешь о своих
слабостях и о множестве обид, какими ты обидел Бога, то
найдешь причину смириться. Но горе тому, кто хочет быть
хвалим за свое лукавство!
115

Ольга Седакова • Переводы
Есть смирение в том, кто сам себя полагает противником
собственного блага. Есть смирение в том, чтобы возвра¬
щать чужое добро хозяину, а не прибирать к рукам - а это
значит: всякое добро и всякое достоинство, какое человек
обнаружит в себе, не должен он считать своим, ведь это
достояние Бога, от Кого исходит вся благодать, и всякое
добро, и всякое достоинство. Но каждый грех, и каждую
страсть душевную, и каждый порок, какой человек обнару¬
жит в себе, вот их-то он должен считать своими, и знать, что
они происходят от него самого, от его собственного лукав¬
ства - а не от кого-то другого.
Блажен тот, кто знает свою низость перед Богом и людь¬
ми! Блажен тот, кто всегда судит и осуждает себя - а не
других. Он уже не будет осужден страшным и последним
вечным судом. Блажен тот, кто искусно пройдет под игом
послушания и под судом других, как это делали святые
Апостолы и до сошествия на них Духа Святого, и после
того.
Еще сказал брат Эгидий:
-	Тот, кто хочет обрести совершенный мир и покой и
уже не терять его, должен каждого человека считать выше
себя, и себя должен почитать ниже всех и у всех в подчине¬
нии. Блажен такой человек, который и в словах своих, и в
делах не хочет казаться и представляться другим, чем в том
чистом составе и в том простом украшении, как его укра¬
сил и составил Господь.
Блажен человек, который может скрывать божественные
откровения и утешения. Ибо нет вещи столь тайной, чтобы
Бог не открыл ее, когда Ему будет угодно. Если бы был че¬
ловек самый совершенный и самый мудрый на свете и он
считал бы себя самым жалким грешником и самым низким
существом на свете, вот в нем было бы истинное смирение.
116

Средневековая словесность
Святое смирение не умеет вести рассказы, и блаженный
страх Божий не смеет говорить.
Сказал брат Эгидий:
-	Я думаю, смирение подобно стреле. Как стрела наносит
страшный удар и крушит, и разбивает все, что настигает, и
после ее полета ничего уже там не найдется, так и смире¬
ние поражает и разрушает и уничтожает всякое лукавство
и всякий порок и всякий грех - а следом за этим ничего не
находит в себе тот, кто обладает смирением.
Через смирение обретает человек благодать от Бога и со¬
вершенный мир со своим ближним.
Слово четвертое. О святом страхе Божием
Тот, кто не боится, показывает, что ему нечего терять.
Святой страх Божий распоряжается, правит и владеет
душой и велит ей войти в благодать. Если кому дана благо¬
дать или праведность, то сохраняет их святой страх Божий.
А если кто не обрел праведности и благодати, святой страх
заставит их обрести. Святой страх Божий - проводник Го¬
сподней милости. Душа, в какой он обитает, быстро станет
и праведной, и помилованной. Согрешившие создания
никогда не согрешили бы, если бы знали святой страх Бо¬
жий. Но святой дар страха дается только святым: чем со¬
вершенней человек, тем больше в нем страха и смирения.
Блажен тот, кто знает, что в этом мире он в тюрьме и всегда
помнит, как жестоко он оскорбил своего Господа. Как он
должен был бы опасаться гордыни, чтобы она его не по¬
работила и не привела сюда, из благодати в нынешнее со¬
стояние! ибо здесь человек не может быть в безопасности
в окружении наших врагов. А враги наши - обольщения
этого бедного мира и наша собственная плоть. И в союзе
117

Ольга Седакова • Переводы
с бесами она вечно враждует с душой. А больше любого
другого врага должен человек бояться, чтобы собственное
лукавство не победило его и не обмануло.
Не может быть такого, чтоб кто-то возвысился до благо¬
дати и праведности и удержался в них без святого страха.
Кто без страха Божия, тот перед погибелью.
Страх Божий велит человеку смиренно повиноваться
и велит ему склонить голову под иго послушания; и чем
больше у него страха, тем больше благоговения и молитвы.
И не малый это дар, молитва, - для того, кому дано молить¬
ся. Доблестные дела людей, как бы ни казались они мне
велики, не измеряются и не вознаграждаются по нашему
рассмотрению, а только по Божьему суду; ибо Бог смотрит
не на величину усилия, а на величину любви и смирения.
Потому всего безопасней для нас такая часть: и любить, и
страшиться со смирением, и никогда не полагаться на себя,
и поверять внутренние мысли внутренним добром.
Слово седьмое. О святой чистоте
Плачевная и хрупкая наша плоть подобна свинье, которой
в охоту поваляться да вымараться в грязи, и грязь для нее -
лучшее удовольствие.
Наша плоть - воинство бесов, она вечно воюет со всем,
что угодно Богу и что для нас - спасение.
Один брат спросил брата Эгидия:
-	Скажи мне, отец, как сохраниться от плотского греха?
На это брат Эгидий отвечал:
-	Братец мой, если кто-то хочет поднять некий тяжелый
груз или огромный камень и перенести в другое место,
больше, чем сила, ему поможет в этом разум. Так и мы, что¬
бы победить плотский грех и приобрести чистоту, лучше
118

Средневековая словесность
будем достигать этого смирением и разумом и осторож¬
ным устроением духа, чем высокомерным самоистязанием
и яростным раскаянием.
Любой грех помрачает и замутняет святую чистоту: ведь
чистота подобна чистому зеркалу, она темнеет и мутится
не то что от прикосновения нечистых вещей, а от челове¬
ческого дыхания. Не может быть, чтобы кто-то дошел до
духовной благодати, пока он подвержен плотским похо¬
тям. И как ни поверни, не придумаешь, как можно обрести
духовный мир, пока не обуздаешь всякий плотский грех. И
потому сражайся против жадной и нестойкой плоти твоей,
твоего главного врага. Кто его победит - тот и всех своих
врагов победит наверняка, и быстро придет к душевной
благости и праведности и совершенству.
Брат Эгидий говорил:
-	Изо всех добродетелей я выбрал бы чистоту: сладчай¬
шая чистота в самой себе содержит всякое совершенство;
но нет другой добродетели, чтобы она могла быть совер¬
шенной без чистоты.
Один брат спросил брата Эгидия:
-	Отец, разве милость не больше и не превосходнее чи¬
стоты?
А брат Эгидий:
-	Скажи мне, брат, есть ли в мире вещь чище чистоты?
И часто пел брат Эгидий такую песенку:
О,	святая чистота!
Сколь прекрасна твоя красота!
Истинно, ты драгоценная, бесценная,
И не всякий узнает твое благоухание,
Ибо наслаждение для ума совершенного
То, что для невежды - пустое название!
• 119 •

Ольга Седакова • Переводы
И спросил один брат:
-	Ты так хвалишь добродетель чистоты, так скажи мне,
отец, что такое чистота.
На это брат Эгидий отвечает:
-	Брат, вот что нужно разуметь под чистотой: строгую
стражу и неусыпный дозор над всеми чувствами, телесны¬
ми и духовными, чтобы хранить их все для Бога единого, а
это значит - чистыми и непорочными.
Слово двенадцатое.
О святом остережении духовном
О ты, слуга Царя Небесного! если ты хочешь узнать искус¬
ства и хитрости духовного учения, полезные и праведные,
открой умные уши души твоей и прими с желанием сердца
твоего и спрячь в доме памяти твоей драгоценное сокрови¬
ще поучений, предостережений и остережений духовных,
что я тебе говорю: они будут тебе светить в пути; они пове¬
дут тебя в твоем странствии, в жизни духовной; они защи¬
тят тебя от злых и коварных нападений врагов плотских и
бесплотных, и с кроткой дерзостью пройдешь ты безопас¬
но бурное море нынешней жизни, и пристанешь наконец
к желанной пристани спасения. Итак, сынок, слушай и за¬
мечай, что я говорю:
хочешь хорошо видеть - вырви себе глаза и будь слеп;
хочешь хорошо слушать - стань глух;
хочешь хорошо говорить - онемей;
хочешь верно идти - остановись и иди в уме;
хочешь добро делать - отсеки руки и делай его в сердце;
хочешь любить - возненавидь себя;
хочешь благополучия - пренебрегай собой;
120

Средневековая словесность
хочешь приобретать и быть богатым - потеряй все и обни¬
щай;
хочешь наслаждаться и отдыхать - утруждай себя и будь в
скорби;
хочешь безопасности - оставайся в страхе и подозревай
себя самого;
хочешь быть превознесенным и в великой чести - унижай
и брани себя;
хочешь почитания от других - презирай себя и почитай
тех, кто тебя презирает и порицает;
хочешь благословения - желай, чтоб каждый тебя злосло¬
вил и сам себя злословь;
хочешь истинного, вечного покоя - трудись и изнуряй се¬
бя, и желай себе всяческих бед на земле.
О, какая великая мудрость знать и исполнять эти вещи!
Но это вещи великие и высочайшие, и потому даны от Бога
немногим. Но истинно говорю: тому, кто их изучит и ис¬
полнит, не нужно ехать в Болонью и Париж изучать другое
богословие. Ибо если бы человек жил тысячу лет и не делал
никакого внешнего дела и ничего не говорил языком сво¬
им - и тогда, говорю, довольно было бы у него дела внутри:
трудиться ради очищения, исправления и оправдания ума
и души своей. Не нужно бы человеку ни хотеть ничего и ни
видеть ничего не больше и не меньше и не иначе, чем это
полезно для его души.
Кто не знает себя, тот не познан. И горе нам, получаю¬
щим от Бога дары и милости и не умеющим их узнать! - и
еще горше тем, кто и не получает, и не узнает, и не заботит¬
ся о том, чтобы обрести и иметь. Человек есть образ Божий
и как захочет, так переменится - но Бог всеблагой не знает
перемен.

ИЗ ЛИТУРГИЧЕСКОЙ
ПОЭЗИИ

Церковнославянский язык
в русской культуре1
Когда мы беремся переводить с церковнославянского на
русский, мы чувствуем странную вещь: как будто то, что мы
делаем, - не совсем перевод, как будто мы работаем в грани¬
цах одного языка, пересказывая более простыми и неловки¬
ми, «своими» словами то, что сказано глубже и серьезнее,
то, что окружено ореолом какого-то великого анонимного
авторства и наполнено глубиной времени, которая сделала
эти слова почти не словами, а вещественной реальностью,
наподобие драгоценных камней.
Понять это ощущение поможет взгляд на историю славян¬
ского2 языка в русской культуре. Вот совсем вкратце ее
очерк.
Церковнославянский язык возник (точнее, был принят
как официальный язык церкви) в буре полемики: это было
беспрецедентное - и вплоть до Реформации оставшееся
единственным прецедентом - утверждение нового народ¬
ного языка в качестве литургического3. В ходе веков вокруг
1	Выступление на Международной конференции «Искатели вечного,
творцы цивилизации. Монашество между Востоком и Западом» 16-18
октября 2009, Сериате (Италия).
2	Я употребляю здесь слово славянский как синоним церковнославянско¬
го.
3	История утверждения кирилло-мефодиевских текстов в Риме изучена
итальянскими славистами Риккардо Пиккио и Бруно Мериджи.
125

Ольга Седакова • Переводы
него поднимались новые и новые споры, в том числе и ста¬
вящие под вопрос благотворность этой начальной иници¬
ативы (так, по мысли Георгия Федотова, за этим последо¬
вала изоляция славянских народов в христианском мире,
которой не случилось бы, если бы языком их христианской
культуры был греческий или латынь).
Церковнославянский язык принадлежит не только цер¬
ковной истории, но всей истории русской культуры. Мно¬
гое в ней связано с тысячелетним сильным присутствием
этого второго, «почти родного», «почти понятного»,
«священного» языка, употребление которого ограничено
богослужением, молитвой, духовным чтением: теми обла¬
стями, где употребление русского языка представлялось
недопустимым1. Любая, самая краткая цитата на церков¬
нославянском языке сразу же приносит с собой всю атмос¬
феру храма, его цвета, запахи, ритмы, его особую световую
атмосферу: Ныне отпущаеши... Не рыдай Мене Маши...
Эти слова и словосочетания стали похожи на храмовую
утварь, на вещи, изъятые из бытового пользования и пото¬
му особенным образом чтимые и драгоценные. Славян¬
ские цитаты в поэтической речи звучат, как драгоценные
инкрустации:
Ты проходишь на запад солнца,
Ты увидишь вечерний свет.
Ты проходишь на запад солнца,
И метель заметает след.
Мимо окон моих - бесстрастный -
Ты идешь в снеговой тиши,
1	В настоящее время эта область еще сузилась. Св. Писание, боголовские
труды, жития и другую душеполезную литературу читают преимуще¬
ственно по-русски. Церковнославянский остался языком богослужения
и молитвенного канона.
126

Из литургической поэзии
Божий праведник мой прекрасный,
Свете тихий моей души.
Я на душу твою - не зарюсь!
Нерушима твоя стезя.
В руку, бледную от лобзаний,
Не вобью своего гвоздя.
И по имени не окликну,
И руками не потянусь.
Восковому, святому лику
Только издали поклонюсь.
И под медленным снегом стоя,
Опущусь на колени в снег
И во имя твое святое
Поцелую вечерний снег -
Там, где поступью величавой
Ты идешь в снеговой тиши,
Свете тихий святыя славы,
Вседержитель моей души.
Вплетенные в цветаевское посвящение Александру Бло¬
ку слова из молитвы «Свете тихий» вспыхивают в рус¬
ском тексте как «почти не слова», как это бывает со слова¬
ми заклинаний. Но само по себе сведение двух этих стихий,
славянской и русской, храмовой и мирской, в одном тексте
(мы уже, пожалуй, не чувствуем всей остроты их конфликта
в поэтическом языке) стало возможным только в поздней¬
шее время.
В сопоставлении с церковнославянским, в контраст к не¬
му русский язык (как и все местные устные языки, vernacula)
127

Ольга Седакова • Переводы
воспринимался как язык профанный. Б.А.Успенский опи¬
сал отношения русского и славянского языков как ситуа¬
цию диглоссии1. Два языка в ситуации диглоссии воспри¬
нимаются как один и тот же язык, но существующий в двух
вариантах: священном и профанном (при этом обычно
священный одновременно письменный, профанный - уст¬
ный). Области их употребления не пересекаются. Ситуа¬
ция перевода между ними принципиально невозможна.
Профанный язык в ситуации диглоссии часто восприни¬
мается не просто как нейтральный, а как «нечистый»,
«поганый», запрещенный к употреблению в святых ме¬
стах (в говорах сохранились следы этого уничижительного
значения «русский»: владимирское обрусеть - значит
«опуститься, опроститься, перестать следить за собой»).
Эта разница статусов славянского и русского, несомненно,
смягчилась после создания литературного русского языка
(который включил в себя в качестве высокого слоя лексики
славянизмы и вообще во многом строился по модели сла¬
вянского2), но никогда не исчезала до конца. Современные
1	Концепция Б.А.Успенского не принята безоговорочно всеми истори¬
ками русского языка. Среди ее критиков - акад. Н.И.Толстой и амери¬
канский славист Д.Ворт (D.Worth). Против простой бинарной схемы
Успенского они выдвигают факты существования смешанных славяно¬
русских письменных текстов. Безупречная «чистота» славянского со¬
хранялась в литургических текстах (так же, как храмовое пение ограждало
себя от воздействия народной музыкальной культуры). В других жанрах
(житиях, книгах для домашнего чтения и др.) в славянский проникали
русизмы. Я думаю все же, что сложная картина в той или иной мере «не¬
чистых» текстов не противоречит общей идее Б.Успенского, имеющего
в виду диглоссию как образец, как культурную модель.
2	Об этом писал А.Исаченко в статье, произведшей в свое время впечат¬
ление скандала: «Литературный русский язык - русский ли он по свое¬
му происхождению?» «Russe litteraire, est-il russe d’origine?». Каким же
образом он может быть нерусским? Мысль Исаченко последовательна:
церковнославянский, как мы вслед за ним говорили, построен по грече-
128

Из литургической поэзии
споры о возможности или допустимости перевода богос¬
лужения на русский язык - тому свидетельство.
Вообще говоря, церковнославянский язык принадле¬
жит не только русской культуре, но всей культурной общ¬
ности, которую принято вслед за Р.Пиккио называть Slavia
Orthodoxa (православное, или кириллическое, славян¬
ство), то есть восточным и южным славянам (после того,
как он покинул свою западнославянскую моравскую ко¬
лыбель). В каждой из этих традиций церковнославянский
был вторым языком (то есть тем, который осваивают не
органически, как родной язык, а путем особого изучения),
письменным, сакральным языком (о чем мы уже говорили),
своего рода славянской латынью. Он, как латынь, был в за¬
мысле наднациональным языком, о чем теперь забывают.
И сразу же нужно отметить его отличие от латыни. Ла¬
тынь была языком цивилизации. Латынь использовалась в
деловой письменности, в светской словесности, в бытовом
обиходе образованных людей, устном и письменном, - од¬
ним словом, во всех тех областях, где всегда действует лите-
ской модели, это «славянский греческий», а литературный русский - по
церковнославянской,это «русский церковнославянский».
«Книжность» и «иностранность» литературного русского языка остро
чувствовал Л.Н.Толстой и в поздние годы пытался «отредактировать»
его, убирая очевидные для него славянизмы - причастные обороты,
абстрактную лексику. Это чувствовали все русские писатели, вплоть до
Солженицына: русский литературный язык как будто слишком беспло¬
тен, абстрактен по сравнению с ярким, вещественным словом устных
народных живых говоров. Положение литературного русского языка
было сложно. Сверху, над ним располагался церковнославянский язык,
«совпадая» с ним (о мнимости этого совпадения мы будем говорить)
в области лексики «высокого стиля» и в некоторых особенностях син¬
таксиса. С другой стороны, его омывало море живых говоров (которые
В.Даль назвал «живым областным великорусским языком»), в отноше¬
нии к которым он - mutatis mutandis - напоминал церковнославянский,
книжный, «ученый» язык.
129

Ольга Седакова • Переводы
ратурный язык. Что касается церковнославянского, его
употребление с самого начала было жестко ограниченным:
богослужебным. На церковнославянском никогда не гово¬
рили! Ему нельзя было обучать так, как обучали латыни:
предлагая ученику составлять простейшие фразы, перево¬
дить с родного языка. Таких новых фраз не должно было
быть! Они принадлежали бы тому жанру, который церков¬
нославянский исключал. Упражнениями здесь могли бы
быть только задания составить новый тропарь, кондак,
акафист и т. д. по заданным образцам. Но очень мало веро¬
ятно, чтобы такое происходило. Церковнославянские тек¬
сты по преимуществу были составлены монахами, а многие
Дистанция между литературным русским языком и говорами была очень
значительной. В ходе предсоборных обсуждений славянской литургии
и ее непонятности для народа (опубликованных о. Николаем Балашо¬
вым) кто-то из участников дискуссии заметил, что для необразованного
носителя говора язык современной ему беллетристики и журналистики
не менее непонятен, чем литургические тексты, и кажется просто ино¬
странным.
Действительно, литературный язык, так же как церковнославянский,
требует определенного образования, без которого значения многих слов
в нем сами по себе не будут понятны. Его синтаксис - синтаксис писаного
языка, а не живой устной речи, всегда предпочитающей сочинение под¬
чинению и вообще избегающей сложносоставных предложений. Другое
его отличие от говоров - он очень легко вбирает в себя иноязычные кор¬
ни (латинские, греческие) и целые слова, калькирует обороты и конструк¬
ции других языков (он полон, к примеру, галлицизмами, которых мы уже
не различаем, а в последние годы интенсивно вбирает в себя англицизмы;
они еще не прижились и возмущают многих, как нелепые варваризмы).
В этом отношении он ведет себя иначе, чем консервативные говоры,
которые сторонятся чужой фонетики, лексики и новых синтаксических
оборотов, а заимствования перерабатывают так, чтобы «было понятно»:
так из патиссона получается потешон или патефон, а из демонстрации -
демон странствует и т. п. Как славянский, и русский литературный язык
носителям говора может показаться русским по грамматике - и ино¬
странным по смыслу. Но это другая, и слишком большая тема.
130

Из литургической поэзии
из этих текстов (молитв, акафистов, канонов) - святыми.
Так что мы вполне можем сказать, что этот язык (правиль¬
нее было бы сказать: это собрание текстов) отличает не
только богослужебный, но монашеский, аскетический ха¬
рактер, который ему передали анонимные или известные
по имени гимнографы-иноки.
Этот второй язык, «славянская латынь» (со всеми уже
сделанными и многими другими уточнениями) был в каж¬
дой из славянских стран очень близко родственным живым
говорам, vernacula, «простой мове». Настолько близким,
что он создавал у болгарина, у русского, у серба впечатле¬
ние понятности, не требующей специального обучения.
Смутность смысла церковнославянских текстов человек
объяснял себе как «священную темноту», необходимую
для богослужебного текста.
Впечатление это, однако, было и остается ложным, пото¬
му что по своей сути церковнославянский - другой язык.
Подчеркнем: другой не только по отношению к современ¬
ному русскому - но и в не меньшей мере к древнерусским
говорам. Однако «другость» его была уникальной: не
столько грамматической или словарной, сколько семанти¬
ческой, смысловой. Мы знаем, что церковнославянское
животъ - это «жизнь», тогда как живот в современном
русском - это «часть тела» (и, соответственно, по-
славянски животным называется «все, что живет», в том
числе, и ангелы). Но и в древнерусских говорах животъ
значил не «жизнь», а «имущество, пожитки». Церковно-
славянский был, как об этом хорошо сказал историк рус¬
ского языка Александр Исаченко, «метемпсихозом грече¬
ского языка в плоть славянских морфем». Действительно,
корни, морфемы, грамматика были славянскими, но значе¬
ния слов были во многом греческими (вспомним, что из¬
131

Ольга Седакова • Переводы
начально все богослужебные тексты были переводами с
греческого). Исходя только из языковой компетенции, че¬
ловек просто не мог понять этих значений слов и их ком¬
бинаций. Так, духъ значил для него (как и теперь значит в
говорах) «дыхание» {дух перевести), «запах» (ср. в сказ¬
ках: «слышурусский дух!», то есть запах), «жизненная си¬
ла» {у него совсем духу нет, о больном). Того значения, ко¬
торое слово дух имеет в христианской традиции, говоры
не выработали: создатели славянской письменности вло¬
жили это значение в славянское духъ, передавая им грече¬
ское рпеита. В связи с этим можно понять и те споры, ко¬
торые возникли при утверждении славянского богослуже¬
ния. Не опасно ли вводить этот новый язык? Одним из
аргументов противников нововведения было именно то,
что он будет непонятен или мнимо понятен. Противники
славянского богослужения ссылались на слова ап. Павла о
говорении на языках: «Говорящий на (новом) языке, мо¬
лись о даре истолкования». Новый язык будет непонятен
именно потому, что он слишком близок - и значит при
этом другое.
Я уже говорила о том, что церковнославянский язык
окружен множеством разных дискуссий и споров. Один из
них - это неразрешенный спор Болгарии и Македонии о
том, какой говор положен в основание церковнославян¬
ского языка: болгарский или македонский. Мне представ¬
ляется, что это в общем-то не слишком существенно. Оче¬
видно, что за основу был взят какой-то южнославянский
диалект, известный Солунским Братьям. В языке самых
ранних кодексов отмечают и болгарские, и македонские
черты, и, сверх того, вкрапления моравизмов и непереве-
денные греческие слова (как алектор, петух, который
почему-то так до сих пор и остался непереведен в евангель¬
132

Из литургической поэзии
ском повествовании)... Но существо дела не в этом, потому
что на самом деле материал дописьменного племенного
языка был только материей, речевой плотью, в которую
переводчики, равноапостольные Кирилл и Мефодий,
вдохнули совершенно другой, новый, греческий дух. Их
обыкновенно называют создателями славянской письмен¬
ности'. на самом деле, вполне справедливо назвать их соз¬
дателями литургического славянского языка, этого особен¬
ного языка, похожего на который, насколько я представ¬
ляю, нет. И поэтому, когда кирилло-мефодиевский язык
называют, допустим, древнеболгарским, древнерусским,
древнемакедонским, такая национальная приватизация
несправедлива; в любое из этих определений необходимо
вставить, по меньшей мере, еще одно уточняющее слово:
древне-церковно-болгарский, древне-церковно-русский,
потому что это язык, созданный в церкви и для церкви.
Как мы говорили, исключительно для церковного употре¬
бления. Его функциональной чистотой гордились древне¬
русские книжники. В трактате Черноризца Храбра «О
письменех» превосходство славянского аргументируется
тем, что другого такого чистого языка нет. На нем не писа¬
ли грамот, государственных постановлений, светской поэ¬
зии; на нем не вели праздных обыденных бесед. На нем
только молились Богу. И молились теми словами, которые
подобрали иноки и святые. И этот свой ореол церковно-
славянский язык сохранил до нынешнего времени.
Что касается его «понятности», то, видимо, он никогда
не был понятен - по меньшей мере, для тех, кто не знал гре¬
ческого. О том, что он не был понятен в девятнадцатом ве¬
ке, достаточно много свидетельств. Хотя бы знаменитая
сцена в «Войне и мире», где Наташа Ростова молится и
понимает «миром Господу помолимся» (т. е. помолимся
133

Ольга Седакова • Переводы
мирно, в мире) как «всем миром помолимся Господу», а
молитву «о свышнем мире» (то есть, о мире, даруемом с
небес) как молитву «об ангелах». Неудивительно, что его
не понимали дворяне и крестьяне, но часто его не понима¬
ли и духовные лица. И вероятно, это никого не смущало,
потому что ни грамматик, ни словарей в течение веков не
создавалось. Тем более не стоит удивляться, что он непо¬
нятен нашим современникам, которых не учили даже так,
как учили наших бабушек в дореволюционных школах -
читать тексты, запоминая их наизусть.
Этот язык, изначально язык переводов, в определенном
смысле искусственный, хотя и созданный на реальной ре¬
чевой основе, в отличие от искусственных языков типа
эсперанто. Он подчиняется не чисто лингвистическим за¬
конам. Некоторые особенности его орфографии, напри¬
мер, объясняются догматически, а не лингвистически. По¬
чему одно слово нужно писать так (под титлом), а другое
иначе? чтобы отличить, допустим, «ангела» от «аггела»
(злого духа). Почему слово слово в значении «слово» (и в
других значениях: в моем словаре1 их девять) склоняется
по одному типу склонения (слово - словеси и т. п.), но в зна¬
чении «Бог - Слово» по другому: «Слово - Слова» и так
далее.
Русский язык передоверил славянскому всю область от¬
влеченных и высоких понятий. И затем заимствовал цер¬
ковнославянский словарь для своего «высокого стиля».
Внутри русского литературного языка славянизмы окон¬
чательно связались с высоким стилем и отвлеченным (или
переносным, символическим) смыслом - и непременным
1 О.А.Седакова. Словарь трудных слов из богослужения.
Церковнославяно-русские паронимы. М., ГАК, 2008. С. 318.
134

Из литургической поэзии
ореолом «святой древности». В литературном русском
языке такие слова, как очи, длань, десница, глас отличаются
от глаз, руки, правой руки, голоса не только стилистически.
Они тяготеют к тому, чтобы называть «иную реальность».
В самом церковнославянском этого смысла они не несут,
это «первые» слова, а не слова «высокого регистра». Сам
замысел Солунских Братьев был противоположен идее
создания «жреческого», «нездешнего» языка: их замы¬
сел был демократичен. Они создавали новый язык для
«простой чади», как называли себя славяне, пригласив¬
шие их. Русский литературный язык своими славянизмами
отодвинул церковнославянский в такую даль бесплотного
и беспредметного, где он не был прежде и изначально не
собирался быть.
Это наследство диглоссии создает много мучений для
переводчиков на русский язык. Все возвышенное принято
выражать на русском языке почти непременно в церков¬
нославянской лексике - и тем самым невольно его архаи¬
зировать. Конечно, попытки «обмирщения» поэтическо¬
го языка были, и одна из них - это стихи из романа « Док¬
тор Живаго», где отчетливо и преднамеренно библейские
сюжеты излагаются простой русской речью. Но это сме¬
лый и редкий опыт.
Итак, в позднейшем восприятии славянское слово некон¬
кретно, символично: его смысл скорее принимается, чем
понимается. Другое его свойство - оно переживается как
сильное, святое слово. Его сила почти магична. Вот очень
значительный эпизод нашей истории, где эта присущая
церковнославянскому языку особая сила была использо¬
вана самым активным образом, - эпоха народовольчества
и поэзия Некрасова. Участники этого движения вспоми-
135

Ольга Седакова • Переводы
нают, что, если бы они читали теоретические статьи социа¬
листов, написанные ученым «западным» языком, это на
них бы так не действовало. Но Некрасов, который пере¬
ложил это настроение стихами, необыкновенно богато и
неожиданно использовал церковнославянский язык, его
словарь, его характерность, его длинное слово, его беско¬
нечные причастия (русский язык знает их только в книж¬
ном стиле):
От ликующих, праздноболтающих,
Обагряющих руки в крови
Уведи меня в стан погибающих
За великое дело любви.
Литургический язык проник туда - и с ним настроение
молитвы и богослужения. Именно этот язык оказался та¬
ким увлекательным для молодежи того времени. Он пере¬
толковывал их дело как продолжение литургии, жертвен¬
ную добровольную гибель за униженных и оскорбленных1.
Совсем другой эпизод обращения к силе церковносла¬
вянского слова представляет собой сталинская эпоха, ког¬
да официальный язык, язык идеологии и власти в значи¬
тельной части (по подсчетам лингвистов, на 70-80 про¬
центов) состоял из славянизмов (в двадцатые годы это был
совсем другой, «экспрессионистский» и интеллигентский
язык). Так, в лозунге «Да здравствует Советский Союз!»
все слова - славянизмы. Идеологические тексты приобре¬
тали тем самым «священный», непререкаемый и непере-
толковываемый характер. Передать их значение «просты¬
ми», «своими» словами было немыслимо.
1 См. об этом в наст, изд.: Наследство Некрасова в русской поэзии.
• 136 •

Из литургической поэзии
Есть и более тонкие следы влияния церковнославянской
стихии на русскую культуру, но я сегодня оставлю их в сто¬
роне. Замечу только, что некоторые свойства русской поэ¬
зии, на мой взгляд, связаны с этими особенностями власт¬
ного, но не окончательно понятного священного языка. И
в этом смысле, я думаю, самым одаренным наследником
церковнославянской поэзии был Александр Блок, кото¬
рый никогда не пользовался учеными славянизмами (в от¬
личие, скажем, от Вячеслава Иванова), но сам его язык не¬
сет в себе беспредметную, бесплотную («плоть, почти что
ставшая духом», Ахматова о Блоке) «волшебную» силу
церковнославянского слова:
В городе колокол бился,
Поздние славя мечты...
Другая сторона славянорусской диглоссии - неосознан¬
ное прочтение славянских слов в русской перспективе. По
опыту преподавания церковнославянского я знаю, что это
одна из главных причин «непонимания» или «ложного
понимания» церковнославянских текстов. Этой проблеме
посвящен мой словарь церковнославяно-русских парони¬
мов, о котором я уже упомянула. Он включает в себя слова,
общие двум языкам, те, которые кажутся «самыми понят¬
ными». В этом словаре больше двух тысяч слов, но работа
над ним еще продолжается.
На месте этих «простых», «понятных» слов и проис¬
ходят роковые ошибки. Кто такие озлобленные, о которых
молятся на каждой ектенье (о всякой душе... озлобленной)?
Это те, кого озлобили (озлобили преподобного), то есть уни¬
зили, обидели, ввели в напасть, в беду [злобу). Озлобленный
по-русски - совсем другое; это человек не столько несчаст¬
137

Ольга Седакова • Переводы
ный, сколько крайне неприятный. И о таком озлобленному
несомненно, стоит молиться, но по-славянски его скорее
назовут неначаемым (потерявшим надежду,). Приведу еще
один, мой любимый пример - это слово «непостоянный»
(передающее греческое astatos) в стихе: «яко непостоянно
величие славы Твоея». Все, кого я спрашивала, понимали
это слово в русском значении: «изменчиво». Но величие
Божией славы не может быть изменчиво! Славянское непо¬
стоянно ничего общего с изменчивостью не имеет, это «то,
против чего нельзя постояти, устоять». То есть то, что
«неодолимо», неодолимое, нестерпимое величие.
В начале работы над этими «мнимо понятными» слова¬
ми я думала, что речь идет об исправлении каких-то ошибок
и недоразумений, в том числе и в переводах на европейские
языки. Понимание славянских слов в русской перспективе
часто разделяют и те, кто переводит православное богослу¬
жение на другие языки. Я посмотрела английские, француз¬
ские, немецкие переводы православного богослужения и
увидела, что такого рода недоразумений немало. Напри¬
мер, умиление везде будет переведено как «нежность»
(tendresse и под.). Но это русское значение слова. Славян¬
скоеумиление (katanuksis греч.) - это «сокрушение», «вне¬
запное раскаяние», а не «нежность». Образ «Матерь Бо-
жия Умиление» имеет в виду не нежность Богородицы, а
то состояние внезапного глубокого раскаяния, в которое
этот образ приводит глядящего на него грешника.
Но постепенно я увидела и другую, в своем роде позитив¬
ную сторону этих сдвигов и смещений. Русское чтение сла¬
вянизмов не только искажает «правильный», изначаль¬
ный смысл, оно создает образ русского православия.
О. Владимир Зелинский в статье, посвященной сопостав¬
138

Из литургической поэзии
лению католической и православной традиций, останав¬
ливается на слове «чаю» в «Символе веры»: Чаю воскре¬
сения мертвых. « Чаю» и «чаяние», полагает о. Владимир,
означают не слишком уверенную, потаенную надежду, поч¬
ти «мечту», «сновидение о надежде», его словами. Он со¬
поставляет это с твердым «жду» в католических текстах
Кредо1. И в самом деле, такое отношение к будущему ха¬
рактерно для православной души. Но слово по-славянски
чаю и значит «жду», в том же простом смысле, что и грече¬
ское, латинское, итальянское слово на этом месте. О кале¬
ках, лежащих у Овечьей Купели, сказано: «чающих движе¬
ния воды»: с полной уверенностью ожидающих. Этот иной
смысл «чаю», «чаяние», также как «упование» (надеж¬
да), которое обсуждает о. Владимир, приобрели в русском
употреблении, став славянизмами в русском языке! А, как
мы говорили, славянизм в русском всегда отличает некото¬
рая неопределенность.
Есть два ключевых слова, создающих образ русского право¬
славия, - тихий и теплый. Именно таким, тихим и те¬
плым, мы видим традиционное народное благочестие.
Но этот образ создали русские значения двух этих слов.
Славянское теплый обозначает не «умеренно горячий»,
как русское тёплый, а, наоборот, «очень горячий», «пла¬
менный», «ревностный». Теплый молитвенник - это го¬
рячий, ревностный молитвенник. Но у той теплоты, о
которой мы думаем в связи с православием, явно другой
облик. «Теплой заступнице мира холодного», как в сти¬
хах Лермонтова. Когда мы говорим: затеплить лампаду,
1 Св. Владимир Зелинский. Наречение имени. Киев, Дух и литера, 2008.
С.	348.
139

Ольга Седакова • Переводы
нам нравится, что в этом слове затеплить (славянский
смысл: « зажечь ») как будто нет жара и пламени, а есть тай¬
ное тепло.
То же и со словом тихий. « Тихим и милостивым вонми
оком». Славянское тихий, в отличие от русского, не имеет
в виду ни звуковой приглушенности (тихий голос, негром¬
кий, мягкий - но глаза такими быть не могут!), ни какой-то
благой пассивности, скромности (тихому противопостав¬
лен бойкий). Тихий на славянском - это прежде всего та¬
кой, в котором нет угрозы. Как тишина на море, отсутствие
бури. В этом смысле властитель может быть назван Тишай¬
шим, Serenissimus. Кроме того, славянское тихий передает
греческое «радостный», hilaros: «Свете тихий», одна из
самых любимых православных молитв, буквально значит:
«О, веселый, утешный свет». Ведь речь идет не о слабею¬
щем закатном свете, как мы привыкли думать: это молитва
на возжжение ночного огня. Или: «Тиха бо дателялюбит
Вог»\ ибо Бог любит того, кто подает с радостью, легко. С
русской позиции мы поймем это так: кто подает непримет¬
но, тайно.
Что такое русское православие как стилистика, как об¬
раз? Мы сразу вспомним «тишину», «теплоту» именно
в этих, как бы «неправильных» значениях. Мы вспомним
«упование» в этом его русском значении - трепетной и да¬
лекой надежды.
И таких ключевых слов и понятий еще немало, и что с
этим делать? Это вопрос общеисторический, общекультур¬
ный. Однажды историк языка узнает, что изначальное зна¬
чение слова в какой-то момент было искажено и в таком
искаженном виде продолжает существовать много веков.
И что же, предложить вернуться к началу? Но само это ис¬
кажение оказалось по-своему плодотворным, формообра¬
140

Из литургической поэзии
зующим. Это уже традиция, большая традиция мысли и
чувства православного русского христианства, а не простое
лингвистическое недоразумение. Поэтому при уточнении
значений (в необходимости которого для понимания цер¬
ковнославянских текстов нельзя сомневаться), я думаю,
требуется особая деликатность, чтобы не «отменять» того,
что давно уже принято и любимо, так, что вошло и в свет¬
скую культуру. Что навсегда помнится как родной образ.
2007-2009

ИЗ ЛИТУРГИЧЕСКОЙ поэзии
Плачу и рыдаю
Из Самогласных Иоанна Дамаскина
Плачу и рыдаю, когда помышляю о смерти
и вижу, как в гробу лежит
красота наша,
по образу Божию сотворенная,
без образа, без славы, без облика.
О, чудо!
Что за таинство постигло нас?
как предались мы тлению?
как со смертью соединились?
Воистину, по велению Бога, как написано о том,
Он и дарует умершему упокоение.
Свете тихий
Свет утешный
святой славы
бессмертного Отца небесного,
святого, блаженного, Иисусе Христе!
Пришедшие к закату солнца,
увидевшие свет вечерний,
поем Отца
и Сына
и Святого Духа: Бога.
142

Из литургической поэзии
Достойно
во все времена
воспевать Тебя дивным пением,
Сын Божий,
дарующий жизнь:
потому и мир Тебя славит.
От юности моея
С юных дней моих
многие побеждают меня страсти,
но Ты Сам вступись за меня
и спаси меня, Спаситель мой.
Святым Духом
Святым Духом
все сотворенное живится
и чистотою возвышается,
и светится
Единством Троицы
священно, таинственно.
Ныне отпущаеши
Вот и отпускаешь Ты раба Твоего, Владыка,
как обещано было,
с миром:
ибо увидели глаза мои
спасение Твое,
какое приготовил Ты
143

Ольга Седакова • Переводы
пред лицом всего народа:
свет для откровения язычникам
и славу народа Твоего, Израиля.
Слава в вышних Богу
Слава на высотах Богу
и на земле мир,
среди людей благоволение.
Восхваляем Тебя, благословляем Тебя, поклоняемся
Тебе, славословим Тебя, благодарим Тебя
великой ради славы Твоей,
Господи, Царь небесный,
Боже, Отец всемогущий,
Господи, Сын Единородный Иисус Христос,
и Святой Дух!
Господи Боже, Агнец Божий, Сын Отца!
Взявший на Себя грех мира, помилуй нас!
Взявший на Себя грехи мира, прими молитву нашу!
Сидящий по правую руку Отца, помилуй нас!
Ибо Ты один свят,
Ты один Господь,
Иисус Христос,
во славу Бога Отца. Аминь.
Христе свете истинный
Христос, Свет истины,
просвещающий и освящающий
каждого человека, приходящего в мир!
Пусть лежит на нас, как знаменье, свет лица Твоего,
144

Из литургической поэзии
чтоб увидели мы в нем Свет недостижимый,
и направь стопы наши
к исполнению заповедей Твоих.
Не рыдай мене Мати
Ирмос Великой Субботы
Не рыдай по Мне, Мать,
видя, как в гробу лежит
Сын, во чреве Твоем зачатый без семени:
ибо восстану Я, и прославлюсь
и, как Бог, вознесу во славе всех,
с верою и любовью
непрестанно Тебя величающих.
Благообразный Иосиф
Достопочтенный Иосиф,
с крестного древа сняв
пречистое тело Твое,
чистой плащаницей обернул
и, умастив благовоньями,
в новый склеп положил
и закрыл.
Во гробе плотию
В гробу плотью,
и в аду, Боже, душой,
в раю с разбойником
145

Ольга Седакова • Переводы
и на престоле со Отцом и Духом
был Ты в тот же час,
все Собою наполняющий,
невместимый.
Воскресение Христово
Воскресение Христово видевшие,
поклонимся Святому Господу Иисусу,
единственному безгрешному.
Кресту Твоему поклоняемся, Христос,
и святое Воскресение Твое поем и славим.
Ибо Ты - Бог наш.
Кроме Тебя другого Бога не знаем,
имя Твое призываем.
Приходите, все верные,
поклонимся святому Христову Воскресению.
Ибо пришла через Крест радость всему миру,
ибо, Распятие претерпев,
смертью Своей Он смерть сокрушил.
Слово огласительное
на Пасху Иоанна Златоустаго
Если кто благочестив и боголюбив, пусть насладится
он славным и светлым этим торжеством.
Если кто раб благоразумный, пусть войдет он,
радуясь, в радость господина своего.
Если кто потрудился, постясь, пусть получит нынче
динарий.
Если кто работал с первого часа, пусть получит нынче
справедливое воздаяние.
146

Из литургической поэзии
Если кто пришел после третьего часа, пусть
с благодарностью празднует.
Если кто после шестого часа подошел, пусть
не смущается, ибо и его ничем не обделят.
Если кто и девятый час пропустил, пусть подходит
он, ничем не смущаясь, ничего не страшась.
Если кто к одиннадцатому часу подоспел, пусть
и он не смущается опозданием:
ибо владыка щедр и любит одарять,
и последнего принимает, как первого;
и пришедшего в одиннадцатый час отпускает на покой,
как и работавшего с первого часа:
и последнего милует, и первому угождает,
и тому воздает, и этого одаряет,
и сделанное принимает, и намерения приветствует,
и дела чтит, и замыслы хвалит.
Так входите же все в радость господина своего:
и первые, и вторые, получите плату за труд.
Богатые и бедные, друг с другом вместе ликуйте.
Усердные и ленивые, почтите день сей.
Постившиеся и не постившиеся, веселитесь сегодня.
Угощение обильное, все насладитесь.
Телец тучный, пусть никто не уйдет не насытясь:
все насладитесь пиром веры:
все примите богатство благости.
И никто пусть не рыдает о своем убожестве:
ибо явилось общее царствование.
И никто пусть не плачет о своих прегрешениях,
ибо прощение всем из гроба просияло.
И никто пусть не страшится смерти, ибо освободила
нас от смерти Спасителева смерть.
Он угасил ее, ею захваченный.
147

Ольга Седакова • Переводы
Он вывел пленников ада, сойдя во ад.
Он горечью напоил ад, вкусивший плоти Его.
И пророчествуя это, Исайя восклицал:
Ад, говорит, познал горечь, встретив Тебя
в преисподней.
Познал горечь, ибо он уничтожен.
Познал горечь, ибо он поруган.
Познал горечь, ибо умерщвлен.
Познал горечь, ибо низложен.
Познал горечь, ибо взят в плен.
Принял тело, и столкнулся с Богом.
Принял землю, и встретил небо.
Принял, что видел, и впал в то, чего не видел.
Где, смерть, твое жало? Где, ад, твоя победа?
Воскрес Христос, и пали демоны.
Воскрес Христос, и радуются ангелы.
Воскрес Христос, и жизни есть где жить.
Воскрес Христос, и ни единого мертвого нет в гробах:
ибо Христос восстал из мертвых, сделавшись
первенцем из умерших.
Ему слава и держава во веки веков.
Благодарим Тя Христе Боже наш
Молитва после еды
Благодарим Тебя, Христос, Бог наш,
что насытил Ты нас земными Твоими дарами:
не лиши нас и Небесного Твоего Царствия.
Но как посреди учеников Твоих пришел Ты,
Спаситель, мир даруя им,
приди и к нам и спаси нас.
148

Из литургической поэзии
Владыко человеколюбие
Молитва святого Иоанна Дамаскина, перед сном
Владыка, людям друг!
неужели мне ложе это гробом будет,
или дашь еще убогой душе моей
поглядеть на свет дневной?
Вот, гроб меня ждет, вот, смерть передо мной стоит.
Суда Твоего, Господи, боюсь и муки бесконечной,
а злое делать не перестаю.
Тебя, Господи, всегда огорчаю, и Пресвятую Твою Мать,
и все небесные силы, и святого Ангела, хранителя моего.
Знаю, Господи, что не достоин я Твоей любви,
А достоин всякого осуждения и муки.
Но, Господи, хочу я или не хочу, спаси меня!
Ведь если Ты праведника спасешь, что в этом великого?
И если чистого помилуешь, что в этом дивного?
Но на мне, грешнике, покажи чудо милости Твоей!
И в том открой любовь Твою к нам,
что не победит моя злоба
Твоей неизреченной благости и милосердия.
И как угодно Тебе,
устрой обо мне, что хочешь.
Помилуй мя Боже1
Пс.50
Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей,
и по множеству снисхождения Твоего очисти
беззаконие мое.
Омой, омой же меня от беззакония моего,
1	Перевод этого псалма, как и последующего, выполнен с церковнославян¬
ского без сопоставления с греческим и еврейским текстами.
149

Ольга Седакова • Переводы
и от греха моего очисти меня.
Ибо беззаконие мое мне известно,
и грех мой всегда предо мной.
Пред Тобой единым я согрешил,
и нечистое сотворил перед Тобой.
Потому праведен будет суд Твой,
и всякий Твой приговор справедлив.
Ибо вот, в беззакониях я зачат,
и во грехах родила меня мать моя.
Ибо вот, Ты истину полюбил,
неизвестную и тайную премудрость мне явил.
Окрогт [ меня иссопом, и очищусь,
омой меня, и буду я белей, чем снег.
Дай услышать мне радость и веселье,
порадуются кости сокрушенные.
Отврати лице Твое от грехов моих,
и все беззакония мои очисти.
Сердце чистое сотвори во мне, Боже,
и дух правды возроди в утробе моей.
Не отвергай меня от лица Твоего,
и духа Твоего Святого не отнимай у меня.
Возврати мне радость спасения Твоего,
и Духом всемогущим укрепи меня.
Научу беззаконников путям Твоим,
и нечестивые к Тебе обратятся.
Избавь меня от пролитой крови, Боже, Боже спасения
моего,
порадуется язык мой правде Твоей.
Г осподи, раскрой уста мои,
и язык мой скажет славу Тебе.
Ибо если б захотел ты жертвы, принес бы я жертву:
но всесожжение не угодно Тебе.
150

Из литургической поэзии
Жертва Богу - сокрушенный дух:
сердце сокрушенное, разбитое не обидит Бог.
Посети, Господи, благоволением Твоим Сион,
и пускай поднимутся стены Иерусалимские.
Тогда угодна Тебе будет праведная жертва,
возношение и всесожжение:
тогда принесут на алтарь Твой жертвенных тельцов.
Хвали душе моя Господа
Пс. 145
Похвали, душа моя, Господа!
Буду славить Г оспода всю жизнь мою, буду петь Богу
моему, пока я жив;
Не надейтесь на князей, на сынов человеческих, ибо они
не спасут.
Выйдет дух его и вернется в землю свою, и в тот же день
исчезнут все помыслы его.
Блажен, кому помощник - Бог Иаковлев, чья надежда -
на Г оспода Бога своего,
Сотворившего небо и землю, море и все, что в них;
хранящего верность навек;
Совершающего суд по иску обиженных, подающего пищу
голодным.
Господь освобождает узников из цепей,
Господь поводырь слепцов,
Господь поднимает поверженных, Господь любит
праведных,
Г осподь хранит инородцев, сироту и вдову принимает,
и путь грешников сокрушит.
Будет царствовать Господь вовек, Бог твой, Сион,
из рода в род.
151

Ольга Седакова • Переводы
Всех скорбящих радосте
Стихира в честь иконы
«Всех скорбящих радость»
Всех скорбящих радость,
и обиженных заступница,
голодных кормилица,
бездомных утешение,
захваченных бурею пристань,
больных посетительница,
немощных покров и заступница,
посох старости,
Мать Бога Всевышнего Ты, Пречистая,
Поспеши, молимся,
Спасти рабов Твоих.

ТРИ ЛАТИНСКИХ ПОЭТА:
КЛАССИЧЕСКИЙ, ПОЗДНИЙ,
СРЕДНЕВЕКОВЫЙ

КВИНТ ГОРАЦИЙ ФЛАКК
К Левконое
(Carm. I, XI)
Не пытай ты судьбу и богов о конце, Левконоя:
Не халдейскими числами вычислишь волю богов,
Но терпеньем пред этой, быть может, последней зимою,
Перед валом Тирренским, слабеющим у берегов.
Наша мудрость в одном: за нагретым вином ожиданьям
Мы очертим, беседуя, небом дозволенный круг,
Наступающий день называя неверным и дальним,
Убегающий нынешний не выпуская из рук.
155

ИМПЕРАТОР АДРИАН
Animula, blandula, vagula
Душенька, беженка, неженка,
дружок и гостья бренности,
куда теперь отправишься,
голодная, сирая, босая?
утехи твои кончились!
156

ТЕОДУЛЬФ ОРЛЕАНСКИЙ
Семь свободных искусств,
изображенные на некоей картине
Был изваянный диск, округлый - по образу мира;
древом, чудным для глаз, мастер украсил его.
Вот Грамматика- мать в корнях восседает великих:
древо растить и беречь - в том попеченье ее.
Ибо в ней, несомненно, начало прекрасного древа,
и ни одно из искусств не возрастет без нее.
В левой руке ее хлыст, в правой скребница: ленивца
дабы усердью учить, дабы огрехи стирать.
И, как Ученую Мудрость везде принимают с поклоном,
драгоценный венец ей украшает чело.
Здравый Разум тебя, благая София, рождает
и Прозорливость - итак, здесь они, рядом с тобой.
И от прямого ствола сего превосходного древа
ветви шумят, широко распространясь над землей.
Вот Красноречье стоит - и ты, Диалектика, рядом.
Слева же сродные вам четыре Достоинства душ.
Как бы к собранью судей Риторика руку простерла:
с благоговением ей внял многобашенный град.
Ибо, силою слов унимая гражданские распри,
157

Ольга Седакова • Переводы
тяжбы и споры она крепкою держит уздой.
Крылья венчают ей темя, глава ее львиной подобна:
так изощренной рукой мастер ее изваял.
Легкость крылатого слова и львиную честь красноречья
пусть, читатель, тебе знаки сии сообщат.
Так и Меркурий, имея крыла на главе, крыла на поножьях,
сим знаменует в себе легкость крылатых речей.
Возле Риторики - зри - Диалектика, мать рассужденья:
пусть Красноречье стоит, ей подобает сидеть.
Равны разумом сестры, но все же во многом несходны:
Та витийствует, встав; Эта за чтеньем сидит.
Той многолюдье и шум, Этой милее безлюдье;
Та на форум спешит, Эта стремится к перу.
Та направляет речей, Эта - вещей разуменье.
Та - источник словес, Этаже - смыслов исток.
В шуйце ее глава змеиная (тулово скрыто);
правой, праздной - чего ищет, того досягнет.
Все предпосылки свои так нежданно она заключает,
что, хитроумная, вмиг змеей уязвит простеца.
В вечном усердье рассечь истину с ложью презренной
нет ей покоя; она ревнует о правом пути.
Логика с ветви одной, Этика смотрит с соседней:
Эта вскормляет умы, Та - добродетельный нрав.
Благоразумию здесь отводится лучшее место,
ибо жизни святой оно охраняет пути.
Вот в благочестии важном стоит оно с Книгой священной:
тот, кто последует ей, будет вполне утолен.
Рядом могучая Доблесть, великого Мужества сила,
славная звоном доспех и предприятий своих.
• 158 •

Три латинских поэта
Щит в руке ее крепкой, клинок в руке неустанной.
Ей покрывает главу с гребнем высоким шелом:
Да поражает она ужасающих бесов порока,
дабы Свободе святой не угрожали они.
Вот Справедливость с мечом предстала и с пальмовой
ветвью.
В длани весы у нее и благородный венец:
так неправым воздаст, так правых она увенчает,
взвесив слова и дела, все до конца испытав.
Возле нее - посмотри - Умеренность, стражница Меры;
держит в руке она кнут и напрягает узду:
Тех, кто не скор, горячит, торопливых она унимает,
дабы размеренный ход вечная мера блюла.
Древо же выше растет, к горним от дольних восходит
и к небесным вещам ствол безупречный стремит.
Вот обнимает его Искусство Счисленья, на ветви
с той и другой стороны твердой стопой опершись.
Числа в руке у него, в другой же таинственный свиток:
ведомо, это твоя, Физика, славная мать.
Две прекрасных сестры над ними стоят, меж собою,
стоя на разных ветвях, сходные, как близнецы.
Звонкая Музыка здесь одна из сестер; подобает
ей из кифары своей чудно лады извлекать,
ей же - поющий тростник, семь разнозвучных отверстий:
много таинственных сил в сем знаменитом числе.
Слева, к стволу прислонясь, сестра Геометрия встала:
медная спица в руках, точно начертанный круг.
Спицей она нанесла на круге земли безупречном
159

Ольга Седакова • Переводы
пять поясов, по каким воздух у нас различат.
Внешние пояса два свирепою стужей объяты,
Внутренний - пламенный жар в двух умеряет других.
Древо же выше растет и вот, возвышаясь над сими,
Уж Астрология нам явила таинственный лик.
Очи горе возведя, на главе она шар преогромный
Держит, и руки ее обняли сферу сию.
Сфера - подобье небес, звездоносного чудного неба,
пламени полон сей шар, звездной и стройной красы.
Трижды четыре созвездья - Дома, и седьмица скитальцев
изукрашают его, повинуясь чинам и местам.
Вот Овен и Телец, Близнецы и созвездие Рака,
Лев и Дева и Воз и золотые Весы.
Вот Стрелец, Козерог, Водолей и прекрасные Рыбы
друг за другом бредут в круге, уместном для них.
Солнце, Луна и Арес, Киллений, Юпитер, Кифера
и великий Сатурн, свой исправляют черед.
Да не смущают тебя нехристьянские эти прозванья:
так уж от древности нам их передали отцы.
Семь блуждающих звезд и дюжина знаков звериных
расчисляют и год, и месяц, и шествие дня.
Звезды на древе видны и листья и плод изобильный,
ибо и тайны оно, и услажденья несет.
В листьях слова разумей, в плодах же благие деянья:
быстро умом возрастет всякий, кто кормится здесь.
Сим же образом нам житие наше в древе раскрыто,
дабы от малых вещей к высшим и высшим идти.
И человеческий дух, помалу восшедший к высотам,
уж не захочет назад, к низшему, волей своей.
160

Три латинских поэта
Так за Грамматикой Этика, Логика следом за ними,
Физика сродных своих следом за сими ведет.
Высшее в сей седьмерице тому подобает Искусству,
что прозревает умом тайны светил и небес.
Речи Искусство и Нравов, и Логики умная сила
чин природных вещей приоткрывают для нас.
Пусть же, небесные своды и землю насквозь проникая,
Музыка нас поведет от здешних к нездешним вещам.

ДАНТЕ И ПОСЛЕ НЕГО

ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
Из «Новой Жизни»
ГЛАВА 3
И вот, когда минуло такое число дней, что завершались де¬
вять лет со времени вышеописанного явления Благород¬
нейшей, в последний из дней сих случилось так, что дивная
Госпожа эта явилась мне, одетая в ослепительно белые
одежды, среди двух других благородных дам, старше ее го¬
дами; и, проходя путем своим, она обратила взгляд в ту сто¬
рону, где стоял я в великом смущении. И по несказанной
своей учтивости, которая ныне вознаграждена в бессмерт¬
ном веке, она приветствовала меня весьма благожелатель¬
но, так, что показалось мне, будто я вижу все пределы бла¬
женства. Час, в который сладостное приветствие ее достиг¬
ло меня, был в точности девятым часом этого дня; и по¬
скольку впервые было такое, что слова ее раздались, чтобы
достичь слуха моего, исполнила меня такая сладость, что,
как пьяный, бежал я от людей, и скрылся в уединенном ме¬
сте в одной из комнат моих и стал размышлять об этой
учтивейшей. И в размышлениях о ней охватил меня некий
сладостный сон, в котором было явлено мне чудное виде¬
ние. Мнилось мне, что я вижу в комнате моей облако цвета
огня и различаю в нем образ некоего господина, страшно¬
го для того, кто посмотрел бы на него; но в себе, мнилось
мне, он ликовал так, что дивно это было; и в словах своих
сказал он мне многие вещи, из которых понял я весьма не¬
• 165 ■

Ольга Седакова • Переводы
многие; и среди немногих понял я такие слова: Ego dominus
tuus1. На руках его, мнилось мне, я видел некую спящую го¬
спожу, нагую, и только легко обвитую, мнилось мне, тка¬
нью кровавого цвета; всматриваясь в нее со всем усилием,
распознал я, что была это госпожа приветствия, та, что в
день тот удостоила меня своего приветствия. И в одной ру¬
ке, мнилось мне, держал он некую вещь, пылающую огнем,
и мнилось мне, что сказал он такие слова: «Vide cor tuum»2.
И помедлив некоторое время, мнилось мне, разбудил он
ту, что спала, и все силы свои употребил, чтобы заставить ее
съесть эту вещь, пылавшую в руке его; и с неохотой она вку¬
шала. После того немного еще он пробыл со мной, как ра¬
дость его обратилась в горчайший плач; и так, плача, за¬
ключил он госпожу эту в свои объятия и с ней, мнилось
мне, вознесся в небо; и от всего этого охватила меня такая
тревога, что тонкий сон мой не мог вынести ее и прервался,
и я пробудился.
ГЛАВА 11
Я говорю, что, когда появлялась она в каком-либо месте, в
надежде на чудное ее приветствие ни единого недруга у ме¬
ня не оставалось, и более того, огонь милости охватывал
меня и заставлял простить всякого, кто меня обидел; и если
бы спросили меня тогда о чем угодно, ответ мой на все был
бы один-единственный - «Любовь» и лицо в одежде сми¬
рения. И когда она собиралась сказать свой привет, дух
любви, сокрушив всех прочих духов чувств моих, выталки¬
вал наружу слабых-слабых духов зрения и говорил им:
«Идите, почтите госпожу вашу», а сам оставался на их ме¬
1	Я господин твой (лат.).
2	Смотри на сердце твое (лат.).
166

Данте и после него
сте. И если кто хотел бы познакомиться с Амором, он мог
бы сделать это, глядя на трепетанье глаз моих. И когда эта
благороднейшая спасительным своим приветствием спа¬
сала меня, Амор уже не находил средства заслонить от ме¬
ня непереносимое блаженство, но как бы под покровом
сладости становился таким, что тело мое, до конца подпав¬
шее в тот миг под его власть, двигалось зачастую, как тяже¬
лая неодушевленная вещь. Таким образом явственно дела¬
ется то, что в ее приветствиях обитало мое блаженство, и
часто превосходило оно и превозмогало мою способность
воспринимать.
ГЛАВА 29
Я говорю, что по счислению, принятому в Аравии, благо¬
роднейшая душа ее покинула мир в первый час девятого
дня месяца; а по сирийскому счислению отошла она в девя¬
тый месяц года, ибо первый месяц там - Тизирин первый,
который у нас зовется Октябрь; по нашему же счислению,
ушла она в тот год нашего индикта, считая от Рождества
Господня, в котором совершенное число завершилось де¬
вятый раз в том столетии, в каком суждено ей было посе¬
тить мир наш, и была она из христиан тринадцатого столе¬
тия. Почему число это было так дружественно с ней, тому
может быть следующая причина: поскольку, согласно Пто¬
лемею и согласно христианской истине, существует девять
подвижных небес и, согласно общему мнению астрологов,
упомянутые небеса действуют на дольний мир по обыкно¬
вению совместно, число это было другом ей, чтобы указать,
что в час рождения ее все девять подвижных небес находи¬
лись в совершеннейшем согласии. Таково одно объясне¬
ние; но рассуждая более тонко и в согласии с необманной
167

Ольга Седакова • Переводы
истиной, число это была она сама; я говорю это по подо¬
бию и понимаю таким образом. Число три есть корень де¬
вяти, поскольку без любого иного числа, на себя само умно¬
женное, дает девять, ибо как мы достоверно знаем, трижды
три - девять. Итак, поскольку три само из себя производит
девять, и то, что Само из Себя производит чудо, есть Трои¬
ца, сиречь, Отец, Сын и Дух Святой, Троица и Единица,
госпожу эту сопровождало число девять, чтобы дать по¬
нять, что она есть девять, то есть чудо, корень коего, то есть
чуда, есть единственно Пречудная Троица. Быть может, ум
более тонкий усмотрит для этого и более тонкое основа¬
ние; но это то, что я вижу и что более всего мне нравится.
ГЛАВА 41
Над широчайшей сферою творенья,
выйдя из сердца, вздох проходит мой:
это любовь, рыдая, разум иной
в него вложила в новом устремленье.
Воздух-паломник! Вот где тяготенье
разрешено: и перед госпожой
в славе стяжанной, в милости живой,
в свете безмерном он теряет зренье.
И возвратившись, речью покровенной
слабо и смутно ведет повествованье,
скорбной душой неволимый моей.
Но по тому, как часто о блаженной
он поминал, я разгадал посланье:
донны мои! Так я узнал о ней.

Земной Рай
в «Божественной Комедии» Данте
(О природе поэзии)
...Libera volonta di miglior soglia.
Purg.XXl; 69l
1.	ДОКТРИНАЛЬНАЯ ПОЭЗИЯ
Данте, «поэт-богослов»2, «темная Минерва разума и ис¬
кусства»3, с негодованием сторонился всего, что отдает
«верой простецов» или, как это называют новейшие исто¬
1	В переводе М.Лозинского: Свободное желанье лучшей доли. Буквально:
свободная воля к лучшему порогу. Пришлось бы долго объяснять, почему
слово «доля» невозможно на этом месте в стихе Данте. Доля, судьба и
т. п. для него - не поэтизмы, а концепты, которые он не раз проясняет.
«Лучшей доли» свободная воля (см. о ней ниже) у Данте хотеть не мо¬
жет, да и вообще от судьбы человек должен быть свободен.
«Божественная Комедия» здесь и дальше цитируется по изданию: Dante
Alighieri. LaDivina Commedia. A cura di Daniele Mattalia. Vol.I Inferno; vol.
II	Purgatorio; vol.III Paradiso. Biblioteca Universale Rizzoli, Milano, 1975.
Переводы всех иноязычных текстов принадлежат автору статьи [О. С.).
2	Ср. латинскую эпитафию Данте:
Theologus Dantes, nullius dogmatis expers,
Quod foveat claro philosophia sinu...
Hie jacet, et fama pulsat utrumque polum -
Богослов Данте, не несведущий ни в одном изучений, Которые философия
бережет в своем славном лоне... Здесь покоится, а его слава стучит в оба
конца мира (лат.). Цит. по: Giovanni Boccaccio. Vita di Dante. Avanzini e
Torraca ed. Roma, 1965, p. 59.
3	Dante Alighieri son, Minerva oscura
dmtelligenza e d’arte. Boccaccio. Rime II, 32.
169

Ольга Седакова • Переводы
рики культуры, «народным христианством». Его страстно
влекло то, что мы привыкли считать противопоказанным
самому характеру поэта: умственная аскеза, духовная и ло¬
гическая отчетливость, черный труд эрудиции, политиче¬
ская ответственность. С правилом Мандельштама: «...там,
где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там
простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала»1
Данте никак не согласился бы. С той же категоричностью
он заявляет противоположное: «Великий позор тому, кто
сложит стихи под покровом фигур и риторических укра¬
шений и затем, если его спросят, не сумеет обнажить свои
слова от этих одеяний, чтобы они предстали в своем ис¬
тинном смысле (intendimento)». Впрочем, признает он,
ему и его Другу знакомы те, кто «таким глупым образом и
складывают стихи» (VN, XXV)2. Очевидно, что под пере¬
сказом и обнажением смысла в двух этих случаях имеется
в виду не совсем одно и то же. Тем не менее, впервые по¬
пробовав это уже в «Новой Жизни», весь промежуток
между «Новой Жизнью» и «Комедией» Данте только
и делает, что пытается пересказать и изъяснить то, что он
сказал стихами. Для этого требуется научиться думать ина¬
че: можно сказать, научиться работать другой рукой ума.
Поэтическую мысль - переменчивую и пролетающую бы¬
стрее, чем кто-нибудь ее может схватить, - он отправляет
на дыбу правильно построенных силлогизмов и отчетливо
разделенных категорий. Зрелище устрашающее. Лирик,
самое хрупкое существо на свете, приучает себя к тяжело¬
1	О.Мандельштам. Разговор о Данте // О.Мандельштам. Сочинения в
двух томах. М., Худ. лит., 1990. Т. 2. С. 214.
2	« Новая Жизнь » здесь и дальше цитируется по изданию: Dante Alighieri.
VitaNuova. Commentari di Vittorio Gozzoli. Edis, Milano 1985.
170

Данте и после него
му снаряжению героя. Данте, который теряет сознание от
того, что Беатриче кивнула ему на улице, делает себя схола¬
стом из схоластов. О своем многолетнем труде, сладостном
и изнурительном, героическом и мученическом, он гово¬
рит чаще, чем о даре. Бессонные ночи над манускрипта¬
ми, пожирающие его зрение, голод, холод, одиночество,
бездомность, бедность («и все это я терпел ради любви
к вам!») - вот что, а не сочинения, он предъявляет своему
«сладчайшему отцу» Вергилию, «святым Девам» Музам
[о sacrosante Vergini!), современникам и потомкам1. Стоит
задуматься о том, что всего этого - в качестве, казалось бы,
достойного оправдания - он не вспоминает на суде Беа¬
триче. Она его «в эту твою школу» (Purg. XXXIII, 31-32)
не посылала.
Если можно представить себе поэта, для которого со¬
чинение стихов вовсе не предполагает досконального
изучения ни того, что уже написано в этом роде, ни самых
технических сторон версификации и языка, то это никак
не Данте. Если можно себе представить христианина, для
которого «личная вера» и ее проработанное доктриналь¬
ное изложение - вещи разного порядка, то и это никак
не Данте. Его мысль, его образность, его «формообра¬
зующий порыв» не то чтобы очищаются и выверяются
доктриной - они питаются ею, как родники питаются
грунтовыми водами. Но что имеется в виду под доктри¬
ной? Воспользуемся энциклопедическим определением
С.С.Аверинцева: «Христианская доктрина как таковая, в
своем обязательном для верующего виде, есть теология -
система догматов и моральных принципов, сознательно
1 Ср. Purg. XXIX, 37-39; Par. XXY, 3; Conv. Ill, 9; «Письмо флорентий¬
скому другу» и др.
171

Ольга Седакова • Переводы
противопоставленных чувственной наглядности и житей¬
ским ценностям»1.
Определение доктрины, вероятно, могло бы быть шире
и включать в себя кроме двух названных составных (догма¬
тов и моральных принципов) еще нечто, и не менее суще¬
ственное: самые общие (усваиваемые скорее интуитивно,
чем в виде заданного формализованного списка) правила
«приложения» этой системы к наблюдаемой действитель¬
ности, самые общие гносеологические и герменевтические
принципы, то есть школу понимания и истолкования. Но,
быть может, все это имеет в виду вторая половина аверин-
цевского определения доктрины: то, что она сознательно
противопоставляет себя «чувственной наглядности и жи¬
тейским ценностям». В этом отношении Данте, много раз
изобразивший нам совершенно витгенштейновские «сме¬
ны аспекта», безупречно доктринален.
То, что здесь имеется в виду, - отнюдь не предпочтение
априорного знания опытному. О.Мандельштам несомнен¬
но прав, когда говорит о натуралистской и репортерской
страсти Данте к наблюдению, опыту и даже эксперименту,
т. е. опыту специально организованному, спровоцирован¬
ному. Esperto (знающий на опыте), esperienza (опытное зна¬
ние) - слова, дорогие для Данте не меньше, чем для его ге¬
роя Улисса (см. ниже). В конце концов, последним сред¬
ством для спасения Данте, задуманного Беатриче (это,
собственно, и есть сюжет «Комедии»), оказывается лич¬
ный опыт: специально устроенная для него очная встреча с
загробным миром. Затем этот свидетельский опыт станет
обоснованием пророческой миссии, которую в земном
1	С.С.Аверинцев. София-Логос. Словарь. Киев, Дух и литера, 2006. С.
473.
172

Данте и после него
раю поручает ему Беатриче in pro del mondo che mal vive -
ради пользы мира, который дурно живет:
quel che vedi
ritornato di la, fa che tu scrive -
moy что ты увидел, Вернувшись отсюда, изволь запиши.
(Purg. XXXII, 103-105)
Но мы имеем в виду другое: дантовскую критику опыта.
Вот что поставлено у Данте под вопрос: качество восприя¬
тия. И если «Комедия» есть в своем роде эксперимент и
авантюра, то эта авантюра и этот эксперимент имеют в виду
не получение некоторых тайных и новых знаний о невиди¬
мой части мироздания, а прежде всего - испытание и измене¬
ние самого повествователя, его очищение, обновление, tran-
sumanare (преображение, превосхождение человеческого).
Опыт, как мы видим из дантовских примеров «ложного
зрения» (оптических и психологических иллюзий), не есть
неоспоримое свидетельство о реальности: в первую очередь
он говорит о состоянии того, кто эту реальность восприни¬
мает. Если его сознание темно и косно, если его воля (о чем
мы будем говорить подробнее) не свободна, он видит и слы¬
шит, словами Данте, «факт». Если же его сознание очище¬
но и правильным образом настроено, если в нем действует
свободная воля к лучшему порогу (см. эпиграф), он видит
«форму факта». Латинское «форма» в концептуальном
языке эпохи, напомним, соответствует греческой «идее».
«Форму факта» определяет его целевая причина. А целе¬
вая причина не обладает наглядностью и не воспринимает¬
ся простым чувственным образом: ее видят « глазами ума».
Доктрина потому и противопоставляет себя «житейским
ценностям», что они исключают бескорыстный интерес к
телеологической причине вещей. Как бы Данте ни восхи¬
173

Ольга Седакова • Переводы
щался свежим непосредственным наблюдением (вспом¬
ним хотя бы его описание движения волн в чаше с водой,
которую качнули), каким бы великим даром наблюдателя и
естествоиспытателя сам он ни был наделен, как бы ни стре¬
мился он узнать все «из первых рук», расспросив короля
Манфреда или самого праотца Адама о том, что с ними бы¬
ло на самом деле, непосредственный опыт сам по себе никог¬
да не станет для него критерием Откровенной истины.
Правильный путь познания для Данте - дедуктивный, а
не индуктивный: но такое определение слишком статично,
а познавательный принцип Данте динамичен. Динамично
его представление смысла: мы говорим о «смысле» (сти¬
хов, песни или чего-то еще) там, где Данте говорит об их
intendimento - буквально: намерении. Динамично его по¬
нимание слова, в котором ему интереснее всего не связь
слова с тем, что оно именует, а его «прорастающая в дей¬
ствие» сила («ибо слова, которые суть как бы семя дей¬
ствия (operazione)...» (Conv. IV, 2, 8)1. Слово для него не
столько знак и тем более не мистический знак, «истинное
имя» вещи, сколько выбор человеческой воли2 и зародыш
человеческого действия. Трудно представить себе более
далекую от «имясловия» лингвистику, чем дантовская.
Данте видит мир как своего рода силовое поле, где дей¬
ствуют разнообразные воли (какой-то «волей» или «лю¬
бовью» он наделяет все сущее, и не только одушевленное:
1	« Пир » здесь и дальше цитируется по изданию: Dante Alighieri. Convivio.
Garzanti ed., 1987.
2	Ср. слова Адама о « первом языке» и многоязычии:
Opera naturale ё ch’uom favella;
та cosi о cosi, natura lascia
poi fare a voi secondo che v’abbella -
Природой установлено, что человек говорит; Но тем или другим образом,
природа оставляет На ваш выбор, как вам нравится (Par. XXYI, 130-132).
174

Данте и после него
так, простое тело «любит» или «хочет» устремляться
вниз, и это не поэтическая метафора, а физика), действуют
причины, причиняющие следствия. Все сотворенное, и че¬
ловека в том числе (см. ниже), он видит прежде всего как
следствия воли или мудрости Божией, а не как их изделия.
Само представление подобия становится при этом дина¬
мичным: то, что причинено круглым, имеет в себе нечто
круглое и т. п. Мы видим, что «сущность» вещи выглядит
при этом очень своеобразно: она передается тем же путем,
что огонь, от одного горящего предмета к другому.
То, что Данте толкует и пересказывает в собственных
стихах, это намерения, то есть смысловые движения воли.
Так что точнее будет сказать так: путь познания Данте от¬
крывает движение не от общего к частному (как предпола¬
гает дедукция), а от целевой причины к следствию. Это
динамическое познание действия причин. Каждый раз,
когда Данте сбивается с этого пути и судит о вещах «как
мужлан» (который, пользуясь дантовской зарисовкой с
натуры, заслушавшись пением, слышит «ла-ла-ла», а не
точные ноты, из которых состоит напев) т. е. вне их формы,
их телеологической причины, Беатриче поправляет его.
Она поправляет его на каждом шагу, начиная с неба Луны
(дебаты о природе лунных пятен) вплоть до того момента в
Эмпирее, когда она, не простившись, оставляет его навсег¬
да, не прояснив при этом его очередного недоумения. Он
оборачивается к ней - и:
Uno intendea, е altro mi rispose:
Credea veder Beatrice, e vidi un sene
Vestito con le genti gloriose -
Ожидал я одного, а ответило мне другое: Я думал увидеть
Беатриче, а увидел некоего старца, Облаченного, как подо¬
175

Ольга Седакова • Переводы
бает прославленному народу (Par. XXXI, 58-60). Этот ста¬
рец - св. Бернар Клервоский. Дальше поправлять Данте
будет он. Авторитет лучше видит вещи, чем наши собствен¬
ные глаза: он ближе к Причине; в нем больше от нее.
Исходная точка, из которой производятся все дедукции,
целевая причина, из которой выводятся все следствия (ко¬
торые по необходимости меньше своей причины и хуже
своей цели, поскольку «причина всегда больше след¬
ствия» и «вещь относится к своей цели как к своему луч¬
шему и большему», как неоднократно повторяет Данте в
своих трактатах, а кроме того, «каждая причина любит
свое следствие и любя, спасает его» Conv. I, 8,4) - это фи¬
нальная строка «Божественной Комедии», почти стертая
от употребления знаменитая максима:
L’amor che move il sole e l’altre stelle -
Любовь, которая движет солнце и другие звезды (Par.
XXXIII, 145).
Но - в связи с тем, о чем мы ведем речь, - минимальный
контекст, в котором она может быть верно понята, состав¬
ляет вся последняя терцина:
Ма gia volgeva il mio disio e ‘1 velle,
Si come rota ch’igualmente e mossa,
L’amor che move il sole e l’altre stelle -
Но уже вращала мое желание и волю, Как колесо, которое
равномерно пущено в ход, Любовь, которая движет солнце и
другие звезды (Par. XXXIII, 143-145). Общий смысл терци¬
ны состоит в том, что Данте наконец чувствует и узнает в
себе действие этой всеобщей движущей Причины. Любовь
не есть вещь, даже в платоновском, «другом» смысле ве¬
176

Данте и после него
щи: она есть энергия: движущее движение воли. Заметим,
что в общий смысл терцины входит и то, что velle, воля,
рифмуется со словом stelle, звезды1.
Однако широкий контекст последней строки - вся Тре¬
тья кантика. Ее финал - своего рода разгадка ее первой, пе¬
рифрастической строки, великолепного Incipit:
La Gloria di colui che tutto move... -
Слава того, кто движет все... (Par. 1,1).
После тридцати трех песен, на расстоянии почти пяти
тысяч строк мы узнаем, кто этот colui, тот\ это любовь2:
L’amor che move il sole e l’altre stelle -
Любовь, которая движет солнце и другие светила (Par.
XXXIII, 145).
И что же тут нового? Утверждение «Бог есть любовь»
известно всем и до потустороннего странствия Данте, и без
его «Комедии».
1	Небо у Данте - подобие «человеческого благородства». Это сравне¬
ние он называет «прекрасным и подобающим» (Conv. IV, 19, 7). Воля,
рифмующаяся со светилами, таким образом, знак достигнутого благо¬
родства. Кроме того, звезды (отдельные звезды и созвездия) и, шире, вся
диспозиция небес обладают воздействием на душу человека, как пола¬
гает Данте. Однако влияние звезд осмыслено у него не как выражение
языческой судьбы: звезды - инструменты творческой Воли, «световые
печати», которые недрогнувшая рука Творца впечатывает в воск ма¬
терии. Ни высшая Воля, ни ее инструменты не могут быть причиной
несовершенства. Качество отпечатка зависит от вещества (от его отзыв¬
чивости, пластичности): так, в случае Беатриче отпечаток получился без¬
укоризненный.
2	В итальянском языке любовь, Vamore - существительное мужского рода,
так что это отождествление звучит сильнее, чем по-русски.
177

Ольга Седакова • Переводы
-	Известно, - ответил бы Данте, - но «не движет»: ему
не дали стать причиной1.
А на чем всей своей поэмой настаивает Данте - это при¬
чинная, причиняющая природа этого смысла. Если то или
иное понимание или восприятие вещей нельзя согласовать
с универсально действующей причиной, с их Двигателем,
значит, это понимание или восприятие вещей неверно.
Очищение ума в таком случае состоит в уловлении все бо¬
лее и более сплошного действия единой порождающей
причины.
Сама «техническая» субстанция поэзии Данте док¬
тринальна, начиная с найденного им поразительного ме¬
ханизма терцины и нумерологических оснований всей
композиции. Это предполагает не только непривычную
для позднейших художников меру рациональности в его
вдохновении - но и особый характер этой рационально¬
сти, особую школу мысли. В этом отношении случай Данте
уникален в европейской поэзии и почти невероятен2.
1	Так, сам Данте в момент своего отречения от Беатриче не перестает знать,
что Беатриче «жива и блаженна»; больше того, она является ему во сла¬
ве в сновидении (Conv. II, 7, 6), о чем с укором припоминает Данте в
земном раю, - и тем не менее он не дает этому знанию быть причиной
в его жизни: его воля «в другом месте», он хочет утешения, «утешения
философией», как у Боэция. Проститься с Беатриче он собирается благо¬
родно, в ходе рассуждений о бессмертии души: «perche, di quella raggio-
nando, sara bello terminare di quella viva Beatrice beata, di la quale piu parlare
in questo libro non intendo per proponimento» - ибо об этом рассуждая,
прекрасно будет кончить (думать) об этой Беатриче, живой и блаженной,
о	которой более я не намерен говорить в этой книге, по принятому мной
решению (Conv. II, 8,7). Однако, как показывает дальнейший ход сюжета
жизни Данте, это прощание ему не удается: «причина не перестает лю¬
бить свое следствие и спасать его».
2	Утверждение о доктринальном характере поэзии Данте не исключает то¬
го, что его богословская позиция могла уклоняться от ортодоксальности
или расходиться с господствующим мнением современной ему Церкви.
178

Данте и после него
Свободная поэзия - и «готовая», систематичная, раци¬
онально обоснованная и «отвлеченная» от непосред¬
ственного опыта (см. определение) доктрина: две эти вещи
обыкновенно представляются несовместимыми. Эту несо¬
вместимость или несоизмеримость в Новое Время приня¬
то понимать так, что свободное творчество шире и богаче
любой, в том числе и христианской, доктрины. Так, в част¬
ности, видит отношения «Божественной Комедии» и тра¬
диционной догматики Иосиф Бродский. Но, по меньшей
мере, не менее справедливо и прямо противоположное:
Первое относится к преувеличенному - в сравнении с достигнутым у
Фомы балансом веры и разума - почтению Данте к естественному раз¬
уму в лице античной мудрости. В этом его обличает Беатриче в конце
«Чистилища» (заметим, Беатриче, цитирующая Аристотеля наравне с
духовными авторитетами). Среди толкований «падения» Данте, изме¬
ны Беатриче, заведшей его в «середине жизни» в гибельный лес, едва
ли не самым убедительным представляется понимание этого «забвения
первой любви» как измены благодатному знанию ради естественного,
философского в эпоху трактатов. Эту свою вину Данте признает перед
Беатриче и пытается исправить в «Комедии».
Второе касается прежде всего дантовской экклесиологии, подробнее
всего изложенной в «Монархии». Борьба Данте за разделение двух вла¬
стей, духовной и светской, имеет форму не бунта или партизанских вы¬
лазок, а регулярной войны по правилам, которая ведется на том же док¬
тринальном поле, с помощью того же оружья - богословских аргументов,
свидетельств Св. Писания, исторических фактов. То, что он имеет при
этом в виду, - не просто моральное, а доктринальное очищение церкви,
исполнение ее радикально неотмирной природы. Вот его поразительное
определение «природы или формы» Церкви: «Forma autem Ecclesie
nichil aliud est quam vita Cristi tam in dictis quam in factis comprehensa...
(Monarchia, IV, 14, 3) - Форма же Церкви есть не что иное, как жизнь
Христа, воспринятая и в словах (Его), и в действиях... Данте продолжа¬
ет настаивать на «бездольности» Церкви в этом мире, утверждая, что
мирская власть подчиняется «непосредственно Богу, а не Его викарию»
(Папе), и после того, как идея разделения властей была официально
осуждена как «манихейская и еретическая» (булла Unam Sanctam, 1301
г.) с последующими административными выводами.
179

Ольга Седакова • Переводы
христианская доктрина, понятая всерьез, шире и богаче
любого художественного высказывания; она ставит перед
мыслью и чувством (вообще говоря, перед всем человеком)
задачи такой всеобщности и глубины, какие редко состав¬
ляют предмет заботы художника. Да ему обыкновенно и не
требуются темы такой высоты, глубины и широты: «из ка¬
кого сора растут стихи », нам не раз сообщали. До каких не¬
бес они при этом дорастают, мы не раз видели. Гораций
(Carm. 1,22) говорит о своей уверенности в чудесной защи¬
щенности от любого зла и страха, почти дословно совпадая
со словами Псалмопевца: «Аще бо и пойду посреде сени смер¬
тных, неубоюсязла, яко Тысомною еси» (Пс. 22,4): и что же
Гораций обещает делать под такой защитой? Петь с любо¬
вью свою болтушку Лалагу, которая нежно смеется и нежно
лепечет1. Большего от избранника Камен не требуется.
Мы знаем художников, в чьих созданиях явственно при¬
сутствует то, что называется «духом христианства» (и да¬
же конкретнее - «духом православия», «духом католи¬
цизма») - при том что доктринальная богословская систе¬
ма, учение как концептуальное целое их интересует не
больше, чем какая-нибудь специальная естественная или
техническая наука. Можно сказать, что это скорее норма
для искусства (да и для благочестия) Нового времени.
Представляется, что это, во-первых, слишком темно и
трудно; во-вторых, не необходимо и, вообще говоря, опас¬
но. Это может разрушить и веру, и чувства. А вера и пору¬
чается чувствам, «сердцу»: ум же остается таким, каким он
стал после Просвещения: усвоившим навыки новой меха¬
нической рациональности.
1	Dulce ridentem Lalagen amabo,
Dulceloquentem (Carm. 1,22,23-24).
180

Данте и после него
Верь тому, что сердце скажет;
Нет залогов от небес;
Нам лишь чудо путь укажет
В сей волшебный мир чудес1.
Безжалостный взгляд разума не следует направлять на
эти путеводные чудеса: знакомое противопоставление
«возвышающего обмана» и «низкой истины»2. Если же
этот новый разум решится посмотреть на доктрину - неиз¬
бежно случится скандал вроде критики догматов у Льва
Толстого. Разум такого рода не допускает самой возмож¬
ности чуда и вообще чего-либо «сверхъестественного»
или «таинственного».
Все это выглядит точно наоборот у Данте. Именно разум
подтверждает истинность того, что иначе выглядело бы не¬
вероятным: «всякое чудо в самом высоком разуме (in piu
alto inteletto) может иметь свое обоснование (puote avere
ragione)», Conv. Ill, 14, 14). Именно благодаря этому -
оправданию, обоснованию чудесного - он становится ис¬
точником веры, из которой исходит надежда, а из надежды
рождается действие любви (l’operazione de la caritade) (там
же). Совсем странное для человека Нового времени пред¬
ставление о «разумном» и «интеллектуальном»! И совер¬
шенно естественное для Данте, который полагает, что пад¬
1	Речь в этих стихах - «Желание» в переложении Жуковского,
«Sehnsucht» (тоска) в оригинале Шиллера - идет как раз о нашей теме:
о	страстном стремлении из здешнего дольнего мира в иной, лучший, рас¬
положенный на холмах и за водной преградой: в земной рай, описанный
Шиллером в образах античного Элизия. Стоит заметить, что в оригина¬
ле шиллеровский призыв звучит куда более героически, по-улиссовски:
Du mussglauben, du muss wagen -Ты должен верить, ты должен дерзать.
2	См. об этом подробнее нашу статью: «Не смертные таинственные чув¬
ства». О христианстве Пушкина // О.Седакова. Музыка. Стихи и проза.
М., Русский путь, 2006. С. 416-433.
181

Ольга Седакова • Переводы
шие духи, «изгнанные из небесной родины, не могут фило¬
софствовать, поскольку в них полностью угасла любовь, а
чтобы философствовать, как уже сказано, необходимо лю¬
бить» (Conv. III, 13,2); «любовь есть форма философии»
(Conv.III, 13,10).
Случай Данте, доктринального поэта, можно было бы
счесть совершенно уникальным и замкнутым в уникально¬
сти своего исторического момента, неповторимого момен¬
та переключения средневековой теоцентрической культу¬
ры в культуру другого типа. Но, как показало близкое к
нам время, этот путь, оставленный шестьсот лет назад, нео¬
жиданно оказался подхваченным в двадцатом веке. Чув¬
ство доктрины, вдохновение доктрины, творчество в док¬
трине - эти дантовские качества обнаруживают большие
европейские поэты двадцатого века: Поль Клодель, Шарль
Пеги, Т.С.Элиот. Сама особая звучность каждого из этих
авторов создана их страстью к доктрине. Полнота и связ¬
ность всеобщего, зрячего и просмотренного смысла - как
бы огромная резонаторная коробка, создающая вселен¬
ское, не-частное звучание слова.
Крайне редко у художника Нового времени мы встретим
понимание богатства и «позитивности» рационального
(поскольку за рациональным закрепилась исключительно
негативная, критическая, отстраняющая роль), такое, как в
словах нашего современника композитора Валентина
Сильвестрова: «...следование только иррациональным
путем опасно, может привести к иллюзорности, необяза¬
тельности. Рациональное тоже не всегда отрицательно.
Оно может быть огненным, обладать софийностью, пере¬
давать некое всепонимающее, всеобъемлющее начало»1.
1	В.Сильвестров. Музыка -это пение мира о самом себе... Сокровенны раз-
182

Данте и после него
Все эти приметы - огненность, софийность, всепонимаю-
щее, всеобъемлющее начало - лучшим образом описывают
характер доктринальной поэзии Данте.
2.	УЛИСС
Это общее вступление представляется необходимым для
нашей темы. О земном рае как образе изначального назна¬
чения человека и человечества Данте думал всю жизнь. В
«Комедии» земному раю посвящены последние шесть с
половиной песен «Чистилища» (Purg. XXVII, 64 -
XXXII, 143). Но «концы» этого сюжета закинуты в « Ад»
(путешествие Улисса) и в «Рай» (рассказ Адама о своем
недолгом пребывании там). Кроме того, в «Аду» мы най¬
дем рассказ об ином, языческом земном рае и его судьбе.
Данте не упускает из вида и языческий «рай потусторон¬
ний», Элизий и Олимп (Парнас) и для них отыскивает
место в своей космографии. Общее дантовское решение
темы - и в его трактатах, и в «Комедии» (оставим пока в
стороне их кардинальное различие) - предельно удалено
от того, что представляет на этом месте «вера простецов».
Земной, или первый, рай - одна из тех особенно привле¬
кательных страниц с пробелами, которые так любит запол¬
нять «народное христианство». Что стало с этим местом
после того немногого, что рассказано о нем в начале Книги
Бытия? После того, как Адам и Ева с плачем покинули Сад
сладости, что с ним стало? Сохранился ли земной рай на
земле? Если да, то где? И можно ли отыскать его и проник¬
нуть за его ограду? И каковы свойства этого запретного для
падшего человека места?
говоры и взгляды со стороны. Беседы, письма, статьи. Киев, 2004. С. 99.
• 183 •

Ольга Седакова • Переводы
Поиски земного рая были не только живейшей темой от¬
влеченных размышлений Средневековья, но и поводом к
практическим предприятиям: разного рода экспедициям
в поисках рая, плаваниям, странствиям и т. п. Все эти дви¬
жения продолжали начавшуюся задолго до христианства и
запечатленную во многих древних легендах и мифах исто¬
рию поиска «иной земли», «блаженных островов», «не¬
ба на земле» \ Историю этого сюжета в европейской хри¬
стианской цивилизации мы можем проследить благодаря
новейшей фундаментальной монографии Алессандро Ска-
фи: «Картографируя Рай. История неба на земле»2. В
«Комедии» тема героического поиска земного рая связа¬
на с дохристианской фигурой Улисса. С этого «безумного
полета» к земному раю -
De’remi facemmo ali al folle volo -
мы сделали из весел крылья для безумного полета (Inf. XXVI,
125)	- мы и начнем.
Корабль Улисса гибнет в водовороте в тот миг, когда перед
его глазами и глазами его спутников, которых он вовлек в
свое дерзкое предприятие «познать на опыте тоу что за
1	О мифологической, ритуальной и лингвистической связи «моря»
и «иного мира», «мира умерших» см., в частности: А.Ф.Журавлев.
Язык и миф. Лингвистический комментарий к труду А.Н.Афанасьева
«Поэтические воззрения славян на природу». М., Индрик, 2005, С.
287-292.
2	Alesssandro Scafi. Mapping the Paradise. A History of Heaven on Earth. The
University of Chicago Press 2006. История этого мотива у А.Скаффи до¬
ходит до «Земного Рая» современной туристской рекламы и инсталля¬
ции комнатного самодельного рая у концептуалиста Ильи Кабакова.
184

Данте и после него
солнцем, мир без людей»1, встает в отдалении «темная го¬
ра» такой высоты, что ее не вмещает взгляд (Inf. XXVI, 124-
126). Много позже, уже во Второй кантике, мы узнаем, что
эта темная для Улисса гора была горой Чистилища, той са¬
мой горой, на вершине которой располагается Земной рай.
Из Рая небесного, уже выслушав рассказ Адама о том, как
он пробыл на этой горе до своего грехопадения шесть или
семь часов (Par. XXVI, 101-142), глядя на землю с неба не¬
подвижных звезд, Данте еще раз окинет взглядом
il varco
folle d’Ulisse, -
безумный путь Улисса (Par. XXVII, 82-83).
Вот дуга дантовской мысли об Улиссе: от XXVI песни
«Ада» - кXXVIIпесне «Чистилища» -hkXXVI-XXVTI
песням «Рая»! И такими дугами, многочисленными, пере¬
секающимися, расчерчена вся ткань повествования «Ко¬
медии». Стоит еще добавить, что «безумный путь Улис¬
са» оказался верным путем! Тем самым путем, который
проделывает челн ангела-перевозчика, «божественной
птицы », доставляющий « спасенные души » с италийского
побережья к святой горе (Purg. II, 21-51)2. Улисс отыскал-
таки правильный маршрут к раю! Простая - слишком про¬
1	A questa tanto picciola vigilia
De’nostri sensi ch’e del rimanente
Non vogliate negar l’esperienza
Di retro al sol, del mondo sanza gente -
Этой столь малой толике бодрствования Наших чувств, которая нам
еще осталась, Не извольте отказать в опыте Того, что за солнцем, мира
безлюдей (Inf. XXVI, 114-117).
2	В контраст «самодельным» дедаловским крыльям Улисса, в которые его
спутники-гребцы по-вергилиевски превращают весла, Ангел-перевозчик
правит челном своими «природными» крыльями, «презирая человече¬
ские ухищрения» в виде весел, руля, парусов (Purg. II, 31-33).
185

Ольга Седакова • Переводы
стая - мораль о «наказанном гибристе», об осуждении у
Данте «фаустова порыва» человечества здесь явно не про¬
ходит1. Слова, с которыми обращается к спутникам Улисс:
Considerate la vostra semenza:
Fatti non foste a viver come bruti,
Ma per seguir virtute e canoscenza -
Подумайте о своем роде: Вы были созданы не для того, что¬
бы жить.у как скотина, Но чтобы следовать добродетели
(мужеству) и мудрости (Inf. XXVI, 118-120), несомнен¬
но, совпадают с глубочайшим убеждением самого Дан¬
те, которое он неоднократно выражает и в трактатах, и в
поэзии. Род человеческий создан не для животного про¬
зябания; человеком в полном смысле является только тот,
кто «следует мужеству и знанию», герой и мудрец. Как ни
удивительно это может показаться, себя - автора «Коме¬
дии» - Данте видит прежде всего героем, а не мудрецом.
«Комедия» написана, как сам он это определяет в «Пись¬
ме Кан Гранде», non ad speculandum, sed ad opus - не для
созерцания, а для действия. Действие же предполагается
такое, не больше и не меньше: removere viventes in hac vita
de statu miserie etperducere adstatum felicitatis, - вырвать че¬
ловечество из его настоящего состояния жалкого несчастья
и привести к состоянию счастья. Иначе говоря: к раю, т.е.
к осуществлению истинной человечности, благородство
1	Стоит напомнить, что адское наказание Улисс отбывает в кругу «ко¬
варных советчиков», а не гордецов. В космосе Данте vilta, малодушие,
низость - не меньшее нарушение добродетели, чем гордость. Когда он
«смиренно» отказывается следовать за Вергилием в загробье, ссылаясь
на собственное ничтожество, Вергилий оценивает это как порок малоду¬
шия. Если гордец преувеличивает «то, что он есть», то «малодушный
всегда считает себя меньше того, что он есть» (Conv. 1,11,8). Это поляр¬
ное, но не менее тяжкое отступление от добродетели.
186

Данте и после него
которой Данте считает в каком-то смысле превосходящим
ангельское (Conv. IV, 19,6-7) К
Улисс - тень самого Данте, мореплавателя, вживе до¬
стигшего на своем «поющем корабле» того, ради чего
Улисс, защищая честь рода человеческого, погубил себя и
спутников. Создание «Комедии» (как и прежде того, соз¬
дание «Пира») неслучайно описано в образах мореход¬
ства - опасного морского пути в новых водах, которых ни¬
когда еще не пересекал человек, в «мире без людей»:
L’acqua ch’io prendo gia mai non si corse;
Minerva spira, e conducemi Apollo,
E nove Muse mi dimostran l’Orse -
Воды, в которые я выхожу, никогда еще никто не бороздил:
Минерва дует в паруса, и Аполлон мой кормчий, и (все) де¬
вять Муз показывают мне (созвездия) Медведиц (Par. II,
7-9). Поэтическое вдохновение подхватывает героическое
усилие древности - и делает его осуществимым. Так выгля¬
дит пропорция Улисс : Данте. Чудесные помощники спо¬
собствуют успеху Данте, потому что он призванный и бла¬
гословенный поэт2, а не одинокий Улисс. Поэт же, как это
с особой уверенностью не раз заявлено у Горация (Carm.
I, 22; III, 4), в силу своего призвания эскортируемый му¬
зами, - существо божественно (или райски) неуязвимое
(мы слышим в этом отзвуки мифа Орфея, спускающегося
в Аид): ему не могут причинить вреда ни ядовитые змеи,
1	Воистину, я дерзаю сказать, что человеческое благородство, если рассма¬
тривать его плоды, превосходит ангельское, при том что ангельское более
божественно в своем единстве (Conv. IV, 19,6).
2	II poema sacro,
Al quale ha posto mano e cielo e terra -
Священная поэма, которую благословили и небо и земля (Par. XXV, 1 -2).
187

Ольга Седакова • Переводы
ни самое страшное оружие, ни хищные звери, ни морская
пучина:
Utcum mecum vos eritis, libens
Insanientem navita Bosphorum
Temptabo... -
Пока вы (Камены) со мной, бесстрашно пущусь в плавание
по бешеному Босфору (Carm. III, 4,29-31). Неуязвимое, по¬
скольку невинное:
Integer vitae scelerisque purus -
С неиспорченной жизнью и чистый от преступления
(Carm. 1,22).
К божественной неуязвимости и невинности поэта мы
еще обратимся в дальнейшем.
Другое, и еще более существенное, отличие поэта Данте
от героя Улисса - его, как уже говорилось, доктринально
обоснованное христианство. Данте, в отличие от Улисса,
знает, что область первого счастья следует искать не в гео¬
графической дали. Дело не в том, что речь идет об «ином
мире». Запрещенное смертным пространство, в которое
рвется Улисс, скорее всего (как можно заключить из слов
гомеровской Цирцеи, откуда путь Улисса лежит за Герку¬
лесовы столпы) тоже - «иной мир», Аид, блаженные
острова. Но Данте известна абсолютная связь недоступно¬
сти этого места с человеческим грехом. Чтобы войти в зем¬
ной рай, «где невинен был человеческий корень», из со¬
стояния падшести, de statu corruptionis, требуется некое
радикальное очищение. Отметим: по-настоящему знает он
это только в «Комедии».
Итак, Данте, поэт-богослов, исполняет замысел Улисса.
Если читатели к этому не готовы, заботливо предупрежда-
188

Данте и после него
ет Данте, им лучше вернуться к берегу, а не следовать за его
чудесным поющим кораблем на своих утлых суденышках.
Так можно и сгинуть в пучине (Par. II, 1-6).
3.	ЧИСТИЛИЩЕ
«Темная гора», которой едва не достиг Улисс, оказывает¬
ся Горой Чистилища. Земной рай - ее вершина, но, как и
вся эта гора, он представляет собой транзитное простран¬
ство1. В земном раю нет постоянных обитателей. Его без-
людность явно что-то значит.
Здесь, в земном раю, довершается очищение души и ее
подготовка к вступлению в рай небесный. Это драматиче¬
ская вершина истории самого Данте: здесь над ним совер¬
шается «последний суд» Беатриче; здесь он приносит
свое последнее и самое горькое покаяние:
Tanta riconoscenza il cor mi morse,
Ch’io caddi vinto -
Такое сознание вины пронзило (букв.: укусило) мне сердце,
что я упал, сраженный (Purg. XXXI, 88-89). Третий и по¬
1 Уникальному решению Данте издалека отвечает такая же уникальная в
своей традиции мысль византийского богослова Никиты Стифата о зем¬
ном рае как транзитном пространстве с двумя вратами: в одни, западные
(это врата смирения) человек входит в Эдем, в другие, восточные (это
врата совершенной любви) выходит в Царство Небесное: «Первые (вра¬
та) беспрепятственно вводят вожделеющих и стучащих с душевным том¬
лением... Вторые же после наполнения в нем (в раю) благами выводят в
другие бессмертные уделы...» Никита Стифат. Трактат о рае, глава 30. -
Свящ. Николай Ким. Рай и человек. Наследие преподобного Никиты
Стифата. СПб., Алетейя, 2003. С. 65-67. В отличие от Данте, у Стифата
земной рай - «большая равнина практической философии», т. е. место
монашеского делания, так что человек (подвижник) проходит его при
жизни.
189

Ольга Седакова . Переводы
следний раз за время своего загробного странствия Данте
теряет сознание.
Здесь над ним совершается своего рода новое крещение
(погружение в Лету) и причащение (сладчайшей водой Ев-
нои). После этого ему открывается путь в небеса, с кото¬
рым граничит вершина Чистилища; о новом рае души Чи¬
стилища говорят как о «лоне Марии», «монастыре, где
игумен Христос», а также как о «вышнем Олимпе» К Зем¬
ной рай относится к небесному, как жизнь среди дикой
природы - к гражданству в городе-государстве:
Qui sarai tu росо tempo silvano;
E sarai meco senza fine cive
Di quella Roma onde Cristo e romano -
Здесь ты краткое время побудешь жителем лесов И со мной
вечно будешь гражданином Того Рима, где Христос - римля¬
нин (Purg. XXXII, 100-102).
Это обещает Данте Беатриче, которая является ему в
земном раю на колеснице, «как адмирал», и довершает
свою спасительную миссию (история, зеркальная тому, что
произошло с Адамом и Евой, которую Данте на лугу Эдема
вспоминает с особой обидой: если бы не она, он раньше
узнал бы это невыразимое блаженство и дольше его вку¬
шал; Ева вовлекла Адама в преступление, чреватое смер¬
тью; Беатриче возвращает Данте к праведности, то есть к
новой жизни; Ева создана из тела Адама; Беатриче в каком-
1	В том же духе в «Пире» он именуется «небесными Афинами»: «...quelle
Atene celestiali, dove gli Stoici e Peripatetici e Epicurii, per la luce de la veri-
tade etterna, in uno volere concordevolemente concorrono» - эти небесные
Афины, где стоики и перипатетики и эпикурейцы под действием света
вечной истины в одной воле согласно сходятся (Conv. III, 14,15).
190

Данте и после него
то смысле воссоздает Данте, спасая его почти погибшую
душу).
В земном раю перед Данте проходит мистическая про¬
цессия, в апокалиптических образах открывающая ему бу¬
дущее Церкви и всего мира (скорое явление некоего спа¬
сителя, мужа рока, чье число 515). Все участники мистиче¬
ской процессии, проходящей перед изумленным Данте и
символизирующей Св. Писание и Церковь, в какой-то
момент шепчут: «Адам!» - Io senti mormorare a tutti
«Adamo» (Purg. XXXII, 37). Теперь мы понимаем, кого
нет в земном раю - и на чьи поиски отправляется все это
воинство спасения.
То, что именно земной рай у Данте - место откровения
будущей истории человечества, вполне обоснованно: здесь,
в Адаме, был ее исток. Также и то, что в земном природном
раю душа задерживается лишь на «краткое время», отве¬
чает первоначальному библейскому повествованию. Зем¬
ной рай навсегда остается местом, где больше нет Адама.
Душа человека надолго в нем не задерживается.
Данте принимает во внимание и другую, языческую
версию «первого гнезда» еще невинного человечества,
«Сатурнов век» на острове Крите. Удивительным об¬
разом эта «другая история», известная ему в изложении
Вергилия, сплетается у него с библейской. История вер-
гилиева «земного рая» и классической смены «веков»,
золотого, серебряного, бронзового, железного, рассказана
в Четырнадцатой песне «Ада» - в качестве объяснения
происхождения адских рек (Inf. XIV, 94-138). Весь этот
ход деградирующих веков воплощает в себе некий старец-
истукан, скрытый в пещере горы и обращенный лицом к
Риму - центру человечества. У него голова из чистого зо¬
лота, плечи и грудь - серебряные, чрево бронзовое и но¬
191

Ольга Седакова • Переводы
ги железные, однако правая ступня - глиняная. Все части
этого истукана (собирательный образ человеческой исто¬
рии, соединяющий в себе языческий миф и библейское
видение пророка Даниила, - Дан. 2, 29-35), кроме его
золотой головы, повреждены и из ран (трещин) текут сле¬
зы, образующие четыре реки классического Аида: Ахерон,
Стикс, Флегетон и Лету. Так история падшего человече¬
ства питает ад.
С тремя первыми из названных рек и с болотом Коцита
Данте встречается в Аду - но Лета удивительным образом
протекает на вершине Чистилища, в земном раю! Из реки
забвения она становится рекой полного отпущения грехов.
Всякая попытка пространственно соотнести расположе¬
ние Крита, адского подземелья и горы Чистилища обрече¬
на на провал. Кроме греческой Леты, в земном раю Данте
протекает Евноя, река благой памяти (видимо, изобрете¬
ние самого Данте). Лета и Евноя вытекают из одного ис¬
точника, как библейские Тигр и Ефрат: но источник этих
рек - не природный, как объясняет Мательда, он не под¬
чиняется физическим законам земной действительности и
не зависит от круговращения воды в природе; он пополня¬
ется из «воли Божией».
Среди разнообразнейших вариаций на тему земного рая
дантовское решение совершенно уникально. Повторим
вкратце: земной рай Божественной Комедии располагает¬
ся на вершине «святой горы» Чистилища, то есть на зем¬
ле, в ее необитаемой части, но что существеннее всего, в
пространстве, которого можно достичь, во-первых, только
по смерти; во-вторых, только «спасенным душам», кото¬
рых от устья Тибра доставляет на чудесном челне Ангел-
перевозчик; и в-третьих, только после полного цикла очи¬
щения.
192

Данте и после него
Где физически располагается на земле эта святая гора,
окруженная водами, «первое гнездо» человечества - не
так существенно. Астрономические приметы, которые со¬
общает Данте, позволяют разные прочтения. Вход на гору
и ее привратник Катон освещены «четырьмя святыми
звездами» (quattro lucisanti), созерцания которых лишено
вдовое северное (settentrionale - то есть обитающее под се¬
мью звездами - Septem Triones - Большой Медведицы)
человечество. Когда это созвездие заходит, на небе Чисти¬
лища появляются три новые звезды, символизирующие
три богословских добродетели (Purg. VIII, 89). То, что пер¬
вые четыре звезды означают четыре классические доброде¬
тели, которых, по пессимистическому взгляду Данте, со¬
временное человечество полностью лишено, не мешает
видеть в них также созвездие Южного Креста и, таким об¬
разом, располагать Чистилище и его вершину, земной рай,
в южном полушарии. Другие приметы, заботливо сооб¬
щенные Данте: когда у входа в земной рай 6 вечера, в Ие¬
русалиме 6 утра, полдень у истоков Ганга и полночь в Ис¬
пании. Исследователи, исходя из этих и других примет,
по-разному определяют географическое положение зем¬
ного рая Данте: в нем видят точный антипод Иерусалима,
лежащий на долготе 180° и широте 32о1; его помещают в
тропике Козерога2 или мыслят как антипод Синая3. Инте¬
рес к точному определению географии земного рая кажет¬
ся нам не слишком существенным: где бы он ни помещал¬
ся, он целиком принадлежит другому, духовному миру.
Утверждение А.Скафи о том, что дантовский земной рай
1	Магу A. Orr Dante and Early Astronomers. London - Edinburgh, Gall and
Inglis, 1913.
2	Edoardo Coli. IIparadiso terrestre dantesco. Florence: Carnesecchi, 1897.
3	Pecorato Paolo.Le stelle di Dante. Rome: Bulzoni, 1987.
193

Ольга Седакова • Переводы
представляет собой переходную зону между миром теле¬
сным и бессмертной вечностью1, представляется совер¬
шенно необоснованным. С «миром телесным» Данте
прощается, как только входит во врата Ада. Да, земной рай
по-прежнему расположен «на земле», на лучшей части
земли (как со времен Аристотеля привыкли думать о юж¬
ном полушарии) - но ведь и дантовский Ад лежит в «фи¬
зическом» подземелье, и круги небесного Рая совпадают с
астрономическими орбитами. Располагаясь на земле, зем¬
ной рай остается недоступным живым так же, как глубины
Ада. Иначе как пройдя через все Чистилище и перейдя
ограду пламени, его не достичь. «Огненное оружие» по-
прежнему стережет его. Души святых, идущие сразу же в
небесный Рай, этого очистительного пламени, видимо,
проходить не должны. Не нуждаются они и в водах Леты и
Евнои.
« Промежуточным » земной рай является в другом смыс¬
ле. Поэтому важно понять его как часть дантова Чистили¬
ща: пространства, в котором действуют особые, отличные
от земных физические законы - но при этом движется
время и день чередуется с ночью. С каждым наступлением
темноты возможность подниматься прекращается до рас¬
света: таков «закон горы», la religionedella montagna.
Вопреки распространенному недоразумению, Чистилище
не представляет собой «средней зоны» между адским
осуждением и блаженством рая. Дантовское загробье не
троично (на этом построены культурно-типологические
обобщения, противопоставляющие русскую культуру с ее
1 « For Dante, the earthly paradise was an intermediate region that lay between
the corporeal world and immortal eternity». Alesssandro Scafi. Mapping the
Paradise... P. 182.
194

Данте и после него
принципом «или-или» западной, включающей в себя
«среднюю зону»), в существенном смысле оно делится на
две части: гибель - и спасение, или смерть - и жизнь. Чи¬
стилище - это со всей определенностью область спасения
и жизни. В предварительном определении это царство вы¬
глядит так:
Е vederai color che son contenti
Nel foco perche spreran di venire
Quando che sia, alle beate genti -
И тех ты увидишь, кто счастлив (доволен, умиротворен) В
пламени, потому что надеется прийти Рано или поздно к
блаженному роду (Inf. 1,118-120). Но и в своем нынешнем
состоянии души Чистилища - спасенные «святые души»,
как к ним обращается ангел, «блаженные», как их привет¬
ствует Данте.
Известное сопоставление «временного неба» Чистили¬
ща с «мытарствами души» в православной традиции (в
течение первых 40 дней по смерти) неправомерно: «мы¬
тарства» мыслятся как время испытания души и определе¬
ния ее посмертного места. Души католического Чистили¬
ща не испытываются: они уже прошли испытание. Ближе к
смыслу Чистилища подводит практика церковного покая¬
ния, особенно в западном варианте, когда кающемуся в на¬
чале Великого поста священник (а в дантовском Чистили¬
ще ангел) изображает на лбу семь Р (peccatum, т. е. семь
смертных грехов), которые тот должен стереть в ходе по¬
каяния. Кроме общепринятой практики поста западное
Средневековье знало многочисленные религиозные дви¬
жения «кающихся», penitenti (флагелланты и другие),
участники которых совместно и добровольно предавали
себя разнообразным мукам ради покаяния. Эти движения
195

Ольга Седакова • Переводы
также помогают понять «счастливые муки», «радость
страдания» Чистилища1.
В отличие от земных кающихся, души Чистилища уже не
могут совершить новых грехов (потому молитва «Отче
наш», как рассказывает Данте, читается ими без последне¬
го прошения: искушение для этих душ больше невозмож¬
но и от лукавого они навеки избавлены). Вход в Чистили¬
ще равнозначен допуску в Рай: вопрос только в сроках очи¬
щения. Они могут быть сокращены по молитвам живых и в
какой-то - хотя им неизвестной - мере зависят от самих
душ, от состояния и к желания (disio, talento).
Говорить о «блаженстве» душ Чистилища, читая дан-
товские описания их мучений, не уступающих, вообще го¬
воря, адским пыткам, кажется абсурдным. Но такой взгляд
видит «факт», а не «форму факта», как мы уже говорили.
Форма же факта состоит в том, что души Чистилища счаст¬
ливы в своих мучениях, поскольку это выбор их воли, их
желания. Они мучатся по собственной воле, по любви к
справедливости - и потому счастливы в муке.
Как может желание желать боли, как может душа хотеть а
ber lo dolce assenzo de’martiri, - пить сладкую горечь мук
(Purg.XXII,86)? Так же, как прежде оно желало греха, от¬
вечает Данте (точнее: это Стаций, сразу же после освобож¬
дения от своего желания муки, объясняет Данте). С той же
силой, что прежде - грешить, теперь оно желает распла¬
1 Вот ответ православного богослова на представление о Чистилище и его
«добровольных муках», совершенно иначе представляющий «подго¬
товительную обработку» души. Патриарх Афинагор: «Чистилище для
меня не имеет смысла. Что оно может означать? Бог не уготовал ничего
похожего. Он принимает души в лоно Своей любви, утирает слезы, исце¬
ляет язвы. Лаской Своей Он готовит их к воскресению, к тому решающе¬
му мгновению, когда они погрузятся в свет» // Оливье Клеман. Беседы с
Патриархом Афинагором. Брюссель, 1993. С. 231.
196

Данте и после него
титься за грех1 и отсутствие наказания воспримет как на¬
рушение справедливости. Однако это столь сильное и ис¬
креннее желание, эта своя воля не есть еще свободная воля.
Свободная («абсолютная» в терминологии Фомы Аквин¬
ского, которому следует Данте) воля человека не может же¬
лать муки: ибо она есть вложенная в человеческую природу
божественная воля блага, любовь к себе (в истинном, не
«эгоистическом» понимании). В душах Чистилища она
до времени спит. Ее пробуждение в какой-то из них есть
«единственное доказательство достигнутой чистоты»:
Della mondizia sol voler fa prova,
Che, tutto libero a mutar convento,
L’alma sorprende, e di voler le giova -
Единственное доказательство очищения - воляу когда онау
совершенно свободная для перемены окружения, потрясает
душу у и душе отрадно хотеть (Purg. XXI, 61 -63).
Пробуждение «свободной воли к лучшему месту» про¬
исходит мгновенно и совершенно неожиданно для души,
как своего рода устрашающая катастрофа. Когда одна из
душ таким образом освобождается, это событие сотрясает
всю гору, как сильнейший подземный взрыв. Данте пред¬
полагает, что не сильнее этого был взрыв, который со дна
1	В другом месте эта воля к расплате за грех уподобляется жертвенной воле
Христа:
Io	dico репа, е dovria dir sollazzo,
Che quella voglia alii alberi ci mena,
Che meno Cristo lieto a dire «Eli»,
Quando ne libero con la sua vena -
Я говорю: мука, а должно бы сказать: утешение. Ибо к деревьям (орудиям
пытки) нас ведет та же воля, которая вела Христа радостно воскликнуть
«Эли!», Когда Он освобождал нас своей кровью (Purg. XXIII, 72-75) - так
толкует собственное состояние Донато Форезе, отбывающий очищение
с чревоугодниками.
197

Ольга Седакова • Переводы
морского поднял остров Делос перед тем, как Латона ро¬
дила на нем божественную двойню, «два ока неба», Солн¬
це и Луну, Аполлона и Диану (Purg. XX, 130-132). Данте
едва не лишается чувств, и все ее души издают вопль: « Сла¬
ва в вышних Богу!» (Purg. XX, 127-151). Это и есть конец
и цель Чистилища.
Тема желания и воли - основная тема «Чистилища»1. В
« Аду » речь шла об уме, о свете ума: погибшие души утра¬
тили благо разума, il ben deWinteletto, и вместе с ним - на¬
дежду. Души Чистилища благо разума сохранили и вместе
с разумом - надежду. В Чистилище, в отличие от темного
Ада, где цвета не различаются, есть свет, подобный земно¬
му: день чередуется с ночью; это еще не мистический свет
небесного рая. То, что души Чистилища обладают надеж¬
дой, отмечено уже в начальном упоминании о них - в то
время, как первое качество Ада - абсолютная безнадеж¬
ность:
Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate -
Оставьте всякую надежду, входящие. (Inf. Ill, 9) Надпись у
входа во второе царство могла бы гласить: «Входите с на¬
деждой». Надежда как богословская добродетель есть,
собственно говоря, порождение мудрости, Софии, и ее
особая форма2.
Итак, надеждой и разумом души Чистилища обладают.
Чего им недостает? В них скована или спит свободная воля,
та, что по своей природе хочет блаженства и испытывает
1	Ср. в «Пире» 1,2: Итак, за неспособность или неумение вести себя хоро¬
шо человека часто нельзя винить, но за нежелание - всегда; ибо по наше¬
му желанию и нежеланию определяется наше добро или зло (т. е. по тому,
чего мы хотим и не хотим, определяется, хороши мы или дурны).
2	См. об этом: О.Седакова. Данте: мудрость надежды // Континент № 134,
2007.
198

Данте и после него
блаженство, желая его, та, над которой не властно никакое
внешнее насилие и которую нельзя отклонить от движения
к благу, как нельзя пригнуть пламя (оно выпрямляется, ед¬
ва перестанет дуть ветер). Обсуждение этой таинственной
воли продолжается на небе Луны (Par. IV, 26-79) в связи с
теми, кто «по внешнему принуждению» оставил монаше¬
ские обеты. Данте, как и Фома, радикален в своем сужде¬
нии: вполне свободную волю человека ничто изменить не
может1.
Для русского читателя здесь, вероятно, необходим ком¬
ментарий. В современном русском употреблении в слове
воля (в отличие от его итальянского, латинского, фран¬
цузского, немецкого, английского и других соответствий)
почти стерто значение «желания», тем более «удоволь¬
ствия». Русская воля означает что-то вроде «силы или
способности достичь намеченного» или же «силы само-
принуждения»; желанно ли это намеченное, тобой ли оно
избрано, не существенно. Отголосок «желания» в этом
корне мы слышим в редких словах, таких как изволить.
Русская воля - вещь как бы не совсем «своя» и не слишком
«добрая», недаром ее часто сопровождает эпитет желез¬
ная, стальная (к сильному желанию такой эпитет никак не
применим, здесь уместнее метафоры пламени). «Волевой
человек» - отнюдь не человек сильных желаний: скорее,
это тот, кто умеет справляться со своими естественными
желаниями. Больше всего это похоже на то, что М. Хайдег¬
1 Здесь мы видим определенную перекличку с восточной святоотеческой
мыслью о существе грехопадения (у Иоанна Дамаскина, Максима Ис¬
поведника): «Грехопадение извратило и исказило в первую очередь
gnome - не просто свободную волю человека, присущую его естеству, или,
вернее, «логосу природы», но волю, соответствующую ипостасному бы¬
тию человека» // Свящ. Николай Ким. Указ. соч. С. 51.
199

Ольга Седакова • Переводы
гер описывает как «волю к воле». В русском добровольный,
которым мы переводим voluntarius («sic poena Purgatorii
est voluntaria» - «таким образом муки Чистилища добро¬
вольны»)1, слышится какое-то внутреннее противоречие.
О «добровольном» говорят обычно, когда человек реша¬
ется - не по внешнему, а по собственному принуждению -
сделать что-то такое, чего просто хотеть он не может,
поскольку оно тяжелое, страшное и т. п. Но имея в виду
дантовский контекст, привычные русские ассоциации во-
ли и добровольного нужно забыть. Здесь воля синонимична
желанию иудовольствию (piacere), любви или инстинкту.
Она влечет все сотворенное «по океану бытия» к «своему
месту»: огонь - вверх, воду - вниз. Только человек распо¬
лагает возможностью поддаться другому, не «абсолютно¬
му» желанию - что он и делает, уклоняясь в тот или иной
грех. Но в том случае, когда его «абсолютное» желание
освобождено и действует, оно влечет и его к своему для него
месту - то есть к раю. Поскольку
La sete natural che mai non sazia
Se non con l’acqua onde la femminetta
Sammaritana dimando la grazia -
Эта природная жажда (человека) не утоляется Ничем дру¬
гим кроме как той водой, о которой убогая бабенка Самари¬
тянская просила как о милости (Purg. XXI, 1-3).
Это, по Данте, сотворенная вместе с человеком и ему на¬
веки соприродная жажда знания Бога и последних истин.
Преодолевая смертельный страх (последний довод, к ко¬
торому прибегает Вергилий, ободряя совсем готового
сдаться Данте:
1 Summa Theologiae III, Suppl. App. II, 2.
• 200 •

Данте и после него
Or vedi, figlio:
Тга Beatrice ё te е questo muro -
Смотри же, сын: Между Беатриче и тобой эта стена
(Purg. XXVII, 36).
Данте проходит сквозь огненную стену, в сравнении с
которой кипящее стекло показалось бы прохладой: она от¬
деляет склон Чистилища от его вершины, от того места, где
жажда божественного знания начнет утоляться.
4.	ЛЕС, РЕКИ И МАТЕЛЬДА
Пространство Данте, как известно, дискретно, оно состо¬
ит из разграниченных пластов, ступеней, уровней. Между
ними нет плавных переходов, как нет и быть не может плав¬
ного перехода от одного слова к другому, как не существует
«уже не этого», но «еще не того» слова. Так видит вещи
словесный ум. Это мир не постепенного эволюционного
развития и гибких переходов, а катастрофических сдвигов,
прыжков со ступени на ступень, с уровня на уровень. И хо¬
тя, как мы говорили, земной рай составляет часть горы Чи¬
стилища, но это особая, отделенная часть: ее венец. Всту¬
плению в него предшествует своего рода обряд «восста¬
новления человеческого достоинства». Вергилий венчает
Данте епископской митрой и царской короной: теперь он
сам себе царь и священник:
Per ch’io te sovra te corono e mitrio (Purg. XXVII, 142) -
что, видимо, означает восстановление первоначального за¬
мысла об Адаме - ср. «царское священие» христиан. От¬
ныне он не нуждается в другом проводнике, чем его соб¬
ственное желание {piacere). Это желание (возрожденная
свободная воля) уже не может ошибаться; оно не заведет
201

Ольга Седакова • Переводы
его ни на кривой путь, ни на скользкий. Его жажду утолит
«то сладостное яблоко, которого забота смертных ищет на
многих ветках» (Purg. XXVII, 115-142).
Перед вступлением в земной рай Данте снится Лия, со¬
бирающая цветы и плетущая венки и гирлянды. Это виде¬
ние подсказывает нам, чего ждать в земном рае: это место
для жизни деятельной, vita activa. Но сам образ Лии, ее цве¬
ты, венки, украшение себя цветами, позволяют догадаться,
что эта «жизнь деятельная» очень далека от расхожих
представлений о ней (и не менее - от представлений само¬
го Данте «Пира» и «Монархии», о чем мы еще скажем).
В утреннем пейзаже своего земного рая (едва ли не един¬
ственной картине природы во всем корпусе его сочине¬
ний) Данте избегает красот, обычно испещряющих рай¬
ские картины. Прежде всего, это лес, а не сад. Густой и
очень тенистый лес. Атмосфера древнего леса, antica selva,
напоминающего о диком лесе, selva selvaggia, начала поэмы,
сдержанна и таинственна; в ней присутствует какая-то не¬
ясная печаль и почти тревога. Сходство между двумя чаща¬
ми усилено тем, что и здесь Данте не может вспомнить, как
он вошел в этот лес, и не понимает, куда зашел. Он идет,
как во сне. Его, как сомнамбулу, куда-то «несут его медлен¬
ные шаги» (Purg. XXVIII, 22-24). Шаг самого повествова¬
ния тоже непривычно медлителен для центростремитель¬
ного ритма поэмы. Светлый полумрак этого земного рая
напоминает Элизий, языческий рай, где по смерти пребы¬
вают высокие души: античные отзвуки (цитаты и реминис¬
ценции из вергилиевых «Эклог» и «Георгик», овидие-
вых «Метаморфоз») усиливают это впечатление: Данте
узнает в том, что видит, нечто давно знакомое и памятное.
Наконец, воды ручья в три шага шириной преграждают
путь Данте. Они невероятно прозрачны и при этом совер¬
202

Данте и после него
шенно темны. Данте еще не знает, что этот ручей - Лета. На
другом берегу вдали он видит одинокую женскую фигуру.
Данте негодует на ручей за то, что тот не расступится перед
ним, как Красное море перед Моисеем. А как легко (может
вспомнить читатель), «как по твердой земле» перешли
они с Вергилием и Гомером похожий ручей в Лимбе, отде¬
ляющий семивратную Башню мудрецов! (Inf. IV, 96-109).
Вся красота этого места, земного рая, собрана в образе
юной женщины, которая на другом берегу Леты, не подни¬
мая глаз, собирает желтые и алые цветы и поет; слов ее пес¬
ни Данте не может разобрать из-за удаленности. Эту лег¬
кую фигуру, движущуюся по лугам в фигурах танца и напо¬
минающую ему то античных нимф, то Венеру в тот момент,
когда ее ранит стрела Эрота, то Персефону перед тем, как
«мать утратит ее, а она - весну» (все эти воспоминания из
Вергилия и Овидия), а читателю - фигуру Весны с помпей¬
ских фресок и юных женщин из старинной провансаль¬
ской и итальянской лирики, постоянно сопровождает эпи¬
тет: «одинокая», «одна-одинешенька», sola soletta. По
всей видимости, она единственная насельница земного рая
и его жрица. Совсем одиноким видится и сам Данте в этом
эпизоде: где его спутники, Стаций и Вергилий? О них ни
слова. Данте, приняв из рук Вергилия власть над собой,
сразу же воспользовался ею и оказался совсем один. Он на¬
блюдает такую же одинокую Мательду (пока безымянную)
и вступает с ней в разговор через Лету.
Разговор этот происходит очаровательным образом: со¬
беседники идут по двум берегам реки против ее течения,
причем Данте приноравливается к танцевальным крохот¬
ным шагам Мательды.
Мательдатем временем объясняет «новому» (новичку,
неопытному в здешних местах) Данте «неземное» устрой¬
203

Ольга Седакова • Переводы
ство земного рая (особенности кругового движения возду¬
ха и проистекания вод из одного источника, который берет
силу непосредственно в Божией воле (124-125), способ¬
ность этой земли производить растения без семени и др.) и
природу двух райских рек: Леты (дающей полное забвение
грехов) и Евнои (возрождающей благую память), напоми¬
нающих действие «мертвой» и «живой» воды в волшеб¬
ных сказках. Впоследствии Мательда, как жрица земного
рая, совершает над Данте обряды, подобные крещению и
причастию: после его исповеди перед Беатриче - драмати¬
ческой вершины всей «Комедии» - она погружает его с
головой в Лету. Далее, после таинственной процессии, по¬
казывающей Данте грядущее падение и возрождение
Церкви, Мательда велит ему испить из Евнои. Испив,
Данте меняется:
Io ritornai dalla santissima onda
Rifatto si come piante novelle
Rinovellate di novella fronda -
Я вернулся от этой пресвятой воды, Пересозданный так,
как новые (молодые) растенья, Обновленные (оживленные)
новой листвой (Purg. XXXIII, 142-144).
Трижды в трех строках повторяется корень novell-, нов-:
Данте вернулся к началу собственной жизни1, к Новой
Жизни, к Incipit vita nova. Он вернулся к себе. К себе верну¬
лась природа (ландшафт, земля, воды, растения). Земной
рай - пространство изначального благородства (любимое
слово Данте и любимая тема его размышлений) человече¬
ской и космической природы.
1 Ср. в гневной инвективе Беатриче Данте:
Questi fu tal nella sua vita nova... -
Каким он был в своей новой (молодой)жизни... (Purg. XXX, 115).
204

Данте и после него
Общее толкование земного рая «Комедии» связано с
пониманием этой таинственной Мательды, имя которой
пытались расшифровать разными способами, но удовле¬
творительного толкования так и не было найдено. Можно
попытаться понять Мательду, исходя из той роли, которую
она здесь исполняет.
Мательду, с пением собирающую цветы, предвещает
Лия, традиционный символ vita activa. Лия своими рука¬
ми сплетает себе украшения в то время, как, по ее словам,
Рахиль, vita contemplativa (ее Данте увидит в конце « Рая »,
в Небесной Розе), только неотрывно смотрит на себя в
зеркало1. Мательда, послушная Беатриче, в своей роли
проводницы и наставницы Данте в земном раю сменяет
Вергилия; в небесах ее, в свою очередь, сменит Беатриче.
Мательда, тем самым, составляет посредующее звено меж¬
ду естественным Разумом (Вергилий) и мистической, бо¬
гословской Мудростью (Беатриче). Кроме того, Мательда
совпадает с «исправленным, исцеленным и выпрямлен¬
ным » желанием самого Данте, которому препоручает свое¬
го ученика Вергилий (см. выше). Желанье же человека, по
Данте, его жажда, голод, как мы уже не раз говорили, - это
блаженство, то есть божественное познание, мудрость, воз¬
вращение к собственному началу.
Мательда сообщает Данте эту мудрость путем истол¬
кований: она толкует природу рая через стих псалма (Пс.
91,5). Через райский ландшафт она истолковывает сам
этот псалом как пророчество о рае - залоге вечного мира.
Она изъясняет Данте символы мистической процессии.
Итак, Мательда - истолковательница знаков. Как полага¬
1	Как в «Пире» Данте описывает занятия Мудрости: «Она созерцает са¬
мо свое созерцание и его красоту» (Conv. IV, 2,18).
205

Ольга Седакова • Переводы
ет авторитетный комментатор «Комедии» Д.Матталиа,
Мательда - «герменевтическая и, шире, экзегетическая
Мудрость, (естественный) Разум, богословски укрощен¬
ный и индоктринированный для естественно-научного
толкования Св. Писания и мистериального или алле¬
горического толкования «басен» языческих поэтов и
писателей»1. Так, увиденный через Мательду, земной
рай оказывается местом деятельности понимания, пони¬
мания через истолкование знакомых вещей как знаков,
блаженной герменевтики, которая и составляет, как ста¬
новится ясно, замысел «жизни деятельной» невинного
человека: то «возделывание сада», которое ему было
поручено в Книге Бытия. Дантовское понимание Эдема
и первоначального назначения человека тем самым пере¬
кликается с бл. Августином2 и, возможно, с Филоном
Александрийским3.
Кажется, не будет натяжкой связать транзитную, крат¬
ковременную природу земного рая с этим его « толкующим
знаки» назначением: ведь истолкованный знак быстро ис¬
чезает в том, что он значит. В небесном же, непреходящем
раю душа встречается с миром самих значений, с «веща¬
ми», а не «знаками» вещей в августиновском смысле.
1	Dante Alighieri. La Divina Commedia, II, p. 514.
2	См. Т.Ю.Бородай. Августин о земном рае: символ и культура (в печа¬
ти).
3	Alesssandro Scafi. Mapping the Paradise... P. 37. А.Скаффи сообщает о том,
что еврейское pardes - рай, сад, использовалось в талмудической практи¬
ке как акроним четырех видов истолкования Св. Писания (Op. cit. Р. 41).
Эта герменевтическая техника была, как известно, воспринята христиан¬
ской экзегетикой и применена Данте к собственным стихам в «Пире»
(Convivio, 11,1) - впервые для толкования светской поэзии!
206

Данте и после него
5.	КРАТКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ К ТРАКТАТАМ
Тот земной рай, который мы видим в Божественной Ко¬
медии, не только не совпадает со своим образом в теоре¬
тической прозе Данте, но представляет его полное опро¬
вержение. В «Пире» и «Монархии» Данте, забыв о
Беатриче с Дамой Утешения, или Философией, совсем
иначе размышляет о смысле и достижимости земного рая.
Земной рай, как и в «Комедии», связан у него с жизнью
деятельной, а жизнь деятельная - с мудростью и познани¬
ем и возвращением человека к собственному началу. Одна¬
ко все эти концепты предстают совсем иначе. Земной рай
должен быть достигнут на земле: иначе земная жизнь сама
по себе не имеет смысла и сводится к ожиданию «Лучшего
мира». Область высшего осуществления практической му¬
дрости - политика. Установление справедливого устрой¬
ства на земле, универсальная империя с одним центром
власти, неким нравственно безупречным мудрым Монар¬
хом, причем автономным, подчиненным непосредствен¬
но Богу, а не его викарию, Римскому Понтифику - вот
гарантия вечного мира на земле, которого Данте жаждет с
необычайной страстью. Дева Справедливость из «Четвер¬
той эклоги» Вергилия возвращается на землю, наступает
золотой Сатурнов век, век Астреи. Монарх руководится
философской, а не богословской истиной; он осуществля¬
ет классические кардинальные, а не теологические добро¬
детели. Таинственные добродетели, богословская истина
остаются в ведении Церкви.
Исходя из двух природ человека, тленной и нетленной,
Данте полагает, что каждая из этих природ должна достиг¬
нуть своего блаженства. «Природа человеческая должна
иметь не одно блаженство, а два: блаженство жизни граж¬
207

Ольга Седакова • Переводы
данской и блаженство жизни созерцательной» (Conv.II, 4,
10). Жизнь гражданская и жизнь деятельная полностью
уравнены: «блаженство жизни деятельной, то есть граж¬
данской» (ibid.). Смертная часть может достичь своего
блаженства только на земле. «К первой цели (земному бла¬
женству) мы приходим благодаря философскому научению
(per phylosophica documenta venimus); следуя к ней, мы
действуем согласно добродетелям моральным и интеллек¬
туальным; ко второй же (блаженству вечному) благодаря
научению духовному, превосходящему человеческий раз¬
ум, действуя при это согласно добродетелям теологиче¬
ским, то есть вере, надежде и любви. Эти цели и соответ¬
ствующие им средства укажет нам, для первого - человече¬
ский разум, для второго же - Дух Святой...» (Monarchia,
4,3,1s)1.
Речь здесь заходит, вообще говоря, уже не о «разделении
властей» (которое действительно гораздо легче обосно¬
вать Новым Заветом, чем противоположную концепцию),
а о разделении человеческой жизни на собственно духов¬
ную и историческую. Дело не в том, что светская, государ¬
ственная власть автономна - но в том, какие надежды с ней
связываются: именно она должна привести человечество в
состояние земного рая. «Католической утопией» назвал
этот дантовский проект один из его исследователей. Мы
видим здесь, вообще говоря, полное отчуждение земной
жизни и ее цели, или блаженства, от действия Духа Свя¬
того. Земной рай достигается автономным человеческим
разумом в его высшей форме - классической философии.
Заблуждение невероятное для того доктринального поэта,
1 « Монархия » цитируется по изданию: Dante Alighieri. Monarchia. Biblio-
teca Universale Rizzoli. Milano, 1988.
• 208 •

Данте и после него
каким мы представили Данте в начале! Можно предста¬
вить, какой силы политическая страсть могла привести его
к такому забвению многих кардинальных для христиан¬
ского учения положений. Данте видит, по существу, одно:
актуальную политическую опасность иерократии для об¬
щества, власть и имущество которого узурпирует Церковь,
и для самой Церкви, которой грозит кораблекрушение (О
navicella mia, сот mal se’carca! - О кораблик мой, как же ты
плохо нагружен! - восклицает ап. Петр, Purg. XXXII, 129).
Из этого политического отчаяния и создается немысли¬
мый проект двух раев, природного и сверхъестественного.
Извинением Данте может служить то, что поставленные
им кардинальные вопросы: о самостоятельном смысле
общественной земной жизни (которая для него, как для
аристотелианца, остается важнее, чем жизнь личная) и, со¬
ответственно, ее истории - и о том, на какие, если не ре¬
лигиозные, основания может опираться справедливость
секулярного государства, - остаются открытыми.
Данте пытается установить хотя бы внешнюю связь меж¬
ду автономным Монархом и Понтификом: Монарх платит
Папе дань почтения, как первенец сын отцу. Такой же на¬
тянутой связью соединяет Данте и два блаженства, земное
и неземное: земной рай (понятый как оптимальное устрой¬
ство политической жизни, позволяющее человечеству
жить в вечном мире, а человеку осуществлять свое высшее
дарование - разум) - необходимая ступень для дальнейше¬
го восхождения в рай духовный, подобно тому, как дея¬
тельная жизнь предшествует созерцательной.
Образ Улисса, с которого мы начали, неслучайно зани¬
мает такое место в «Комедии». Мы назвали его тенью
Данте. В какую-то эпоху дантовской жизни, философскую
и героическую, ту, что Беатриче определила как его измену
209

Ольга Седакова • Переводы
и падение, Улисс был образным двойником Данте. Он то¬
же «сделал из весел крылья», предполагая спасительную
силу в философской мысли. И он, как Улисс, плыл в пра¬
вильном направлении. И едва не погиб, как Улисс.
И после того, как Лета смыла в памяти Данте факты
этой измены, он несет в себе действие формы этих фактов,
их причины: «его воли, которая устремлена к другому»:
другому, чем Беатриче1.
Убийственно звучит фраза, которой Беатриче встречает
Данте:
Come degnasti d’accedere al monte?
Non sapei tu che qui e l’uom felice? -
Как же ты удостоился подняться на эту гору? И ты не знал,
что здесь человек счастлив? (Purg. XXX, 74-75)
То есть: ты не заметил, что не своей силой ты одолел эту
гору? Ты не знал о том, что здесь - в ином мире, после очи¬
щения - человек в самом деле счастлив?
Безлюдность земного рая «Комедии», одиночество, кото¬
рым он наполнен (особенно бьющее в глаза после много¬
людства кругов Ада и ярусов горы Чистилища), тоже мож¬
но считать своего рода ответом гражданской, политической
идее земного рая в трактатах.
6.	КОРРОЛАРИЙ: О ПРИРОДЕ ПОЭЗИИ
Итак, земной рай «Комедии» - во многом плод покаяния
Данте за свое увлечение улиссовым раем. Звезды карди¬
1	Так Беатриче объясняет, почему Данте не в силах понять то, что она гово¬
рит: colpa nella tua voglja altrove attenta - Виной твоя воля,устремленная к
другому (Purg. XXXIII, 99). Воля Данте, после того как она была увлечена
той « школой », которая не может привести к блаженству, ищет понимать
слова Беатриче уже привычным ей естественным, разумным образом.
210

Данте и после него
нальных добродетелей зашли еще в самом начале подъема
на святую гору. Дальнейшее восхождение освещают три
другие звезды.
Однако Мательда сообщает Данте еще нечто сверх отве¬
тов на его вопросы об устройстве этого места. Ее объясне¬
ние земного рая заканчивается неожиданным подарком.
Она называет это свое сообщение «королларием», допол¬
нительным заключением геометрического доказательства,
венком, который дается даром, сверх всего:
Quelli ch’anticamente poetaro
L’eta dell’oro e suo stato felice,
Forse in Parnasso esto loco sognaro.
Qui fu innocente l’umana radice;
Qui primavera sempre ed ogni frutto;
Nettare e questo di che ciascun dice -
Те, кто в древности слагали стихи О золотом веке и его
счастливом состоянии, Вероятно, на Парнасе (или: в образе
Парнаса) видели сон об этом месте. Здесь был невинен чело -
веческий корень; Здесь всегда весна и всякий плод; А это не-
ктар, о котором все говорят. (Purg. XXVIII, 137-144).
«Это» говорится о воде Евнои, вкусе, который, как мы
помним,
a tutti altri sapori esto e di sopra -
превосходит все остальные вкусы мира (Purg. XXVIII, 133).
Итак, Данте будет причащен поэтическим нектаром бес¬
смертия, о реках которого писал Овидий: flumina nectaris
(Metam.I, 111).
После этого рассказа Мательды, Данте впервые вспоми¬
нает о своих спутниках, «моих поэтах», и поворачивается
к ним, чтобы поделиться удивительной новостью - и ви¬
211

Ольга Седакова • Переводы
дит, что они «с улыбкой слушали последнее сообщение»:
они все уже узнали, им и так это понятно!
В этом королларии о поэтах, несомненно, можно увидеть
то «мистериальное или аллегорическое истолкование»
языческих «басен», о котором говорит Д. Маталлиа. Но в
нем есть и нечто большее: утверждение пророческой при¬
роды поэтического вдохновения, прикровенной (в том
числе и для самого поэта - sognaro, видели сон!) истины по¬
этического смысла: в дальнейшем куда более плоско, на¬
стаивая на аллегорическом чтении, эту мысль разовьет Дж.
Бокаччо в своей «Защите поэзии» \
Три великие фигуры представляют у Данте классиче¬
скую античность, три ее дорогие для него грани: герой
Улисс, мудрец Аристотель и поэт Вергилий. Улисс, как мы
видели, нашел верное направление к земному раю, но не
достиг его; Аристотель вооружил мысль не только Данте,
но и Беатриче2, однако представить его самого собствен¬
ной персоной в Эдеме невозможно; Вергилий же, вопреки
всем разумным доводам, оказывается в земном раю.
Почему Вергилию, пленнику Ада, это оказалось позво¬
лено? У другого автора мы могли бы ожидать обыкновен¬
ного, простительного для «художника» недосмотра, но у
1	«Я говорю, что богословие и поэзию можно назвать почти одной вещью
там, где их предмет совпадает; и больше скажу: богословие есть не что
иное, как поэзия Бога». Богословием Боккаччо называет Св. Писание.
Giovanni Boccaccio. Difesa dellapoesia. // Op. cit, p. 78-85.
2	Так, появляясь перед Вергилием в Аду, в ответ на его вопрос, не страшно
ли ей спускаться в ад, Беатриче отвечает прямой цитатой из Аристотеля:
Temer si dee di sole quelle cose
c’hanno potenza di fare altrui male;
delTalter no, che non son paurose -
Бояться следует только того, что способно причинить зло другим; осталь¬
ного же - нет, ибо оно не страшно (Inf. II, 88-90). Это не что другое, как
Никомахова этика, 3,14.
212

Данте и после него
Данте таких вещей не бывает. Одного того, что Вергилий
исполняет задание Беатриче и должен довести своего по¬
допечного до встречи с ней; или того, что благодаря Вер¬
гилию другие (Стаций) приходят к христианству, недо¬
статочно для нарушения «вечных законов», на страже
которых стоят все действующие лица «Комедии». Тем не
менее Вергилий входит в земной рай вместе со Стацием и
Данте; он проходит вместе с ними сквозь огненную стену,
поющую евангельское блаженство: «Блаженны чистые
сердцем!» Более того, без его усилий Данте никак не ре¬
шился бы вступить в этот огонь! Он мог бы на этом месте
повторить Вергилию слова Стация:
Per te poeta fui, per te cristiano! -
Благодаря тебе я стал поэтому благодаря тебе - христиа¬
нином.
Каким же образом Вергилий, лишенный просвещения
христианской веры, может выдержать испытание Нагор¬
ной проповедью? Откуда у него «чистое сердце»? Ответ,
по всей вероятности, прост: Вергилий вступает за ограду
земного рая потому, что он поэт и тем самым уже бывал
там. Он приходит в знакомые ему места. Пожалуй, он чув¬
ствует себя в них даже увереннее, чем Данте.
Вернемся к переломному моменту восхождения на гору
Чистилища: к тому сотрясению горы (Purg. XX, 127), ког¬
да Стаций, проведший пятьсот с лишним лет в пятом кру¬
гу, среди скупцов и расточителей, внезапно чувствует в се¬
бе «свободную волю лучшего порога» и присоединяется
к нашим путникам, Данте и Вергилию. С этого момента
восхождение к вершине горы набирает скорость - но глав¬
ное, мы оказываемся в новом пространстве «Комедии»: в
213

Ольга Седакова • Переводы
пространстве собственно литературных отношений, про¬
фессиональных дебатов о старой и новой школе поэзии и
т. п., которые не кончатся вплоть до огненной стены.
В этой группе песен «Комедии» (с XXI по XXVII), и
только здесь, мы видим Данте-поэта в узком профессио¬
нальном смысле: мы видим, что такое литературная страсть,
благодарность образцу, авторская признательность чита¬
телю, не угасающая за гробом; что такое вера поэтов в бес¬
смертие собственных слов и чернил (оба слова означают
стихи):
Che Lete non puo torre ne far bigio,
которых ulema не может ни смыть, ни обесцветить (Purg.
XXVI, 108).
Ничего более противоположного новейшей теории
«страха влияния» и борьбы с предшественниками как
движущей силы истории литературы, чем эти песни «Ко¬
медии», нельзя себе представить. То, что показывает нам
здесь Данте, это эрос влияния. Влияние образца уподобля¬
ется действию огня, который зажигает следующий светиль¬
ник, огонь преемника, и почитаемый «автор» для него
милее отца и матери. Такое второе рождение едва ли не до¬
роже первого, и отношение Стация к Вергилию и Данте к
Гвидо Гвиницелли (отцу «нового сладостного стиля») го¬
рячее, чем кровные связи. Вергилий - больше, чем отец, 1о
piu che padre: «Энеида» - мама и кормилица Стация, без
которой он не стоил бы ни гроша:
Al mio ardor fuor seme le faville,
Che mi scaldar, della divina fiamma
Onde sono allumati piu di mille;
Dell’Eneida dico, la qual mamma
Fummi e fummi nutrice poetando:
Sanz’essa non fermai peso di dramma -
214

Данте и после него
Для моего жара семенем были искры, Которые зажгли меня,
искры божественного пламени, которое зажгло тысячи (дру¬
гих поэтов); Я говорю об Энеиде, которая мамой Была мне и
была мне кормилицей, когда я слагал стихи: Без этого я не
весил бы и мельчайшей доли грамма (Purg. XXI, 94-99)1.
Узнав, что перед ним - тот самый Вергилий, ради встречи с
которым он готов был лишний год терпеть муки Чистили¬
ща, Стаций кидается к нему с объятиями, забыв, что оба
они - лишь тени (цитата эпизода «Энеиды»). Данте ведет
себя еще безумнее. Услышав имя Гвидо Гвиницелли, за¬
ключенного в огне (искупающего таким образом грех сла¬
дострастия), «отца моего и лучших, чем я, слагателей лю¬
бовных рифм, сладостных и легких», Данте кидается об¬
нять его, забыв о пламени... и вспоминая при этом сыновей
Исифиллы из « Фиваиды» Стация (Purg. XXVI, 94-99).
Гвидо, в свою очередь, выражает восхищенное почтенье
перед Арнаутом Даниелем.
Здесь, в кругу поэтов, начинает действовать другая ие¬
рархия: спасенный Стаций падает на колени перед осуж¬
денным Вергилием. Жизненно важно оказывается устано¬
вить, кто лучший «кузнец материнского языка» среди
провансальцев: Арнаут Даниель (чья молитва на прован¬
сальском языке - последние слова, которые Данте слышит
на горе Чистилища - и которые повторит Т.С.Элиот в
« Пепельной Среде »:
1 Та же яркая троица рифм: mamma - dramma - fiamma, мама - «грамм»,
мельчайшая единица веса - пламя повторяется в предчувствии встре¬
чи с Беатриче (Purg. XXX, 43-48), когда Данте бросается к Вергилию,
как мальчуган к маме. При этом великая строка Данте conosco I segni
dell’antica Натта -узнаю знаки древнего пламени представляет собой точ¬
ную цитату из речи вергилиевой Дидоны: agnosco veteris vestigia flammae
(Aen. IV, 23). Божественное пламя вдохновения, воспринятое Стацием
от Вергилия, тем самым уподобляется древнему пламени Эроса.
215

Ольга Седакова • Переводы
Sovenha vos a temps de та dolor! -
Помяните когда-нибудь (в подходящее время) мое мученье!
(Purg. XXVI, 140-147) - или лиможец Жирар де Борнель
(только невежды ставят второго выше!). Вопросы стиля
оказываются существеннее обсуждения грехов: преиму¬
щества «сладостного нового стиля» перед «манерой си¬
цилийцев», старым «темным», «узловатым» письмом
Нотаро и Гвиттоне из Ареццо выглядят не менее значи¬
тельными, чем превосходство Века Благодати над Веком
Закона. «Литературные песни» полны необычайной го¬
рячностью, которая отдает комизмом (дело все-таки про¬
исходит не в « Арзамасе », а на верхних ярусах Чистилища),
вечно повторяющейся в истории схваткой «архаистов» и
«новаторов». Здесь, перед второстепенным поэтом Бо-
наджунтой из Лукки Данте произносит свое знаменитое
поэтическое кредо «новатора» и «певца любви» в духе
стильновистов:
I’mi sono un che, quando
Amor mi spira, noto, e a quel modo
Ch’e’ditta dentro vo significando -
Я же тот, кто, только когда Любовь мне велит (букв.: ды¬
шит), записываю, и таким образом То, что сказано внутри,
обозначаю (Purg. XXIV, 52-54). Это самоопределение долж¬
но объяснить противникам новой манеры, в чем ее суть, - и
оно убеждает старомодного Бонаджунту. Наша взяла!
Стоит задуматься, почему Данте представляет себя здесь
тем поэтом, каким он был в эпоху «Новой Жизни». Ведь
это кредо отвечает только его «первой манере», которую
он уже отверг в «Пире», как не подобающую зрелому воз¬
расту, потому что там «разум хотя и многие вещи видит, но
как бы во сне, как это видно в “Новой Жизни”» (Conv. II,
216

Данте и после него
12, 4). От этого «сна» и «ребячества» он хотел пробу¬
диться, прояснив свой разум (или дар: ingegno) занятиями
философией. Кроме того, и «звук» первых песен уже от¬
вергнут в Третьей канцоне «Пира»:
Сладостные рифмы любви, какие я привык
искать в моих мыслях,
подобает мне оставить.
Для новых тем ему нужен не «сладостный новый стиль»
{diporro qui lo mio soave stile - здесь я отбрасываю мой неж¬
ный стиль), а «рифмы корявые и язвящие», rima aspre
sottile, какими написаны и «Третья канцона», и «Стихи
Каменной Дамы». Без этой второй манеры были бы не¬
возможны ни Ад, ни Чистилище. И никак нельзя сказать,
что в Рае Данте возвращается к «сладостным рифмам люб¬
ви». Но здесь, в кругу латинских поэтов (poeti) и стихот¬
ворцев народного языка (rimatori), приближаясь к земно¬
му раю, Данте считает достойной упоминания только свою
первую манеру. Быть может, потому, что в ней он был поэ¬
том Беатриче.
Итак, христианские мотивы отступают перед горячим пе¬
реживанием творческого братства и «якобинской», по
слову комментатора, остротой литературной полемики,
которую только совсем посторонний взгляд отнес бы к
«эстетической области»: это не просто жизнь, это то, что
дороже жизни! Кажется, что из Чистилища мы попали в
поэтическое кафе или, как уже говорилось, в языческий
Элизий.
И в самом деле, между Лимбом (в который у Данте пре¬
вратился Элизий) и верхними кругами Чистилища суще¬
ствует тесная связь. Обитатели двух этих пространств зна¬
ют друг друга; если и не прямо, то через общих знакомых.
217

Ольга Седакова • Переводы
Так, Вергилий знает о любви к нему Стация с тех пор, как в
Лимб спустился Ювенал. Стаций спрашивает Вергилия: А
что с нашим старым Теренцием, где он? Где Цецилий,
Плавт, Варий? Вергилий отвечает: Они с нами, и Персий у
нас, и греки: Еврипид, и Антифон, Симонид, Агафон... И
герои их с нами, и героини... В таких разговорах три поэта
и приближаются к земному раю.
Так что сообщение Мательды о рае древних поэтов под¬
готовлено всем ходом этих песен.
И сама Мательда, и пейзаж земного рая становятся нам те¬
перь понятнее: она слишком «античная» для христиан¬
ского загробья фигура, нимфа1, а не ангел, какими полна
гора Чистилища; она танцующая на лугу Грация из весен¬
ней горациевой оды, сплетающая венки подруга из песен
Сафо, одна из тех юных женщин, которые в одиночестве
собирают цветы на лугах провансальских поэтов и друзей
Данте, стильновистов. Она поет в одиночестве, «как влю¬
бленная женщина» - при том, что поет она первый стих 31
Псалма «Блаженны ихже оставишася беззакония, и ихже
прикрыисася грехи» - Блаженны, чьи беззакония прощены и
чьи грехи покрыты.
Она - Муза, в конце концов. Когда Мательда описывает
земной рай, потерянный Адамом, который
Per sua difalta in pianto ed in affanno
Cambio onesto riso e dolce gioco -
Из-за своего падения на плач и на заботу Обменял целому-
дренный смех и нежную игру (Purg. XXVII, 94-96), мы узна¬
1	Noi siam qui ninfe e nel del siamo stelle - здесь мы нимфы, а в небесах мы
звезды - говорит Данте после «крещения с погружением» в Лете вовле¬
кающие его в хоровод Добродетели из Мистической процессии (Purg.
XXXI, 106).
218

Данте и после него
ем в этом целомудренном смехе и нежной игре1 дом Муз Са¬
фо, в котором запрещена печаль.
Итак, мы можем заключить, что vita activa « Божественной
Комедии» - не просто блаженная герменевтика, как у бл.
Августина, но по преимуществу один род этой герменевти¬
ки - поэзия, которой гадательно и сновидчески дано ви¬
деть «родное гнездо» человека, каким он был замышлен:
«самого чудесного из всех следствий божественной прему¬
дрости», по словам «Пира» (Conv. III, 8,1), и «находить
обозначения» для его «первого благородства».
О том, каким образом и в каком смысле вдохновенный
поэт оказывается «невинен» и потому наделен райской
неуязвимостью, мы уже не имеем возможности рассуждать.
Можно только предположить, что эта многократно заяв¬
ляемая стихотворцами разных веков и языков «чистота»,
«беззлобие» или «правота» поэта как его «профессио¬
нальный» дар2 и как само существо вдохновения (которое,
по словам Мандельштама, кончается, когда исчезает чув¬
ство правоты) связаны с той темой воли и желания, основ¬
ной, как мы пытались показать, темой Второй кантики.
Видимо, поэт, «видящий сновидения», каким-то образом
1	О смехе Данте не упускает заметить в «Пире»: целомудренный смех,
смех благородного человека, по этикету этого времени, не должен сопро¬
вождаться никакими звуками: он воспринимается только глазами. Иначе
говоря, речь идет об улыбке (Conv. III, 8, 12). Добродетель достойной
веселости, Евтрапелия.
2	Ср. такие во всех отношениях далеко друг от друга отстоящие призна¬
ния, как фрагмент Сафо:
...но своего
гнева не помню я:
Как у малых детей,
сердце мое...
(пер. В. Вересаева) и Псалом 130, где Царь Давид говорит о своей душе,
как о младенце, только что накормленном грудью и глядящем на мать.
219

Ольга Седакова • Переводы
причастен libera volonta di miglior soglia, свободной воле к
лучшему порогу: в это время в нем действует, как рассуждает
Данте в «Пире», бессмертная часть нашей души1.
Соединение в земном рае «Комедии» христианской
доктрины с языческой древностью оказалось возможным,
когда место классической философии (той «школы», уче¬
ба в которой не помогает понимать слова Беатриче2) заня¬
ла античная поэзия, место гражданской деятельности - уе¬
диненное понимание значений и место просвещенного
разума - вещий сон вдохновения.
Кроме «общетеоретической» апологии поэтического
вдохновения в земном рае «Комедии» можно отметить
еще один важный момент этой темы. В связи с общей эко¬
номией очищения души, вершину которой составляет зем¬
ной рай, можно заключить, что поэтическое переживание
представляет собой необходимый этап в этой подготовке
всякой души к «новой жизни». Эта имплицитная у Данте
мысль открыто выражена в известных словах Гельдерлина
0	том, что истинная жизнь человека есть жизнь «достой¬
ная, но все же поэтическая»: «Voll Verdienst doch
dichterisch wohnet der Mensch auf dieser Erde» - Достойно,
но все же поэтично живет человек на этой земле.
2007-2008
1	Вещие сновидения Данте приводит в качестве доказательства бессмертия
души: «божественные видения в наших снах не могли бы случаться., если бы
в нас не было некоей бессмертной части... тому, что их видит, подобает
быть бессмертным» (Conv. II, 8,3).
2	Perche conoschi» disse «quella scola
C’ai seguitata, e veggi sua dottrina
Come puo seguitar la mia parola -
Теперь узнай, сказала (Беатриче), ту школу, которой ты следовал, и посмо¬
три на ее учение, Может ли оно следовать за моим словом (Purg. XXXIII,
85-87).

ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКА
Сонет 62
Отец Небесный! После дней убитых,
после ночей, как на свече, сожженных
в жадных надеждах, в ненасытных стонах,
в мыслях о сладостном истоке пыток,
прошу: помилуй! Увидав избыток
сиянья Твоего, мой ум плененный
пускай опомнится: так, исцеленный,
я высвобожусь из силков разбитых.
Господи мой! одиннадцатый год,
как я бреду и падаю под игом
безжалостных к убогому страстей.
Сними, ослабь мой нечестивый гнет,
мысли мои впиши в благую книгу,
напомни им: Ты ныне на Кресте.
Сонет 189
Движется мой корабль, полный забвенья,
в грозном море зимней полночи, в смерче
меж Харибдой и Сциллой; враг сердечный -
и господин мой - у руля правленья;
мысли лихо гребут и хляби пенят,
забавляясь смертью и бурей встречной,
паруса раздирает влажный вечный
ветер жалоб, надежд и вожделенья;
221

Ольга Седакова • Переводы
ливень плача, наважденье обиды
сбитые безумием моет снасти,
изнуренными крепями играет;
два моих милых света ушли из вида;
знанье и разум мертвы на гребнях страсти
так, что услышав: «пристань», дух рыдает.
Сонет 190
Белая лань на мураве живой,
золоторогий зверь в лугах зеленых
у лавра, между двух потоков сонных,
ранней весною, утренней порой
явилась мне. Гордыни неземной
ее глаза, и кротости: сраженный,
я вслед пошел, как скряга, увлеченный
возможностью поживы дорогой.
«Не прикасайся!» - на высокой шее
я прочитал топазовую вязь:
«Я Кесарева. Он хотел мне воли».
И полдень был, когда, бредя за нею,
почти ослепнув и не наглядясь,
я рухнул в воду, и не видел боле.
Сонет 245
Две розы свежие, в ограде рая
раскрывшиеся на заре студеной, -
прекрасный дар! - любовник умудренный
его подносит младшим, разделяя
между двумя; учтивость золотая -
тут и дикарь склонился б, умиленный -
222

Данте и после него
улыбка, луч одной любви влюбленной,
скользит по лицам, лица изменяя.
-	Такой четы не видело творенье! -
вздыхая он сказал и улыбаясь
и обнял каждого легко и нежно.
Так он делил цветы и восхищенье,
и сердце ликовало, ужасаясь:
о красноречье счастья, о, надежда!
Сонет 312
Ни в ясных небесах звездой бегущей,
ни в мирной глубине ладьей крылатой,
сверкающей в лугах забавой латной,
зверьем, играющим в веселой пуще,
отрадной вестью, издали зовущей
речью любви, узорной и богатой,
у родника в дубраве благодатной
пением дивных жен в сени цветущей -
ничем уже я не утешусь; знаю,
кого оплакал: зеркало живого,
свет глаз моих! ты все с собой похитил.
Мне ненавистна долгая, пустая
жизнь; я хочу конца: я должен снова
увидеть то, что лучше б я не видел.

Беатриче, Лаура, Лара:
прощание с проводницей
C’est la passion de l’Univers!
P. Claudel1
Назвав два легендарных имени - Беатриче и Лаура, мы по¬
падаем в необозримую область смыслов, самое знакомое
название которой - Вечная Женственность; но она же мо¬
жет быть названа «философией европейской любви»; она
может быть увидена в далекой, архаической, мистериаль-
ной перспективе; в кругу юнговских архетипов; в унылой
расшифровке воинствующего феминизма.
Поль Клодель, выписывая в дневник суждение ЖанаЛалуа
0	«Прекрасной Даме» Блока и собственной «Принцес¬
се» (в этом образе, пишет критик, является «порой Пре¬
мудрость Писания, порой Дева, порой Церковь, порой
Женственное начало творения»), добавляет от себя: «и по¬
рой - человеческая душа »2. Сам Данте в апагогическом плане
предлагал понимать Беатриче так: как душу и ее «нового
(или внутреннего) Моисея», освобождающего из египет¬
ского рабства мира - последние слова Данте о Беатриче:
1	Это страсть мироздания! П.Клодель. Юбилейная ода к шестисотлетней
годовщине смерти Данте.
2	P. Claudel.Journal II (1933-1955). Paris, Gallimard, 1969, p. 471.
• 224 •

Данте и после него
Tu m’hai di servo tratto a libertate -
Ты извлекла меня из рабства для свободы.
Беатриче - не просто человеческая душа, но душа самого
Данте в ее божественном замысле, настаивает современ¬
ный интерпретатор Dante anagogico, В.Гоццоли1. В такой
перспективе встреча Данте с Беатриче и вся история его от¬
ношений с ней предстает как сплошное иносказание ми¬
стического, внутреннего события: встречи с собственной
душой, приятия собственной харизмы. Это очень харак¬
терный послеюнговский поворот современного солипси¬
ческого сознания, которое во всех внешних событиях ви¬
дит лишь фигуры собственного «внутреннего мира». Но
Данте - малоподходящий пример для такого чтения. Что-
то - я бы сказала: все - и в «Новой Жизни», и в «Коме¬
дии» мешает нам полностью интериоризировать образ
Беатриче, отдать ее психике Данте. Мы определенно чув¬
ствуем, что в случае Данте речь идет о чем-то ином, чем о
встрече с собственной душой в образе девятилетней девоч¬
ки. Нет, эта встреча, и влюбленность, и смерть, и измена, и
возвращение - явно не история в духе « Pilgrim’s Process»2,
где все что-нибудь значит и только за этим и появляется.
И это не просто догадка о женственной природе человече¬
ской души, высказанная многими поэтами:
Душа ведь женщина, ей нравятся безделки
(Мандельштам)
1	B.Gozzoli. Dante anagogico: Dalla fenomenologia mistica alia poesia anagogi-
ca. Marino Solfanelli Editore, 1993.
2	«Путь странника из сего мира в мир грядущий», целиком аллегориче¬
ская визионерская повесть религиозного английского писателя 17 века
Дж. Беньяна Q.Bunyan) о пути души к спасению. Начало ее переложил
А.С.Пушкин в своем «Страннике» («Однажды, странствуя среди до¬
лины дикой...»).
225

Ольга Седакова . Переводы
Говоря совсем просто, Беатриче существовала не только
«внутри» Данте, но и «снаружи», не в гностическом кос¬
мосе, но на улицах Флоренции. Но чтобы Данте узнал ее,
необходимы были опыты провансальской поэзии «тон¬
кой любви», Служения Даме.
Художественная традиция Европы помещает Беатриче у
начала ряда женских образов особого рода: это образ жен¬
щины, единственной в жизни протагониста, обладающей
более чем человеской властью над его судьбой и душевным
миром, превращающей эту жизнь в служение. Это любовь,
если и не противопоставленная браку, то никак с ним не
соизмеримая1. Первой младшей сестрой Беатриче в этом
ряду стала петрарковская Лаура.
В позднейшем восприятии Беатриче и Лаура сливаются
в один неопределенно возвышенный образ «неземной
красоты», а история поклонения им - в образ священной
одержимости «жаром любви», высокой, творческой бо¬
лезни2; их перестают различать (вспомним песню Ф.Листа
1	Этот момент погружен у Данте в такое молчание по поводу как реального
семейного положения Беатриче, так и своего собственного, что читателю
не приходит в голову мысли о какой бы то ни было «незаконности» его
служения. Однако он привлек самое пристальное внимание русского ис¬
следователя Данте Д.С.Мережковского, который делает из него далеко
идущие выводы о «еретичестве» Данте, «ставящем под вопрос церков¬
ное таинство брака» и открывающем «новую любовь», духовную - и
примыкающем тем самым к современным ему учениям типа Иоахима
Флорского. В таком случае, «Новая Жизнь», возвещенная Данте (и
стоящая за ним провансальская «наука тонкой любви»), воспринятая
всерьез, представляют собой своего рода аналог «Третьему Завету» //
Д.С.Мережковский. Жизнь Данте. Bruxelles, Ed.Petropolis, 1939. С. 112,
passim.
2	Ср. эпиграмму Ахматовой: «Могла ли Биче, словно Дант, творить, Или
Лаура жар любви восславить?».
226

Данте и после него
«Как дух Лауры»с «ангельским», спасающим образом
Лауры).
Вместе с тем именно контраст и даже полярность двух этих
Владычиц сердца - знак самой радикальной смены куль¬
турной установки, перелома традиции.
Беатриче, как это известно всем и не слишком вниматель¬
но изучавшим дантовский корпус текстов, несет в себе спа¬
сительное и учительное начало. В сущности, это одно и то
же: духовная гибель, по Данте, «вторая», «настоящая
смерть», и есть прежде всего утрата «благаразума», il ben
delVinteletto. Беатриче в «La Vita Nuova» привлекает юно¬
го Данте к этому благу; в «Комедии» она спасает его от
множества «заблуждений», духовных и интеллектуаль¬
ных, объясняя ему устройство мироздания, начиная с при¬
роды лунных пятен (на Первых небесах) до устройства ан¬
гельской иерархии и телеологии Искупления.
Quel sol che pria d’amor mi scaldo ‘1 petto
Di bella verita m’avea scoverto,
provando e riprovando, il dolce aspetto -
Это солнце, некогда согревшее мне грудь любовью, теперь
открыло мне, вновь и вновь поправляя, сладостный облик
прекрасной истины. Тридцать три песни Третьей канти¬
ки описывают восхитительный, но далеко не безболез¬
ненный процесс последовательного вразумления Данте,
«в-раивания его ума» (<quella che’mparadisca la mia mente.
Par. XXVIII, 9), школу, в которой переход со ступени на
ступень каждый раз - катастрофа (дважды Данте слепнет
от очередного возрастания красоты Беатриче; затем ему
предлагается вообще отказаться от ее созерцания - в кото¬
227

Ольга Седакова • Переводы
ром он полагает свое высшее наслаждение - ради простого
слушания, Par. XXI, 18-24).
Беатриче, учительница «прекрасной истины», не толь¬
ко сообщает Данте окончательные, удостоверенные рай¬
ским всеведением решения духовно-интеллектуальных
задач, она - что значительно важнее - исправляет ум¬
ственное зрение своего ученика, его познавательную по¬
ходку:
Riguarda bene omai si com’io vado
per questo loco al vero che disiri,
si che poi sappi sol tener lo guado -
Смотри же хорошенько у как я иду По этому месту к истине,
которой ты жаждешь. Чтобы потом ты в одиночку умел
переходить такой брод (Par. II, 124-126). То есть усвой
путь от самых общих богословски-космических посылок к
конкретному выводу.
Сказать, что суть ее педагогики состоит в перемене
вектора умственного поиска Данте - от индукции к де¬
дукции - мало. Беатриче учит не только начинать всякое
рассуждение «сверху», она учит реальному пережива¬
нию этих «верхних» принципов как динамических, при¬
чиняющих, создающих «форму факта». Дело не в том,
чтобы идти от «общего» к «частному», а чтобы понять
«общее» (вообще говоря, и до того прекрасно известное
Данте - но как бы вне его сплошной, проникающей ми¬
роздание творческой активности) как порождающее, при¬
чинное и целевое одновременно, исходящее из Центра и
к этому Центру влекущее per lo gran mar delTessere (Par. I,
113), «по великому морю бытия». Не как вещный смысл,
но как силу, virtu:
quella virtu ch’e forma per li nidi -
228

Данте и после него
та сила, которая строит гнезда (Par. XVIII, 111). Она вво¬
дит Данте в мир смыслов как в центрированную иерархию
активности. Ум, уловивший эту динамическую иерархию,
уже и без нее пройдет «этот брод» до конкретной истины.
Так, уже без Беатриче, без ее provando е riprovando Данте
постигает высшие истины Боговоплощения и Троичности
в последней Песне «Рая».
Но еще существеннее другое: Беатриче не только толко¬
вательница и вестница премудрости творения, но она - са¬
мо «чудо» этого творения, которое Слава Творца (ис¬
пользуя дантовские различия глаголов) не только penetra,
проникает, как все создание, но и в котором Она risplende,
становится отраженным светом, как в ясном зеркале1.
Впервые об улыбке Беатриче как о «новом чуде» Данте за¬
говаривает в «Новой Жизни» почти метафорически, в
духе галантных эмфаз «сладостного нового стиля» :
si ё novo miracolo е gentile -
вот новоеи благородное чудо (VN, 21). Но «Рай» открыва¬
ет совершенно конкретное и строгое значение этого «чуда
улыбки»:
si sua virtu la mia natura vince -
так сила ее побеждает мою природу (Par. XXII, 102). Каж¬
дый раз, когда Беатриче улыбается, Данте совершает скачок
в своем transumanare, превосхождении человеческой при¬
роды. В иных моментах это «чудо» настолько далеко от
«природы» Данте, что грозит ему просто уничтожением
1	La gloria di colui che tutto move
per l’universo penetra, e risplende
in una parte piu e meno altrove -
Слава Того, кто движет всем, проникает мироздание и отражается в одних
частях больше и в других меньше (Par. 1,1 -3).
229

Ольга Седакова • Переводы
(здесь объяснение того, почему Беатриче улыбается в не¬
бе созерцателей: в таком случае Данте постигла бы участь
Семелы, пожелавшей увидеть своего возлюбленного Зевса
в его истинном облике - и испепеленной молнией (Par.
XXI, 4-12).
Мера красоты Беатриче - мера дистанции относительно
Центра и нарастающей скорости приближения к нему. По¬
тому самая память о ней (в зрительных образах: взирание
на нее) есть акт мудрости, и забвение о ней - гибель и без¬
умие. Как образ явленной Истины Беатриче не только не
противопоставлена истине Церкви во всей ее обширности,
но именно Беатриче и привлекает к ней, и вводит в нее, про¬
должая нисходящее движение, начавшееся в самых верхних
ярусах (движение к спасению Данте исходит от Богороди¬
цы и через св. Лючию, его покровительницу, передается
Беатриче) и пробуждая Данте для движения вверх, в кото¬
ром сама она сопровождает его, сменив в этой роли Верги¬
лия и в конце передавая своего «верного» св. Бернарду
Клервоскому, « верному Богородицы » (il suo fedel Bernardo,
Par. XXXII, 102)l. Последние слова Данте, обращенные к
оставляющей его Беатриче, - собственно, молитва о даль¬
нейшем покровительстве в душевных испытаниях:
1	Св. Бернар Клервоский, вообще говоря, не сменяет Беатриче в ее роли
dolce guida: он скорее попутчик Данте - ср. их совместное созерцание
Девы:
Bernardo, come vide li occhi miei
nel caldo suo calor fissi e attenti,
li	suoi con tanto affetto volse a lei
che i miei di rimirar fe piu ardenti -
Бернард, когда увидел, что мои глаза так внимательно состредоточены на
Ее пламени, с таким жаром свои глаза обратил к ней, что мои от этого
стали еще ревностней (Par. XXXI, 139-142) - с взглядом Беатриче, через
который Данте видит предмет ее созерцания.
230

Данте и после него
О	donna in cui la mia speranza vige...
La tua magnificenza in me custodi,
si che l’anima mia, che fatt’hai sana,
piacente a te dal corpo si disnodi -
о госпожа, которой живет моя надежда... Пусть твое вели¬
колепие во мне стоит на страже, чтобы душа моя, которую
ты исцелила, покинула гнездо тела в угодном тебе облике
(Par. XXXI, 79-90), повторяются в молитве Бернарда, об¬
ращенной к Деве:
in te magnificenza...
Vinca tua guardia i movimenti umani -
в тебе великолепие... Пусть твоя стража побеждает челове¬
ческие движения (Par. XXXIII, 1-39).
Обратимся к Петрарке. Собственное тяготение к Лауре
Петрарка не перестает сознавать и описывать как заблуж¬
дение, il mio primo giovenil errore (мое первое юношеское за¬
блуждение)у как «возлюбленные силки», из которых он не
в силах освободиться; как плен, избавления от которого
он просит у Христа в Страстную Пятницу; как удален¬
ность от спасения, за которую он молит прощения у Пре¬
святой Девы в заключительной канцоне (Ее, и в противо¬
поставление Лауре - а возможно, и дантовской Беатриче,
он именует vera beatrice, истинная даровательница благо¬
дати).
Беатриче многократно по ходу повествования возвращает
Данте цельность, освобождая его от «двоящейся мысли».
Все ее действие, собственно, есть приведение жизни и ду¬
ши Данте в единство (integro, sincero, sano), сосредоточи¬
вание всего его существа в одном акте - зрения, и этот акт
231

Ольга Седакова • Переводы
может покидать пределы не только его телесного состава,
но и психического (так, память не входит в зоны этого зре¬
ния, она не может следовать за умом, который, приближа¬
ясь к своему желанию, входит в недоступную памяти глу¬
бину - глубину, в которой нет времени, ее родной стихии:
perche, appressando se al suo disire,
nostro inteletto si profonda tanto
che, dietro, la memoria non puo ire -
ибо у приближаясь к своему желанию, ум наш входит в такую
глубину у куда память за ним не может следовать (Par. I,
7-9).
Лаура, напротив, источник раздвоенности, двойственно¬
сти петрарковской жизни, его мучительное существование
между diversi pensieri (расходящиеся мысли: diverso, «раз¬
ный», «чужой» у Данте - атрибут Ада). Созерцание ее
превращает живого челоека, Гиот vivo, в камень (образ Лау¬
ры как Медузы). Возможность какого-либо движения, пу¬
ти исчезает.
Жизнь с Лаурой в душе - это столбняк, при котором
заколдованный, захваченный амеханией человек особен¬
но ясно видит, как il tempo fugge, время бежит. Или же это
подвижная неподвижность, блуждание {il mio vaneggiar\
хождение по кругу (366 частей «Canzoniere» как бы впи¬
сывают 21 год служения Лауре в круговращение одного
високосного года).
Созерцание Беатриче, созерцание ее созерцания, обладаю¬
щего антигравитационной силой
ha nello sguardo
la virtu ch’ebbe man d’Anania -
232

Данте и после него
во взгляде ее была та сила, которой обладала рука Анании
(Par. XXVI, 121), силой, сообщающей зрение, которое под¬
нимает из сферы в сферу, - центростремительное восходя¬
щее движение.
Беатриче - причина дантовского движения: она сообща¬
ет тому, кто ее созерцает, движущую силу. А движение само
по себе, и тем более приведение в движение, составляет -
наравне со светом - предмет самого сильного восхищения
Данте: Творец определяется у него через акт движения в
первой строке «Paradiso»:
La gloria di colui che tutto move -
Слава Того, кто всем движет и в разгадывающей это ме¬
стоимение («Того») финальной строке:
L’amor che move il sole e l’altre stelle -
Любовь, которая движет солнце и другие звезды.
Беатриче не просто путеводительница, она сама - путь,
крайне целенаправленное нарастание причастности к це¬
лому (по Данте, часть относится к целому «как к своему
лучшему»), к той точке, где причина целого совпадает с его
целью.
Что же способствовало сближению и смешению двух этих
противоположных образов, путеводительницы и ангела -
и Медузы и идола (Vidolo mio scolpito in vivo lauro) ? Тема кра¬
соты и ее власти прежде всего - и тема славы. И Данте, и
Петрарка ждут от своего словесного служения Даме славы.
Вполне понятно, что красота и слава приобретают в двух
этих пространствах разный смысл.
1	Имеется в виду тот эпизод «Деяний», где Анания, возложив руку, воз¬
вращает утраченное зрение ап. Павлу (Деян. 9,8-18).
233

Ольга Седакова • Переводы
Кроме того, два этих женских образа сближает их симво¬
лическая репрезентативность: Лаура не менее символич-
на, чем Беатриче. Она и лавр, и золото, и воздух - lauro,
Vauro, Vaura\ она красота вешнего ландшафта; она сама
природа и сама культура (особенно классическая антич¬
ность); несомненно, она в той же мере душа Петрарки, что
и Беатриче - душа Данте (во всяком случае, та часть или то
состояние души Петрарки, которое не беседует с блажен¬
ным Августином). Страсть к Лауре - та же «страсть ми¬
роздания», «страсть к мирозданию»,passion de VUnivers,
с той разницей, что этот культурно-природно-душевный
универсум уже не обладает вертикальной динамикой. Вер¬
тикаль присутствует в нем как внешний императив, как не¬
исполненный долг, наделяя уклоняющегося от этого пути
постоянным чувством вины. Эротическое отношение к
восхождению кончилось.
В дальнейшей «традиции Лауры» уже и петрарковское
переживание вины, и неотступное сопоставление с некото¬
рой иной - «должной», «святой» - динамикой исчезает.
Влечение к бездне прекрасного и иррационального Жен¬
ственного само по себе переживается как кульминация
жизни художника и героя (любовь прустовского Свана, на¬
боковские героини).
Вместе с Лаурой является новый образ искусства: ben colto
lauro, благородный лавр, называет его Петрарка, лавр, при¬
годный для высекания прекрасных кумиров, bellaparvenza
(вспомним, как осуждающе употребляют это слово -
parvenza, видимость, Беатриче и Данте; здесь эпитет «пре¬
красная» никак не мог бы соединиться с видимостью,
здесь «прекрасна» только истина, la bella verita, которую
для профанического зрения заслоняет именно видимость,
• 234 •

Данте и после него
parvenza). Совершенство искусства, этой «вещи в себе»,
становится главной заботой художника.
Забота Данте в другом. «Список», пересказ иной Книги,
«короткий язык» - lingua corta, поскольку он не может до¬
тянуться до своего предмета, - так он описывает собствен¬
ное создание. Искусство у Данте по самому существу несо¬
вершенно. Оно не может отобразить красоты Беатриче, но
может и хочет передать моторный импульс, сообщаемый
Ей, стать для своего зрителя путем, а не вещью, как извая¬
ние из лавра. Природу поэзии как сообщения движения и
огня выражает дантовский образ искры в Третьей кантике,
в ее первой и последней песнях:
Роса favilla gran fiamma seconda -
из малой искры рождается великое пламя (Par. 1,34)
е fa la lingua mia tanto possente
ch’una favilla sol della tua gloria
possa lasciare alia futura gente -
и дай языку моему такую силу, чтобы единую искру Твоей
славы я смог оставить грядущим поколениям (Par. XXXIII,
70-72).
После-лауровское разобщение страсти и истины (истина
не внушает эротической страсти, у нее больше нет Вестни¬
цы - а страсть уводит от истины, dal cammin di libertade, от
пути свободы)у от созерцания и движения к Причине. Пу¬
ти художественного творчества и пути веры разошлись, что
с великой скорбью описывает в своих поздних покаянных
сонетах Микеланджело.
235

Ольга Седакова • Переводы
Позднейшее искусство явно предпочитало разрабатывать
петрарковский образ; тень Беатриче являлась редко, и, яв¬
ляясь, не вела своего паладина так далеко, как Данте [Дио-
тима Гельдерлина, безыменная любовь Пушкина, Прекрас¬
ная Дама Блока). Поэты XX века, избравшие себе учителем
Данте (Р.М.Рильке, Т.С.Элиот, О.Э.Мандельштам) насле¬
дуют у него что угодно, но не эту центральную, причинную
и целевую для всего его творчества тему - следование Беа¬
триче. Только у П.Клоделя («Le Fleuve») эта женственная
тень занимает подобное дантовскому место. Однако ее не¬
возможно представить в сколько-нибудь «романных» от¬
ношениях с автором: привычный для нее в искусстве эро¬
тический ореол развеян, «высокая дева» {toi, haute vierge),
встреченная в юности, названа ее библейским именем -
Премудрость (О Sagesse jadis rencontree!) и сопоставлена с
путеводителем-ангелом:
C’est toi comme un autre Azarias qui avait pris charge de Tobie -
Ты, как второй Азария, взявший Товию в свое попечение,
пастырем - и, наконец, матерью:
Et moi, je t’ai suivi partout, ainsi qu’une mere honoree
Ия повсюду пойду за тобой, как за матерью боготворимой.
В заключение я хочу вкратце вспомнить о еще одном, млад¬
шем образе Женственности, о третьей вариации темы,
равно далекой и от Беатриче, и от Лауры. Я имею в виду
пастернаковскую Ларуиз «ДоктораЖиваго».
Как Беатриче, этаЖенская тень обладает софийной аурой
и в каком-то смысле исполняет, как Беатриче, учительную и
спасительную для героя и повествователя роль. «Ты заро¬
нила в меня... тот постеугенно тускнеющий луч и замираю¬
• 236 •

Данте и после него
щий звук, которые потом... стали ключом проникновения во
все на свете»1 - Доктор - о первой встрече с Ларой.
Как Лаура, она несет в себе природу, творчество и все
мироздание - «безгласные начала существования». «Он
(воздух окрестной шири. - О. С.) был роднее отца и мате¬
ри, лучше возлюбленного и умнее книги.... смысл существова¬
ния опять открывался Ларе. Она здесь для того, чтобы ра¬
зобраться в сумасшедшей прелести земли и все назвать по
имени, а если это будет ей не по силам... родить себе
преемников...1
Кроме того, Лара - олицетворение своей страны, России
(и тени этой символики нет в петрарковской и дантовской
Владычицах): «Обвинение веку можно было вынести от ее
имени, ее устами»1. Свеча, горящая в ее комнате, та самая
свеча, с которой началось поэтическое призвание героя, -
это символ России в ее революционных мытарствах: «Ря¬
дом с ним поднялся неизгладимо огромный образ России, на
глазах у всего мира вдруг запылавшей свечой искупления за все
бездолье и невзгоды человечества»4.
Отношение героя к Ларе - прежде всего, отношение
благодарения; он хочет «...сказать спасибо самой жизни,
самому существованию, сказать это им самим в лицо. Вот
это-то и есть Лара. С ними нельзя разговаривать, а она их
представительница, их выражение, дар слуха и слова, даро¬
ванный безгласным началам существования»5.
1	Здесь и дальше цитаты из романа «Доктор Живаго» приводятся по из¬
данию: Б.Пастернак. Собрание сочинений в 5 томах. Т. 3. М., 1989-1992.
С. 420.
2	Указ. соч. С. 77.
3	Указ. соч. С. 455.
4	Там же.
5	Указ. соч. С. 386.
237

Ольга Седакова • Переводы
Но не только: в отличие от Петрарки и Данте, герой Па¬
стернака нужен самой героине. Не только она спасает или
губит его - он ее учитель и спаситель (как в стихах о Магда-
ЛИНС*	Но где бы я теперь была,
Учитель мой и мой Спаситель...).
На месте высокой отрешенности Беатриче и странной без¬
участности Лауры - простая привязанность Лары к герою,
который освобождает ее, как в легенде о св. Георгии: «Вея-
ние свободы и беззаботности, всегда исходившее от него., и
сейчас охватило ее. Ей хотелось хоть ненадолго с его помо¬
щью вырваться на волю... испытать., как бывало, счастье
освобождения» \
Образ Лары - не ангельский и не демонический, а чрез¬
вычайно человеческий: она не целомудренная Дева и не
древняя Медуза, а «дорастающая до воскресенья» грешни¬
ца, Магдалина. И это образ самой жизни в мире Пастерна¬
ка - о сотворенности которой он никогда не забывает (ср.:
«Там он опять получит в дар из рук Творца эту Богом соз¬
данную белую прелесть»2).
Русская революция, Россия, история и природа, искус¬
ство и художник связаны у Пастернака с «женской до¬
лей»: с судьбой чудесного и рано поруганного, падшего и
воскресающего существа (ср. из письма Пастернака Нине
Табидзе: «Жизнь - поруганная сказка»). Этому существу
нужен освободитель. В своей женственной природе космос
у Пастернака уподоблен царевне в кольцах змея, освобож¬
денной Георгием, и грешнице из Магдалы в тот момент,
когда она омывает и помазывает миром ноги Спасителя,
«готовя к погребенью ».
1	Указ. соч. С. 492-493.
2	Указ. соч. С. 302.
• 238 •

Данте и после него
Художественную родословную такого образа Мудрости
как очищения в любовной самоотдаче:
Я жизнь свою, дойдя до края,
Как алавастровый сосуд,
Перед Тобою разбиваю -
в европейском искусстве можно, вероятно, найти только в
гетевской мысли (баядера из «Der Got* und die Bajadere»,
Гретхен).
Лара так же, как Беатриче и Лаура, несет в себе общую па-
стернаковскую мысль об искусстве. И, как сама героиня,
эта мысль далека от дантовской и петрарковской. Второй
она просто противоположна, по отношению к дантовской
ее можно увидеть как новую вариацию той же темы «но¬
вой жизни »: «Оно неотступно размышляет о смерти и не¬
отступно творит этим жизнь. Большое, истинное искус¬
ство, то, которое называется Откровением Иоанна, и то,
которое его дописывает» К
Новая «новая жизнь» и новое «новое искусство» от¬
личаются от дантовских кардинально: своей радикальной
посюсторонностью, предпочтением случайного - принци¬
пиальному («чем случайней, тем вернее»), биологии - гео¬
метрии, пассивного - активному, общим недоверием к
формальной иерархии и вообще расчлененности (ср. об
искусстве: «какое-то утверждение о жизни, по всеохваты¬
вающей своей широте на отдельные слова не разложимое»1).
Разделение на символическое и несимволическое, чудес¬
ное и обычное - необязательно и часто всего лишь след¬
ствие «неодаренности» наблюдателя, той же, собственно
1	Указ. соч. С. 91-92.
2	Указ. соч. С. 279.
239

Ольга Седакова • Переводы
говоря, слепоты, от которой Беатриче лечит Данте. Всеми
сюжетными поворотами Пастернак настаивает на этом.
Но целебное средство здесь иное.
Верховное место дантовской - аристотелевской Любви,
«которая движет солнце и другие звезды», у Пастернака
принадлежит жалости:
Мирами правит жалость -
при этом жалости взаимной:
Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему.
И в нем навек засело
Смиренье этих черт...
В дантовской иерархии жалость - не более чем род стра¬
сти, отношение, не прошедшее аскетического очищения.
Пастернаковская многократно декларируемая нелюбовь к
аскетике (от постных предписаний до тех различений, о
которых мы только что говорили, вплоть до различения
«пораженъя и победы» - ибо чем стоит считать венец всей
этой истории Доктора и Лары, крушением или спасени¬
ем?) связана, вероятно, с его гораздо более легким отноше¬
нием к status corruptionis, фундаментальному для мысли о
земной жизни представлению как у Данте, так и у Петрар¬
ки. «Поруганная сказка», жизнь каким-то образом очень
легко отходит от своей поруганности, как ребенок от слез;
земной рай размещается не на недоступной вершине Горы
Очищения, а здесь же, среди мелочей быта и истории, в
них. Простой страсти-жалости достаточно, чтобы вся эта
«порча», corruptio, исчезла:
• 240 •

Данте и после него
И оттого нет дела,
Что свет жестокосерд -
продолжаются стихи.
Художник, возвращающий «новизну» и «небыва-
лость» творения, его эпифанический характер, ни в каком
смысле не подвижник у Пастернака. От него не требуется,
как от Данте,
выдержать войну
и с тягостным путем, и с состраданьем
(пер. М.Лозинского)
уже потому, что и путь для него не тягостен, и сострадание
не предосудительно.
Символы Лары и поэзии в романе - свеча, но не храмо¬
вая, а бытовая, комнатная свеча - и море. Сюжетно - это
свеча, которую видит герой и при которой Лара рассказы¬
вает жениху историю своего падения. «Моглали она думать,
что лежавший тут на столе умерший видел этот глазок
проездом с улицы, и обратил на свечу внимание? Что с этого,
увиденного снаружи пламени - «свеча горела на столе, свеча
горела» - пошло в его жизни его предназначение?» \
Что до моря, то сердцевина этого образа - тема близо¬
сти. Обширной всеохватной линии близости стихии бе¬
регу:
Как морю близки берега
Всей линией прибоя.
Как и в философии искусства, которое у Пастернака пред¬
ставляет собой стихию всеобщности, сплава, слияния, ре¬
чи, неразделимой на отдельные высказывания, так в лю¬
бовной истории романа главное - не герой и не героиня
сами по себе, но стихия их близости, которая делает их
1 Указ. соч. С. 492.
241

Ольга Седакова • Переводы
близкими всему в мире: « Они любили друг друга потому,
что так хотели все кругом: земля под ними, небо над их голо¬
вами... Ах, вот это и было главным, что их объединяло... на¬
слаждение общей лепкой мира, чувство отнесенности их са¬
мих ко всей картине, ощущение принадлежности к красоте
всего зрелища, ко всей вселенной»1.
Лара - Ева, Магдалина, «поруганная сказка жизни»,
сказка как проза (высшая мера искусства у Пастернака) -
и сообщает герою-художнику эту главную мудрость слия¬
ния со всем, бесконечным числом связей связанным творе¬
нием. Видимо, все то, что за пределами такого слияния, все
отделенное, и называется у Пастернака «неодаренностью»
или грехом:
Но объясни, что значит грех
И смерть, и ад, и пламень серный,
Когда я на глазах у всех
С Тобой, как с деревом побег,
Срослась в своей тоске безмерной.
1996
1	Указ. соч. С. 494.

ИЗ ЕВРОПЕЙСКИХ
ПОЭТОВ
РАЗНЫХ ВЕКОВ

ДЖОН донн
Схватка смерти, или утешение душе,
ввиду смертельной жизни,
и живой смерти нашего тела
Проповедь, произнесенная в Уайт-Холле, пред лицом
Его Королевского Величества, в начале Поста
(25 февраля) 1630 года. Последняя из сказанных им,
и домочадцами Его Величества названная
Надгробным Словом Доктора Самому Себе
К ЧИТАТЕЛЮ
Предисловие издателя, Ричарда Редмера,
к первому изданию проповеди (1632)
Проповедь эта, по Высочайшей Воле, получила имя: Над¬
гробное Слово Автора самому себе. Трудно назвать точ¬
нее: примем ли мы во внимание время, или же предмет ее.
Произнесена она за несколько дней до кончины; как если
бы, сказав ее, Доктор не оставил себе других дел, как только
умереть: Предмет же ее - Смерть; повод и тема всякого
надгробного Слова. Относительно сего Досточтимого
Мужа было замечено, Что проповедническое искусство его
последовательно возрастало: так Что, как вначале превос¬
ходил он в этом прочих; так впоследствие превзошел и се¬
бя самого. Это последняя его проповедь; не скажу я, что
тем самым она лучшая; все его проповеди превосходны. И
• 245 •

Ольга Седакова • Переводы
однако: слова человека Умирающего, если они касаются
нас, обыкновенно производят сильнейшее впечатление,
поскольку говорятся они с самым глубоким чувством и ме¬
нее всего напоказ. Так кого же может оно не касаться, это
поучение и об угрозе, и о благе смерти? Смерть - враг каж¬
дого из людей и хочет нанести урон всем: но при этом для
многих она становится случаем к достижению величайших
благ. С врагом этим всем нам предстоит сразиться в час
кончины: но он уже при жизни едва ли не поборол ее; ибо
он обнаружил все ее могущество, всю ее беспощадность.
Постараемся же воспользоваться и этим словом, и други¬
ми как приготовительными уроками, Чтобы ни смерть,
когда бы она ни явилась, не показалась нам ужасной; ни
жизнь несносной, как бы долго она ни тянулась.
Псалом 68, стих 20. В конец.
И Господня Господня
исходища смертная 1
т. е. Из смерти.
Всякое здание держится благодаря своему основанию, ко¬
торое несет и держит его, и благодаря связи укосин, ко¬
торые стягивают и схватывают его, и благодаря балкам
и стойкам, которые вяжут и сочленяют его: Основание не
позволяет ему осесть, укосины не позволяют ему искри¬
виться, и балки и узлы не позволяют ему треснуть\ Тело
1 Русский синодальный перевод стиха: «Бог для нас - Бог во спасение; во
власти Господа Вседержителя врата смерти» (Пс. 67, 21). Здесь и далее
в тексте мы даем библейские ссылки в славянской версии в том случае,
когда они ближе к тому английскому и латинскому тексту, которым поль¬
зовался Донн.
246

Из европейских поэтов разных веков
нашего здания - в предыдущей части избранного стиха:
вот оно: Он, Бог наш, есть Бог еже спасати, Бог во спасение;
ad salutes, во спасения, во множественном числе, так ска¬
зано в оригинале; Он есть Бог, подающий нам духовное
спасение, так же как привременное. Но основание, укоси-
ны и узлы этого здания мы найдем в другой части стиха,
в той, что составляет нашу тему, а также в трех различных
прочтениях этих слов у наших истолкователей. Ибо, во-
первых, основание нашего здания (того, что Бог наш есть Бог
всяческого спасения) заложено в этом; Что сему Богу, Госпо¬
ду нашему принадлежат исходища смертная, то есть: в Его
власти даровать нам исход и избавление, даже тогда, ког¬
да мы брошены в зубы и челюсти смерти, и в самую пасть
этого смерча, могилы. Итак, в этом прочтении исходища
смертная, exitus mortis7, означают liberatio a morte, избавле¬
ние от смерти, и таково самое очевидное и самое привыч¬
ное понимание этих слов, на котором основывается и наш
перевод: исходы из смерти. Далее и, во-вторых, укосины,
которые стягивают и прямят наше здание, то есть то, Что
Он, Бог наш есть Бог всяческого спасения, возводятся сле¬
дующим образом: Господня Господня исходища смертная;
Господу Богу принадлежат исходы смертные, что значит:
обстоятельства и образ нашей кончины-, то есть Какого бы
рода исход или переселение в мир иной нам ни предстояло,
внезапная это будет смерть или после достойного приго¬
товления, насильственная или естественная, в совершен¬
ном нашем разуме или же в поврежденном и сотрясенном
недугом, не подобает искать в этом знаков проклятия, и не
следует никакого Суда выносить на таком основании, ибо,
1 Здесь и в дальнейшем Донн сам дает перевод латинских цитат непосред¬
ственно вслед за ними. В немногих случаях вольного пересказа употреблен¬
ных им латинских фраз мы приводим буквальный перевод их в сноске.
247

Ольга Седакова • Переводы
каким бы образом ни умирали они, честна пред Госпо¬
дом смерть преподобных Его1, и Ему принадлежат исходы
смертные: пути нашего ухода из жизни сей в Его руках.
Итак, в таком смысле этих слов, exitus mortis, исходы смерт¬
ные, означают liberatio in morte, избавление в смерти-, Не то
что Господь нас избавит от умирания, но Он попечется о
нас в час смертный, каким бы ни был этот наш последний
путь. И в таком смысле и в таком прочтении этих слов есте¬
ственный строй фразы и связь слов нисколько не нару¬
шаются и весьма способствуют нашему размышлению. И
наконец, балки и стойки этого здания, то есть Что Он, Бог
наш, есть Бог всяческого спасения, заключены в том, что Го¬
сподня Господня исходища смертная, что сему Господу Бо¬
гу принадлежат исходы смертные, то есть что сей Господь
Бог, соединив и связав в Себе Едином обе природы и, будучи
Богом и притом придя в мир в воспринятой Им плоти на¬
шей, уже не имел иного средства спасти нас, не имел иного
исхода из мира, ни иного возвращения к первоначальной
Своей славе, кроме как смерть: И таким образом, в этом
смысле exitus mortis, этот исход смертный есть liberatio per
mortem, избавление через смерть, через смерть сего Бога на¬
шего Господа Иисуса Христа. Таково понимание этих слов
у святого Августина и у тех многих и великих мужей, кото¬
рые следуют ему. Итак, в дальнейшем мы рассмотрим эти
слова по всем трем направлениям. Во-первых, мы увидим,
как Господь сил, Всемогущий Отец спасает своих слуг от че¬
люстей смертных; И затем, как Бог милости, Преславный
Сын, спасает нас, принимая на Себя исход смертный; И за¬
тем, между двумя сими, как Бог Утешитель, Дух Святой
1	Синодальный перевод: «Дорога в очах Господа смерть святых Его» (Пс.
115,6).
• 248 ■

Из европейских поэтов разных веков
спасает нас от всякого смущения, запечатлевая благосло¬
венной печатью Своей, что, какой бы ни был уготован для
нас смертный исход, этот exitus mortis будет не что иное,
как introitus in vitam, наш исход смертный будет входом в
жизнь вечную. И три этих размышления: о нашем избав¬
лении a mortey in mortey per mortem, от смерти, в смерти
и через смерть превосходно исполнят свою службу в каче¬
стве основания иукосин и балок этого нашего здания-, Того,
что Он, Бог наш, есть Бог всяческого спасения, поскольку jy
Hero,jy Господа Бога исходы смертные.
Итак, в первую очередь мы рассмотрим этот exitus mortis
как liberatio a morte, избавление от смерти, ибо таковы ис¬
ходы смертные с Господом Богом, и потому во всех наших
смертях и в смертельных пагубах жизни сей мы по праву
можем надеяться на благой исход, который в Его власти.
Ибо все смены времен и состояний нашей жизни - не что
иное, как множество переходов из смерти в смерть. Само
наше рождение и вхождение в эту жизнь есть exitus a morte,
исход из смерти, ибо ъутробе матерей наших мы воистину
мертвы, и в такой мере, что и не знаем того, что живы, не
более, чем мы знаем это в глубоком сне-, и нет на свете ни
такой тесной могилы, ни такой смрадной темницы, как то,
чем стала бы для нас эта утроба, задержись мы в ней долее
положенного срока или умри в ней раньше срока. В могиле
черви не умерщвляют нас, это мы плодим и питаему а затем
убиваем червей, которых сами же произвели. В утробе же
умерший младенец убивает Мать, которая зачала его, и ста¬
новится убийцей, более того, матереубийцей, даже после
того, как умер. Но и в случае, если мы не умираем ъутробе
таким образом, чтобы, умерев, лишить жизни ту, которая
дала нам нашу первую жизнь, нашу жизнь растительную,
мы, тем не менее, мертвы в том смысле, в каком мертвы
249

Ольга Седакова • Переводы
идолы Давидовы1. Там, ъ утробе мы имеем глаза, и не видим:
уши имеем, и не слышим-, Там, ъ утробе мы приноровляем¬
ся к делам тьмы2, поскольку еще лишены света: И там, в
утробе мы научаемся жестокости, будучи вскормлены кро¬
вью, и можем подпасть проклятию даже не родившись. О
самом сотворении нашем в утробе Давид говорит: Дивно
и страшно устроен я3, к Дивно для меня ведение Твое, высо¬
ко; не могу постигнуть его4, ибо это есть Божие дело, и чудно
оно в глазах наших5; Ipse fecit nos, это Он создал нас6, а не мы,
и не родители наши; Твои руки сотворили меня и образова¬
ли меня, говорит Иов, и (как сказано в оригинале) Твои ру¬
ки трудились надо мною и образовали всего меня кругом, - и
Ты губишь меня?7 Пускай я Шедевр величайшего Мастера
(а человек таков!), но если Ты ничего более не сделаешь для
меня, если Ты оставишь меня там, где Ты создал меня, все
рухнет. Утроба, которой надлежало быть домом жизни, об¬
ратится в саму смерть, если Бог оставит нас там. То, чем
Господь так часто угрожает, заключение чрева (заключу чре¬
во их!8), не такое тяжкое и не такое грозное проклятие в
случае первого заключения, как в случае последнего: не за¬
ключения бесплодия, а заключения немощи, когда приходит
младенцу время выйти на свет, и силы нет родить9.
1	Идолы языков, сребро и злато, дела рук человеческих... очи имут, и не
узрят: уши имут, и не услышат» (Пс. 113,13-14).
2	Ср .: «Отвергнем дела тьмы» (Рим. 13,12); «И не участвуйте в бесплод¬
ных делах тьмы» (Еф. 5,11).
3	Пс. 138,14.
4	Пс. 138,6.
5	«Чудны дела Твоя» (Пс. 138,14).
6	«Ты создал еси утробы моя, восприял мя еси из чрева матери моея» (Пс.
138,14).
7	Иов 10,8.
8	Быт. 16,2; 20,18; 1 Цар. 1,5; Ис. 66,9.
9	«Ибо младенцы дошли до отверстия утробы матерней, а силы нет ро-
• 250 ■

Из европейских поэтов разных веков
Вот оно, торжество убожества: обрушиться с вершины
самой близкой надежды на счастье. И в этой лютой каре
Пророк открывает нам предскБожия гнева: дай им, Господи:
что Ты дашь им? дай шлутробу нерождающую1. И потому,
поскольку мы уже представляем собой человека (то есть мы
одушевлены, оживотворены в утробе), но сами мы еще не
можем этого сделать, родители наши имеют все основания
сказать за нас и о нас: бедный он человек, кто избавит его от
сего тела смерти ?2: ибо и czmzутроба есть тело смерти, ес¬
ли нет избавителя. Им должен стать Тот, Кто сказал Иере¬
мии: Прежде чем Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя и
прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя3. Мы
не знаем с достоверностью, существовали ли какого-либо
рода лодки или судна, для рыбной ловли или для передви¬
жения по воде, прежде чем Бог сообщил Ною совершен¬
ную форму его Ковчега4. То слово, которым Ду* Святой на¬
зывает^ Моисея Ковчег, есть общее название для всех видов
лодок, Thebahy и это же слово употребляет Моисей для той
посудиныу в которую сам он был положен, говоря, что мать
его положила его в камышовый ковчежец5. Но что мы знаем с
достоверностью, это то, что у Евы не было Повитухи, когда
она рожала Каина, так что она по праву могла сказать: вот,
Possedi virum a Domino, Приобрела я человека от Господа6,
полностью, исключительно от Господа; Это Господь да¬
ровал мне зачать, это Господь влил душу живую в зачатое
дить» (Ис. 37,3).
1	Ос. 9,14.
2	Рим. 7,24.
3	Иер.1,5.
4	Быт. 6,14.
5	В русском переводе: «Взяла корзинку из тростника... и положила в нее»
(Исх.2,3).
6	Быт. 4,1.
251

Ольга Седакова • Переводы
мною, это Господь привел в мир то, что Сам оживотворил-, не
будь всего этого, Ева могла бы сказать: Тело мое было лишь
домом смерти, но Domini Domini sunt exitus mortis, но Го-
споду Богу принадлежат исходы смертные.
Но далее, этот exitus a morte есть не что иное, как introitus
in mortem, этот исход, это избавление от смерти, смерти в
утробе, есть вход, избавление ради другой смерти, ради
множества смертей мира сего. Мы облекаемся в саван в
утробе Матери нашей, в саван, который растет с нами вме¬
сте с мига нашего зачатия, и мы приходим в мир, оберну¬
тые этим саваном, ибо мы приходим искать себе могилу. И
как узник, когда его отпустят от каторжных работ, может в
качестве вознаграждения прилечь невдалеке, так и мы,
когда утроба отпустит нас, остаемся привязанными к ней
узами плоти на такой бечеве, что не можем ни отойти отту¬
да, ни остаться, где были. Плачем и криком справляем мы
собственные похороны в самый час рождения, как если бы
семьдесят лет жизни нашей1 уже прошли в трудах мате¬
ринского чрева и круг наш был очерчен из первоначаль¬
ной точки; в слезах мы испрашиваем Крещения и с ним
другого Таинствам И вот мы приходим в мир, который
длится многие века, но мы-то не длимся; in domo Patris, в
доме Отца Моего, говорит Спаситель наш, имея в виду не¬
беса, multae mansiones, обители многи суть2, разнообраз¬
ные и надежные, так что, если какой-то человек не может
обладать домом Мученика (поскольку он не пролил крови
своей за Христа), он может обрести дом Исповедника, по¬
скольку готов был прославить Бога вплоть до пролития
крови. И если какая-то женщина не может обладать домом
1	«Дней лет наших - семьдесят лет, а при большей крепости - восемьде¬
сят» (Пс. 89,10).
2	Ин.14,2.
252

Из европейских поэтов разных веков
Девы (поскольку приняла священный чин брака), то она
может занять дом Праведной Жены, поскольку родила и
воспитала детей в страхе Божием. In domo patris, в доме
Отца Моего, на небесах, много обителей; но здесь, на земле
Сын Человеческий не имеет где главу преклонить1, сказал
Он. Nonne terram deditfiliis hominumi Но разве не дал Го-
сподъ эту землю сынам человеческим2? Он дал им землю для
орудий их, которые делаются из земли, и дал им землю для
могил их и погребений, чтобы они возвратились в землю3 и
смешались с землей, но не для того, чтобы они обладали ею:
не имеем здесь града постоянного4, более того, хижины по¬
стоянной, и еще того более: ни человека, ни тела постоян¬
ного. Что бы ни подвигло Святого Иеронима назвать
странствия народа Израильского в пустыне домами5: Но
слово (а слово здесь Nasang) означает только странствова¬
ние, только скитание. Даже Израиль Божий не имел домов;
но только скитания и странствия в этом мире. Такой ме¬
рой Иаков мерил жизнь свою перед Фараоном: дни лет
странствования моего6. И хотя Апостол не сказал бы
morimur, то есть доколе мы в теле, мы мертвецы., но он
сказал: Peregrinamur, то есть доколе мы в теле, мы стран¬
ники7 и мы не у Господа8; но вполне мог бы он сказать и:
1	Мф.8,20.
2	«Небо небес Господу, а землю Он дал сынам человеческим» (Пс. 113,
24).
3	Быт. 3,18.
4	Ев. 13,14.
5	Вероятно, имеется в виду латинский перевод Библии, выполненный
бл. Иеронимом, Вульгата.
6	«Иаков сказал фараону: дней странствования моего сто тридцать лет.»
(Быт. 47,9).
7	«Странники и пришельцы на земле» (Евр. 11,13).
8	« Имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несрав¬
ненно лучше» (Флп. 1, 23).
253

Ольга Седакова • Переводы
мертвецы, поскольку весь этот мир не что иное, как вселен¬
ское кладбище, одна общая могила, и вся жизнь и все движе¬
ние, которыми наделены здесь величайшие из людей, суть
сотрясание тел, погребенных в могиле, как бы от землетря¬
сения. То, что мы именуем жизнью, есть всего лишь
Hebdomada mortium, Неделя смертей, семь дней, семь вре¬
мен нашей жизни, проведенной в умирании, семижды
пройденная смертъ\ и затем конец. Наше рождение умира¬
ет в детстве, наше детство умирает в юности, юность со
всем прочим умирает в старости, старость в свой черед
умирает, и подводит конец всему. И не то чтобы они, юность
наша из детства или старость из юности, возникали друг из
друга, как Феникс из пепла другого Феникса, который толь¬
ко что умер, нет: но как оса или гадюка из отбросов, или как
Змея из навоза. Наша юность хуже, чем наше детство, и
наша старость хуже, чем юность. Наша юность жаждет и
алчет, и после того пускается грешить, чего детство наше
еще не ведало. А старость наша кручинится и злится, по¬
тому что уже не в силах греховодничать, как умела юность.
И сверх того, сколько еще смертей, то есть смертельных
напастей, сопровождает каждый возраст и каждое время
жизни! так что и самая смерть показалась бы облегчением
для того, кто их терпит. Потому-то и пожелал Нов, чтобы
Господь не давал ему исхода из его первой смерти, из утро¬
бы. И зачем Ты вывел меня из чрева ? Пусть бы я умер там,
когда еще ничей глаз не видел меня! Пусть бы я был как не¬
бывший1. И не только нетерпеливый народ Израильский в
своем ропоте {О, если бы умерли мы от руки Господней в
земле Египетской/2), но и сам Пророк Илия, когда он бе¬
1	Иов 10,18.
2	Исх. 16,1.
254

Из европейских поэтов разных веков
жал от Иезавели, спасая жизнь свою под можжевеловым
кустом, как повествует Писание, просил смерти себе и го¬
ворил; Довольно уже, Господи, возьми душу мою1. Так и Иона
не отступал от своего нетерпения, больше того, от своего
гнева перед Самим Богом: И ныне, Господи, заклинаю Те¬
бя, возьми душу мою от меня, ибо лучше мне умереть, неже¬
ли жить. И когда Бог спросил его: Неужели так сильно
огорчился ты за это? он сказал, Очень огорчился, даже до
смерти2. Насколько же горшую смерть, чем сама смерть,
представляет собой эта жизнь, которую так часто такие
славные люди готовы были променять на смерть! Но даже
если случай мой таков, как у Апостола Павла, если quotidie
тогior*, умерщвляют меня каждый день, то есть нечто тяже¬
лее, чем смерть, выпадает мне каждый день; Если даже, как
было с Давидом, tota die mortificamurA , умерщвляют нас
весь день напролет, то есть не только всякий день, но вся¬
кий час на дню мне выпадает нечто более тяжкое, чем
смерть, пусть по справедливости можно сказать обо мне:
Conceptus in peccatis, в беззакониях зачат есмь и во гресехро¬
ди мя мати моя5 (и, стало быть, я умираю одной смертью),
пусть справедливо будет сказать обо мне и больше (Natus
filius irae6), что я по природе не только чадо греха, но и чадо
гнева, гнева Божия за совершенный грех, что представляет
собой смерть еще худшую; И при всем том Domini Domini
sunt exitus mortis, у Господа Бога исходы смертные: и я, по¬
сле Иова, Иосифа, и Иеремии, и Даниила не могу сомне¬
1	3 Цар. 19,4.
2	Иона 4,8-9.
3	«За Тебя умерщвляют нас всякий день» (Рим. 8, 36).
4	«За Тебя умерщвляют нас весь день» (Пс. 43,21).
5	Пс. 50,7.
6	«Мы были по природе чадами гнева» (Еф. 2,3).
255

Ольга Седакова • Переводы
ваться в избавлении. И пускай никакое иное избавление
не приведет меня ближе к Его славе и к моему благу, но у
Него ключи смерти1 и Он может открыть передо мной эту
дверь, то есть избавить меня от многообразных смертей
мира, omni die и tota die, от смерти ежедневной и смерти
ежечасной, через эту единственную смерть, через последнее
разлучение души и тела, конец всему. Но вправду ли это ко¬
нец всему? Вправду ли разлучение души и тела есть по¬
следняя смерть, которую предстоит терпеть телу? (ибо о
духовной смерти мы теперь говорить не будем). Нет, не
так. Пускай это exitus a morte, но это вновь introitus in
mortem\ Пускай это исход из многообразных смертей мира,
но это вход в смерть истления и разложения и поедания чер¬
вями и рассыпания в прах, и рассеяния праха, в могиле и из
нее; это смерть, которой каждому умершему предстоит
умирать вновь. Только Христу, Ему единому не пришлось
умереть этой смертью, не увидеть тления: что же обеспе¬
чило Ему эту необычайную возможность? Не Иосифовы же
масти и благовония, принесенные в обильном количестве2;
допустим, они могли бы сохранить тело Его от истления и
разложения даже дольше, чем Он в том нуждался, дольше
трех дней, но не могли же они сделать это навеки! Что же
сохранило Его? быть может, непричастность первородному
греху, свобода от греха спасли Его от этого тления и разло¬
жения? в самом деле, ведь первородный грех и стал при¬
чиной нашего тления и разложения; Если бы мы не согре¬
1	Откр. 1,1В.
2	«После сего Иосиф из Аримафеи - ученик Иисуса, но тайный из страха
от Иудеев, - просил Пилата, чтобы снять тело Иисуса; и Пилат позво¬
лил. Он пошел и снял тело Иисуса. Пришел также и Никодим, - при¬
ходивший прежде к Иисусу ночью, - и принес состав из смирны и алоя,
литр около ста» (Ин. 19,38-39).
256

Из европейских поэтов разных веков
шили во Адаме, смертному нашему не надлежало бы облечь-
ся в бессмертие (по слову Апостола), и тленному нашему не
надлежало бы облечься в нетление1, но мы совершали бы
наш переход из этого мира в иной, минуя всяческую смерт¬
ность, всякую тленность. И все же, поскольку Христос
взял на Себя грех мира, и так, что это сделало Его смерт¬
ным, разве не могло это заставить Его также узнать и тле¬
ние и разложение, даже притом, что Сам в Себе Он не имел
первородного греха? что же сохранило Его? Быть может,
ипостасное единство двух природ, Бога и Человека, сохра¬
нило Его от этого тления и разложения? несомненно, нет
умащения более действенного, чем умащение самою боже¬
ственной природой', умащение вечности могло предохра¬
нить Его от истления и разложения навеки. И Он был ею
умащен, самой божественной природой, и плоть Его, как и
душа. Ибо Его Божество, Его божественная природа не от¬
летала, но оставалась соединенной и с мертвым телом Его
во гробе. И все же, и при этом могущественном умащении,
этом ипостасном единстве двух природ, Христос, мы ви¬
дим, умер-, и при всем этом единстве, которое сделало Его
Богом и Человеком, человеком Он быть перестал (посколь¬
ку союз души и тела есть то, что создает человека, и потому
тот, чье тело и душу разъединяет смерть, покуда длится
указанное состояние, человеком, по существу, не являет¬
ся). И стало быть, поскольку разделение души и тела не
было в Нем разделением ипостасного единства, ничто не
запрещает нам сказать, что, хотя бы плоть Христова иуви¬
дела тление и разложение во гробе, это не было бы, тем не
менее, разрушением ипостасного единства, ибо божествен¬
ная природа, Божество могло пребывать со всеми Стихия¬
1 1 Кор. 15,53.
257

Ольга Седакова • Переводы
ми и началами тела Христова, так же как оно пребывало с
двумя составляющими Его личности, с Его телом и с Его
душой. Нетление это, таким образом, было обеспечено не
Иосифовыми мастями и благовониями, и не заключено в
безгрешности Христа, в непричастности Его первородно-
греху, и не было оно (то есть нет необходимости гово¬
рить, что оно было) в ипостасном единстве. Но источник
этой нетленности Его плоти обыкновенно усматривается
в следующем: Non dabis, Не дашь святому Твоему увидеть
тления1. И не будем далее искать иных причин и оснований
для тайн веры, кроме как в воле и изволении Господа Бога:
Сам Христос ограничил разыскание Свое этим: ita est, да,
так оно есть, Отче, ибо это угодно в глазах Твоих. Тело
Христово не увидело тления, потому что Богу угодно было,
чтобы было так. Смиренная душа (а только смиренная ду¬
ша - верующая душа) полагается на Божий промысел и на
те изволения Божии, которые Он Сам явил и открыл, и не
так, как они воспринимаются и воображаются в нас, но на
основании некоторой их возможности, некоторой
veresimilitudine2. Так поступает в исследуемом нами во¬
просе Петр в своем Иерусалимском Слове и Павел в своем
Антиохийском3. Они проповедуют, что Христос, Которо¬
го Бог воскресил, не увидел тления4 не только потому, что
таково было Божие изволение, но и потому, что это Свое
изволение Бог открыл через Своего Пророка. Поэтому Апо¬
стол/7^^ с особым вниманием приводит Второй Псалом
1	«Ибо Ты не оставишь душу мою во аде и не дашь святому Твоему уви¬
деть тления» (Пс. 15,10).
2	Правдоподобия (лат.)
3	Соответственно Деян. 2,14—31; Деян. 13,16-37.
4	Деян. 2,31.
• 258 •

Из европейских поэтов разных веков
как выражение этого изволения1; И оба они, и Апостол
Петр, и Апостол Павел, ссылаются на известное место в
Шестнадцатом Псалме2; ибо, когда Господь выражает
Свою волю и изволение в отчетливых словах Своего Про¬
рока, или же когда Он выражает их в прямом исполнении
этого Своего изволения, тогда Он и делает их нашими,
тогда Он и открывает их нам вполне. И поскольку Таин¬
ства нашей Веры не являются предметами наших рассужде¬
ний, но верою мы полагаемся на Божию волю и промысел
(это так, Господи, поскольку такова воля Твоя, и потому это
должно быть так), постольку веления Божии всегда следует
рассматривать в их откровении. Открываются же они ли¬
бо в слове Божием, либо в прямом исполнении этого веле¬
ния; И там, где обе эти возможности сходятся и встречают¬
ся, там происходит самое сильное из возможных открове¬
ний. Когда, таким образом, я нахожу на себе самом те знаки
приятия и духовного усыновления, которые сообщаются в
слове Божием, когда на себе самом я нахожу истинное ис¬
полнение Его благого промысла обо мне, притом что я дей¬
ствительно живу в послушании и в том состоянии, которое
свидетельствует о моем усыновлении и духовном сынов-
стве\ Тогда, пока я вижу эти знаки и живу подобающим
образом, я могу твердо утешаться в святой уверенности и
смиренной непогрешимости касательно моего усыновления.
Христос был тверд в этом, Ему промысел Божий был от¬
крыт: Ап. Петр и Ап. Павел были тверды в двух этих путях
познания промысла Божия, сперва в Слове Божием и затем
в исполнении этой воли в полноте времен. Прежде об этом
было пророчески предречено, говорят они, и ныне сбылось:
1	« Сын мой еси Ты, Аз днесь родих Тя » (Пс. 2,7).
2	Слав, и рус. нумерации Пс. 15,10 (см. С. 255, прим. 2).
• 259 •

Ольга Седакова • Переводы
Христос воскрес, не увидев тления. И отныне то, что было
Его, и единственно, Его исключительным даром {плоть
Его не увидит тления), в день Второго Его Пришествия, в
День Его Суда, распространится на всех, кто будет жив тог¬
да; их плоть также неувидит тления, как говорит Апостол,
и говорит как тайну, как таинство'. Говорю вам тайну, не
все мы уснем (то есть будем продолжать умирание в моги¬
ле), но все изменимся вдруг, в мгновение ока1', мы будем раз¬
рушены и в тот же миг воссозданы в воссоединении души и
тела, и это будет воистину смерть и воистину Воскресе¬
ние, но минуя сон нетления: Что же до нас, умирающих в
эти дни и засыпающих сном смерти, мы все не можем ми¬
новать этой посмертной смерти, этой смерти после смер¬
ти, и более того: смерти после погребения, этого разруше¬
ния вслед за разрушением, этой смерти тления и разложе¬
ния, поедания червями и рассыпания в прах, и рассеяния
праха, в могиле и из нее, когда и тем телам, которые были
некогда детьми королевских родителей и родителями коро¬
левских детей, придется повторить с Иовом: Гробу скажу:
ты отец мой и Червю, ты мать моя и сестра моя2. При¬
скорбная загадка, когда один и тот же червь должен быть
мне и матерью, и сестрой, и мной самим. Прискорбное кро¬
восмешение, когда я должен взять в жены мою мать и мою
сестру, и стать и отцом и матерью для собственной матери
и сестры, породить и выносить все того же червя, в кото¬
ром и сходится все это прискорбное убожество', когда мой
рот будет набит прахом, a	будет угощаться мной и
полакомится всласть, когда и спесивейший человек не по¬
лучит удовлетворения, если последний нищий будет топтать
1	1 Кор. 15,51.
2	Иов 17,14.
260

Из европейских поэтов разных веков
его, и последнему нищему не будет унижения в том, что он
уравнен с князьями, ибо равными они станут только в прахе.
Один умирает в самой полноте сил своих, совершенно спо¬
койный и мирный; А другой умирает с душою огорченною,
не вкусив добра; и оба они будут лежать во прахе, и червь
покроет их1: у Иова и у Исайи он покрывает их и подсти¬
лается под ними, Под тобой подстилается червь и черви -
покров твой2: Вот перины и ковры, постеленные для вели¬
чайших из сынов человеческих, и вот пологи и балдахины,
подвешенные над ними. Даже тела, которые были храма¬
ми Духа Святого3, приходят к этому распаду, обращаясь в
руины, в хлам, в прах; даже для Израиля Господня и для са¬
мого Иакова не нашлось другого особого определения,
другого обозначения, как это: vermis Jacob, ты, червь Иаков4.
Таково неложное размышление об этой посмертной смер¬
ти, смерти после погребения, которой - после того, как
Господь (Кому принадлежат исходы смертные) избавил ме¬
ня от смерти ъ утробе, выведя в мир, и затем, освободив из
многообразных смертей мира, уложил в могиле - я должен
буду вновь умирать в Тлении этой плоти и в рассеянии
этого праха. Так что Монарху, который при жизни распро¬
странялся над многими народами, придется, сделавшись
прахом, улечься в углу своего свинцового чехла, и лежать
там не дольше, чем продержится свинец; а частный к ушед¬
ший от дел человек, который полагал, будто навеки затво¬
рился наедине с собой и никогда не покажется на люди,
будет, сделавшись могильным прахом, предан огласке, и
(таковы могильные перевороты) смешан с пылью любой
1	Иов 21,23-26.
2	Ис. 14,11.
3	«Тела ваши суть храмы живущего в вас Дух Святого» (1 Кор. 6,19).
4	«Не бойся, червь Иаков, малолюдный Израиль» (Ис. 41,14).
261

Ольга Седакова • Переводы
проезжей дороги и навозной кучи, и растворен в любой
луже и запруде: Вот самое бесславное и оскорбительное
разжалование, самое смертельное и бесповоротное упразд¬
нение человека, какое мы только можем помыслить. Го¬
сподь, как представляется, показал всю силу Своего могу¬
щества, когда Он поставил Пророка Иезекииля в долине
сухих костей и сказал: Сын человеческий, оживут ли кости
сии f1 говоря как будто о вещах невозможных: и однако, это
произошло: Господь обложил их жилами, и вырастил на
них плоть, и	в «и* дух, и	ожили2-, Но в этом случае
в наличии были хотя бы кости, то есть нечто видимое, о чем
можно было спросить: оживет ли оно? А в случае смерти
истления и распыления праха мы уже не видим ничего та¬
кого, что можно было бы назвать человеческим, принадле¬
жащим этому человеку, как мы скажем, оживет ли эта пыль?
быть может, и нет: это, быть может, обыкновенная земля¬
ная пыль, которая никогда не жила, никогда и не будет.
Быть может, это прах червя того человека, который жил, но
больше не будет. Быть может, это прах другого человека, за¬
ключающий в себе вовсе не того, о ком спрашивают. Такая
смерть, истления и распыления, представляется для наше¬
го естественного разума самой необратимой из всех смер¬
тей, и все же Domini Domini sunt exitus mortis. Господу Богу
принадлежат исходы смертные, и Он, собрав этот прах в
прежнее тело и вдохнув в прежнее тело прежнюю душу, в
благословенном и славном Воскресении дарует мне такой
исход из этой смерти, который уже не введет ни в какую
другую смерть, но утвердит меня в жизни, которая будет
длиться столь же долго, как и Сам Он, Господь Жизни.
1	Иез.37,3.
2	Иез.37,6.
262

Из европейских поэтов разных веков
Итак, вы услышали то, что относится к первому прочте¬
нию этих слов (Господу Богу принадлежат исходы смерт¬
ные): Что, хотя от утробы до могилы и в самой могиле мы
только переходим из смерти в смерть, но, как говорит Да¬
ниил, Бог наш силен спасти нас, и Он избавит1.
Теперь мы переходим ко второму применению этих слов
(Господу Богу принадлежат исходы смертные). Это значит:
Богу, а не человеку, принадлежит произнести суд над нами в
час нашей смерти и нам не подобает выносить заключений
0	Божием решении из обстоятельств чьей-либо кончины.
Те признаки, которые отмечают в больном наши Врачи,
и те предположения, которые они строят относительно его
смерти или выздоровления, и отмечают, и строят они на
основе своего искусства и его правил: Однако у нас нет ни
подобных правил, ни какого-либо искусства для того, что¬
бы строить предположения о духовной смерти и о вечном
проклятии умирающего на основании любых признаков,
какие мы можем наблюдать в нем: часто мы видим впол¬
не достаточно для того, чтобы горевать, но не для того,
чтобы отчаяться; мы можем обмануться и в ту, и в другую
сторону. Мы привыкли утешать себя при кончине наше¬
го друга, если все свидетельствует о том, что он уходил из
мира как Агнец, то есть без малейшего сопротивления. Но
одному Богу известно, не был ли он в это время поражен
опасной глухотой и забытьем, и просто не ощущал своего
истинного положения. Наш Пречистый Спаситель ужа¬
сался и тосковал2 перед смертью, и душа Его скорбела смер¬
тельноЗу и Он находился в борении, так что был пот Его, как
1	Дан. 3,17.
2	Мк.14,34.
3	Мф. 26,38.
263

Ольга Седакова • Переводы
капли крови1, Он взывал к Богу, и вопиял на Кресте. Несо¬
мненно, благоверным человеком был тот, кто сказал на сво¬
ем смертном ложе, то есть на мертвом дерне (ибо он был
Отшельником): septuaginta annis Domino servivisti, et mori
times f не семьдесят ли лет служил ты доброму Господину,
а теперь тебе неохота идти к Нему ? но Илариону было
неохота. И Варлаам был благоверным человеком (и тоже
Отшельником), а он сказал в тот день, когда умирал: Cogita
te hodie coepisse servire Domino, et hodiefiniturum3 - Подумай,
что это первый день твоего служения Господу, то есть Его
прославления своей Христианской и непрестанной смер¬
тью, и если этот первый твой день окажется и последним,
как же скоро ты сумеешь получить свою мзду ? но Варлаам
с удовольствием дожидался бы ее подольше. Не делай же
плохих выводов из чьего-либо слишком явного сопротив¬
ления смерти, ибо милость Божия действует в эти минуты
мгновенно, и часто неощутимо для тех, кто стоит рядом, да
и для всех прочих, кроме самого умирающего. И далее, от¬
носительно насильственно причиненной смерти, как и тех,
кого казнят как преступников, Сам Христос Собственной
Своей смертью запретил нам выносить об этом какое-либо
суждение; ведь именно такой могла показаться Его смерть:
Его причли к злодеям4. Его казнили как преступника, и на¬
верняка многие из тех, кто сошлись на Его казнь, так о Нем
и думали. Что же касается внезапной смерти, то вряд ли мы
найдем в Писании много примеров тому, чтобы хорошие
люди умирали такой смертью, поскольку смерть в сражении
1	Лк. 22,40.
2	Семьдесят лет служил ты Господу, и боишься умирать? (лат.).
3	Подумай, что сегодня ты начал служить Господу, и сегодня же кончишь
(лат.).
4	Мк. 15,28.
264

Из европейских поэтов разных веков
нельзя назвать внезапной; Wo Господь ведет нас не примера¬
ми, а общими законами: и потому не будем делать плохих
выводов и в случае внезапной смерти, так же как и в случае
смерти в душевном расстройстве, хотя бы его сопровожда¬
ли и какие-то слова сомнения и неверия в милость Божию.
Дерево лежит, как упало, это верно; и однако, не последний
удар был тем, что свалило дерево; вот так же и не последнее
слово и определяют качества души. Будем лучше про-
себе мирной жизни против насильственной смерти, и
времени на покаяние против внезапной смерти, и трезвой и
скромной твердости против безумной и безверной смерти,
но никогда не будем делать плохих выводов о тех, кого такая
смерть сразила; Domini Domini sunt exitus mortis. Господу
Богу принадлежат исходы смертные. И 0# принял Самсо¬
на, который покидал этот мир таким образом (посмотрим
ли мы на него в страдательном или в действительном по¬
вороте, то есть подумаем ли о его собственной кончине или
0	тех, кого он убил вместе с собой), который склоняет толь¬
ко к самым суровым заключениям. И однако Дух Святой
подвиг Апостола Павла прославить Самсона, включив его
имя в великий Перечень1, и вся Церковь следует ему в этом:
наш судный день - это не день нашей смерти: но все течение
нашей жизни целиком. Я благодарен тому, кто помолит¬
ся обо мне, когда зазвонит мой Колокол, но еще больше я
благодарен тому, кто обучал меня Началам веры, тому, кто
проповедовал мне, тому, кто наставлял меня, как жить. Fac
hoc et vives, в этом мое утверждание; уста Господни изрекли
это: делай так и будешь жив2: но ведь если я и сделаю так,
1	Список ветхозаветных свидетелей веры, открывающийся Авелем (Ев. 11,32).
2	См. многочисленные варианты этого в Ветхом Завете: «исполни (этот
закон) и будешь жив» (Лев. 18, 5); «ходите по тому пути, по которому
вам повелел Господь, дабы вы были живы» (Втор. 11,8) и под.
265

Ольга Седакова • Переводы
я, тем не менее, неизбежно умру: умру телесной, природной
смертью. Но Бог никогда не поминает этого, никогда, как
представляется, не имеет в виду этой смерти, телесной,
природной смерти. Бог не говорит: живи хорошо, и ты хо¬
рошо умрешь, то есть умрешь легкой и мирной смертью:
но живи хорошо здесь, и ты будешь жить вечно. Как первая
часть этой фразы прекрасно ладит со второй, и не медлит,
не запинается после знака Препинания, стоящего между
ними, так и добрая жизнь на земле впадает в жизнь вечную,
ничуть не задерживаясь на том, каким именно образом мы
умираем. Отопрут ли ворота моей тюрьмы смазанным
ключом (какой-нибудь ровной и подготавливающей бо¬
лезнью), или вышибет эти ворота насильственная смерть,
или же их подпалит жестокая и бешеная лихорадка, врата
в небеса будут у меня, ибо от Господа причина моей жизни,
и у Господа Бога исходы смертные. Оставим же здесь второе
истолкование этих слов, то есть что исходы смертные суть
liberatio in morte, избавление в смерти; попечение Божие о
том, чтобы душа спаслась, какого бы рода муки ни терпело
тело в час смерти.
Но перейдем к нашей третьей и последней части; к раз¬
мышлению о том, что этот исход смертный есть liberatio per
mortem, избавление через смерть другого, через смерть
Христову. Sufferentiam Job audisti et vidisti finem Domini,
говорит Св. Иаков, 5.111. Вы слышали о терпении Иова,
говорит он: И в самом деле, все об этом слышали, ибо в
каждом страждущем несчастном человеке говорит Иов\ те¬
перь же вы видите конец Господень, говорит наш Апостол,
не тот конец, который Господь положил Себе (наше спасе¬
1 Синодальный перевод: «Вы слышали о терпении Иова и видели конец
оного от Господа» (Иак. 5,11).
266

Из европейских поэтов разных веков
ние), и не тот конец, который Он полагает нам {уподобле¬
ние Ему): но вы видите конец Господень, говорит он, Тот
конец, к которому Господь пришел Сам, Его Смерть, и
смерть мучительную, и позорную. Почему Он умер? и по¬
чему умер таким образом? Quia Domini Domini sunt exitus
mortis (так истолковывая наш текст, Святой Августин от¬
вечает на этот вопрос), потому что сему Богу, Господу на¬
шему принадлежат исходы смертные. Quid apertius
diceretur? добавляет он: что же может быть более очевидно,
более открыто, чем такой смысл этих слов? В предшество¬
вавшей части стиха сказано: Бог наш, Бог во спасение, Deus
salvos faciendi, так он читает: Бог, Которым мы должны спа¬
стись. Кто же это может быть, спрашивает он, если не
Иисус? само имя это дано было Ему потому, что Он при¬
шел спасти нас. И сему Иисусу, говорит он, сему Спасите¬
лю принадлежит исход смертный; Nec oportuit еит de hac
vita alios exitus habere quam mortis1. Придя в эту жизнь в
нашей смертной природе, Он не мог выйти из нее никаким
другим путем, как через смерть. Ideo dictum, говорит он,
потому и сказано, что Господу Богу принадлежат исходы
смертные: ut ostenderentur moriendo nos salvos facturum,
чтобы показать, что спасти нас Он собирается путем
Собственной смерти. Этим же текстом Святой Исидор
обосновывает то, что Христос был истинным Человеком
(что отрицается таким же множеством еретических сект,
как и то, что Он был истинным Богом), ибо, притом что
Он был Господь Господь (как удваивает это Имя наш текст),
Господь Бог, но Ему, Господу Богу, принадлежат исходы
смертные, oportuit еит pati, и нельзя сказать больше, чем
1	И не подобало Ему иметь иного исхода из жизни сей, нежели смерть
(лат.).
267

Ольга Седакова • Переводы
Сам Христос говорит о Себе: Сие надлежало пострадать
Христу1, не было у Него иного пути, нежели смерть. И по¬
тому эта часть нашего слова по необходимости должна
стать словом о Страстях2: и, как вся жизнь Христова была
непрестанными Страстями, так и наш Пост мог бы стать
непрестанной Страстной Пятницей. Скорбная жизнь
Христова ничем не смягчила Ему скорбей Его смерти, и
Он страдал не меньше от того, что вдоволь настрадался
прежде. Пускай же все сказанное теперь, наперед, не
уменьшит, но усилит благоговение перед тем, что мы услы¬
шим о Его Страстях в подобающее время Их прославле¬
ния, в Страстную Седьмицу. Христос в конце не пролил
ни каплей крови меньше от того, что уже проливал кровь
прежде, при Обрезании, и вы не прольете ни слезой мень¬
ше впоследствии, если прослезитесь теперь. И потому не
откажитесь теперь последовать за мною в размышлении о
том, как сему Господу Богу принадлежат исходы смертные.
То, что Бог, Господь, Владыка жизни мог умереть, неверо¬
ятно для созерцания. Что Красное море могло сделаться
сушею3, Что Солнце могло остановиться4, Что печь могла
быть в семь раз сильнее раскалена и не сжечь5, Что голодные
Львы могли не тронуть6, это невероятно, невероятно, как
чудо; но то, что Бог мог умереть, это сверхчудесно\ но то, что
Бог пожелал умереть, это предел сверхчудесному. И при
всем этом, за пределом предела чудес то, что Богу надлежало
1	Лк. 24,26.
2	В дальнейшем изложении Донн дает сводное повествование о Страстях
Господних по всем четырем Евангелиям.
3	Исх. 14,21.
4	Нав. 10,13.
5	Дан. 3,18.
6	Дан. 6,16-19.
268

Из европейских поэтов разных веков
умереть, что Бог должен был умереть и non exitus (говорит
Св. Августин), никакого другого исхода, кроме как смерть
для Господа Бога, не было, и oportuitpati (говорит Сам Хри¬
стос), все это надлежало пострадать Христу, необходимо
было претерпеть; Deus ultionum Deus говорит Давид, Бог
есть Бог отмщений1, Он не попустит, чтобы грех человече¬
ский остался неотмщенным, ненаказанным. Но при этом
Deus ultionum libere egit (как сказано там же)2, Бог отмще¬
ний действует свободно, Он ожесточает, кого хочет, и кого
хочет, милует3. И что же, Он не помилует Себя Самого?
нет, не помилует Он: Dilectio fortis ut mors, крепка, как
смерть, любовь4: крепче; она втянула к себе смерть, кото¬
рую обыкновенно не зазывают в дом. Si possibile, говорит
Христос, Если возможно, да минует Меня Чаша сия 5, в то
время как Его любовь, выраженная первоначальной волей
Его и Отца, уже сделала это невозможным. Многие воды не
могут потушить любви6, и Христос испробовал многие:
Он принял Крещение, потому что любил, и на этом не оста¬
новилась Его любовь. Он смешал кровь с водою в пред¬
смертной муке7, и на этом не иссякла Его любовь: Он пла¬
кал чистой кровью, всею кровью из всех глаз, из всех пор
кожи во время бичевания и венчания терниями (Господу
Богу нашему принадлежали исходы крови), и это выразило
Его любовь, но не угасило ее. Он не стал бы, нет, более
1	«Бог отмщений Господь» (Пс. 93,1).
2	«Бог отмщений не обинулся есть», там же, букв.: действовал прямо. Рус.
перевод дает другую версию: «Боже отмщений, Господи, Боже отмще¬
ний, яви Себя».
3	Рим. 9,18.
4	Песн.8,6.
5	Мф. 26,39.
6	Песн.8,7.
7	Ин. 17,20.
269

Ольга Седакова . Переводы
того, Он не мог помиловать Себя. Не было ничего более
свободного, более добровольного, более бьющего изну¬
три, чем смерть Христова. Воистину, libere egit, не
обинулся, Он умер по воле; но все же, если мы вспомним о
начальном завете, заключенном между Ним и Отцом: не¬
кое oportuity некое обязательство было на Нем. Все это
надлежало пострадать Христу. И в каком же моменте вре¬
мени мы отыщем исток этого обязательства, этого надле¬
жало у этой необходимости? Где, мы скажем, все это нача¬
лось? Несомненно, та воля, по которой Христу надлежало
пострадать, была предвечной волейу и было ли хоть что-
нибудь прежде того, что было предвечным? Бесконечная
любовьу предвечная любовь; последуйте же с благодарно¬
стью в этот дом и обдумайте всерьез, можем ли мы обнару¬
жить во Христе какую бы то ни было свободу умереть или
не умереть; эта необходимость умереть, эта воля так же веч¬
на, как эта свободам но что же, в какую малость вменил Он и
эту необходимость, и эту смерть? Отец Его называет это
всего лишь укусоМу и укусом в пяту (а змей будет жалить
Его в пяту1)у но так и случилось, змей вмешался и причи¬
нил Ему смерть. Сам Он называет это всего лишь Креще-
ниеМу как если бы Он предполагал стать лучше с его помо¬
щью. Крещением должен Я креститьсЯу и томился Он, по¬
ка оно совершится2у но это Крещение было Его смертью.
Дух Святой называет это Радостью (за Радость, предлежа¬
щую Ему, претерпел Крест3), и не радостью награды, кото¬
рая последует за Страстями, но той радостью, которая
исполняла Его в самом средоточии этих мук и которая
исходила из Него; когда Христос называет то, что с Ним,
1	Быт. 3,15.
2	Лк. 12,50.
3	Ев. 12,2.
270

Из европейских поэтов разных веков
Чашей, Cali сет, и не иначе (можете ли вы пить чашу, ко-
торую Я буду питьг*7), Он говорит так не в осудительном
смысле и без отвращения к ней: Воистину это была Чаша,
salus mundo, спасение всему миру. И quid retribuam, говорит
Давид, что воздам Господу? Отвечайте же с Давидом,
accipiam Calicem, Чашу спасения прииму2, примите ее, эту
Чашу, которая есть спасение, Страсти Христовы, если и
не в прямом подражании, то в вашем нынешнем созерца¬
нии. И смотрите, как сей Господь, который бы а Богом, мог
умереть, изволил умереть, должен был умереть ради вашего
спасения. О том, что Моисей и Илия беседовали с Христом в
час Его Преображения, рассказывают нам и Евангелист
Матфей, и Евангелист Марк, но о чем они говорили, со¬
общает только Св. Лука, Dicebant excessum ejus, говорили об
исходе Его, который Ему надлежало совершить в Иерусали¬
ме3. Речь идет о Его исходе, Exodus, это то же, что слово из
нашего стиха, exitus, исход смертный. Моисей, который
своим Исходом прообразовал исход Господа нашего, и про¬
ведя Израиль из Египта через Красное море, предрек сво¬
им пророческим действием Христа, Который проведет род
человеческий через море Своей крови. И Илия, чей исход и
путь из этого мира были образом Христова Вознесения,
был, несомненно, совершенно утешен беседой с благосло¬
венным Господом нашим de excessu ejus, о полном осущест¬
влении всего этого в Его смерти, которая должна была со¬
вершиться в Иерусалиме. Наше размышление о Его смер¬
ти могло бы быть еще более чревным и задевать нас силь¬
нее, поскольку оно касается того, что уже совершилось. У
древних Римлян была особая брезгливость и ненависть к
1	Мф. 20,22.
2	Пс. 115,4.
3	Лк.9,31.
271

Ольга Седакова • Переводы
имени смерти; они не могли прямо называть смерть, ни¬
где, даже в своих завещаниях. Так, они не могли бы ска¬
зать: Si mori contigerit, но только: si quid humanitus contingat,
то есть не: в случае моей смерти, а: если постигнет меня то,
что присуще (всякому) человеку. Но для нас, которые каж¬
дый день говорят о смерти Христовой (распят, умер и по¬
гребен) , может ли для нас память о нашей собственной
смерти или упоминание о ней быть вещью досадной или
страшной? В эти последние времена появились среди нас
люди, которые не смущаясь поминают смерть, и смерть
Господа нашего, но в нечестивых клятвах и в проклятиях.
0	несчастные, ведь это о них будет сказано, что они никог¬
да не призывали имени Иисусова, потому что призывали
его слишком часто. И они услышат, как Иисус говорит:
Nescivi vos, Я никогда не знал вас1, потому что они возомни¬
ли себя слишком знакомыми с Ним. Моисей и Илия гово¬
рили с Христом о Его смерти только в святом и радост¬
ном свете того блага, которое они и весь мир должны были
обрести через нее. Беседы Веры ведутся не из любопытства,
но устроения души. И к тому же, они говорили с Хри¬
стом о Его смерти в то время, когда Он был в силе вели¬
чайшей славы, какой когда-либо допустил явиться в мире,
в славе Своего Преображения. Мы же боимся говорить с
сильными мира сего об их смерти, но питаем в них пустую
иллюзию их бессмертия и неизменности. Однако bonum est
nobis esse hie (как сказал в тот час Апостол Петр). Хорошо
нам быть здесь2, в этом помышлении о Его смерти, и пото¬
му пронесем нашу скинию (наше благоговение) по несколь¬
ким из тех ступеней, какие Господь Бог воздвиг в тот день к
1	Мф.7,23.
2	Мф. 17,4.
272

Из европейских поэтов разных веков
Своему исходу смертному. Представь же себе весь этот день,
начиная с того часа, когда Христос совершал Пасху в Чет¬
верг, вплоть до того часа, в который On умер на следующий
день. Преврати свой нынешний день в тот день в благого-
вейном созерцании, и помысли, что	О#,	и	вспомни,
что ты делал. Прежде чем установить и совершить
Таинство (это было после того, как ели пасху), Он присту¬
пил к делу смирения, кумовению ног Своим Ученикам, в том
числе, и Петру, который некоторое время противился
Ему в этом1; В твоем приготовлении к святому и благосло¬
венному Принятию Святых Таин искал ли ты, с искрен¬
ним смирением, примирения со всем миром, в том числе и с
теми, кто не хотел этого и отказывался принять от тебя
примирение? Если так, и не иначе, значит, ты провел пер-
бгуя? часть Его последнего дня в согласии с Ним. Совершив
Таинство, Он до ночи провел время в молитве, в молени¬
ях, в пении Псалмов2; Полагал ли ты, что достойное приня¬
тие Святых Даров заключается и в последующем упражне¬
нии в святыне, как и в предваряющей его подготовке? Если
так, этим ты тоже уподоблялся Ему; именно так Христос
провел время до ночи. Ночью же Он пошел в сад молиться,
и молился prolixius, прилежнее3; Он долго пребывал в мо¬
литве. Как долго? Поскольку дословно сказано, что Он
уходил молиться три раза и после первого моления, воз¬
вратившись к Ученикам и найдя их спящими, сказал: Так
ли не могли вы один час бодрствовать со Мною f4, то, сло¬
жив, мы получим, что в молитве Он провел три часа. Я
вряд ли осмелюсь спросить тебя, куда ты направился или
1	«Петр говорит Ему: не умоешь ног моих вовек» (Ин. 13,6-8).
2	«И воспев пошли на гору Елеонскую» (Мк. 14,23).
3	Лк. 22,44.
4	Мф. 26,40.
273

Ольга Седакова • Переводы
как ты располагал собой, когда стемнело, поздно ночью: Ес¬
ли это время ты провел в святом предавании себя Богу, и в
подчинении собственной воли воле Божией, Ты провел это
время в согласии с Ним. В это время и в этих молениях было
Его смертное борение и кровавый пот1. Я хочу надеяться,
что ты действительно молился\ однако не всякая рядовая и
привычная молитва, но молитва, в своем движении сопро¬
вождаемая пролитием слез, а в своей устремлении - готов¬
ностью, потребуется, пролить кровь во Божию,
приведет тебя в согласие с Ним. Около полуночи Он был
и предан с поцелуем2. Что же, возможно ли и в этом
уподобить тебя Ему? Не правда ли, в самом буквальном, в
точном смысле это совершенно твой случай - быть взя¬
тым и преданным с поцелуем? Отсюда Его доставили назад
в Иерусалим, сперва к Анне, потом к Кайафе3, и затем (как
ни поздно было) Он был предан допросам и истязаниям и
отдан под стражу тем воинам, от которых принял Он все
эти насмешки и насилия, заушения, о плевания, словесные ху¬
ления и битье тростью, о которых говорит Евангелие. На
это время приходится Gallicinium, тот самый петуший
крик, который призвал Петра к раскаянию. Как ты провел
эту часть ночи, тебе знать. Но если ты совершил нечто та¬
кое, что требует Петровых слез, и еще не пролил их, позволь
мне быть твоим Петухом, сделай это сейчас. Вот Господин
твой (в лице недостойнейшего из Его слуг) оглядывается
на тебя4', сделай это сейчас. Далее, наутро, как только рас¬
1	Лк. 22,40.
2	«Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть,
возьмите Его и ведите осторожно. И, придя, тотчас подошел к Нему и
говорит: Равви! Равви! и поцеловал Его» (Мк 14,44-45. Тж. Лк. 22,47).
3	Ин. 18,13.
4	Ср.: Тогда Господь, обратившись, взглянул на Петра и Петр вспомнил
274

Из европейских поэтов разных веков
свело, Евреи имели совещание об Иисусе в доме Первосвя¬
щенника1 и пришли к согласию, что будут свидетельство¬
вать против Него; затем Его ведут к Пилату, который
должен стать судьей Ему. Обвинял ли ты себя, проснувшись
этим утром и был ли ты готов принять даже ложные обви¬
нения , (то есть) скорее заподозрить грех в тех делах твоих,
где его не было, чем смягчать и оправдывать то, что было
настоящим грехом? тогда ты провел этот час в согласии с
Ним. Пилат не нашел никаких свидетельств против него
и потому, желая облегчить себе дело и сложить дальнейшее
на Ирода, Четвертовластника Галилеи, который в то вре¬
мя был в Иерусалиме (поскольку Христос, будучи Галилея¬
нином, подлежал Иродовой власти), Пилат послал Его к
Ироду, скорее как безумца, чем как злодея. Ирод же (уничи¬
жив и надсмеявшись2) посылает Его назад к Пилату, чтобы
тот продолжал дело против Него; Было в то время около
восьми часов дня. Согласился ли ты пойти на такое Дозна¬
ние, на такое испытание, уязвление, истязание, гонение
твоей совести, чтобы ее просеяли, проследовали за ней от
грехов твоей юности до твоих нынешних грехов, от грехов
твоего ложа до грехов застолья, и от существа до обстоя¬
тельств твоих грехов? Вот время, проведенное подобно
Спасителеву. Пилат хотел было спасти Христа, восполь¬
зовавшись в Его пользу правом дня, поскольку по обычаю
в тот день один пленник мог быть освобожден; но народ
выбирает Варраву. Пилат пытался спасти Его от смерти,
удовлетворив их ярость тем, что наложил на Него новые
мучения, бичевание и венчание терном и осыпание многими
слово Господа, как Он сказал ему: «Прежде нежели пропоет петух, от¬
речешься от Меня трижды» (Лк. 22,47).
1	Мф.27,1.
2	Лк. 22,47.
275

Ольга Седакова • Переводы
хулениями и надругательствами. Но они не удовлетворя¬
ются этим: они требуют распятия. Искал ли ты искупления
своего греха в постах, в раздаче Милостыни, в подвигах и
умерщвлении плоти, чтобы этим путем удовлетворить Бо-
жие^йравосудией не поможет, все напрасно, это не тот путь,
мы требуем полного Распятия греха, который владеет то¬
бой: и это уподобит тебя Христу. К девятому часу Пилат
выносит суд, и они так спешат с казнью, что уже в полдень
Он был на Кресте. Вот оно, сие пресвятое Телоу висит на
Крестеу вновь крещенное в Собственных слезах и поте, и
умащенное Своею же кровью еще при жизни. Вот они,утро-
бы состраданияу они так очевидны, так открыты взгляду,
что ты можешь посмотреть в них сквозь Его раны. Вот они,
преславные очиу и свет их меркнет: так что и Солнце, усты¬
дившись, что пережило их, помрачило свет свой. И вот сей
Сын Божийу Который никогда не был одним из нас у но ны¬
не пришел к нам новым путему восприняв нашу природуу
посылает душу (которая никогда не покидала рук Отца
Своего) в новый путЬу по Своей воле отдает ее в руки Отца
Своего1; Ибо хотя сему Господу Богу нашему принадлежали
эти исходы смертныеу так что, как это предусматривал Его
собственный завет, Он с необходимостью должен бы куме-
ретЬу но все же не от тех ударов или надругательству кото¬
рые причинили Его пресвятому Телуу вышла Его душау но
emisity Он отдал Дух Свой. И как Бог вдохнул дух2 в первого
Адамау так сей второй Адам выдохнул дух Свой в Бога, в ру¬
ки Божии. И здесь мы оставляем тебя, в этой благословен¬
ной зависимости, оставляем зависеть от Него, висящего на
Кресте; здесь омойся в Его слезах, здесь напейся из Егорану
1	Лк. 23,46. Пс. 30,6.
2	ЗЕзд.З,5.
276

Из европейских поэтов разных веков
и ложись и с миром почий в Его гробе, доколе не подаст Он
тебе и воскресения, и вознесения в то Царство, которое Он
приобрел для тебя, неоценимой ценою Своей непорочной
крови. Аминь.
Отдельное издание 1632
277

ПЬЕР де РОНСАР
Элегия
Жаку Гревену
Гревен, в любом из дел мы до вершин дойдем:
Достигнет человек ученьем и трудом
Великой тонкости в искусстве адвоката
Иль в славном ремесле потомков Гиппократа.
И ритор пламенный, и важный философ,
И мудрый геометр - средь медленных трудов
Восходят к высшему по скале постепенной.
-	Но Муза на земле не будет совершенной,
И не была, Гревен. Пристало ль Божеству
Воочью смертному являться существу?
Не вынесет оно, убогое, простое,
Восторг возвышенный, неистовство святое.
Поэзия сродни таинственным огням,
Что зимней полночью порой являлись нам -
Над лугом, над ручьем, над дремлющей деревней
Иль над вершинами священной рощи древней
Горят и движутся, летят они, в ночи
Раскинув пламени свободные лучи:
Сбирается народ и, трепеща в смущенье,
Читает в сих огнях святое возвещенье.
Но свет их, наконец, бледнеет и дрожит,
И вот уже наш взор его не уследит:
Нет места, на каком навек он утвердится,
А там, где он угас, уж он не возгорится.
278

Из европейских поэтов разных веков
Он странник; он спешит, незрим, неудержим,
И ни одна земля не завладеет им.
Уйдя из наших глаз, найдет его сиянье
(Как мы надеемся), другое обитанье.
Итак, ни Римлянин, ни Грек, ни Иудей,
Вкусив Поэзии, не завладели ей
Вполне и всей. Она сияет благосклонно
С небес Германии, Тосканы, Альбиона
И нашей Франции. Одно любезно ей:
В неведомых краях искать себе друзей,
Лучами дивными округу одаряя,
Но в темной высоте мгновенно догорая.
Так не гордись никто, что-де ее постиг:
Повсюду странница, у каждого на миг,
Ни рода, ни богатств не видит и не взыщет,
Благоволит тому, кого сама отыщет.
Что до меня, Гревен, коль не безвестен я,
Недешево далась мне эта честь моя.
Не знаю, как иной, кого молва лобзает, -
Но вот что знаю я: меня мой дар терзает.
И если я, живой, той славой одарен,
Какая мертвецу украсит вечный сон, -
Вкусив пермесских струй, как бы во искупленье
Я одурманен сном, беспамятством и ленью,
Неловок, неумел... Но худшее, боюсь:
Я не стремлюсь из уз, в которых столько бьюсь.
Нескромен, говорлив, печален, неумерен,
Беспечен; ни в скорбях, ни в счастье не уверен;
Как дикий сумасброд, учтивость оскорблю;
Но Господа я чту и верен Королю.
279

Ольга Седакова • Переводы
Мне сердце мягкое даровано судьбою:
Ни для кого вовек не замышлял я злое.
Таков мой нрав, Гревен. Быть может, таково
И всякого из нас, поэтов, естество.
О, если бы взамен, святая Каллиопа,
Ты выбрала меня из жреческого скопа
И новым чудом стал моих созвучий звон!
В страданиях моих я был бы ублажен.
Но я полупоэт, не более. Мне, мнится,
К делам не столь святым судили приклониться.
Два разных ремесла, подобные на вид,
Взрастают на горах прекрасных Пиерид.
И первое для тех, кто числит, составляет,
Кто стопы мерные размеренно слагает.
Стихослагатели - так назовем мы их.
На место божества они возводят стих.
Их разум ледяной, чураясь вдохновенья,
Рождает бедное, бездушное творенье -
Несчастный выкидыш. Итак, закончен труд?
И в новые стихи корицу завернут.
Быть может, их молва не вовсе сторонится,
Но безымянный рой в чужой тени толпится,
И не читают их: ведь этот хладный сон
Стрекалом огненным не тронул Аполлон.
Так вечный ученик, не выпытав секрета
Волшебного стиха и верного портрета,
Чернила изведет и краски истощит,
А намалюет то, что нас не обольстит.
Другой же род творцов - те, чье воображенье
В огне Поэзии преследует виденья;
• 280 •

Из европейских поэтов разных веков
Кто не по имени, но истинно Поэт;
Кто чистым Божеством исполнен и согрет.
Не много их, Гревен, досель явилось миру -
Четыре или пять: они Эллады лиру
Венчали с тайною, накинули покров
Узорных вымыслов на истину стихов:
Чтоб чернь жестокая, подруга заблуждений,
Не разгадала их заветных откровений,
Святого таинства: толпе оно темно -
И ненавистно ей, когда обнажено.
Вот те, кто первыми начала Богознанья
И Астрологии, прозревшей мирозданье,
тончайшим вымыслом и сказкой облекли
И от невежественных глаз уберегли.
Бог горячил их дух. Он гнал, не отпуская,
Каленым острием их сердце подстрекая.
Стопою на земле и духом в небесах,
Бессмысленной толпе внушая смех и страх,
По дебрям и лугам они одни блуждали,
Но ласки Нимф и Фей их тайно награждали.
Меж этих двух искусств мы третье углядим,
Что ближе к первому - и сочтено благим.
Его внушает Бог для славы человека
В глазах у простецов и суетного века.
Немало на земле высоких, звучных лир,
Чье красноречие весьма возносит мир.
Гекзаметром они украсили преданья,
Героев и Царей победы и деянья,
Беллоне сумрачной достойно послужив
И новым мужеством бойцов вооружив.
281

Ольга Седакова . Переводы
Они людскую жизнь из недр ее привычных
На сцену вывели в двух обликах различных,
Изображая нам то скорбный рок царей,
То пестрые дела посредственных людей.
О горестях Владык Трагедия расскажет.
Обыденную вещь Комедия покажет.
Предмет Комедии - повсюду и во всем.
Но для Трагедии мы мало что возьмем:
Афины и Трезен, и Фивы, и Микены -
Вот славные места для благородной сцены.
Ты сопричислил к ним богатый скорбью Рим:
Боюсь, о Франция, мы следуем за ним.
И первым былЖодель; он приступил - и смело
На наш французский лад Трагедия запела.
Он тон переменил - и перед Королем
Комедия звучит на языке родном.
Так ярок слог ее, разнообразны лица -
Менандр или Софокл нашли б чему учиться.
И следом ты, Гревен. Мой Друг, Гревен, ты смог,
Едва переступив ребячества порог
И двадцати трех лет еще не досчитавшись
И с пухом юности златистым не расставшись,
Ты нас уж превзошел, в почтенных сединах
Воображающих, что Феб у нас в друзьях.
И первую стрелу Амур в тебя направил,
Стрелу чудесных глаз. И ты ее прославил:
В стихах бесчисленных, прекрасных, без конца
Ты убеждал, что страсть не ведает конца.
Но вот уж новое нашло тебя призванье:
Природу трав познать и тайну врачеванья.
• 282 •

Из европейских поэтов разных веков
Усердье пылкое, ума огонь двойной
Два дела Фебовых открыли пред тобой.
Единственный у нас, ты преуспел и в этом:
В тебе ученый Врач соединен с Поэтом.
283

ВИКТОР ГЮГО
Теофилю Готье
Друг, и поэт, и дух! Из нашей тьмы ночной,
Из толков и молвы уходишь ты. Иной,
Нездешней славы луч взошел незаходящий.
Я, любящий тебя, я, в памяти хранящий
Тот дерзостный полет, где я, лишаясь сил,
В крыле души твоей опору находил,
Я, долголетием, как вьюгой, убеленный,
Хочу прислушаться к эпохе отдаленной:
То наша молодость, сиянье двух аврор,
Борьба и ураган, и восхищенный хор
-	На громких поприщах ликующее слово...
И слышу смутный гул великого былого.
Сын юной Франции и Греции седой,
Ты мертвых почитал с надеждой молодой,
Не закрывая глаз на будущее мира:
Жрец в Аттике, друид у черного менгира,
Брамин у гангских вод - ты крепкою рукой
Лук Фебов оснастил архангельской стрелой.
Ты навещал, как Друг, Роланда и Ахилла.
Кузнец таинственный, ты знал, какая сила
Умеет все лучи сплотить в единый цвет.
Закат в твоей душе приветствовал рассвет,
Былое будущему пролагало русло.
Ты в древнем почитал грядущее искусство.
• 284 •

Из европейских поэтов разных веков
И если кто-нибудь, безвестен, юн и смел,
Свой голос пробовал - как ты его умел
Услышать и принять и верить окрыленью!
Ты знал, что отомстят досадному глумленью
Поруганный Эсхил, осмеянный Шекспир;
Что новым воздухом напитан новый мир:
Искусство движется, себя преображая
И дух Прекрасного Высоким умножая.
Мы помним твой восторг, когда, взрывая тишь,
Та драма хлынула, как войско, на Париж
И грянул флореаль среди зимы жестокой,
И новый идеал звездой огненноокой
Взошел, горящие нам небеса раскрыв,
И загнан был Пегас, и взнуздан Гиппогриф.
Приветствую тебя у гробовой черты!
Иди за истиной, искатель красоты,
По трудной лестнице: во мраке небывалом
Есть черного моста аркада над провалом.
-	Иди! Умри! Конец - конечный шаг вперед.
Над бездной вечности ширяющий полет.
Свободный, ты глядишь свободными глазами
Всю суть, всю широту, все взысканное нами:
И мощный вихрь высот, и страшный свет чудес.
И твой Олимп тебе откроется с небес,
С вершины истины откроется химера
Иова самого и самого Гомера,
С высот Всевышнего - Иегова. Дух, гляди!
Взлетай и возрастай, пари, сияй! Иди.
Во мне людская смерть живит благоговенье:
Сей вход в небытие есть в некий храм введенье.
И, созерцая тех, кто прежде нас уйдет,
• 285 •

Ольга Седакова • Переводы
Слежу в их шествии мой будущий исход.
Я чувствую, мой друг: судьба полна до краю.
Из одиночества я в смерть переступаю,
И полон ясных звезд глубокий вечер мой.
И что ж, пора. Уж нить, пресыщена длиной,
Трепещет - и к мечу едва не припадает,
И вихрь, что вас унес, меня приподнимает.
Изгнаннику, и мне пора сбираться в путь.
Меня зовут и ждут. Иду! Еще чуть-чуть!
Не стоит затворять загробные ворота...
Все минет. Минем мы. Всегда, без поворота
Все клонится. И век, во всех его лучах,
Соскальзывает в тень и наш уносит прах.
О, как теперь шумят из призрачного мрака
Дубы, поваленные для костра Геракла,
И кони смерти ржут, кусая удила:
За лучшим из веков хозяйка их пришла. -
Сей век, сей гордый век, смирявший ветер встречный,
Кончается. Готье! тебя в плеяде вечной
Приветят Ламартин, Дюма, Мюссе... Поэт!
Живой воды уж нет. Ключа Отрады нет,
Как Стикса больше нет. И только жнец проклятый
Сурово движется к полоске недожатой
И серп его свистит. Должно быть, мой черед.
Давно уже, судьбу читая наперед,
Я медлю и молчу, готовый к новоселью,
С улыбкой у могил, в слезах над колыбелью.
286

ЖЕРАР де НЕРВАЛЬ
Delphica
Ты, Дафна, помнишь ли пленительный рассказ
Под сенью сикомор, под миртом, под оливой,
У лавра белого или под робкой ивой -
Ту песню, что любовь начнет несчетный раз?
Ты узнаешь тот храм, тот портик? В давний час
Тобой надкушенный ты видишь плод счастливый?
Там кровь драконова вкушает сон ревнивый
В пещере, роковой для любопытных глаз.
Они еще придут, твои родные боги,
Святые времена. Пророческой тревоги
Земля исполнилась. Вот поворот веков.
Сивилла древняя с лицом детей Латина
Еще вкушает сон под аркой Константина,
И портик памятный бестрепетно суров.
Delphica - дельфийское (лат.).
• 287

ГЕЛЬДЕРЛИН
Мальчиком еще
Мальчиком еще
Уносил меня некий бог
От шума и вздора людей
И на воле играл я себе
С луговой травой
И ветерки небес
Играли со мной.
И как ты сердце
Полевому цветку веселишь,
Когда он к тебе
Нежные руки тянет,
Так ты сердце мне веселил,
Гелиос - отец! как Эндимион,
Был я любимец твой,
Святая Луна.
О вы все,
Дружелюбные, верные боги,
Если б вы знали,
Как душа моя вас любила!
Впрочем, ваших имен
Я не знал тогда, но и вы
• 288 •

Из европейских поэтов разных веков
Не называли меня, как люди
Называют друг друга, когда знакомы.
Но знал я вас лучше,
Чем сумел я узнать людей,
Молчанье эфира мне было понятно,
Слов человека я так и не понял.
289

СТЕФАН МАЛЛАРМЕ
Святая
У стекол, отложив сандал
Виолы маленькой, старинной,
Который некогда сверкал
То с чембало, то с мандолиной -
Святая. Под ее рукой -
Страница службы: там когда-то
Венец вечерни золотой
Несла волна Магнификата:
С дарохранительным стеклом
Играет арфа: это ангел
Своим полетом строит дом
Для этой бережной фаланги,
Которая уже без нот,
На оперении звучанья
Доигрывает нам полет -
Произведение молчанья.
290

Из европейских поэтов разных веков
Вздох
Ко лбу мечтательницы, тихая сестра,
К венку из родинок, к волненью серебра
И к странным небесам внимательного взгляда
Идет моя душа, как из немого сада,
Как белый вздох воды к Лазури без теней!
-	К Лазури милостивой чистых Октябрей,
Которая глядит в огромном водоеме
Свою неведомость, свою тоску по доме
В агониях листвы на ряби ледяной -
И видит желтый луч, широкий и живой.
291

Ольга Седакова • Переводы
Цветы
Из лавины лазури и золота, в час
Начинанья, из первого снега созвездья
Ты ваяла огромные чаши, трудясь
Для земли, еще чистой от зла и возмездья,
Гладиолус, который, как лебедь, парит,
Лавр божественных духов, избравших изгнанье,
Пурпур - перст серафима и девственный стыд,
Как смущенье аврор и лозы вызреванье,
Гиацинты и мирты, усладу веков,
И подобную плоти жены беспощадной
Розу, Иродиаду в волненье садов,
Ту, в ком кровь поднимается в ревности жадной!
Ты творила рыдающей лилии цвет,
Белизну, пересекшую вздохи марины
Надо всей синевой, к горизонту, на свет
Опечаленный лунный, на плач соловьиный!
Славословье в кимвалах, осанна кадил,
Госпожа, славословье в саду наших лимбов!
Эхо к небу восходит, к вечерне светил,
Восхищению зренья, свечению нимбов!
292

Из европейских поэтов разных веков
О великая Мать, эти чаши твои
В лоне сильном и трепетном ты создавала
Для поэта, просящего о забытьи,
Бальзамической смерти живые фиалы!
293

ПОЛЬ ЭЛЮАР
Свобода
На школьных моих тетрадях
На липовой коре
На зыбком песке на снеге
Я имя твое пишу
На всех прочтенных страницах
На всех пустых листах
Камне крови бумаге и пепле
Я имя твое пишу
На позолоченных рамах
На винтовках солдат
На королевской короне
Я имя твое пишу
На джунглях и на пустыни
На гнездах на кустах
На каждом эхе детства
Я имя твое пишу
На откровеньях ночи
На белом хлебе дней
На первых днях обрученья
Я имя твое пишу
294

Из европейских поэтов разных веков
На клочьях моей лазури
На заводи солнце мхе
На озере лунной ртути
Я имя твое пишу
На нивах до горизонта
На быстрых крыльях птиц
На мельнице светотени
Я имя твое пишу
На каждом броске рассвета
На море на кораблях
На безумной горной вершине
Я имя твое пишу
На рыхлой пене тучи
На смертном поте грозы
На затяжном ненастье
Я имя твое пишу
На всех сверкающих формах
На колоколах цветов
На истине бесспорной
Я имя твое пишу
На хитроумных тропах
На торных прямых путях
На уличных столпотвореньях
Я имя твое пишу
На лампе, во тьме зажженной,
На лампе, потухшей к утру
• 295 •

Ольга Седакова • Переводы
На всех домах приютивших
Я имя твое пишу
На яблоке разделенном
Между зеркалом и жильем
На пустой моей постели
Я имя твое пишу
На псине моем гурмане
На острых его ушах
На лапе его неуклюжей
Я имя твое пишу
На трамплине порога
На знакомых вещах
На пламени благословенном
Я имя твое пишу
На всякой познанной плоти
На лице моих друзей
На каждом рукопожатье
Я имя твое пишу
На окне в котором чудо
На внимательных губах
За чертой молчанья
Я имя твое пишу
На прибежищах разбитых
На рухнувших маяках
На стенах тоски и скуки
Я имя твое пишу
• 296 •

Из европейских поэтов разных веков
На полном равнодушье
На голом сиротстве моем
На похоронных маршах
Я имя твое пишу
На вернувшемся здоровье
На исчезнувшей беде
На беспамятной надежде
Я имя твое пишу
И мощью его и властью
Я вновь начинаю жить
Рожденный чтоб знать тебя
Чтобы тебя назвать
Свобода.
297

ДИЛАН ТОМАС
Не уходи смиренно
в добрый путь
Не уходи смиренно в добрый путь,
Пусть старость будет месть и гром и шквал;
Бунтуй, бунтуй, что умирает свет.
Мудрец, ты убедишься: тьма права,
И слово меркнет и чадит, но ты
Не уходи смиренно в добрый путь.
Ты, праведник, когда последний вал
Слизнет дела твои, как пестрый сор,
Бунтуй, бунтуй, что умирает свет.
Безумец, вовлеченный в пляску солнц
И поздно разгадавший: это крах,
Не уходи смиренно в добрый путь.
Муж чести, в чьи глаза глядит, слепя,
Слепых очей свистящий метеор,
Бунтуй, бунтуй, что умирает свет.
И ты, отец, на скорбной высоте
Благослови меня и прокляни.
Но не иди смиренно в добрый путь.
Бунтуй, бунтуй, что умирает свет.
• 298 •

ФИЛИПП ЖАКОТЕ
Из книги
«Птицы, цветы и плоды»
*	* *
То что пылает раздирая воздух
розовое то ли от внезапной разлуки
то ли от постоянного удаленья
В нарастании ночи
гора на двух своих склонах
питает два источника плача
СТРИЖИ
В грозовую минуту дня
в роковую минуту жизни
эти серпы срезающие стебель под корень
Все вскрикивает внезапно и выше
чем может взобраться слух
• 299

Ольга Седакова • Переводы
*	* *
В комнатах садов
есть подвешенные шары
по которым время водит кистью
есть лампы которые время зажигает
и свет их благоуханье
Под каждой веткой вдыхаешь
душистую плетку спешки
*	* *
Листья или искры моря
времени сверкающего врассыпную
Эти огни эти воды в ущелье
и висящие в воздухе горы
сердце вдруг сжимается, как
на слишком большой высоте
*	* *
Что это закрывается и раскрывается
поднимая необъяснимый ветер
шум не то бумаги не то шелка
не то легких деревянных пластинок?
Шум каких-то орудий, таких далеких
что скажешь: не иначе как веер?
300

Из европейских поэтов разных веков
И смерть ничего не значит
и любое желание забыто
рядом с тем, что захлопывается и распахивается
перед лицом зари
*	* *
Сколько видит глаз
только гор граненые зеркала
только горящих взглядов
пересеченья
Вяхири и дрозды
*	* *
Мне больно отказаться от образов
Нужно чтобы лемех меня рассек
зеркало старости зеркало зимы
Нужно чтобы время меня засеяло
ДЕРЕВЬЯ I
Из мира спутанного из колтуна
костей и зерен
они высвобождаются терпеливо
чтобы каждый год их прореживал воздух
301

Ольга Седакова • Переводы
ДЕРЕВЬЯ II
От дуба к дубу глаз бредет
по трепещущим лабиринтам
по роям искр и теней
к другой и тоже неглубокой пещере
Быть может теперь когда нет плиты
нет уже ни отсутствия ни забвенья
ДЕРЕВЬЯ III
Деревья, упорные труженики
умножающие прорези, просветы земли
Так и сердце которое терпит
может быть, очищается
ЧТО МНЕ ДО НАЧАЛА МИРА
Сейчас его листья шумят
сейчас он это огромное древо
чьей изнуренной коры я касаюсь
И свет в его кроне
блестит слезами

ЭМИЛИ диккинсон

* * *
Удача слаще жизни
Тем, кто не знал удач.
Напиток утешенья,
Твой дегустатор - плач.
Никто из победивших
И празднующих Толп
Не объяснит Победу
Так явственно, как тот,
Кто брошен - и растоптан -
В чей пораженный слух
Приходит гул триумфа
Далек - отчетлив - сух!
*	* *
Душа Желанных изберет -
И - двери затворит -
Никто отныне не войдет
В сияющий Синклит -
Следит - не дрогнув - у Ворот
Скопленье Колесниц -
Не дрогнув - как у ног простерт -
Владыка - павший ниц -
305

Ольга Седакова • Переводы
Избрав однажды Одного -
Из всех Племен земных -
Свершила труд - замкнула слух -
И - Створки сведены.
*	* *
Мы далеко зашли -
и вздрогнув узнаем -
тебя, Развилка Бытия -
И - Вечностью зовем -
Здесь мы собьемся с шагу -
Здесь - мы глядим без слов -
От нас - до башен Града -
Чащоба Мертвецов -
Назад - но кто позволит -
За нами только крах
Но - белый флаг бессмертья -
И Бог - во всех Дверях -
*	* *
Возможное - мой Дом -
Прекрасней Были сей -
И множеством Окон -
И вырубом Дверей -
Тверд - как ливанский Кедр -
Моих Покоев рост -
И Кров - доска к доске -
Покрыл Небесный Тес -
• 306 •

Эмили Диккинсон
И тысячи Гостей -
Из дали - принимай -
Стремятся в тесное кольцо -
К рукам - собравшим - Рай -
*	* *
Мы выучим Любовь -
Старинный Алфавит -
Слова - Главу - и Том -
Но дальше - Путь закрыт -
И вот лицом к лицу
В Невежестве стоим -
Божественней чем в Детстве -
Дитя перед Другим -
Пытается напомнить
О том - чего не знал -
Увы, Премудрость велика
А Истина - странна!
*	* *
С Державою моей в Руке -
Я вышел против Всех -
Слабей Давида - но смелей
Уверовав - в Успех -
Я целил Галькой - но Никто
Иной - как я - упал -
Иль Голиаф - был так велик -
Иль я - был слишком мал?
307

Ольга Седакова • Переводы
*	* *
И будто я была Глуха
Но Слово Бытия
Из дальней Жизни мне пришло
И ныне слышу я -
И будто лгали мне Глаза
Про каждый цвет и штрих
Но ныне грянул Свет в зрачки
И переполнил их.
И будто не было Меня,
Где Плоть вершила путь,
Но ныне Крепкая Рука
В нее вложила Суть -
И обернувшись к Персти, Дух -
Опознанный - кивнул -
И Время - к Вечности летя
Легло на Быстрину
*	* *
Она пришла, но прежде Смерть
Загромоздила Дом -
Своим бесцветным скарбом
Металлом и стеклом -
О Стужа - пунктуальный Гость -
Любовь не так точна -
Иначе был бы заперт Вход
И дверь укреплена.
308

Эмили Диккинсон
*	* *
Элизиум - соседний Дом
Дом, если в Доме друг
Который ждет решенья -
Блаженства или Мук -
Но сколько мужества в душе,
Когда под силу ей
Стерпеть приблизившийся Шаг -
Движение Дверей -
*	* *
Так шла я от Черты к Черте
Вприкидку как слепой
Я Звезды слышала у лба -
И Хляби под стопой
Я понимала - новый Шаг
Последний мой - и тут
Далась мне Поступь - пусть ее
Познаньем назовут.
*	* *
Спасенья тесная Тропа -
Где Мучеников след -
На искушеньях их стопа
Господь им шаг и свет -
Их вера - Правда Правды -
Их замыслы просты -
Так стрелка Компаса ползет
До Северной Шкалы -

Об Эмили Диккинсон
С Эмили Диккинсон меня познакомил Владимир Серге¬
евич Муравьев, большой знаток и любитель англоязычной
поэзии (а с Муравьевым, в свою очередь, Венедикт Ерофе¬
ев). Это был не то 1969, не то 1970 год, я училась на фил¬
факе, на втором курсе. Я ничего не знала тогда об Эмили
Диккинсон, и он дал мне небольшой томик ее избранного.
На меня эти стихи мгновенно произвели сильнейшее впе¬
чатление. Я сразу же стала переводить, и довольно много
перевела, стихотворений тридцать. Переводы показывала
Муравьеву, он в целом их одобрял, делая при этом разные
замечания (отмечая и мои ошибки в английском, и недо¬
разумения: помню, в одном стихотворении я приняла
слово angle за angel и этот неизвестно откуда взявшийся
«ангел» меня ничуть не смутил). Одобрял он главным об¬
разом ритм и силу разрыва между словами. Большинство
этих переводов потерялось, о чем я ничуть не жалею. Там
было много нескладицы. Совсем немногие сохранившие¬
ся я могу публиковать и теперь.
Никаких других переводов Эмили Диккинсон я тогда не
знала, с работой А.Величанского, лучшего, по моему мне¬
нию, переводчика Эмили Диккинсон, познакомилась
много позже, в 80-х. Мы с ним много говорили об Эмили,
центральном образе ее поэзии. В другой жизни, после от¬
мены железного занавеса, когда мне довелось побывать в
Амхерсте и жить в гостинице против ее дома, я сожалела о
310

Эмили Диккинсон
том, что на этом месте я, а не уже покойный тогда Саша.
Как он был бы счастлив увидеть эти холмы, эти светлые
комнаты1. Когда вышли переводы В.Марковой (это было
первое явление Диккинсон на русском языке), я была огор¬
чена. Маркова внесла в эти странные стихи рутину и три¬
виальность.
Переводя Эмили Диккинсон в самом начале 70-х, я не
думала о публикации. Я думала, что эти тексты в той же ме¬
ре «непроходные», что и мои собственные попытки, так
что и пробовать не стоит. Когда позже (возможно, в связи с
проектом издания В.Марковой) я показывала эти перево¬
ды в издательстве «Художественная литература», они не
вызвали одобрения: странный синтаксис, плохие рифмы.
Мое возражение, что и в оригинале рифмы плохие и син¬
таксис странный, впечатления не произвело. Также отнес¬
лись и к переводам Величанского.
Чем привлекала меня Эмили Диккинсон? Неизвестной
русской лирике «наготой» речи и «абстрактностью» тем:
у нас никогда, кажется, после од восемнадцатого века, не
было принято так прямо писать о «бессмертии», или
1	Я была в Амхерсте дважды, и во время второго моего житья там произо¬
шла забавная история. Дом Эмили Диккинсон, превращенный в музей,
был всегда закрыт. Я выглядывала в окно и каждый день в этом убежда¬
лась. Однажды возле дома я увидела двух пожилых людей отчетливо про¬
фессорского вида. Я решила, что это экскурсия и что наконец я войду в
этот запертый дом. Я перешла узкую улицу - и профессора, увидев меня,
радостно закричали: «Вы гид! Вы нас проведете!» Я призналась, что
этого я ждала от них. Но поскольку нас было уже трое в этом пустынном
уголке Амхерста, нас откуда-то заметили, вышли и провели для нас экс¬
курсию. Мои новые знакомые представились: Федор! Данте! Один был
исторически русским, другой - исторически итальянцем. Но Федор уже
не знал русского, а Данте - итальянского. Они в самом деле были про¬
фессорами в отставке и почитателями Эмили Диккинсон. Федор и Данте
отвезли меня на кладбище, к могиле Эмили. Они привезли ей цветы.
311

Ольга Седакова • Переводы
«опыте», о предметах философских и религиозных. Я то¬
милась беспросветной описательностью, натурализмом,
бытовыми настроениями, которыми была полна советская
лирика того времени. А также очень косной ее формой.
Скорость письма Эмили Диккинсон меня восхищала.
Особое состояние, особый человеческий опыт в ее сочине¬
ниях, что-то как будто страстно-монашеское: это страст¬
ность другого рода, чем у Цветаевой.
Может быть, впервые благодаря Эмили Диккинсон я яс¬
но почувствовала, что дело не в «языке», о котором столь¬
ко говорят поэты и филологи XX века, а в опыте мысли и
страсти, в личном опыте, форма записи которого несо¬
мненно важна, но не в первую очередь.
Также существенно для меня было и то, что Эмили Дик¬
кинсон - поэт, чья жизнь прошла за пределами «публич¬
ной литературной действительности», Другой Поэт (как,
mutatis mutandis, наш Хлебников), не работник словесно¬
социальной фабрики, не участник «литературного процес¬
са». Это остается для меня важнейшим в Эмили Диккин¬
сон и теперь. Всемирная популярность Эмили Диккинсон
среди современных поэтов разных языковых традиций го¬
ворит о том, как современность тоскует по этому складу -
совсем независимого, совсем «чистого» от конъюнктуры
стихотворца.
В дальнейшем другие поэты мысли отодвинули ее стихи
для меня, Рильке - первым. Но сила ее явления остается
для меня неоспоримой. Явление думающей души, thinking
self.
2007

ЭЗРА ПАУНД

Ночная литания
О Dieu, purifiez nos coeurs!
Purifiez nos coeurs!
Да, ты разместил эти строки во мне,
очарованный ряд.
И эту Венецию, город твоей красоты,
ты мне показал,
Пока ее сладость не стала во мне
делом плача.
О Боже, какую великую милость
сотворили мы где-то
и забыли о ней,
Что ты это чудо даруешь нам,
О, Господи вод.
О Боже ночи!
Какая великая скорбь
Движется к нам,
Что ты утешаешь нас
Прежде ее приближенья?
О Боже молчанья,
Purifiez coeurs,
Purifiez nos coeurs!
Ибо мы видели
Славу тени подобия твари твоей,
• 315 •

Ольга Седакова • Переводы
Да, славу тени
красоты, проходящей
По тени воды
В этой Венеции.
И перед святостью
этой тени творенья
я спрятал лицо мое
Г осподи вод.
О, Боже молчанья.
Purifiez coeurs,
Purifiez nos coeurs,
О	Господи вод,
сердце чисто созижди в нас,
ибо я видел
Тень Венеции этой,
Плывущую по водам
И звезды твои
Видели это,
С высоких кругов своих видели это,
О, Господи вод.
И как твои звезды
Молчаливы для нас на кругах своих,
Так мое сердце
замолчало во мне.
Purifiez coeurs,
О, Боже молчанья!
Purifiez nos coeurs,
Оу Господи вод!
Литания - общее моление.
О Dieu, purifiez nos coeurs - Боже, очисти наши сердца (фр.), измененная
цитата из Пс. 50 (51): «Сердце чисто созижди во мне, Боже».
316

Эзра Паунд
Запоздалый Гильом де Лоррис
Видение Италии
Премудрость, непричастная желаньям,
Белоголовый Нестор с юным взглядом
Над хартией; завидев, благосклонно
Он мне кивнул, как равному. Я понял
По простоте величья: это он.
С ним Тихая Улыбка, экономка,
И Мягкий Смех, слуга и приживал.
И тысячи красавиц: вместе с ними
Он продолжал свой бесконечный пир.
Любовь вилась меж ними, как туман,
Как испаренье, тонкое настолько,
Что зренью не препятствует ничуть,
Но каждую венчает ореолом
Мерцающим мирьядом самоцветов,
Которые затмят рубин и жемчуг земных венцов.
Стройны, как гостьи воздуха, дриады,
Предстали мне прислужницы его.
И Северной Италии селенья
Я первыми увидел. Каждый город
Был женщиной чудесной красоты.
И первой вышла гибкая Верона:
Мы в темноте поцеловались; дальше
• 317 •

Ольга Седакова • Переводы
Нас что-то Друг от друга увело.
Но в сердце я ей назначал свиданья,
И каждый год сходились наши мысли,
Как пальцы с пальцами, глаза с глазами.
Она, в иные годы
Любившая того, чей знак доныне
На Piazza dei Signori: да, того,
« Che lo glorifico ».
Она простерла руки,
И все в ее объятии глубоком
Исчезло: все воспоминанья горя,
Вся боль, вся немощь, жалкие обломки
Злых помыслов, разбитых озарений
(Душа их копит, мучая себя),
Чего мы разгадать не заслужили.
И все, что означала эта персть,
Забылось; облегченная душа
Вошла в стихию влаги, и прониклась
Не светом, не гармонией, не мощью,
Но тем, что этой троице причастно,
И больше: тишиной послеземной.
Таков был дух Вероны; время шло,
Превосходя мой разум: как моря
В себе самих не обладают формой,
Cioe, как жидкость обретает форму
Лишь схваченная формой твердых тел,
Вино - своим граненым кубком, море -
Базальтовою чашей берегов,
Так мысль моя и память этой мысли
Не даст вам формы знания о том,
Что шло ко мне из роговых ворот.
318

Эзра Паунд
Когда кончалась эра претворенья
Всего меня в нее, ее в меня,
Я понял: в ней увенчаны две вещи:
Верона - и старинная любовь.
Тут сновиденье смерклось, я очнулся
И низшее начало, рассужденье,
Мне подсказало: вещи - только знаки
Других вещей, все - всех, одна - любых,
Владей мы только правилом пропорций.
Я, в исступленье, на краю виденья
Знал, что значенью вещи нет границ.
Так, честь воздавши Пифагору, вновь
Я возвратился к дому сновиденья
И увидал Фениче: лотос плыл
По пурпуру обвенчанной воды
И духом стал, и черноокой девой.
И я узнал: ей имя - «Все-забвенье»,
Ее зовут «Владычицей Дурманов»,
И зло ее и благо угадал.
И Павия высокая вошла,
Смеясь таинственным чудесным смехом,
И подошла ко мне, и поднесла
Прозрачный кубок светлого вина
Из только что отжатых гроздьев; грозди
Лежали на плечах ее, и пышным
Убором увенчали дивный лоб.
Я отпил, вкус был чист: как бы не хмель,
А жизнь лозы таилась в янтаре.
И был он - память обо всем, что мило.
319

Ольга Седакова • Переводы
И далее: Флоренция и Гоито,
И Генуя, Лигурии отрада,
Корнелия Колумба своего:
Муж и провидец, в нем едином - двое,
И каждый - честь и слава отчих мест;
За нею пышная толпа
В венках, гирляндах, пурпурных нарядах,
В плащах пунцовых, в тканях драгоценных,
В поблекшем, но тем более чудесном
Очаровании глубоких фалд:
Мой взгляд скользил по их сквозным рядам,
Но тут: как будто облако тугое,
Чьё имя я еще не угадал,
И музыка, какую ясной ночью
Я слышал в зеркале земных ночей,
Cioef San?	Сан Пьетро у Адидже,
Где свечи алтаря горят, как звезды,
И мягкий сумрак лепит формы-тени,
И славит Бога в глубине, на хорах,
А наверху, в пространстве освещенном,
Над ними и над ракой, в высоте
Две свечки озаряют ключаря,
И сила света хлещет, как вода.
Весь храм позванивал и лепетал:
Так музыка влилась в мои виденья;
Я в ней терялся; и пришел в себя,
Когда, как слышалось, звонят к обедне,
И ветер, белоногий вестник Утра,
Вернул меня земле. Но странный мир,
Какого прежде я почти не знал,
Звучал в уме и примирял с землей.
320

Эзра Паунд
Гильом деАоррис - средневековый французский поэт (ум. ок. 1238), автор
первой части «Романа о Розе», аллегорического куртуазного и мистиче¬
ского эпоса.
Нестор - старейший из ахейских героев; здесь в значении: учитель, пред¬
шественник в какой-либо науке.
Фениче - название знаменитого оперного театра в Венеции, который Па¬
унд сравнивает с лотосом также в стихотворении «Цвет лотоса».
Верона и далее Фениче, Павия, Флоренция, Гоито, Генуя - города Север¬
ной Италии.
Cioe - то есть, а именно (ит.).
Что шло ко мне из роговых ворот - из роговых ворот выходят вещие сно¬
видения (греч. миф.).
Корнелия Колумба своего - Генуя, родина Христофора Колумба, сравни¬
вается с римской матроной Корнелией, дочерью Сципиона Африканского,
прославленной матерью двух Гракхов, Тиберия Семпрония и Гая Семпро-
ния (см. Плутарх, «Сравнительные жизнеописания»). Паунд говорит, что
в одном Колумбе мать Генуя вырастила двух сыновей, «мужа и провидца».
Две свечки озаряют ключаря - ап. Петр.
Применения Э. Паунда:
Che lo glorified - на площади Piazza dei Signori вы увидите надпись, которая
переводится так:
«Здесь Кан Гранде делла Скала приютил Данте Алигьери, того самого, ко¬
торый прославил его, посвятив третьему свою вечную песнь».
C.G. vi accolse D.A. che lo
glorifico dedicandogli la terza
delle eterne sue cantiche.
(Прим. переводчика: перевод неточен: «Здесь Кан Гранде приютил Дан¬
те Алигьери, который прославил его, посвятив ему третью из своих вечных
кантик» (то есть «Рай», Третью кантику «Божественной Комедии».)
И низшее начало, рассужденье, Мне подсказало: вещи - только знаки...
ср.: Ришар Сен-Викторский, «О приготовлении к созерцанию», где он
различает размышление, медитацию и созерцание.
В размышлении мысль или внимание бесцельно порхает вокруг своего
предмета.
В медитации она описывает круги вокруг него, то есть видит его система¬
тически, со всех сторон, строя перспективу целого.
В созерцании она излучается из центра, как свет, который исходит от
солнца по бесконечному числу путей и достигает предметов, которые к нему
относятся или от него зависят.
321

Ольга Седакова • Переводы
Я передаю это своими словами, потому что у меня нет при себе текста
Benjamin Minor.
Продолжая образ излучения у Сен-Викторца: поэзия на своих вершинах
есть выражение созерцания.
(Прим. переводчика: Ришар Сен-Викторский - один из крупнейших
представителей знаменитой парижской школы Сен-Виктор де Пари, про¬
цветавшей в 15-16 вв. и развивавшей созерцательное и мистическое бого¬
словие.)
Сан Пьетро у Адидже San Pietro Incarnato (собор Ап. Петра во плоти).
Между собором и рекой расположены несколько рядов зданий.
Адидже - река в Северной Италии.
322

Эзра Паунд
И поэтому в Ниневии
«Так! Я поэт, и к моему надгробью
Девушки будут складывать розы
И мужи мирт, пока ночь
Не занесет над светом свой синий меч.
«Что же, этого ни я,
Ни ты не отменишь.
Уж очень древний это обычай.
И здесь, в Ниневии, сколько раз я глядел,
Как уходили певцы, как занимали места
В этих смутных домах, где никто не мешает
Их сну или песни.
И многие, многие пели
Искусней, чем я, и одушевленней, чем я;
Многие и теперь превосходят
Волнообразную мою красоту своим ветром
цветущим.
Но я поэт, и мое надгробье
Каждый осыплет розами,
Пока ночь не занесет над светом
Свой синий меч.
«Не то что, Рана, песня моя выше
Или сладкозвучней, чем чья-нибудь еще, но я
323

Ольга Седакова • Переводы
Здесь поэт: я пил жизнь,
Как мало кто пьет вино».
И поэтому в Ниневии - воображаемая надпись на могиле поэта в древней
Ниневии, царской резиденции Ассирии.
Раана (иначе: Раама, Рана) - богиня моря в скандинавской мифологии.
• 324 •

Эзра Паунд
Гвидо приглашает так
«Лаппо я брошу здесь, и Данте с ним,
С тобой одной мы выйдем в это море!
Не затевай любовной болтовни,
Решаем: мой корабль, твой товар.
Слепая ли земля предложит дар,
Какого ищешь ты, и я ищу?
Слушай, я видел дух твой в глубине,
Слушай, я знаю: сны твои жестоки;
Жизнь - мое море; вся; людей потоки
Смешались в нем, как в жертвенном огне!
О, ты не знала странствий! Вот корабль».
Гвидо приглашает так - воображаемый ответ Гвидо Кавальканти (1250-
1300), которого Паунд переводил («The Sonnets and Ballads of Guido
Cavalcanti»), на сонет молодого Данте «Guido, i’vorrei che tu e Lapo ed io»
(« Гвидо, когда бы Лапо, ты и я », XXXII). Данте приглашает Гвидо и Лаппо
Джанни с их возлюбленными в идиллическое морское плавание. Реальный
ответ Гвидо - сонет «S’io fu quello che d’amor fu digno» («Когда б я был
тем, кто любви достоин»), в котором он сообщает, что переменил подругу.
Паундовский Г видо отказывается от дантовского приглашения другим об¬
разом. Он предпочел бы остаться с возлюбленной без друзей.
325

Ольга Седакова • Переводы
Сестина: Альтафорте
По Бертрану де Борну
Loquitur: Бертран де Борн
Данте Алигьери поместил этого человека в Ад,
как разжигателя брани.
Eccovi!
Судите сами!
Не выкопал ли я его?
Место действия - замок Бертрана, Альтафорте. Папьоль - его
менестрель, «Леопард» - боевой клич Ричарда (Львиное Сердце)
I
Весь этот чертов Юг воняет миром.
Эй, сукин сын, Папьоль! Валяй музыку!
Жить можно там, где сталь о сталь гремит.
О да! Где стяги рвутся к верной встрече,
А поле впитывает свежий пурпур,
Там воет во мне сердце от восторга.
II
Я душным летом жду себе восторга:
Сверкнет гроза, как лезвие над миром,
И молнии во мрак забросят пурпур,
326

Эзра Паунд
И гром сыграет славную музыку,
И ветер - в тучи, в брюхо им, навстречу,
И божья сталь сквозь рваный свод гремит.
III
Услышим, черт возьми, как сталь гремит!
И кони ржут, шалея от восторга,
Грудь в грудь, сталь в сталь, шип в шип
идут навстречу!
Час урагана слаще года мира -
Обжорства, своден, вин, пустой музыки!
Но где вино, как крови нашей пурпур!
IV
И я люблю восход: кровавый пурпур
Светила: меч его сквозь мрак гремит,
Переполняя грудь мою восторгом,
А глотку воплем радостной музыки,
Когда, гнушаясь малодушным миром,
Оно одно идет всей тьме навстречу.
V
Тот, кто дрожит войны, шипя навстречу
Моим хвалам - уж у того не пурпур
Течет по жилам. Нежась бабьим миром,
Он не слыхал, как честь, как сталь гремит.
Смерть этих тварей встречу я восторгом;
О, да! Всем громом сладостной музыки!
327

Ольга Седакова • Переводы
VI
Папьоль, Папьоль, музыки!
Есть лучший звук: клинков с клинками встреча.
Есть лучший вопль: вопль бранного восторга,
Когда с локтей, с клинков закаплет пурпур
И ввстречу «Леопард!» наш клич гремит.
Пусть в ад идет любой охотник мира!
VII
Пусть музыка клинков найдет в нем пурпур!
Услышим, черт возьми, как сталь гремит.
Итак, позор тому, кто клянчит: «Мира!»
Сестина - провансальская стихотворная форма сестины, изобретенная Ар¬
наутом Даниелем, любимая Петраркой, привлекала Паунда (ср. «Сестина
Изольде», «Золотая сестина»).
Сестина «Альтафорте» - написана от лица Бертрана де Борна, по пре¬
данию, собиравшего союз против Ричарда Львиное Сердце и написавшего
несколько стихотворений, призывавших баронов присоединиться к этому
союзу. «Альтафорте» Паунда - не переложение какого-то конкретного
стихотворения де Борна (как «Плач о молодом короле», см. дальше), а
свободная фантазия на его темы. «Альтафорте», с ее эпатирующим мили¬
таристским пафосом и непривычно грубой лексикой, стала началом славы
молодого Паунда.
Loquitur - говорит (лат.).
Бертран (Бертрам) де Борн - знаменитый провансальский трубадур и
синьор Перигора (вторая пол. XII века).
Данте поместил Бертрана в девятый ров «Ада», к зачинщикам раздо¬
ра (Ад, песнь 28, 136-142): «Знай, я Бертрам де Борн, тот, что в былом
Учил дурному короля Иоанна. Я брань воздвиг меж сыном и отцом (...) За это
мозг мой отсечен навек От корня своего в обрубке этом: Ия, как все, возмездья
не избег». При этом Данте высоко отзывался о поэтических созданиях де
Борна («О народном красноречии», II, II, 9) и о его щедрости («Пир»,
IV, XI, 14).
Eccovil- вот вам! (ит.).
■ 328 •

Эзра Паунд
Сестина Изольде
Я не хочу откладывать хвалу
Всему, что хрупко: лучшей красоте;
Поскольку небо плакало весь день
И перепеленало сердце хмурью,
Не видящие нас я славлю звезды,
Я в марте славлю майские цветы.
Я славлю руки, тихие цветы,
Чья праздность - не помеха для хвалы;
Я похвалю озера глаз, где звезды
Сияют углубленной красотой;
Кто видел их, уже не видит хмури,
Гостящей в сердце каждый божий день.
Но что еще прославить в этот день?
Что дальше, руки, хрупкие цветы,
Хвала которым - снадобье от хмури?
Я славлю пряди, облака хвалы,
За их рассыпанную красоту,
За то, что я сквозь них увидел звезды.
Сквозь облака их я увидел звезды,
Кочевье звезд в ночи, укравшей день.
Там, в облаках, цвела их красота
Так, что померкли для меня цветы.
329

Ольга Седакова • Переводы
Той ночи - всех ночей моих хвала
И сумерек моих с их бледной хмурью.
О, есть отрада в сумеречной хмури,
Пускай завесил дождь живые звезды,
Они услышат: я плету хвалу
Тому, чего не видел целый день;
От них ее послушают цветы,
Когда воскреснут в майской красоте.
Вы, души милые, вы, красоте
Не чуждые сердца! Досадной хмури
Не тронуть рук, сбирающих цветы,
И глаз, когда они глядят на звезды.
Вам все цветы мои - на всякий день,
На всякий день - созвездья для хвалы.
Но ты, Цветок мой, чьи глаза, как звезды,
В чьей памяти вся жизнь моя, как день,
В твоих руках почит моя хвала.
Сестина Изольде - Э.Паунд не полностью соблюдает форму сестины. По¬
следнее трехстишие должно включать в себя все шесть рифм, которые ва¬
рьируются в шести строфах.
• 330 •

Эзра Паунд
Плач по молодому
английскому королю
То есть по принцу Генриху Плантагенету,
старшему брату Ричарда Львиное Сердце.
С провансальского, из Бертрана де Борна
«Si tout li dol elh plor elh marrimen»
Когда бы все рыданья, вопли, скорбь,
Всю боль, все зло, все черные злосчастья,
Прошедшие над нашим скорбным миром,
Сложить в одно - все это было б шуткой
Пред смертью молодого Короля.
Достоинство в руинах, Юность в горе,
Тягчайшей тенью мир обременен.
Где утешенье? где предел печали?
Рыданья, вопли, тяготы и скорбь -
Теперь удел простых и благородных,
Жонглеров и льстецов, и трубадуров.
Смерть-Госпожа! ты многих поразила,
Ударив в молодого Короля,
Перед которым и щедрейший - скряга.
Увы! не знал и не узнает мир,
Чем исцелиться от такой печали.
О Смерть, умело строящая скорбь!
Теперь хвались: бывал ли лучший рыцарь
• 331 ■

Ольга Седакова • Переводы
Тобой сражен? Все, чем гордился мир,
Все это мы увидели, любуясь
Делами молодого Короля.
Уж лучше бы судил Господь пожить
Ему, а не оравам негодяев,
Вводящих нас в напасти и печали.
Неверный мир! как через эту скорбь
Идет Любовь оплакивать Надежду!
Здесь нет того, что бы не стало прахом,
И каждым утром больше, чем вечор.
Гляди на молодого Короля,
Вот он лежит, достойнейший достойных!
Разрушена прекраснейшая плоть,
И потому мы стонем от печали.
Того, Кто соизволил нашу скорбь
Утешить воплощеньем от Марии,
Кто смерть вкусил для нашего спасенья,
Того умолим: Боже правосудный,
Помилуй молодого Короля!
Прости его, но истинным прощеньем,
Да внидет он в сообщество святое,
Где нет болезни, скорби и печали.
Плач по молодому английскому королю - провансальский жанр надгробного
«Плача» (Planh). Довольно точный перевод «Плача» Бертрана де Борна
(см. «Альтафорте»), написанного вскоре после смерти Генриха Планта-
генета, старшего сына Генриха II, коронованного в 1170 г. и известного в
Провансе под именем «Молодого Короля». По преданию, Бертран, дру¬
живший с Плантагенетом, подбивал его выступить против брата Ричарда.
Однако прежде, чем война началась, Генрих Плантагенет заболел лихорад¬
кой и умер (июнь 1183 г.).
332

Эзра Паунд
Paracelsus in Excelsis
«Уже не человек, зачем я буду
Прикидываться сей эфемеридой?
Людей я знал, и как! Никто из них
Еще не сделался свободной сутью,
Не стал простой стихией - так, как я.
Вот зеркало исходит паром: вижу.
Внимание! Мир формы отменен
И очевидный вихрь смыл предметы.
И мы уже вне формы восстаем -
Флюиды, силы, бывшие людьми,
Подобно изваяньям, в чьи подножья
Колотится безумная река,
И в нас одних стихия тишины».
Paracelsus in Excelsis — Парацельс в вышних, аллюзия евангельского: «Glo¬
ria in excelsis Deo», «Слава в вышних Богу» (лат.).
Парацельс, Бомбастес (1493-1541) - знаменитый швейцарский алхимик.
Ответ Паунда Р.Браунингу, изобразившему в стихотворении «Парацельс»
смерть героя. У Паунда бессмертие Парацельса совпадает с его блаженным
расчеловечиванием (характерная идея Паунда - ср. «Огонь», «Blandula,
tenulla, vagula» и др.).
333

Ольга Седакова • Переводы
Молитва о жизни его госпожи
Из Проперция, Элегии, книга III, 26
Смилуйся, Персефона, постой, помедли,
И ты, Плутон, удержи свое свирепство.
Тысячи тысяч красавиц ушли к Аверну,
Пускай же эта еще побудет с нами.
У вас Иопа, у вас белая Тиро,
У	вас Европа и бесстыдная Пасифая,
Все красавицы Трои и Ахай,
Всех разрушенных царств, Фив, и старика Приама;
Все девицы Рима, сколько их ни рождалось,
Все ушли, и съело их ваше голодное пламя.
Смилуйся, Персефона, постой, помедли,
И ты, Плутон, удержи свое свирепство.
Тысячи тысяч красавиц ушли к Аверну,
Пускай одна еще останется с нами.
Молитва о жизни его госпожи - довольно точное переложение элегии Про¬
перция (кн. Ill, XXVI, 1-10), без последних шести стихов. Повтор в конце
принадлежит Паунду. Ср. «Приношение Проперцию», IX, где тот же ори¬
гинал сильно переработан.
Персефона и Плутон - цари подземного мира.
Прославленные мифологические красавицы: Иопа - жена Тесея, Тиро -
возлюбленная Посейдона, Пасифая - жена царя Миноса, мать Минотавра,
Европа - возлюбленная Зевса.
Ахая - область на севере Пелопонесса.
• 334 •

Эзра Паунд
Речь Психеи
в Золотой книге Апулея
Всю ночь, и только что улегся ветер
На темных кипарисах, он лежал.
И если он держал меня - не больше,
Чем ближний воздух: словно лепестки
Летят и медлят - или их земля
К себе не тянет? - легкий, как они,
Но ближе мне, чем воздух, он лежал.
И музыка во мне, казалось, вот,
Вот-вот глаза мои откроет...
Вы, ветры, кто из вас тяжел и легок, как он?
«Сказка об Амуре и Психее» входит в книгу Луция Апулея (2 в.) «Мета¬
морфозы, или Золотой осел» (гл. IV-VI). «Золотой книгой» роман Апу¬
лея назвал У. Патер, включивший перевод апулеевской сказки в свою книгу
«Марий Эпикуреец» (Wilde Pater «Marius the Epicurean»). Это стихотво¬
рение, как и «Blandula, tenulla, vagula» (см.) вдохновлено книгой Патера.
Монолог Психеи у Паунда передает ее изумление после первого посе¬
щения Амура.
Всю ночь, и только что улегся ветер - ветер, Зефир отнес Психею во дво¬
рец Амура.
Вот-вот глаза мои откроет - Психея, смертная, не должна была видеть
своего божественного супруга: когда она нарушила этот запрет, он ее поки¬
нул.
335

Ольга Седакова • Переводы
«Blandula, tenulla, vagula»
И что тебе, душа, небесный рай?
Не лучше ли нам, обретя свободу,
Отправиться куда-нибудь туда,
Где солнце цедит сквозь листву олив
Живую славу? В Сирмии, допустим,
Тебя я встречу после этой жизни,
И мы найдем залив, благословенный
Апостолами прелести земной,
И учредим служенье на воде -
Сапфир и кобальт, чистый цианин -
На тройственной лазури непостижных,
Подвижных зеркалах метаморфоз?
Душа, а вдруг Она придет? И слух
О лучших поселеньях и дворах
Нас увлечет туда, за пики Ривы?
«Blandula, tenulla, vagula» - неточная цитата первой строки стихотворе¬
ния, с которым, по рассказу Элия Спартиана, император Адриан перед
смертью обратился к своей душе: Animula, vagula, blandula (см. перевод на
с. 156) Первые четыре строки были поставлены эпиграфом к одной из глав
книги У.Патера (см. прим. к «Речи Психеи»). Предсмертное стихотворе¬
ние Адриана переводили А.Поп, Байрон; Паунд пользовался французским
переводом Фонтенеля. Паунд развивает тему Адриана противоположным
образом: душа и по смерти предается земным утехам.
336

Эзра Паунд
Tenulla - такого латинского слова не существует, это ошибка Паунда или
неологизм, образованный им от tenuis - незначительный, простой. Назва¬
ние можно перевести: «Неженка, простушка, бродяжка».
Сирмия - лат. Sirmio, аллюзия Катулла (XXXI): О venusta Sirmio! - о, ми¬
лая Сирмия! (совр. Сирмионе), городок на южном побережье озера Гарда,
который часто посещали поэты от Катулла до Байрона и где неоднократно
бывал Паунд.
Рива - город на северном побережье озера Гарда, у подножия Альп.
337

Ольга Седакова • Переводы
Erat Нога
«Благодарю, и что бы ни случилось...»
И отвернулась, и, как луч в цветах,
Когда их ветер быстро раздвигает,
Уходит. Что бы дальше ни случилось,
Вот посещенный светом час. И боги
Не видывали лучшего занятья,
Чем наблюдать, как этот час уходит.
Erat Нога - был час (лат.).
• 338

Эзра Паунд
Ария
Любовь моя - глубокий огонь
утаенный под пологом вод.
-	Любовь моя веселится, играет,
Любви моей никто не узнает,
как огня под пологом вод.
Пальцы ветра
к пальцам ее
Прикасаются
в быстром привете.
Любовь моя весела
и проста,
и никто
ее не приметит,
Как огонь под пологом вод
никто не приметит.
339

Ольга Седакова • Переводы
Огонь
Игра не на женитьбы и супругов
В Провансе знали;
Игра не на наделы, сделки, замки,
В Провансе знали.
Мы, помнящие то, что вам не снится,
Мы пьем свое бессмертье: мы «преходим».
Поверх барьеров ваших и межей,
В Провансе знали;
И в этом вся премудрость Уасина
Пройти сквозь невода часов и дней,
Где время иссыхает до зерна.
Мы Вечной Жизни - в этом свете странном -
Сквозь шепот наш коснемся, и любви.
О, дым и тень темнеющего мира,
И вас, и все, что кроме вас, мы знали.
Игра не на женитьбы и супругов,
Игра не на наделы, сделки, замки,
И «дни и ночи», скучные года,
Потухшие глаза и седину;
Есть музыка сильней, есть чистый свет,
Где время вспыхнет из бессмертных углей.
Нас не изгнали с тысячи небес:
О, множество божеств бывало с нами!
340

Эзра Паунд
Иное племя, дивные места,
Валы берилла, молы хризопраза.
Сапфир Бенакус, в облаках твоих
Природа превосходит чин природы;
Кто, глядя в эту синь, не имет веры?
Зашторенный опал, бессмертный перл,
Ты, тайна темная с лучистым полом,
Во всех метаморфозах ты моя.
И если дух мой дрогнет, если вдруг
Я буду схвачен, связан чем угодно,
Там ты найдешь меня, о, злое ты,
Стучащее с тоской в мои ворота.
Нет, говорю, мой дух не здесь, он чуден.
Не требуй губ моих, Любовь, пусти:
То, что ты видишь, не из рода смертных.
Увидев тень мою без очертаний,
Увидев это зеркало мгновений,
Волшебное стекло пустых вещей,
Не называй их мной: я там, где ты
Ни зги не различишь; я ускользнул.
Уасин - французская огласовка имени Оссиана.
Сапфир Бенакус - так называли озеро Гарда Вергилий, Гораций и Катулл.
Benacus - латинское название озера.
• 341 •

Ольга Седакова • Переводы
Apparuit
Золото и роза чертога. Вижу:
Ты, о диво, в дверном проеме, знаме-
Нье, печать резная. Жизнь умерла и жарко
Вспыхнула в плошке.
Алые в росе ледяные розы
Пред тобой склоняются, в славе солнца
Проходящей, впивающей землю, воздух,
Плещущей златом.
Зелены пути, для тебя единой
Дышит поле, луга раскинулись, но сталью
Ты проходишь, бестрепетно рассекая
Дрогнувший воздух.
В коконе золотом - о, как отважно
Ты откидываешь одеянье тела
На ходу! идешь, и сияют сени, и меркнет
Свет потрясенный.
Полувысечено плечо, у горла вспышки
Световых полос, их узлы у беско¬
нечно милого: алебастра хрупкого, горе!
Он покидает,
342

Эзра Паунд
В сети, в чешуе драгоценной рыбы
Уходя, как ветер! Одежда чудотворных
Рук! О легкая вещь, в изощреньи чуда
Примешь ты это?
Apparuit - явилась (лат.).
«Apparuit» - в стихотворении два ряда ассоциаций: один ведет к Сафо,
другой к дантовской «Новой Жизни». И молодой Данте, и лирика Сафо
постоянно присутствуют в мысли Паунда. Стих Паунда имитирует сафиче-
скую строфу (включая разрывы слов на границах стиха). В содержательном
отношении ближе всего к оде 2 (по Diehl) и фрагментам, посвященным Гон-
гиле (Diehl, 97). Сафо принадлежит образ золотого чертога, в котором оби¬
тают Музы и Афродита (Diehl, 1).
Название стихотворения отсылает к латинскому комментарию, который
сопровождает первое явление Беатриче у Данте: «Apparuit jam beatitudo
vestra» - «Се, явилось вам ваше блаженство»: «И тогда дух животный,
обитающий в той верхней келье, куда все духи чувств приносят то, что вос¬
приняли, пришел в великое изумление и, обращаясь особо к Духам зрения,
сказал такие слова: Apparuit jam beatitudo vestra» (La Vita Nuova di Dante
con le illustrazioni di Dante Gabriele Rossetti, Torino, Casa Editrice Nazionale,
1903, p. 34. Перевод мой. -О. С.)
343

Ольга Седакова • Переводы
Acopia
Будь во мне, как бессмертные перепады
ледяного ветра и не
Как мимолетные вещи -
веселье цветов.
Держи меня в одиночестве крепком
бессолнечных скал
И седой воды.
Пусть боги с улыбкой скажут о нас
В иные дни,
Лилии Ахерона
Помнят тебя.
Acopia - возможное (хотя чаще Acopeia), написание греческого слова: до¬
рийская. С дорийским элементом в греческой традиции связывается пред¬
ставление о строгости, простоте, мужестве (в противоположность более
изысканным и «изнеженным» эолийскому, ионическому и др.). Скорее
всего, Паунд имеет в виду музыкальный дорийский лад, который тради¬
ционно считался ладом благородного и самоотверженного мужества (см.
Платон. Государство. 3, 399, а-в). Или же архитектурный дорийский ор¬
дер, суровый и простой, в противоположность ионийскому.

РАЙНЕР МАРИЯ
РИЛЬКЕ

* * *
Бывают дни: душа моя пуста,
Народ ушел. И в тихом Божьем храме
клубится ангел, возводя кругами
благоуханье, чтобы в фимиаме
взошла сияющая нищета.
347

Ольга Седакова • Переводы
* * *
Ты знаешь ли святых твоих, Господь?
И в тесных кельях, где они трудились,
Им слышно было, как томится плоть.
Они ушли и в землю возвратились.
И каждый жег свой свет и выдыхал
свой нищий воздух в избранной могиле.
Кончался возраст. Облик исчезал.
Как дом без окон, эти души жили.
Их смерть прошла и обратилась в прах.
Они читали редко: на листах
все было так, словно мороз на книги
дохнул, и, как на их костях вериги,
значения повисли на словах.
Они не говорили меж собой
с тех пор, как опустились в подземелье.
Их волосы висели, как хотели.
Никто не знал, живет еще другой
или скончался.
В большей из пещер,
там, где святой бальзам питал лампады,
они сходились и садились рядом,
перед дверьми, перед блаженным садом
шумели бороды. Как дождь в плюще,
сон шелестел под их бессонным взглядом.
348

Райнер Мария Рильке
С тех пор, как ночь не обрывалась днем,
их жизнь была - несчетное начало.
Да, некая волна над ними встала,
схватила и швырнула в древний дом
утробы. Как зародыши, клубком,
большеголовы, с птичьими руками
они уже не ели, возникая
в глубоком сне, во чреве вековом.
И вот из городов и деревень
паломники спешат на поклоненье
сюда, где три столетия, как день,
и где они лежат, не зная тленья.
Как свечи, оплывает темнота
и копится у лиц неопалимых,
под пеленами белыми хранимых,
и складки этих рук неразрешимых
лежат, как складки горного хребта.
Ты, Господи святых и вознесенных,
иль Ты забыл для этих погребенных
назначить смерть, когда была она
при жизни ими прожита до дна?
Или себя с умершими равняя,
с бессмертьем смертный будет породнен,
и жизнь останков, страшная, большая,
одна преодолеет смерть времен?
И если век их для Тебя хорош,
возьмешь ли Ты сосуд пустой и верный
и знающий о том, что Ты, безмерный,
однажды кровь свою в него вольешь?
349

Ольга Седакова . Переводы
Побег блудного сына
Итак, бежать. Все спутанно, врожденно.
Все наше и не нам принадлежит,
все, как вода в потоке засоренном,
нас криво отражает и дрожит,
и, как репейник, на пути решенном
еще уцепится за нас. Бежать.
И увидать
все то, что не дает
узнать себя в присутствии поденном, -
сладчайшим увидать, и примиренным,
в начале сердца и вблизи... И вот
угадывать: как все одушевленно,
какая скорбь сюда идет
из детских дней, где слезы глубоки...
И все ж бежать. И руку из руки
мы выдернем. Так счастье разбивают.
И прочь. Куда? к неведомому краю.
В края, какие сердцу далеки
и, как кулиса, действо закрывают.
Где все равно: стена, изгиб реки...
И прочь. Зачем? Из сходства, из желанья
сродства. Из нетерпенья. Выжиданья.
Непостижимости. Постигнутой тоски.
350

Райнер Мария Рильке
И этого лишить себя. С пустою
надеждою лишить. Чтоб одному
кончаться, не гадая, почему...
И это выход в бытие иное?
351

Ольга Седакова • Переводы
Гефсиманский сад
И он прошел в темнеющих ветвях,
неразличимый на масличном склоне.
И он сложил всю ношу лба, весь прах
в глубокий прах земной, в свои ладони.
И это все. И это был конец.
Но как же я уйду теперь, незрячий ?
Зачем ты хочешь, чтобы я, отец,
сказал тебя? Ты мной уже утрачен.
Здесь нет тебя. Мой дух, душа моя
тебя не знают. Камень и струя
тебя не знают. Нет. Здесь только я.
Здесь только я и скорбь веков. Я сам
взялся сложить ее к твоим ногам.
Но нет тебя. О безымянный срам.
И скажут: Ангел появлялся там.
Какой же ангел? Это ночь пришла
в масличный сад, глухая и слепая.
Ученики вздыхали, засыпая.
Какой же ангел? это ночь пришла.
352

Райнер Мария Рильке
И ночь была одна из тех, убогих,
каких мильон уже прошло.
Заснули псы и камни на дорогах.
О скорбная, о многая из многих!
И как она ждала, чтоб рассвело.
К такой молитве ангел не приходит,
ночь не выводит из ночей.
Собой утраченный - уже ничей.
Таким отцы прощенья не находят.
Их оттолкнут утробы матерей.
353

Ольга Седакова • Переводы
Воскрешение Лазаря
Так. Им снова нужен этот сон:
знаменья и буквы огневые.
Но хотелось Марфу и Марию
успокоить, показав, что он
может это. Но никто не верил,
-	Господи! - шепча, - зачем теперь?
В мире есть заказанные двери... -
И он вышел, чтобы эту дверь
разрешить. И, брови напрягая,
он спросил о месте. Он страдал.
И народ решил, что он рыдает.
И бежал за ним, и выжидал.
И лишь на ходу он понял ужас
начатой попытки. Но тогда
некий пламень, поедая душу,
встал - и опровергнул навсегда
их несмысленные различенья:
это умереть и это жить.
И враждою стал он в каждом члене.
И сказал он: Камень отложить!
354

Райнер Мария Рильке
-	Он смердит уже, - ему кричали, -
Господи, четвертый день!
Но в нем
этот знак, сжигающий вначале,
рос. И вот ему с трудом, с трудом
руку поднял.
Медленней и выше
ни одна не совершит подъем.
Совершила. И стоит, как свет.
И сама себя в себя вонзила.
Ибо дрогнул он, что эта сила
всех умерших вызовет на свет.
Всех, кто всосан почвой гробовой
выведет, от ложа отрывая...
Но восстал один.
Изнемогая,
видели: неверная, больная
жизнь опять решилась на него.
355

Ольга Седакова • Переводы
Реквием графу
Вольфу фон Калкройту
Или я знал тебя? перед тобой
так сердце ноет, как перед началом
оттянутым. И как же я начну
тебя, мертвец? ты, мертвый по любви,
ты, страстно мертвый. Что же, это так
излечивает, как ты думал, или
уже нежить - еще неумереть*.
Ты замышлял перенести владенья
туда, где им цены нет. Ты решил,
что будешь там, а это как пейзаж,
и здесь он на холсте и впереди
и только цель - а там-то, изнутри
ты все пройдешь, как сильное дыханье.
О, только бы обманом пострашней
не обернулась детская ошибка.
О, только бы, подхваченный тоской,
ее теченьем - полусознавая -
ее движеньем к дальнему созвездью,
ты радость отыскал, какую ты
отсюда перенес в свое загробье.
Как близко, милый, был ты к ней, как здесь.
356

Райнер Мария Рильке
Как здешнему она была к лицу,
строгая радость крепнущей тоски.
Когда, изверясь в счастье и несчастье,
ты сам в себя ушел, как рудокопы,
и выкарабкался на свет, разбитый
своей находкой темной, - вот тогда
ты нес ее, ты нес и не узнал:
надел земли твоей обетованной
ты нес в крови, и шел, и обгонял.
Но вот чего не ждал ты: этот груз
невыносим, и превзойдет себя,
и только так преобразится в правду.
И может быть, уже ближайший миг
готовил это: у твоих дверей
стоял с венцом - и ты захлопнул дверь.
О этот шаг, как вздрагивает мир,
когда под острым ветром нетерпенья
щеколда ударяет о затвор!
Кто поклянется, что его земля
не переймет - и не разрушит семя?
Кто нас уверит, что в ручных зверях
не вспыхивает похоть людоеда,
когда им этот гром ударит в мозг.
Кто проследит последствия поступка
в ближайшем дереве - и кто за ним
пойдет туда, где все ведет ко всем?
Как ты разрушил. Как вовек, вовек
ничем другим тебя уже не вспомнят.
357

Ольга Седакова • Переводы
И явится герой, и ветхий смысл,
который мы считали ликом вещи,
сорвет как маску: яростные лица
объявятся. Но их глаза давно
следили в искажающую прорезь:
вот это лик, отныне и навек:
как ты разрушил. Подвозили плиты,
и музыки строительных лесов
уже не сдерживал счастливый воздух,
когда ты шел - и ты не понял, строя:
одно другое заслоняло. Все,
казалось, корень запускало в землю,
когда, не веруя, но домогаясь,
ты пробовал поднять - и поднял все
в отчаянье - но лишь затем, чтоб тут же
обрушить это все в каменоломню,
куда оно, расширившись, как сердце,
уже не умещалось. Если б здесь
какая-нибудь женщина вошла
и улыбнулась; если б кто-нибудь,
кто глубочайше, внутреннейше занят,
тихо взглянул, когда ты молча шел
куда решился; если б на пути
стояла кузница, как на часах:
рабочие куют и день идет
в осуществленье; если б, наконец,
в твоих зрачках еще нашлось пространство
и в нем, измучась, уместился жук -
тогда бы при внезапном озаренье
ты надпись прочитал: какие буквы
ты медленно вырезывал в себе
и складывал в слова, и строил фразу,
358

Райнер Мария Рильке
и ах! она бессмысленной казалась.
Я знаю, знаю: вот ты лег и стал
прощупывать насечки, как надгробье
на кладбище. Вот ты зажег, что мог,
что было под рукой, - и как свечу
поднес к строке - и тут огонь потух
скорей, чем нужно. Может быть, дыханье.
Быть может, это дрогнула рука.
А может, сам, как с пламенем бывает.
Ты не прочел. Но как же мы прочтем
сквозь эти слезы и на расстоянье.
Одни стихи мы видим: вот слова,
они еще встают против движенья
твоей судьбы - и ты их выбрал. Нет,
не все ты выбрал. Иногда зачин
ты принимал за целое, и в целом
был только долг, и горький для тебя.
Уж лучше бы тебе его не знать.
Но Ангел твой звучит и произносит
те же звучанья, но иначе - и
какой восторг в его произношенье,
восторг тобою, ибо вот - твое:
и все, что любят, от тебя отпало;
и ты в прозренье угадал отказ;
и совершенствованье понял в смерти.
Вот что твоим, художник, было: три
открытых формы. Так смотри же, выход
из первой: протяженность ощущенья.
Вот из второй я вынимаю: зренье
• 359 •

Ольга Седакова • Переводы
великих мастеров - и это взгляд,
который ничего не хочет. Третья -
ты не дождался, ты разбил ее,
лишь первый выплеск раскаленной лавы
ударил в сердце - третья это смерть
отличной выработки: глубоко
устроенная, собственная смерть.
Мы так нужны ей, так ее живем
и ближе к ней не будем, чем теперь.
Вот все твое добро и окруженье.
Ты так и знал. Но дупла этих форм
тебя пугали. В их зиянья руку
ты опустил и вынул: пусто. И
себя оплакал. - Бедствие поэтов!
они себя оплачут, где должны
себя сказать. Они изложат чувства,
там где их нужно выстроить. Они
пойдут судить, что весело, что грустно,
что можно бы перевести словами,
воспеть или оплакать. Как больные,
они слова находят побольней,
чтоб указать, где больно. Между тем
их дело - преобразоваться в слово.
Так каменщик переложил себя
в большое равнодушие собора.
И ты бы спасся. Если бы хоть раз
ты видел, как судьба твоя уходит
в твои слова, и не вернется, как
она - картина, предок на портрете:
он в раме, и когда посмотришь вверх,
• 360 •

Райнер Мария Рильке
он то похож, то снова непохож, -
и ты бы спасся.
Впрочем, это мелко,
судить о неслучившемся. И если
здесь есть укор, прости, он не тебе.
Есть в происшедшем важный перевес:
оно опередило нас. И как
догнать его, чтобы взглянуть в лицо.
Так не смущайся перед мертвецами,
перед другими, теми, кто терпел
до самого конца (но где конец?).
Взгляни в глаза им, как велит обычай,
и не пугайся, что от наших слез
ты искажен и не похож на них.
Великие слова других времен,
других событий, явных, - не для нас.
Что за победа? Выстоять - и все.
361

ИЗ «СОНЕТОВ К ОРФЕЮ»
Часть первая, II
И девочка почти, она вошла
из общей славы голоса и лиры
и просияла в ткани прихотливой
и слух мой, как постель, разобрала
и спит во мне. И это сон ее:
деревья торжества и восхищенья,
луг ощутимый, дали ощущенья
и все, чем сердце тронуто мое.
И спит о мире. Боже, научи,
как ты творишь, не пробуждая?
и спит, и возникая восстает...
Где смерть ее? куда мотив ведет?
куда исчезнет песня, поглощая
себя во мне? о, девочка почти...
362

Райнер Мария Рильке
Часть первая, IX
Тот только, кто пронесет
лиру в загробье,
тот, угадав, возведет
славу над скорбью.
Кто с мертвецами вкусит
мака забвенья,
гибнущий звук возвратит
в вечное пенье.
Пусть отраженье с водой
вновь унесется,
образ построй:
только из бездны двойной
голос вернется
кротко живой.
363

Ольга Седакова • Переводы
Часть вторая, XXI
Сердце, сады воспоем и садов неприступные входы.
В ясном и твердом сосуде их вылепил свет.
Розы Шираза поем, исфаганские воды,
славя сады, для которых подобия нет.
Сердце, тверди, что ты их не теряло, что там
помнят тебя. И гордись налитыми плодами,
словно ты там, словно там, между живыми ветвями,
воздуха облик цветной поднимается к нам.
Не заблуждайся: ничто не грозит нищетою.
Нет нищеты для того, кто решается быть.
Шелковой нитью войди в полотно золотое.
Сердце, с каким бы из обликов
или с каким из мучений
ты в глубине не сплеталось, как с нитями нить,
памятно целое. Ясен ковер восхвалений.
364

Райнер Мария Рильке
К музыке
Музыка: статуя дышит. Быть может:
образ покоится.
Ты язык, когда языки
кончатся. Время,
по вертикали встающее к исчезновению сердца.
Ты чужбина, музыка.
Произрастает из нас
сердца пространство. Глубочайшее наше,
нас превзойдя, вырываясь...
о, разлука блаженная.
Будущим окружены,
как сверхопытной далью, изнанкой
воздуха,
чистой
гигантской
уже никогда не жилой...

Новая лирика
Райнера Мария Рильке
Семь рассуждений
Die Dichter haben dich verstreut
(es gingein Sturm durch alles Stammeln),
ich aber will dich wieder sammeln
in dem Gefass, das dich erfreut.
RM.Rilke1
1.	ВМЕСТО ВСТУПЛЕНИЯ
Начнем с возражения. Новизна этой новой лирики до¬
вольно сомнительна. Мало того, что ей без малого сто лет,
но она и не оказалась, как надеялся Рильке, началом какой-
то существенно новой эпохи искусства - началом, соизме¬
римым с дантовской «Новой Жизнью». Общего нового
пути опыт Рильке не открыл. «Собирающего» (см. эпи¬
граф) искусства не началось. «Расточение», «разрыва¬
ние», «дробление» остались характерным жестом новей¬
шего художника - так же, как ощущение непреодоленного
кризиса. Так что в этом окружении «новая лирика» Риль¬
ке кажется не выходом, а изолированным эпизодом, про¬
шедшим без заметных последствий.
1 Поэты рассыпали тебя (буря шла сквозь все стволы), но я хочу тебя вновь
собрать в сосуд, который будет тебе в радость. «Часослов», «О монаше¬
ской жизни».
366

Райнер Мария Рильке
На это обоснованное возражение можно было бы отве¬
тить хотя бы историей «русского влияния» Рильке, и в
частности исследовать конкретную тему этого круга: при¬
сутствие Рильке в позднем Пастернаке, в «Стихах из ро¬
мана». Но такая тема относилась бы к прошлому, к исто¬
рии искусства, а мне хочется другого. Мне хочется увидеть
опыт «новой лирики» как урок, живой для нас своей но¬
визной.
2.	«ЧТО ТАКОЕ ИСКУССТВО?»
Заговорив о кризисе, из которого Рильке предложил свой
выход, мы касаемся бесконечно и всесторонне обсужден¬
ной темы.
На глазах современников fin de siecle вместе со своим
смысловым фокусом делались невозможными формы
«большого реализма», или натуралистического реализма,
или «объективного», как называл его молодой Рильке.
Новые течения «старым» считали прежде всего XIX век,
но «старым», в сущности, оказывался весь путь послере-
нессансного искусства. Перед лицом такого крушения
нужно было решить: имеет ли единственную ценность то,
что рушится, - точнее: имело ли бы оно такую ценность и
дальше, если бы его удалось сохранить и продолжить. Сре¬
ди тех, кто отвечал на это «нет», - несомненно, Рильке.
Эти «нет» могли интонироваться по-разному, вплоть до
нигилистического, самоубийственного «нет», направлен¬
ного в будущее. Но нас интересует другое «нет», начинаю¬
щее новое.
Сравним два таких новых «нет»: программу Рильке
(изложенную в его многочисленных прозаических опы¬
тах и реализованную в поэзии) - и программу Льва Тол¬
• 367 •

Ольга Седакова • Переводы
стого, изложенную в его скандальном трактате «Что та¬
кое искусство?» и реализованную в поздних народных
рассказах. Это сравнение не так нелепо, как может пока¬
заться.
Трактат Толстого - это, несомненно, не ворчание худож¬
ника доброй старой школы на новые модернистские дерзо¬
сти. Наоборот, это крайний модернизм. Отрицание Тол¬
стого распространяется на все, что сделано в искусстве к на¬
стоящему времени (если что-то из этого щадится, то оно тем
самым изымается из общего контекста: какой-нибудь по¬
щаженный рассказ Мопассана вырывается из того ряда, где
находится драма Шекспира, - и сближается с ветхозаветны¬
ми рассказами). Новейшие опыты возмущают Толстого
просто как наиболее нелепое заострение старых свойств и
старых установок искусства. Да, говорит Толстой, мы до¬
шли до нелепости Вагнера и Малларме - но не потому, что
сбились с правильного пути искусства, а потому что этот
путь сюда и ведет. И как бодро звучит его варварское, кате¬
горическое осуждение искусства - как обещающе! Необхо¬
димо (и подразумевается, что возможно, - и если до сих пор
такого не обнаруживается, то только по какому-то недомыс¬
лию или злонамеренности сочинителей и потребителей
произведений искусства, по давнему «общественному сго¬
вору») некое иное, настоящее, новое искусство, которое
выдержало бы суд разума, совести и жизни.
Нужно заметить, что искусство уже не раз судили судом
такого рода (по юридической форме, как бодлеровские
«Цветы Зла», или же, как Пушкина, товарищеским судом
русской «реальной критики»). Но то был суд со стороны.
Когда же, как в случае Льва Толстого, такую точку зрения
принимает высочайший художник, это уже «рухнувшие
границы».
368

Райнер Мария Рильке
Чем же хорошее - по Льву Толстому - искусство будет
отличаться от плохого старого?
Во-первых, оно не будет занимать окраинной области в
человеческой жизни - области «эстетической», то есть в
гротескном переводе Толстого, декоративной, скрашива¬
ющей неправедную жизнь богатых и образованных. Хоро¬
шее, правильное искусство не только не будет вторичным
по отношению к «жизни» (подражательным и т. п.) и не
столько равно ей - но возвышенно над жизнью как своего
рода нравственный и религиозный императив. Сравним с
этим слова Рильке: «Искусство представляется мне поры¬
вом отдельного поверх узости и темноты найти понимание
со всеми вещами, и с малейшими, как с величайшими, и в
этой доверительной беседе наедине приблизиться к по¬
следним тихим источникам всех жизней» («Современное
искусство»).
Во-вторых - и это следует из первого - новое искусство,
учительное, а не подражательное, окажется простым, куда
более простым, чем прежнее: все в нем, что не касается
главного, должно развеяться как дым. Простота позднего
Толстого и простота Рильке, кажется, несопоставимы: но
обе они выводятся из простоты «последнего источника
жизни».
Новая красота прозаична, то есть целесообразна, умест¬
на, скромна, правдива. Плясать, идя за плугом, нелепо, как
заметил Толстой по поводу стихотворной речи в целом.
Сравним у Рильке: «Для нового человека красота должна
быть чем-то невольным, что он чувствует не как восхожде¬
ние, а как простое окружение своего существования».
Вероятно, в «новое искусство» Толстого лирика бы во¬
обще не вошла - и это естественное продолжение его тре¬
бования трезвости. Для Рильке же лирика составляет са¬
369

Ольга Седакова . Переводы
мую сердцевину искусства: «Среди идиом языка прекрас¬
ного (видов искусства) лирика - яснейший язык, где сам
предмет речи и есть это чувство (чувство связи с «тайной
всех вещей»)». И это следствие того же требования Риль¬
ке, требования трезвости.
Чтобы понять, как случилось такое расхождение в про¬
тивоположные стороны из одной, как будто, точки, вер¬
немся к этой точке, «последнему источнику всех жизней»
(Рильке), «единому на потребу» (Толстой).
Рильке видит печальное заблуждение Льва Толстого в
том, что «его Бог в прошлом» (из воспоминаний Рильке о
визите в Ясную Поляну), а с «прошлым Богом» художни¬
ку жить невозможно. «У художника нет за спиной прошло¬
го. У других Бог позади, как воспоминание. Для художника
Бог - последнее глубочайшее свершение. Если радостные
говорят: Он есть, печальные чувствуют: Он был, художник
улыбается: Он будет. Это не только вера, но строительство
Его сил и имен. Это долг художника» («Об искусстве»).
Если помнить, что это «строительство» у Рильке не име¬
ет ничего общего с пресловутым «богостроительством», а
значит, у него что-то вроде результативного созерцания, то
«будущий Бог» Рильке, вечно предстоящий смысл всего,
не так далек от традиционного «Бога будущего века», Ко¬
торый «будет все во всем» (Кор. 15, 28). Ведь искусство,
даже в том случае, когда оно наделяет нас как бы новым
прошлым (в чужом опыте мы узнаем как бы уже пережитое
нами самими), это приобретенное прошлое - тоже буду¬
щее.
И, как «Бог» Льва Толстого, такими же прошлыми ока¬
жутся для Рильке и толстовские «жизнь», «простота»,
«польза», «правда»: они заранее позади, как простое ис¬
полнение императива: нечто известное прежде своего яв¬
• 370 •

Райнер Мария Рильке
ления, не строящее нового смысла. Для Рильке же и назван¬
ные выше вещи - и многие еще не названные - приходят из
будущего, это как бы некоторая не совсем бесформенная
пустота, которая принимает образ вполне неожиданный -
и наиболее ожидаемый, поскольку все будущее - это отсут¬
ствующее в ожидании, но только на это отсутствующее «я»
и согласно вполне. Всему уже существующему оно проти¬
вится. И вряд ли плодотворно исправлять это «я», как хо¬
тел Толстой, чем-то из уже осуществленного, прибегая к
нему как к кнуту и прянику. «Все прошедшее есть только
сравнение», эти слова из финального хора «Фауста» Риль¬
ке дополняет: да, законченное возвращается «домой», в
древность («Сонеты к Орфею», 1, 19). Настоящее, При¬
сутствие, Бытие - не «значение» («законченное») и даже
не смысл, а звучание, песня. Gesang ist Dasein («Песня -
есть Присутствие », там же, 1.3). Обобщая критику Толсто-
го у Рильке, можно сказать: эта мысль, эта мораль не звучит,
не поет - то есть не сияет (в образах стихов Рильке мы часто
встретим эту взаимозаменимость света и звука, их тожде¬
ство, о котором писал Шуман: «...звук, который, в сущно¬
сти, есть не что иное, как звучащий свет») и не, улыбается.
Тому, что в физическом мире является как звук и свет, в
биологическом - как раскрывающийся цветок, в человече¬
ском мире - у Рильке, как и у Данте; впрочем, как у всех
мистиков, - принимает образ улыбки (ср. «радостный зна-
ет... печальный чувствует... хуложникулыбается»).
Теперь об упомянутом «я». Один из ведущих постула¬
тов нового искусства - имперсональность художника.
Здесь многие голоса откликнутся Рильке, каждый со своим
толкованием и своей апологией имперсональности - или
трансперсональности (Т.С.Элиот: «Поэзия - не высво¬
бождение эмоций, но побег от эмоций, не выражение лич¬
371

Ольга Седакова • Переводы
ности, но устранение личности...», «Традиция и индиви¬
дуальный талант»). Но и этот постулат уже присутствует в
толстовской программе: нечего и думать, в настоящем -
по-толстовски - искусстве нет места «самовыражению»,
«манере», «оригинальности» и лучший художник ока¬
жется подобен народному сказителю или «списателю»
древней книжности.
Такая - коллективная - внеличность в рильковской си¬
стеме тоже окажется «прошлой». То, что превышает лич¬
ное, частное, как это понимал Рильке, лежит на самом дне
одиночества и субъективности (как это получается, увидим
потом). «Объективному реализму» прошлого века он
противопоставляет «субъективный реализм» нового (это
употребление требует комментария: речь идет скорее о
субъектном или объектном видении мира, о том, чтобы
предмет стихов из объекта изображения превратился в
субъект высказывания, сказал о себе в первом лице; худож¬
ник же оставляет за собой позицию слушателя этой речи,
его слова - не столько голос автора, сколько его слух, эти
слова « слушают вещи »).
Поворот от объектного реализма к субъектному пред¬
ставляется Рильке настолько существенным, что он пишет
в 1898 году : «Новое поколение поэтов стоит на пороге но¬
вого, в тысяче смыслах нового времени, как стоял Данте».
Получается, кажется, симметричная картина. Время Данте
традиционно описывают как высвобождение индивиду¬
ального начала из-под опеки канона и догматики - а кри¬
зисное время, по общему мнению, направлено как раз на
уничтожение, вернее, самоуничтожение индивидуально¬
сти, на «смерть героя», «смерть биографии», на возвра¬
щение частного человека - но куда? в бездны общего бес¬
сознательного? в еще какие-то бездны? в вечно будущее? в
372

Райнер Мария Рильке
«еще не...» ? Материнского крыла канона и догматики уже
нет над художником...
Но интересно, что сам Рильке не находит противона-
правленности в этих двух «сочельниках новых времен».
Больше того, с предвозрождения он и начинает историю
собственной лирики. «С первой попытки обнаружить се¬
бя самого на дне убегающего потока событий, с первого
усилия прислушаться и дослушаться в шуме дней до глубо¬
чайшего одиночества собственной сути и начинается со¬
временная лирика. И произошло это - не пугайтесь - где-
то в 1292 году (время создания «Новой Жизни»).
Как же это получается? Можно, конечно, сослаться на
удобную всевыпрямляющую «диалектику». Но уместнее,
мне кажется, вспомнить некоторые сюжеты, в которых
судьбу героя переламывает ее прямое, последовательней¬
шее продолжение. Я имею в виду сюжеты, в которых героя
ловят на его же страстном желании: как св. Юлиана в его
легенде - на охоте поймать оленя, св. Франциска - на жела¬
нии получить рыцарское достоинство, а раньше их - сама¬
ритянку на колодезной воде. Как будто в ответ на острое
желание что-то взрывает предмет этого желания изнутри и
подменяет подобие - образцом: вот чего ты хотел в том,
что хотел. Вот этой воды, этого оленя, этого благород¬
ства.
Такой образ «прямого продолжения» известен Рильке:
он изображает подвижничество Марии Египетской как
продолженную в вечность страсть отдаваться. Быть может,
таким же - прямым - образом продолжается и желание
«глубочайшего одиночества».
Итак, вот три «нет» старому искусству, о которых шла
речь:
373

Ольга Седакова . Переводы
его периферийности по отношению к «жизни» и
«правде»;
его непростоте;
его индивидуальному началу.
А главное: то «настоящее», которым - у Льва Толстого -
должно заниматься новое искусство и которое у Рильке
просто и составляет его как образ жизни, способ существо¬
вания, и есть его истинная новость.
3. «НОВАЯ жизнь»
И здесь мы останемся без Льва Толстого. Ему не пришлось
вполне убедиться в начале новой, прискорбной жизни. В
«Смерти Ивана Ильича» он намного раньше самых ми¬
зантропических модернистов изобразил существование
«современных», «полых людей». Но все же в его миро¬
здании этот род существования оставался нелепым остро¬
вом в океане народной и природной, не старой и не новой,
а всегдашней жизни. Младшим художникам всегдашнего
уже не досталось.
Если даже согласиться с идеей прогрессивного и после¬
довательного линейного продолжения традиции, то есть с
тем, что каждый следующий шаг подхватывает и развивает
только то в предыдущем, что было в нем новым, и что та¬
ким образом дантовская «Новая Жизнь» и открыла путь
к миру, целиком состоящему из предметов, не одушевлен¬
ных никаким смыслом, к скучному и скучающему миру
социальных призраков и мертвых вещей, то и при этом
нельзя отрицать, что начиналось все иначе. В дантовском
поклонении Донне яснее всего то, что это восхищение
воплощенностъю замысла, чудом творческой удачи, каче¬
ством оттиска «световой печати» в «воске материи»:
374

Райнер Мария Рильке
Vero ё che, come forma non s’accorda
molte fiate a l’intenzion de l’arte,
perch’a risplonder la materia e sorda1.
Благородство воска, недрогнувшую - не смазавшую от¬
тиск - руку Мастера, качество печати и почитает поэт в
Ублажающей Блаженной. Вещественная жизнь интересна
ему только в своем отношении с Замыслом: внимание к
числам, годам и т. п. - только потом это все превратится в
реалистическую деталь.
А новая новая жизнь - зрелище развоплощения смысла.
И конечно, Лев Толстой, вероятно, величайший наблюда¬
тель красоты и смысловой полноты воплощенной жизни,
и в самую злую свою минуту не представил бы этого полно¬
го улетучивания смысла из живого существования. Только
«богатые и образованные», по его мысли, могли устроить
себе такую смерть в форме жизни. За пределами прямого
действия государства, в океане биологической и простона¬
родной жизни такое невозможно.
Однако бедные и необразованные, как рассказывают это
позднейшие художники, не пошли по лучшему пути, а зве¬
ри, младенцы и безумные так и не научились описывать
свое видение мира, так что человеческий рассказ так и ве¬
дется от лица «образованного», который при любом сво¬
ем личном опыте не может забыть об осознанном всеми
вместе обессмысливании существования - и видит его все
тотальнее.
Но Рильке не против такого поворота дел! Он видит об¬
нищание действительности, исходит из него - но почему-
то с необычайной радостью, как будто видит в этом особый
1	Да, форма часто не отвечает намерениям искусства, поскольку вещество
глухо на отклик (Par. 1,127-129).
375

Ольга Седакова • Переводы
дар. «Наступила реакция, разочарования и сомнения, как
всегда перед неожиданным успехом». Ср.:
У смутного поворота времени множество обделенных, которым
ни прежнее, ни ближайшее не принадлежит... Но нас
не должно это сбивать: это крепнет в нас сохранность
познанного образа...
(«Дуинские элегии», Элегия седьмая).
Образ крепнет на месте утраты; музыка замещает в здеш¬
нем пространстве исчезнувшего Лина, и само «счастливое
пространство» - «дитя или внук разлуки» («Сонеты к
Орфею». Часть вторая, XII).
Оскудение новых времен, о котором столько всего сказа¬
но, не сводится к идеологическим разочарованиям, к утра¬
те исторических надежд. Сомнение коснулось простейших
оснований реальности. Пластические искусства показыва¬
ют, что внешний облик - человека, ландшафта, вещи - ис¬
чез. Видимое представляется досадной видимостью. Про¬
стая непосредственность смысла, не соотносимая с целью
и причиной (о такой говорил старинный проповедник:
«Если бы кто-нибудь тысячу лет спрашивал жизнь: зачем
ты живешь? - и она соизволила бы ответить, ее слова были
бы: Я живу, чтобы жить») - вот что покинуло вещь, посту¬
пок, внутреннее движение. В то, что что-нибудь из нашего
обихода, из нашей биографии само по себе станет художе¬
ственным смыслом, образом, без аллюзий, цитат и т. п., как
это происходило с катком у Брейгеля или с охотой у того
же Льва Толстого - в это современники кризиса искусства
верят не больше, чем современники Овидия верили в то,
что еще одна девушка превратится в лавр или соловья.
Кажется, будто художественные образы покинули види¬
мый мир, в котором они, таясь и порой являясь, обитали,
376

Райнер Мария Рильке
как дриады свои деревья, нимфы - источники, ореады -
горы...
Рильке любит другие времена, времена явных событий и
великих слов.
Великие слова других времен,
других событий, явных - не для нас.
Что за победа? Выстоять - и все.
(«Реквием графу Вольфу фон Калкройту»).
Он любит воспевать эти богатые времена. «Но теперь, -
говорит он, - и богатый не богат». И это хорошо. Нищета
мира становится необходимой на пути к будущей, порож¬
дающей смысл глубине. В слове «новый» есть эсхатологи¬
ческий тон. Рильке несомненно имеет его в виду («Новые
стихотворения» завершает образ «Будды во славе», ради¬
кальной потусторонности). Но самое существенное в «но¬
вом» для него - это первое, начальное, вновь ставшее пер¬
вым. Возвращению к этой начальной точке, из которой от¬
крывается вся полнота будущего, нищета современности
только помогает: как все более явная разведенность смысла
и воплощения.
Новое искусство как способ существования - это способ
нового нищего существования, и в отношении к действи¬
тельности с ее старым названием, но выветренным смыс¬
лом оно занимает антиподражательную позицию. Пред¬
ставление об искусстве как о подражании действитель¬
ности Рильке называет предрассудком, представлением о
художнике как о кретине или ребенке, который «подража¬
ет» взрослым. Из этого предрассудка следуют, по Рильке,
дилетантизм и тенденциозность. В самой действительно¬
сти он выбирает - как самые плодотворные - области наи¬
большей нищеты. Его герои - все обделенные: слабоум¬
ные, больные, самоубийцы, брошенные влюбленные. При¬
377

Ольга Седакова • Переводы
чем выбираются они не как предмет для сострадания, но
как образец, образ. Рильке продолжает в этом Бодлера, чьи
мотивы подобного рода он понял очень глубоко: не как ан-
тиэстетический эпатаж, а как жест милосердия («Записки
Мальте Лауридса Бригге»). С этими предпочтениями но¬
вой лирики можно сопоставить описанный С.С.Аверин-
цевым интерес средневековой мысли «к червю», к тому,
«что не красиво и даже не безобразно («антиэстетично»),
но только безобразно, безвидно, безэйдосно... Человек
окажется лицом к лицу с молчанием бытия, не опосредо¬
ванным эй дети кой»1.
Так выстраивается у Рильке обратная иерархия осу-
ществленности существования: в человеческом мире на
вершине ее - все ущербные существа и младенцы (осталь¬
ные - treibende, погоняющие - не соприкасаются со стра¬
дательным во всех смыслах источником жизни), но выше
людей - звери, выше зверей - вещи. Впрочем, верх и низ
не слишком подходящие для этого описания координаты:
вселенная Рильке переворачивается, как песочные часы, ее
«верх» и «низ» переменны (ср. «Фонтаны»). Уместнее
говорить о «полноте», достаточности - о genug, любимом
слове Рильке:
Ich bin auf der Welt zu allein und doch nicht allein genug
um jede Stunde zu weihn2.
И всего «полнее», всего «достаточнее» в этом мире -
смерть:
Мы здесь ее живем
И ближе к ней не будем, чем теперь.
1	С.С.Аверинцев. Поэтика ранневизантийской литературы. М., Наука,
1977. С. 54-55.
2	Я слишком чужой в мире и все же недостаточно чужой чтобы каждый час
посвящать. «Часослов». О монашеской жизни.
• 378 •

Райнер Мария Рильке
Образ смерти, которая действует «в нас» - «mitten in
uns» - венчает и «Часослов», и «Книгу образов». Это
не вульгарная Смерть «декадентов» и не наркотическая
Смерть Бодлера. Чем ближе к смерти у Рильке - тем боль¬
ше образа. А новая лирика прежде всего - искусство образов
(Bild, Figur):
Denn wir leben wahrhaft in Figuren1.
Образ же вещи у Рильке - это не слепок ее, не портрет, не
обобщенная схема, не «самое существенное» в ее данно¬
сти. Это ее цель и будущее. То будущее, которое уже есть и
поэту почти известно, вызвано им и идет за его спиной, как
Евридика, так что его задача только в том, чтобы не обер¬
нуться и тем «не разрушить своего деяния».
4.	НЕКОТОРЫЕ СОПОСТАВЛЕНИЯ
НОВОГО ИСКУССТВА
Вероятно, уже легко представить из сказанного, что, в сущ¬
ности, напоминает новая лирика. Искусство средневеко¬
вого типа, особенно его верхнее пограничье. Некоторые
черты почти совпадают: служебная роль искусства по от¬
ношению к некоторой истине («Искусство есть не цель,
а путь», Рильке); установка на содержательность, на со¬
зерцательное познание; антиподражательная интенция по
отношению к эмпирической действительности; транспер-
сональность; особая эмблематичность образов; сознатель¬
ность и теоретичность художника. Один из современных
теоретиков культуры (К.Леви-Строс) передает характер¬
ность европейского модернизма двучленной формулой:
направленность на познание, которое способно превзой¬
ти научное, - и на язык, становящийся параязыком. Дан¬
1 Ибо истинно мы живем в образах. «Сонеты к Орфею». Часть первая,
XII.
• 379 •

Ольга Седакова • Переводы
те - поэта-филолога-богослова - в качестве первого об¬
разца «новой лирики» принимает не только Рильке, но и
Т.С.Элиот, П.Клодель, О.Манделыитам...
Различие двух «новых эпох» искусства, тем не менее,
очевидно. Возвращение к «глубине», к источнику, к не¬
подвижному центру мира у новых поэтов не предполагает
при этом возвращения к готовым, общим смыслам и фор¬
мам, к догматике, которая - как в случае Данте - не прила¬
галась извне к творческому труду, но излучала из себя его
конкретные формы и смыслы. Новый поэт идет без прово¬
дника: у него нет ни Вергилия, ни Беатриче, ни св. Бернар¬
да. На месте средневекового «храма» или «дома» оказы¬
вается ветер:
Ein Hauch um Nichts. Ein Wehn im Gott. Ein Wind1.
Я думаю, что это «дуновение» в сонете Рильке появи¬
лось не из какой-то другой догмы (скажем, индийской), а
из движения собственного внутреннего опыта, из «глубо¬
чайшего одиночества», единственного источника «новой
лирики» - из ее движения за геркулесовы столпы всего
уже известного, за предел распределений и готовых форм,
в область natura naturans, целиком порождающего смысла.
Что касается собственно Средневековья как конкретной
темы Рильке, обширнейшего из культурных кругов его сю¬
жетов, то нас не должны вводить в заблуждение монумен¬
тальные образы королей, рыцарей, ремесленников, певцов.
Это в самом деле только образы: «Все бывшее есть сущее в
полноте событийности, если его понимают не в его содер¬
жании, а в его интенсивности» («Предисловие к соб¬
ственным сочинениям»). Средневековье, как всякое дру¬
1 Дуновение вокруг Ничто. Веяние в Боге. Ветер. «Сонеты к Орфею».
Часть первая, III.
• 380 •

Райнер Мария Рильке
гое время, не содержит для Рильке вполне обретенного
смысла. О «Боге Средневековья» он говорит очень опре¬
деленно: Его хотели сделать пленником, прикрепить к
какому-то месту в человеческой жизни - и расплатой за это
стал уход вечно будущего Бога из жизни и культуры.
С отказом от какой-либо «готовой» картины «источ¬
ников всех жизней» исчезают и готовые образные виде¬
ния. На месте трех потусторонних областей Данте у Рильке
оказывается «единый поток, проходящий сразу сквозь обе
области»:
Впрочем, живые
обыкновенно ошибаются, слишком отличая себя
(от мертвых - О.С.).
Ангелы, говорят, часто не знают, среди
мертвых они - или живых. Единый поток
движет с собой сквозь обе области
все возрасты - и они отзываются в обеих.
(« Дуинские элегии», Элегия первая).
Так выглядит «внешний» мир, а «внутренний»? Как
ни похожи кажутся между собой атомарная психология
Данте и Рильке (сравним, к примеру, «духов зрения» из
«Новой Жизни» и «речного бога крови» из «Дуинских
Элегий»), но нельзя не заметить, что дантовская представ¬
ляет собой операцию известными в его время формулами,
тогда как рильковская - это его личный эксперимент. Его
«атомы» внутреннего обладают мгновенным существова¬
нием - и, что важнее другого, они представляют собой ин¬
версию внешнего, чего, конечно, быть не могло у Данте:
Dort draussen ist, was ich hier drinnen lebe,
und hier und dort ist alles grenzenlos1.
1 Там снаружи - то, что я проживаю внутри И здесь и там все безгранич¬
но. «Зачтением» («Der Lesende»).
381

Ольга Седакова • Переводы
Мы видим то же «ощущение рухнувших границ», кото¬
рое Рильке назвал ведущим для каждого современного
творчества (в этом с ним сходится и О.Мандельштам - см.
«Пшеница человеческая»). Все уже известное, уже уста¬
новленное убирается как шум, мешающий настоящему по¬
ложению вещей выявить себя. Если рильковский
качественно-однородный мир духовного и материального,
внешнего и внутреннего напоминает в конце концов что-
то индийское, это не факт эрудиции, а факт персонального
опыта, стихийная конвергенция, а не «использование».
Можно сказать, что на этом пути многое теряется. Одино¬
кий опыт художника, «космического отшельника», кото¬
рый вслушивается в целое как абсолютно первый слушатель,
не может сравниться с тем общим опытом, который переда¬
ет традиция. Да и «отшельник», «монах» он ведь тоже
только в образном смысле. Но открыта - или возвращена из
забвения - важнейшая вещь: знание о вечной необладаемо-
сти главных смыслов, недопустимость прибегать к таким
смысловым « вещам », как Ангел, как к готовым и прошлым.
Одно сознание того, что такими значениями нельзя «обла¬
дать», что их только окружают косвенными и непременно
лично пережитыми приметами, уже мистическая поэзия.
И еще одного нет в новой лирике в сравнении со средне¬
вековым храмовым искусством: особого легкомыслия. Ес¬
ли это слово кажется не слишком подходящим к нашему
разговору, вспомним другое, вполне традиционное слово
аскетики - беспечность. Беспечность, безпечалие приклад¬
ного, приложенного к чему-то, что прекрасно существует
себе и без этого образа, независимо от него. Потому такой
образ не очень-то и настаивает на себе: в нем только напо¬
минание, как бы поклон перед тем, другим, на что он от¬
крывает вид. И как, если описывать поклон, многое ока¬
352

Райнер Мария Рильке
жется несущественным для такого описания: место дей¬
ствия, одежда и т. п. - так и в этой прикладной вещи многое
не слишком существенно, необязательно, не настойчиво,
между прочим. «Всего себя» старый художник в свою
вещь явно не вкладывал, как романтик. У Рильке это « вкла¬
дывание» приобретает особую вещественность:
Так каменщик переложил себя
в большое равнодушие собора.
(«Реквием графу фон Калкройту»).
Обоюдная свобода мастера и вещи друг от друга в средне¬
вековом искусстве - от этого особенно весело. Предельная
серьезность нового искусства отдает печалью. Оно серьез¬
но, как вопрос: Wohin? в ответ на романтическое Dahin!1
Это не случайно: отвернувшееся от секуляризованного
реализма новое искусство окружает собой, как новая обо¬
лочка, ядро романтизма. Отсюда его требование единства
творчества и личной жизни, точнее, их взаимоисключен-
ность. Чтобы быть вполне художником, следует перестать
жить личной жизнью. Как всякое настоящее продолжение,
и это продолжение парадоксально. Поглощение личной
жизни творчеством дошло до своей полноты: на месте ги¬
бельной легенды поэта-смертника оказался вообще « нежи¬
вущий» художник, «серафический доктор» (как подпи¬
сывал свои письма Рильке), «космический отшельник» -
ученик «великого грешника» Бодлера. «Судьба уходит в
слово» без остатка. Болезненность романтизма, вирулент¬
ная и для читателя болезнь «больных цветов» переработа¬
на в профилактическую вакцину. L’ennui - в Sehnsucht
(впрочем, и французскому, и немецкому слову Рильке пред¬
почитал русское «тоска»).
1	Wohin?Dahin! - Куда? Туда! (нем.). Слова гетевской Миньоны.
383

Ольга Седакова • Переводы
Катализатором такого превращения оказывается безу¬
пречная вещественность формы, задача «стихотворения-
вещи».
Dinge! sagich, Dinge! Dinge! Dinge!1
С этой страстью овеществления новая лирика не может
не стать неоклассицистичной - и тем самым соотнести се¬
бя с первой классикой, с греческой пластикой.
Это, третье (после средневекового и романтического)
сопоставление новой лирики я могу описать одним - гео¬
метрическим - образом, который мне трудно пересказать
иначе. Пространство той классики, которую обновляет
этот неоклассицизм (для Рильке это прежде всего ранняя
греческая классика, мраморы, саркофаги, стелы), - это вы¬
пуклое пространство, обозримое со многих точек зрения.
Новое же пространство - вогнутое и втягивающее, как зра¬
чок. И ничего в нем не остается, кроме зрачка. А глядящий
зрачок, конечно, невидим для того, на кого он смотрит.
Рильке описал архаический торс Аполлона, как «видящий
тебя» всеми своими точками. Но так он видит в его мире,
где все смотрит. А вообще-то он видится, он fainetai, как в
оде Сафо2.
Земля - говорит Рильке в «Дуинских элегиях» - хочет
стать невидимой в нас (в поэтах).
Тремя этими сопоставлениями новой лирики я и ограни¬
чу попытку описать ее как «собирающую» (см. эпиграф)
или окружающую извне образы прошлого: раннюю клас¬
сику, средневековье и романтизм.
1	Вещи! - говорю я, - Вещи! Вещи! Вещи! («Der Goldschmied»).
2	Видится мне равным по счастью богам. Сафо. Ода 31.
384

Райнер Мария Рильке
5.	НЕКОТОРЫЕ СВОЙСТВА
НОВОЙ ЛИРИКИ
Первая из «новых» черт нового искусства - это то, что
оно хочет происходить в самом центре человеческого су¬
ществования, там, где человек предельно одинок, в области
соприкосновения с главным, со «всем существованием»:
нечто, мерой времени
неизмеримое, между двух мгновений, когда
они обладали существованием. Всем.
(« Дуинские элегии »).
Быть может, впервые со времен христианизации Европы
(когда, как это видно из ирландских легенд о первых свя¬
тых, они упразднили духовную власть языческих вещих
поэтов) художники всерьез воспротивились тому компро¬
миссному, «эстетическому» статусу, который для них от¬
вела наша цивилизация. Косвенно это говорит и о том, что
христианство перестало переживаться как источник поэ¬
зии и в нем стали видеть одну из «готовых» вещей, а не
творческую тайну.
Новая лирика Рильке религиозна, мало того, молитвен¬
на («um jede Stunde zu weihn»!). Но к кому обращены эти
посвящения? Все имена, которые подбирает Рильке (ста¬
рик на печи, прокаженный с трещоткой, будда во славе и
др.) - все это только щели, в которые просвечивает некая
великая безымянность, Du, der Eine2. Сам Рильке называл
религиозность новой лирики пантеизмом особого рода,
но это название не кажется слишком удачным. Можно с
уверенностью сказать, что эта религиозность антиспири-
1	Чтобы посвящать (тебе - О.С.) каждый час.
2	Ты, Некто.
385

Ольга Седакова • Переводы
туалистична, что «вещь» она предпочитает «смыслу»,
а «здешнее» - «нездешнему»: и как задание художника
(«Покажи ему - Ангелу - здешнее») и вообще как предел
осуществленности мироздания («Все снова станет здеш¬
ним»). Таинственное «здешнее» Рильке, кроме которого
не остается ничего, напоминает мир евангельских притч,
в которых над «здешними» образами (женщины, по¬
терявшей монету, отца и двух сыновей, пастуха и отбив¬
шейся овцы и т. п.) ощутимо и волнующе не стоит ника¬
кой «иной» реальности: ничего не говорится о том, что
эти люди в своих обстоятельствах могли бы обратиться к
«иной» реальности - или она обращалась бы к ним (им
не приходит в голову, например, молиться, их не посеща¬
ют ни ангелы, ни видения). Они целиком здесь - и имен¬
но поэтому здешнее предстает как целиком таинственное.
Или - целиком открытое. У Рильке это - открытое и таин¬
ственное - одно то же:
Уже малого ребенка
мы отворачиваем и принуждаем видеть изнанку
образа, а не открытое, то,
что так глубоко в лице зверя.
(«Дуинские элегии», Элегия восьмая).
«Здешнее» Рильке предполагает такую полноту суще¬
ствования, такую его свойскость, усвоенность (ср. его по¬
стоянную тему «своей - eigene - смерти»), что оно уже не
нуждается в восполнении трансцендентным. Его ожида¬
ние «целиком здешнего» противоположно стремлению
русского символизма развоплотить мир, вернуть его в
«нездешнее». Но это и не «божественная физиология»,
прекрасная вещность акмеизма. «Здешнее Рильке - эсха¬
тологический мир, вещь, полностью совпавшая со своим
смыслом, то есть ставшая вполне своей - или вполне собой.
386

Райнер Мария Рильке
Инверсия внешнего и внутреннего, может быть, самая
заметная новость новой лирики. Это нечто прямо противо¬
положное игре в «одушевление» нечеловеческого на чело¬
веческий манер, известной по традиционным метафорам:
Пусть ветер, рябину занянчив,
Пугает ее перед сном.
У Рильке ветер не будет делать ничего подобного. Да и
человек «внутри» себя у него ничего подобного делать
не будет: то, что в нем делается, будет называться не
«страх», а «ветер». А если и «страх», то страх этот бу¬
дет не фактом из области психологии, а чем-то подобным
природной стихии, «речному богу крови». С первых
книг Рильке видит свою задачу в овеществлении внутрен¬
него, в изгнании из него «слишком человеческого».
«Собственную душу следует трактовать, как прежде -
внешнее окружение», вот чем, по Рильке, «субъективный
реализм нового века» отличается от «объективного реа¬
лизма прошлого». Субъектность принадлежит всему,
кроме поэта, который вместо разговора о вещах предпри¬
нимает разговор с вещами, причем ему в этом разговоре
принадлежит пауза, внимательное молчание. Есть кого
слушать, как в детстве, пока субъектность не покинула
мир, как греческие боги - свои рощи и источники. «Вну¬
треннее» в таком случае представляет собой антипсихо-
логическую картину. В ней нет, для начала, локальных
персональных чувств, в которые читатель может вставить
себя, как Анна Каренина - в английский роман. То, что
здесь описано как переживание - никак не фиксирован¬
ные мимолетности «внутренней жизни», не замеченные
прежде из-за своей мимолетности. Точно наоборот: эти
незамеченные ощущения не замечены как раз потому, что
• 387 •

Ольга Седакова • Переводы
они - в отличие от «психологических чувств» - крайне
постоянны. Это нечто предельно упорядоченное, как бы
ритуальное - дальнее в личности. Ближайшие чувства,
имеющие непосредственную причину, рефлективные, про¬
сто убираются - и с ними все достижения психологизма
«объективного реализма».
То же, что с «чувствами», происходит и с «мыслями»:
как «чувства» освобождаются от своей ближайшей при¬
чины, так «мысли» - от своего прямого предмета: это
мысли - «для активной и практической личности», сло¬
вами Элиота - ни о чем. Точнее: о ничем, о том же.
Остается то внутреннее движение, которое не соотно¬
сится с «весело - грустно», «плохо - хорошо» и т. п. Его
можно назвать вниманием, почти не различающим внима¬
нием. «Искусство как род существования: это не самоогра-
ниченое ввиду какой-то цели, а доверительное само¬
разрешение. Образец ему - детство: вещи без различения
проходят сквозь любовь ребенка». В глубине личности,
как замысел ее, обнаруживается чистое восприятие другого,
«сплошные глаза».
Естественно, с таким представлением личности невоз¬
можна психологическая типизация прошлого века: все эти
«типы» просто разновидности ложного состояния. В ис¬
тинном же состоянии мы - Никто, мы «далеки и безымян¬
ны» (wir wiirden weit und namenlos). Только самое един¬
ственное, одинокое отвечает на широчайший круг непри¬
нудительных причин. «Неповторимое» и «типичное»
уступают место «единственному».
«Внимающее» Я как последняя глубина личности свя¬
зано с общей задачей новой лирики - познавать или, по-
рильковски, «понимать». Своеобразие этого понимания
в том, что оно образно к лирично.
388

Райнер Мария Рильке
Образ в этом случае - не альтернативная понятию форма
обобщения. В настоящем образе - помимо его незаверши-
мости, способности изменяться и расти - есть необъясни¬
мое свойство: он неоспорим, он авторитетен. Он как будто
не выводится нами из вещи, а сообщается ей самой. « Субъ¬
ектная» мысль о мире нуждается в образе как в единствен¬
но отвечающем своему предмету языке. За пределами соб¬
ственно поэзии мыслители, подходящие к этому Чему-то,
остаются без понятий и всех других «объектных» мысли¬
тельных инструментов. Они вынуждены говорить образа¬
ми, это происходит с той же простотой, как у больных, ког¬
да они хотят точно описать свои ощущения: «Как будто
молоточками бьют». Есть вещи, о которых точно можно
сказать только таким образом - и при этом не забывая это¬
го «как будто». Что такое хайдеггеровские Lichtung и
aletheia, как не образы1 ?
Называя же этот род познания лирическим, мы имеем в
виду не рутинные представления о «лиризме» как об осо¬
бой эмоциональности, дурной и дозволенной себе субъек¬
тивности. «О том, что вы до сих пор считали лирикой, я
говорить не буду», обещал читателям молодой Рильке.
Лирическое сознание (в серьезном смысле - в противопо¬
ставлении эпическому) связано с разломом событийности,
с догадкой о пустотах и пробуждениях. В эпосе нам дается
сказочный сон о реальности, о вещности, о непрерывно со¬
бытийном мире, о сплошном времени, где не жалко про¬
ходящего: оно так осуществлено, что ничего не оставляет
на потом. Всюду поднимаются весла, несчетные руки мечут
копья, и эпическому поэту не хватает «десяти медных
1 Два слова, постоянно обсуждаемые в трудах М.Хайдеггера. Lichtung
(нем.) переводят как просвет; aletheia (греч.) истина; Хайдеггер толкует
это слово как не-сокрытое.
389

Ольга Седакова • Переводы
горл», чтобы рассказать все мгновение, весь их ряд. Лири¬
ка открывает в слове и в событии щели и провалы. Между
разъединенными частями нет связующего состава, все раз¬
бито и сново стакнуто - но край не входит в край, и потому
туда входит что-то еще.
Поэтому Рильке, менее всего «лиричный » в смысле «те¬
плоты» и «исповедальности», лирик в самом существе. В
его дискретном мире происходит встреча разъединенных
вещей. И кажется, сама тема «святого одиночества» у не¬
го-это осознание лирического строения (лирического
рас-строения) мира. В своих образах лирик устраивает
встречу разъединенного в мире. Эта встреча происходит со
строгой патетичностью:
Zu der stillen Erde sag: Ich rinne.
Zu dem raschen Wasser sprich: Ich bin1.
Еще одно свойство новой лирики - традиционность
особого рода. Вначале Рильке отсчитывал «свою» тради¬
цию от Данте, затем уже - от первого певца, от Орфея. Тра¬
диция в его мысли выглядит не как механически растущая
сумма «уже сделанного», а как передача интенсивности,
нехватки, тоски по той точке времени и языка, где слово
представляет собой не «имя слова», а первое и сильное
(действенное) имя вещи, слово Орфея, преобразующее
слух растений и зверей. Традиция тоски по началу слова,
по начинающему будущее месту.
Это естественно связывается с необходимостью просто¬
ты, новой простоты. Не в отношении к воприятию зрителя
(который «простым» называет привычное, то есть как раз
1 Тихой земле скажи: я бегу. Быстрой воде скажи: я есмь. «Сонеты к Ор¬
фею». Часть вторая, XXIX.
390

Райнер Мария Рильке
сложное и слабое). Эта простота - простота отношения к
предмету речи, кратчайшая связь с ним, наподобие указую¬
щего жеста. Если бы речь шла о столе, «новое» стихотво¬
рение было бы: «вот стол». Но поскольку речь идет о ве¬
щах, еще не имеющих названия, да и не имеющих себя, в
отличие от упомянутого стола, то стихотворение несколь¬
ко длиннее.
6.	ЯЗЫК ВЕЩЕЙ
Рильке полюбили у нас в переводах, которые по большей
части представляют собой неловкие пересказы, украшен¬
ные стихотворным тряпьем, немыслимым в поэтике Риль¬
ке, крайне выверенной, напряженно композиционной,
очищенной от всех верификационных подпорок и поэ¬
тизмов. Часто эти переводы и вообще бессмысленны. Что
значит, скажем, эта строфа в переводе, который не лучше,
но и не хуже многих других:
Бог смог. Но как, скажи, сквозь лиру нам
протиснуться за неименьем двери (! - О.С.),
Когда на перекрестке двух артерий
(так переведено Herzwege, пути сердца. - О.С.)
в честь Аполлона не поставлен храм. (? - О. С.)
Проще сравнить с простым подстрочником этого четве¬
ростишия:
(Некий - ein) бог сумел это. Но как, скажи мне, должен
человек следовать за ним сквозь узкую (тесную) лиру?
Его душа - разлад. На перекрестке двух
путей сердца не стоит храма Аполлону1.
1 « Сонеты к Орфею ». Часть первая, III.
• 391 •

Ольга Седакова • Переводы
И тем не менее сквозь все переводы Рильке полюбили.
Если это и недоразумение, такого недоразумения не могло
бы произойти со многими прекрасными поэтами. Как
приложить к такому случаю слова Мандельштама о том,
что там, где возможен пересказ, поэзия не ночевала (впро¬
чем, это преувеличение и в отношении Данте, о ком это
сказано). Случай русского Рильке противоречит представ¬
лению о поэзии как откровении (самооткровении) языка.
Поэзия ночует в этих зарифмованных пересказах, а еще
больше ее в буквальных подстрочниках. Рильковский мир
остается по существу собой в других языковых воплощени¬
ях (и в его французских стихах, и даже в русских опытах).
Это связано не только с содержательной силой его обра¬
зов, но и с найденным им отношением к слову и языку.
СЛОВО
Поэтическое слово в нашем веке отталкивается от прозаи¬
ческого, обыденного. В русской новой поэзии это привело
к разным родам «фантастики слова». Эластичное безраз¬
мерное слово символистов; эксцентрическое слово футу¬
ристов; составное слово-складень Хлебникова, блуждаю¬
щая семантика манделыитамовского слова... В этом ряду
опыт поэтов, сохраняющих в слове его предметный смысл,
кажется очевидной консервативностью.
Новизна языка Рильке достигнута в противоположном
направлении. Это язык повышенно нестихотворный, по¬
вышенно словарный. Простоту его не следует смешивать с
прозаизмом или просторечием. Такие вещи выглядели бы
в прозрачном письме Рильке как стилистические нажимы.
Имя, которое он предпочитает, - в замысле, бесстильное
слово.
Тоска лежит, как сад.
392

Райнер Мария Рильке
Скажем ли мы этот образ Рильке по-немецки, по-
французски, по-русски, это дела не изменит. Но если вме¬
сто «тоски» и «сада» мы выберем редкие слова и стили¬
стически непростые (безразлично, в сторону «высокого»
или «низкого» стиля), это дело изменит. Внутренняя
форма слова здесь также несущественна. При любой вну¬
тренней форме слов «тоска» и «сад» в разных языках
сравнение сохранит свою энергию. Язык в сравнении с
этой энергией представляется частностью, потому что
«тоска» и «сад» здесь словарнее, чем в любом словаре. В
них как будто сохранена смысловая потенция самих вещей,
«самой» тоски и «самого» сада. Красота соединения та¬
ких слов в том, что они освобождаются от того сужения,
которое неизбежно производит любое употребление: кра¬
сота нетронутого, не соединенного в речь словаря имен-
вещей.
Выбор слов у Рильке можно описать как предпочтение
нейтрального центра семантического поля. Из поля:
«лес», «роща», «бор» и т. д. Рильке выберет «лес». Из
«большой», «великий», «возвышенный» и т. п. - «боль¬
шой». Именно в таком, родовом слове есть та «сияющая
нищета», которой ищет Рильке. Такое слово не обладает
своим предметом, не вносит в его именование оценку гово¬
рящего: оно как бы встает рядом с ним и молчит - и, тем
самым, «не отягощая вечного детства вещей», позволяет
им оставаться как они есть, какими они бывают без зрите¬
ля. Даже эмоциональные или чреватые эмоциональностью
эпитеты, как «тихий», «бедный», «темный», приобре¬
тают в языке Рильке вещественную чистоту. Заметим, что
раз найденные слова появляются с незаменимостью тер¬
минов - и таковы все главные слова Рильке. Случайных
очень немного: словарь замкнут. Вот все подряд существи¬
393

Ольга Седакова • Переводы
тельные из одного стихотворения («О фонтанах»): дере¬
во, слезы, сон, небо, руки, вещь, парк, вечер, девушка, пруд,
мелодия, вода, ветка, огонь, голос, лес, мир, пространство,
звезда. Все они постоянные слагаемые лирики Рильке. И
все они значат не то, что «у поэтов»: они отдыхают от сво¬
его поэтического плена, от «стиля».
Эти квазитермины, повторяющиеся слова не стоит на¬
зывать «символическими» в привычном смысле, в них
нет второго полюса смысла. Речь идет о целиком «здеш¬
нем» - но здешнем, понятом так, что его имя можно пере¬
дать созвездиям: Ковш, Сад.
Может, мы здесь, чтобы сказать:
Мост, Ключ, Ворота, Кувшин, Дерево, Окно -
самое большее: Колонны, Башня... но сказать
так, как вещи сами и не думали быть.
Не это ли тайное желание
умолчанной Земли...
(« Дуинские элегии». Элегия девятая)
Что значит это «так» («сказать так»)? Так, что эти
имена каким-то образом воспринимаются как одно имя
в разных поворотах. Они внутренне синонимичны друг
другу - как именования частей чего-то однородного, на¬
подобие картины звездного неба, в котором различают
Весы, Ковш и т. п. За вещами, которые они называют стоит
один образ, некое пустое Alles (всё): все есть апельсин; все
есть ручей... Точнее, не «все» - это было бы все-таки не¬
что конкретное, а то, что складывается из всех своих уподо¬
блений и не существует нигде, кроме как во всей их сумме.
Эта полнота или пустота и есть не то чтобы второй полюс
значения рильковского слова, но тот смысловой предел, к
которому оно направлено.
394

Райнер Мария Рильке
СРАВНЕНИЕ
Между этими словами взаимодействия в речи не происхо¬
дит: так, в приведенном сравнении «тоска» не отбрасыва¬
ет тени на «сад» и наоборот: их разъединенное присут¬
ствие, одновременно и в одном месте, и сильно своей разъ¬
единенностью.
Сравнение занимает в поэтике Рильке то же место, что
метафора у Мандельштама. Это минимальная единица его
лирики: свидание разъединенных вещей через порог
«как».
Переменная пара метафоры похожа на превращения су¬
ществ друг в друга, на мучительную метаморфозу вроде тех,
что описаны в дантовском «Аду». В сравнении же нет ме¬
таморфозы: точка «как» лежит между вещами, как меч
между Тристаном и Изольдой. Или - другое сравнение:
как перекресток из «Сонетов к Орфею», откуда мысли от¬
крываются одновременно две дороги, и по обеим она не
идет. В сравнении есть более сильная негация, чем в про¬
стом отрицании.
Сравнение Рильке обыкновенно сопоставляет две реаль¬
ности, «внутреннюю» и «внешнюю» (или мыслитель¬
ную и вещественную) - и оно в своем существе отрицатель¬
но. Стоит посмотреть на целые стихотворения, которые
составлены из цепи таких сравнений: «Ты беден как ... ,
как		 как	», чтобы убедиться: они стремятся не к уточ¬
нению сравниваемого смысла («бедность»), не к его все
большей наглядности. Наоборот, они уточняют его несо¬
поставимость с наглядным, ни с чем из наглядного. Они
поправляют наше ощущение наглядного, которое оказы¬
вается не наглядным.
И вот что интересно: в таких встречах «внутреннего» и
«внешнего» «внешний», «здешний» образ (сад) кажет¬
• 395 •

Ольга Седакова . Переводы
ся многозначнее и дороже, чем напряженный к нему «вну¬
тренний» (тоска). Как будто сравнение с вещью возвыша¬
ет отвлеченное. Похожее впечатление оставляют сравне¬
ния из псалмов. «Как лань к источникам, стремится душа
моя...» Не душа показывает себя на примере лани, а как
будто сама лань снисходит до смысла, известного исключи¬
тельно в нашем кругу. Она слушает Орфея.
7. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Как Данте назвал себя геометром, Рильке можно было бы
назвать физиком. Он изучает («понимает») некие соот¬
ветствия физическим законам в области смысла. «Закон
всемирного тяготения» - в «Фонтанах» и «Осени»
(«все падает»), «круговорот воды» - одиночества
(«Одиночество»), рычаг сил - «Pont du Carroussel». Он
собирает картину равноценного, одинаково напряженно¬
го в каждой своей точке пространства, где «внешнее» есть
будущее для «внутреннего»:
Ты чужое, музыка.
Произрастает из нас
сердца пространство. Глубочайшее наше,
нас превзойдя, вырываясь...
Будущим окружены,
как сверхопытной далью, изнанкой
воздуха...
Если они, будущее и настоящее, внешнее и внутреннее,
разъединены и не знают друг о друге, то в общей компози¬
ции вещи они смотрят на зрителя, как - в описании Риль¬
ке - архаический торс Аполлона. Смерть и жизнь, говорит
Рильке, не последнее разделение; они относятся друг к
другу как движение и форма, как мелодия и аккорд, в кото¬
рый продлены все сменявшие друг друга звуки.
396

Райнер Мария Рильке
Та истина, ради которой художник должен отказаться от
«всего, что любят», - это энергетическая картина вещей и
смылов, картина целого: « ибо искусство есть тоска по цело¬
му».
Дантовская геометрия кончается переходом линейного
центростремительного движения в круговое, под действием
Гатог che move il sole e l’altre stelle1.
Физика существования-красоты Рильке имеет своим вы¬
водом слова из его «Завещания»: «Моя жизнь есть осо¬
бый род любви, и она завершена. Подобно тому, как лю¬
бовь святого Георгия есть смерть змея, действие».
1979
1 Любовь, которая движет солнце и другие светила (Par. XXXIII, 145).

ПОЛЬ КЛОДЕЛЬ

Баллада
Мы уже уезжали множество раз, но этот раз -
последний.
Прощайте, кому мы дороги! поезд не ждет, простимся
на ходу.
Эту сцену мы повторяли множество раз, но этот раз -
последний.
А, вы думали: мне не уйти ? Смотрите же: иду.
Мать, прощай! Что ты плачешь, как тот, у кого еще есть
надежда или сомненье?
То, что не может быть иначе, слезы не стоит, не стоит
слезы из наших глаз.
Или вы забыли, что я - тень и уйду, как тень, вы сами,
тени и виденья?
Мы никогда не увидим вас.
И мы покидаем женщин: и верных жен, и подруг,
и нареченных.
Кончено с женским и ребячьим лепетом: мы одиноки,
мы легки, как перед концом.
Но в последний миг еще, но в этот час, торжественный
и помраченный
Позволь мне поглядеть на лицо твое, пока я не стал
чужим и мертвецом,
Пока я не исчез. Позволь поглядеть на лицо твое!
а после обрати его к другому,
401

Ольга Седакова • Переводы
Но скажи хотя бы, что не разлюбишь младенца,
который родится у нас,
Нашего сына, кровь и душу мою: он имя «отец» передаст
другому.
Мы никогда не увидим вас.
Друзья, прощайте! Слишком издалека мы явились,
чтоб вам внушить доверье:
Только опаску и любопытство. Земля, которую
не покидали ни разу, вот что зовут надежным и своим.
Пусть же остается при нас то, что мы получили, как дар,
как источник внезапного веселья:
Знание человеческой тщеты и смерти в том,
кто почитает себя живым.
Ты остаешься при нас, твердое знанье,
наваждение пожирающее и пустое.
«Искусство, наука, вольная жизнь...»
О братья, что вам в нас?
Дадите ли вы уйти, если не можете дать покоя?
Мы никогда не увидим вас.
Посылка
Вы остаетесь, и мы на борту, и трап уже убрали.
Ничего кроме дыма в небесах. Не ждите, что мы снова
окажемся у вас.
Ничего кроме вечного Божьего солнца и воды,
сотворенной Им, и она, как в начале.
Мы никогда не увидим вас.
402

Поль Клодель
Невменяемый
(Верлен)
Это был моряк, оставленный на берегу, с которым
жандармерии пришлось повозиться.
С двумя су на табак, со справкой из бельгийской тюрьмы
и сопроводительным листом до французской столицы.
Моряк без морей, бродяга, сбившийся с пути, как корабль,
потерявший фарватер.
Местожительство - неизвестно, место службы - прочерк...
«Верлен Поль, литератор».
Бедолага сочинял стихи, которые у Анатоля Франса
вызывали смех.
-	Тот, кто пишет по-французски, сударь,
должен быть понятен для всех!
Впрочем, со скрюченной своей ногой был он забавен
и пригодился в одной новелле.
Ему платили кой-какой гонорар,
и студенты перед ним благоговели.
Но все эти штуки, что он писал,
их невозможно читать без раздраженья.
В них иногда по тринадцать стоп
и совершенно никакого значенья.
• 403 •

Ольга Седакова • Переводы
Нет, не для таких премия Аршон-Деперуза
и кивок господина де Монтиона с олимпийских облаков.
Это смехотворный дилетант среди профессионалов
и знатоков.
Советовали ему и то, и это: с голоду умирает,
значит, сам виноват.
Нас его шарлатанские причитанья, слава Богу, не убедят.
А деньги, так их едва хватает на господ профессоров,
Которые в дальнейшем о нем прочитают курс -
и удостоятся различных орденов.
Мы не знаем этого человека и не слыхали, кто он такой.
Старый плешивый Сократ со всклоченной бородой.
Доза абсента - пятьдесят сантимов, а требуются
четыре зараз:
Лучше напиться, как свинья, чем быть похожим на нас.
Ибо в сердце его - какой-то яд, одуряющее звуковое
виденье:
Этот голос - то ли женщины, то ли ребенка,
то ли Ангела, который окликнул его в Эдеме.
Так пускай Катюль Мендес остается звездой
и гением - Сюлли Прюдом.
А он не получит почетный головный убор
и гравированный на меди диплом.
404

Поль Клодель
И пускай другим украшают жизнь добронравье,
женщины, почести и сигары.
Он в чем мать родила лежит в номерах с равнодушьем
какой-то Сахары.
Он знает по кличкам торговцев вином, и больница -
давно ему дом.
Лучше подохнуть, как собака, чем быть, как все кругом.
Итак, прославим единодушно Верлена - тем более,
он умер, говорят.
А этого единственно ему не хватало. Но главное,
чему я рад, -
Мы все понимаем его стихи, все! особенно
если барышни поют под рояль: ведь наши
Лучшие композиторы заключили их в серафические
пассажи!
Старик ушел. Он вернулся туда, откуда его прогнали,
На корабль, который все это время ждал его в черном
порту, да мы не видали
Ничего: только взрыв огромного паруса, да могучий
шум форштевня, рассекающего пену океана.
Только голос - то ли женщины, то ли ребенка,
то ли Ангела - «Верлен!» - позвал его из тумана.
405

Ольга Седакова • Переводы
Песня
в день Святого Людовика
Ячейки сети распустились, и сеть исчезла, как сон.
Сети, в которой меня держали, нет. Я освобожден.
Моя тюрьма - единый Бог и высокий цвет земли.
Есть жатва вечно та же и той же пустыни ковыли.
Никакая дорога сюда не ведет, нет карты этих краев.
Только труд на одном и том же месте, под ливнем,
в грязи, в преодоленье дней и часов.
Никакая дорога сюда не ведет, только август веры
и неба круговращенье.
И мы не переменили мест, а нас окружило свеченье.
Благословенны все оковы, все путы, какие были на мне.
Нужно покрепче связать человека, чтобы доставить
к тюрьме.
Моя тюрьма - величайший свет и величайший жар.
Явление августовской земли,
все прочее упраздняющий дар.
О чем же мне в минувшем жалеть и чего в грядущем
искать,
Если то, что окружает меня, - нестерпимая благодать?
• 406 •

Поль Клодель
И что мне рассуждать о себе, беден я или богат,
Если Бог Господь вокруг меня, и это важнее в тысячу
крат.
Нивы из золота, а вдали, из-за жнив, из-за полей -
Неизъяснимый розовый свет и сама земля людей!
Сама земля принимает вдруг бессмертия странный цвет,
Цвет Бога с нами, и племена сошлись сюда, на свет.
Неизъяснимый розовый цвет и тысячи тысяч живых!
Море золота и огня у наших шатров полевых.
Это день святого Луи, Исповедника и Французского
Короля.
В пальцах моих я держу его плащ, шитый грубым
колосом, золотой, как сегодня земля.
И я вижу, куда ни обернись: сено гребут, молотят снопы,
ставят стога.
И волнуются несжатых овсов глубокие облака.
Плащ из золота, кайма его - бархат, синий дочерна,
Как лес двойной вокруг Санлиса в теперешние вечера.
Какая же может быть печаль, если каждый год август
месяц неизбежен, как рок?
Печаль мгновенна, печаль пройдет, но радость -
первый замысел и последний итог.
Свет овладевает всем и гонит ночь долой.
Стаи перепелов из-под ног моих вспархивают
над светлой землей.
407

Ольга Седакова • Переводы
Земля смеется и знает, смеется и прячется в хлебе
и в сиянье.
Чтобы нашу тайну сохранить - не хватит никакого
молчанья.
408

Поль Клодель
Святой Николай
Вот и зима наконец, и святой Николай по еловым лесам
Идет с двумя мешками даров к лотарингским малышам.
Вот и кончилась эта осень гнилая, вот и снег, слава Богу.
Кончилась осень, кончилось лето и всякое время года.
(О, то, что еще не кончилось! и этот черный мокрый путь
Мимо драных берез, в туман, в овраг - куда-нибудь!)
Все бело, все одинаково, все чисто, чисто, сонно.
Небо преподнесло земле этот плащ слоеный.
Всему конец: ни злого, ни доброго. Все будет новым.
Это черта.
Внизу совершенно ничего и вверху темнота.
Но окончательно белый мир - только ангелам как дом
родной.
А во всей округе ты не встретишь души живой.
Никто не проснется, ни один малыш не вздыхает,
сам не свой,
Когда ты к нему в эту ночь спешишь,
мирликийский могучий святой!
409

Ольга Седакова • Переводы
О, ночной епископ в перчатках! надежда всех,
кто вовремя лег,
Кто целый день уже умница и уже два часа как знает
урок.
Святой Николай, кому Бог даровал что угодно изменить,
Кто может весь этот мир, где не так-то весело жить, -
Подбросив звезд и бубенцов, помпонов и мишуры, -
Преобразить в рукодельный рай, в огромный зал
для игры.
Ты разреши, мы зажмурившись крепко,
три раза стукнем в твой ларек:
Святой Николай, ты принес все, что будет,
ты все творенье сложил в мешок!
Пусть другим достаются солдатики, куклы, поезд
заводной!
А мне ты дай один коробок, закрытый, непростой!
Я проделаю дырочку и посмотрю: все крохотное
и совершенно живое -
Золотого Тельца, наказанье евреев, а прежде - потоп
и Ноя,
Все, что внутри. И пускай там солнце по небу ходит
И два мужчины из-за дамы в черном на поединок
выходят.
И в доме, который будет моим, где лампы, дети, кресла,
фонари,
Я в каминную трубу загляну на то, что внутри.
• 410 •

Поль Клодель
Святая Цецилия
Праздник святой Сесиль справляют у нас в ноябре.
И когда разложат плоды в домах и приберут во дворе,
Мы увидим, как возами везут и сгружают у базилики
Контрабасы, цимбалы, тромбоны, пюпитры - все
сосуды музыки.
Это поддержка могучему хору в четыреста голосов.
Спелый голос земли, умный голос людей -
с приношением звука идем мы под Божий кров.
Но ранней весной гонений, в сверкающих ветвях
Цецилия, не дожидаясь цветенья, запела первой
из певчих птах!
У нее три ноты, вот и все: слушайте, зиме конец!
Лютой языческой зиме, смерти и скорби и скверне
сердец!
Девушка, не сотворившая зла, ребенок, который весело
твердит все, что знает...
Палач! напрасно секира твоя трижды над ней взлетает!
Тьфу, ненавистник счастья! человеческой рукой
Не оборвешь в этом нежном горле клекот гаммы святой!
411

Ольга Седакова • Переводы
И каждый раз, как ты, трудясь, рубишь во весь замах,
Мелодии срубленная голова
во всей красе поднимается
с улыбкой на губах!
Так, когда кончит богослов и все аргументы сведет,
Когда больше не хочет она говорить - слушайте:
Церковь поет!
Платье Цецилии ало, и с каждым ударом хлещет кровь
сильней!
Слышите, с каждым ударом выше этот голос,
победитель всех смертей!
И наконец, покидая ребенка, который больше ее
не удержит, ее, которой не вынесет мир,
Ликующая Аллилуйя летит в свой безумный сапфир!
Святая Цецилия - одна из первых христианских мучениц в языческом Ри¬
ме, по католической традиции - покровительница музыки.
• 412 •

Поль Клодель
Баллада
Негоцианты Тира и сегодняшние коммерсанты,
отправляющиеся по воде на диковинных
механических созданьях,
Те, кого далеко провожает платок прощальной чайки,
а кто им машет - не узнать,
Кому виноградника своего и поля мало, но что-то
понадобилось в Новом Орлеане,
Кто ушел навсегда и не вернется назад,
Все пожиратели расстояний, море в их руках -
вы думаете, этим можно досыта насладиться?
Кто губы единожды обмакнул, не отойдет от чаши,
пока своего не допьет.
Долог, долог будет путь, и все-таки можно решиться.
Только первый глоток горло дерет.
Экипажи торпедированных судов, чьи названия
занесены в статистические таблицы,
Гарнизоны эсминцев, внезапно нашедшие путь сразу
ко всем берегам,
Эскортеры чахоточных траулеров, команды подлодок,
которые угораздило заблудиться,
И все, что без разбора сгружает корабль, обернувшись
килем к небесам,
Вот он, их долг - в размер кругового горизонта.
413

Ольга Седакова • Переводы
Это море само выходит навстречу: кто-то снова должен
выйти, кто-нибудь дорогу найдет.
Стоит подставить рот, а дальше уже не наша забота:
Только первый глоток горло дерет.
Что же они говорили, пассажиры океанских гигантов,
В ту ночь, накануне дня, когда радист отбил:
«Идем ко дну!»
Покуда в трюмах третьего класса самодельной музыкой
тешились эмигранты,
А море отступало и подступало к каждому окну?
-	То, что однажды брошено, зачем ему наше сожаленье?
Зачем желать, чтобы жизнь вернулась,
если все прошло и все пройдет?
Да, любимых снова увидеть неплохо,
но ничто не лучше забвенья.
Только первый глоток горло дерет.
Посылка
Ничего, кроме моря со всех сторон, кроме того,
что бросает и возносит!
Довольно этого жала в сердце, довольно жизни,
которая в час по капле течет!
Ничего кроме моря! море - и мы в нем,
и никто другого не попросит!
Только первый глоток горло дерет.
414

Поль Клодель
Ответ мудрого Цинь Юаня
Премудрый Цинь Юань на склоне лет,
Когда чародей предложил свести его годы к цифре два,
сказал в ответ:
-	Я знаю все о Весне, я знаю, как Лето продолжительно
до изнеможенья.
То, что мне теперь подобает понять, именуется Осенью,
вне сомненья.
Не должен ли я подтвердить, что созревает все,
что скрыто, и все, что на виду?
Что не преминул приобрести свою форму, цвет и вес
каждый плод в моем саду?
Лицо мое, как рукопись на шелку, глядит на меня
из зеркал,
И нет часа, чтобы усердный писец новых знаков
в нее не вписал.
Как же мне не покориться столь
искусной и властной руке?
Я не оставлю этого чтенья на самой важной строке.
Почему мы считаем концом
то, что в действительности - возникновенье?
С надеждой и наслажденьем я предаюсь леденящему
дуновенью.
• 415 •

Ольга Седакова • Переводы
Предисловие
к «Атласному башмачку»
Все, конечно, встречали в музеях картины фламандской
школы. На них
Можно увидеть казнь епископа
под крыльями мельниц ветряных,
Или великие событья из обоих Заветов и из житий
святых.
А в глубине - дровосек с вязанкой и мужичок на пашне.
Соколиная охота, дерево, парусник, башня.
Ангел в небе играет на виоле, у другого чаша
и опущенное крыло.
И множество презабавных сцен,
которые видно только в увеличительное стекло.
Спроси у любого на полотне: что там у вас творится? -
и вряд ли кто ответит внятно.
Но ребенку с первого взгляда все совершенно понятно:
Этого доброго дядю мучат, а тот выходит пахать.
Правильно, что все они вместе, не нужно объяснять.
«Если есть тут связь, лови ее! - говорит живописец, -
она из каждой точки скачет блохой».
И автор, выпустив это быстрое зернышко черной соли,
улыбается и клянется, что хитрости тут нет никакой.
• 416 •

Поль Клодель
Другая версия
Когда поднимается ветер, все мельницы крутятся,
как одна.
Но есть другой ветер: Дух,
который гонит перед собой народы и племена
И который после длительного затишья встает и треплет
человеческий пейзаж до окоема!
Мысль во всех концах земли вспыхивает, как солома!
От Темзы до Тибра слышно: ревут машины, оружие
гремит.
И всю землю вдруг покрыли белые маки,
и всю ночь изрыли геометрические знаки
и греческий алфавит.
Вот Америка поднимается, сверкая, Азия чует шевеленье
нового бога в утробе своей,
И влюбленный наконец находит слово: смотрите,
эта гордая женщина дрогнет, как стены крепостей!
Все это, скажете вы, не имеет связи;
но тот, кто влез на дерево, чтобы получше разглядеть,
Знает, что все это - те же всадники, поющие в небесах,
и той же трубы роковая медь!
417

Ольга Седакова • Переводы
То же самое «больше невозможно!», тот же открытый
рот, та же грудь, которой нечем дышать!
Движенья различны, но ветер один, и его не сдержать!
И потому я пишу мой холст, на котором располагается
все что угодно.
Но странную точку жизни, которая все это собрала
и свободно
Расположила, - лови ее сам, дорогой читатель!
она из каждого места скачет блохой.
И автор, выпустив это быстрое зерно черной соли,
клянется, что хитрости тут нет никакой.
А что он сделал, позвольте спросить?
Да позабавился, как во время оно
Лопе де Вега и все великие драматурги Альбиона,
Среди прочих и тот, кто выпустил Генриха Шестого
и Гамлета из своего черепа-корнишона.
«Атласный башмачок» (1924) - драма П.Клоделя, действие которой раз¬
ворачивается на четырех континентах; время действия - рубеж XVI-XVII
веков, испанская экспансия.
• 418 *

Поль Клодель
Святой Иероним
Господь Бог послал ему льва, чтобы он не скучал.
Лев золотым своим глазом следит,
как тот по-еврейски бормочет, ищет латинское слово...
вот оно! - и записал.
Как Ангелы тебя однажды поправили, нужно верить,
было ко благу.
До слез, до стона,
Иероним, я благодарю их за то, что они изгнали из тебя
Цицерона!
И не потому, что ты Пауле написал, что тебе
нет дела до обилия слов и закругленности фраз,
Но потому, что Бог - отвесная гора, и благодать,
а не благозвучье на ней поддержит нас.
-	Важно идти, и тем хуже мне, если я могу дойти лишь
превратными путями!
Важно взбираться, волей или неволей, нужно взойти,
а если требуется, так цепляясь зубами!
Посмотри, как я лезу из кожи,
как жую еврейский, греческий, дикую латынь -
и все это выходит из пор моих, как пот!
Божий язык - навеки для Церкви: вот, Ангел из плоти
моей его извлечет!
419

Ольга Седакова • Переводы
Некое песнопенье, каких не слыхивало созданье земное!
Шествие Божьего воинства, триумфальный марш -
и пространство в этом строе!
Ангелы вперемежку с людьми, земля содрогнулась,
Израиль бьет из разломов планеты, хлещет по всем
изгибам.
Нечто сокрушительное, нечто такое, от чего у вас
волосы встанут дыбом!
Нечто сладостное и горькое вместе,
от чего ваше сердце, как воск от огня, растает.
Земля, уравняй пути свои:
Господне воинство выступает.
Важно выйти из лона Авраамова, выйти Исайе, Давиду,
выйти Екклесиасту и храму Иерусалима!
Выйти этой церкви, которая алчет слова в сердце моем,
этому Западу, который - чтобы заговорить -
не обойдется без святого Иеронима!
Важно вырваться, вот так! вырваться, ибо слово
в утробе моей - и горе Квинтилиану!
По телу поверженного язычества
моя упряжка тройная катит прямиком!
Я стою во весь рост на колеснице Ильи,
который гнев переводит в гром!
Дух, ворковавший, как голубица, вот он ревет,
как ураган,
И око белой звезды вдруг расцветает в сердце твоем,
чудовищный океан!
• 420 •

Поль Клодель
Надписание на Кресте - на трех языках: среди трех -
наречие Рима.
И я, чтоб точнее перевести, ближе к плачу младенца,
в Вифлеем - вот куда поместил мастерскую
святого Иеронима.
Эти свитки пергамента, один на другом,
их узнают в Риме, слушай, лев, слушай!
Церковь собирается, чтобы мне внять.
Слушай, лев, эта Церковь на всей новорожденной земле
слышит меня и начинает мощно лепетать.
Иероним, который стал пророком, когда Бог велел,
мы любим его за то, что был он человек
словесного искусства.
Вы слышали на утешенье себе, вы все, кого оскорбила
критика без чести, ума и чувства?
Когда среди пустыни своей он узнал, что его задел
Руфин,
Он испустил такой вопль, что его слыхали
вплоть до средиземноморских глубин!
Святой (в православной традиции блаженный) Иероним (ок. 345-420) -
создатель первого латинского перевода Св. Писания («Vulgata»). Покро¬
витель словесности и, особенно, - переводчиков.
• 421 •

Ольга Седакова • Переводы
Solvitur acris hiems
Снова веет зефир и горькую зиму размыкает.
Вот и конец кусачим стужам, щипучим бореям
и кутанью до ушей.
Кто-то нежно, нежно пришел на подмогу: все расправит,
все приласкает.
Жало духа пронзило стихию дней.
Кончился месяц февраль, март - апрель у нас впереди.
Кончилась злая зима, и на ветках, где вчера был иней,
что-то розовое - погляди!
Ряды тополей у Роны будто ряд веретен.
Будто девушки, на ушко друг Другу передающие сон,
Будто факелы, перенимающие огонь, и ряд их без конца;
будто народ, говорящий друг другу,
что Царство пришло!
Вереница ангелов золотых: душа души касается
и крыла крыло.
Еще немного - и мы увидим, как умершие готовятся
к одеванью.
Эта зелень в мертвой траве - как вера: она твердит
про себя обетованье.
422

Поль Клодель
Фиалки скромно напоминают, что нынче пост,
и маргаритки удивлены,
как девчушки из бедного люда.
А первоцветы - словно свежее масло,
и нездешнее золото мать-и-мачехи рассыпано повсюду.
Но вдруг - такого не бывает! - взрыв нарциссов! -
такого не приснится.
Это конец зиме, и тысячи птиц вперебой не могут
наговориться.
Это приоткрыли лавку, куда всякой всячины навезли
и вот-вот распакуют.
Что же там, внутри, творится?
Кончили? Кажется, нет. - Хлоп! и любопытство в плену.
Ризничий с алтаря еще не снял пелену.
И когда я, ежась, к утрени спешу, передо мной одна
Идет по лугам, посоленным инеем, на цыпочках луна.
Solvitur acris hiems - Суровая зима размыкается (лат.). Строка Горация:
Ног. Carm. I, IV.
• 423 ■

Ольга Седакова . Переводы
Река
Выразить реку с ее водой - это нечто:
это не что иное, как огромное непобедимое влеченье
И не что иное - на карте или в мысли - как все
без пропусков: поглощенье
Явного и вероятного по ходу теченья.
И никакой задачи, кроме горизонта - да моря где-то
вдали, как счастье.
И соучастье рельефа в этом весе и страсти.
И одно усилие - кротость, и одно терпение - связь,
и одно орудье - разум,
и одна свобода, и она не иное,
Как вечно впереди меня идущая встреча
с неизбежностью и строем.
Не шаг за шагом, но всей массой сразу,
всей, какая растет, тяжелеет, идет.
Материк за мной: захваченная мыслью земля дрогнула
и двинулась вперед.
Всеми точками своего бассейна - а это мир - и всеми
фибрами своего дыханья
Река созывает к себе все, что необходимо
для нарастанья.
424

Поль Клодель
Грохочущий каменистый поток - или ключ
с целомудренных гор,
сверкающий в череде святых теней,
Или настой пахучих болот, от которого овцы
делаются жирней, -
Главный замысел, сколько хватает глаз,
обогащается от случайностей и противотоков.
И артерия бредет путем своим, не беспокоясь
фантазиями притоков.
И вертит мельницы, и города на ее берегах -
один за другим - становятся прекрасны и объяснимы.
И тащит всей силой весь этот мир,
судоходный, плавающий и мнимый.
И последний порог, как первый, как все, преодоленные
в свой черед,
Волей всей земли, идущей за ней, -
не сомневайтесь, она возьмет!
О	Премудрость, однажды увиденная! Разве не за тобой
я пустился в путь с юности моей начальной?
И когда я сбивался и падал, разве не ты поджидала меня
с улыбкой терпящей и печальной?
Чтобы снова мало-помалу я встал, преследуя
непререкаемое твое молчанье.
Это ты была, в час спасения моего, это лицо твое,
высокая дева, первая, кого я встретил в Писанье!
Ты, как второй Азария, взявший Товию в свое попеченье.
Стада твоего из единой овцы ты не покинула ни
на мгновенье.
425

Ольга Седакова • Переводы
Сколько же стран мы вместе минули! сколько
происшествий и лет!
И после долгой разлуки - радость этих встреч, светлей,
чем свет!
И вот уже солнце так низко, что можно, кажется,
дотянуться рукой.
И так длинна твоя тень, что, как сама дорога, ложится
за тобой.
Сколько хватает зренья, лежит она за тобой, и она -
твой след.
И для того, кто глаз с тебя не сводит,
нет головокруженья и сомненья нет.
Лес или поле, превратности разных мест, ливень,
завеса дыма -
Все в присутствии лица твоего делается золотым
и различимым.
И я всюду пойду за тобой, как за матерью боготворимой.
426

Поль Клодель
Музыка
Акация струит молоко, и луна чудит в садах.
Пойдем, нам назначили свиданье на золотых прудах
В погоне за вчерашним сном, от которого уцелело одно
созвучье из белых нот
На плоском челноке восьмых и слеза - достаточный гнет.
Достаточно было замолчать и чтобы кто-то на море пел
И его сопровождали вразброс флейта и дульцимер.
Нам и предстоит довершить эту длинную фразу,
не находящую разрешенья.
Нам и предстоит завершить укор, растворенный во вздохе
изнеможенья.
427

Ольга Седакова • Переводы
Два града
(по Августину)
Кантата в трех частях
1.	ВАВИЛОН
Он пал, Вавилон великий!
Если не Бог созидает дом,
Если не Бог соблюдает град,
Всуе утруждались они, всуе трудились и
утруждались и трудясь утруждаются - те, кто
в трудах созидают его!
Он пал, Вавилон великий!
Я, Иоанн, слышал глас орла, из среды воздуха
кричащего:
Увы! Увы! Люте! Люте! Горе! Горе!
Пал, пал Вавилон, Великая блудница!
Ибо Господь внезапно помянул ее, и Он дал ей испить
Чашу великую, исполненную вина, и пламя не
Иссякнет в нем! Изыдите из нее, люди Мои!
Пал, пал...
• 428 •

Поль Клодель
Все, все да станут вдали ее, да скажут, трепеща в страхе:
Горе! Горе! Люте! Люте! Увы! Увы!
...Вавилон, блудница Великая!
Погибла ты, пристань! Погибли вы, житницы! Погибла
ты, мастерская! Погибла ты, лавка торговца!
Некому более, некому покупать, что продает она.
Пал, пал Вавилон, блудница Великая!
Торгующие товарами золотыми и серебряными
и камнями драгоценными и порфирой
и благовонным древом и всяким металлом
и всякими изделиями!
Пал Вавилон, Великая блудница!
-	И киннамоном и благовониями и ладаном и
фимиамом, вином и елеем и тонкой мукой,
и скотом и овцами и душами человеческими!
Пал Вавилон, блудница Великая!
Веселись над ней, небо!
Святые, испустите глас радости о ней, ибо Бог
совершил над ней ваш суд!
Погиб Вавилон Великий! Разбит и разделен на части!
Пал, пал Вавилон, Великая блудница!
429

Ольга Седакова • Переводы
2.	ЭЛЕГИЯ
Музыка тимпана и арфы, музыка арфы и других
орудий.
Звук рожка и свирели и голос, подпевающий
голосу. -
Вот, их уже никогда не услышишь!
И никакой художник и никакое художество не
найдут себе дела в стенах твоих.
Заглохнет голос мельницы! Голос мельницы и других
ремесел не заслышится уже в стенах твоих!
Свет светильников не засветит уже над тобой.
И голос голоса с голосом, голос жениха и
невесты, голос с другим голосом внутри -
их уже никогда не услышат!
И очарование твое, привлекавшее всю землю, конец
ему!
Увы, город великий, облаченный в порфиру и
золото, украшенный жемчугом и алмазами,
Музыка арфы и других орудий.
Сладость флейты и свирели, и голоса с другим
голосом, -
Не услышат ее более!
Шум жерновов, глубокий шум мельницы, уже не
услышат тебя здесь никогда.
430

Поль Клодель
3.	ИЕРУСАЛИМ
И я, Иоанн, увидел Град святой, Новый Иерусалим,
который нисходил с небес от Бога, как невеста,
убранная для жениха своего!
И услышал я голос, говорящий: се, скиния Бога с
человеками, и Он будет обитать с ними; они, они
будут народом Его и Бог, Сам Бог с ними, Он
будет Богом их!
Иерусалим, возведенный как город, и гражданство
его-в нем самом!
Отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не
будет уже, и вопля болезни уже не будет и плача
не будет, ни болезни не будет к тому.
Яко первая мимоидоша!
-	Ах, пусть язык мой прилипнет к гортани и отсохнет
рука моя, если в сердце моем забуду тебя,
Иерусалим!
Пал, пал Вавилон, Великий!
Вот, зима прошла, дождь миновал, перестал, цветы
показались на нашей земле и голос горлицы
слышен: смоковницы распустили почки свои: лоза
издает благовоние свое опьяняющее. Встань,
возлюбленная моя, выйди! Как лилия среди
терний, так возлюбленная моя среди девиц!
431

Ольга Седакова • Переводы
Я заглядывал за решетки, сквозь кладку камней
в стене, в углубления меж камней, явись, появись,
возлюбленная моя, дай услышать мне голос твой,
ибо он сладок!
(Глас горлицы слышан бысть.)
Возлюбленный мой принадлежит мне, и я Ему, пока
день склоняется и дышит ветер. Но что за раны
здесь, на руках твоих?
Ах, пусть отсохнет десница моя...
Ночи уже не будет! И не будет тебе нужды в свете
светильников, ибо Бог, Господь Бог Сам
позаботится осветить тебя! Ворота Иерусалима
не будут запираться вовеки!
Ах, пусть отсохнет рука моя и язык мой да прилипнет
к гортани...
Кто жаждет, дам ему воды даром, обилие источника,
источенного источником воды живой!
И я видел реку воды жизни, светлую, как кристалл,
исходящую от престола Бога и Агнца.
...если забуду тебя, Иерусалим! Ах, пусть
отсохнет десница моя и язык мой пусть прилипнет
к гортани, если в сердце моем забуду я тебя,
Иерусалим!
Возлюбленный мой принадлежит мне, и я Ему.

ТОМАС СТЕРНЗ
ЭЛИОТ

Пепельная Среда
I
Поскольку я не надеюсь сюда вернуться
Поскольку я не надеюсь
Поскольку я не надеюсь вернуться
Ревнуя дарам одного и размаху другого
Я не желаю желать ничего из этого изобилья
(Станет ли старый орел испытывать крылья?)
Стану ли я скорбеть
Об иссякшей силе обыкновенного царства?
Поскольку я не надеюсь увидеть снова
Дряхлую славу определенного часа
Поскольку могу судить
Поскольку знаю что не желаю знать
Удостоверяемой непродолжительной власти
Поскольку мне не пить
Здесь где деревья цветут и бьют родники
ибо здесь ничто не снова
Поскольку я знаю что время всегда время
И место всегда и только место
И действительное действительно только на это
время
И только для этого места
Я радуюсь что вещи суть как они суть и
435

Ольга Седакова • Переводы
Отворачиваюсь от светлого лика
Отворачиваюсь от голоса
Ибо я не надеюсь сюда вернуться
Итак я радуюсь, имея в виду построить нечто
В основание радости
И молиться Господу чтобы смилостивился Он
над нами
И я молюсь чтобы мне не забыть
Все о чем я слишком много с собой говорил
Слишком растолковал
Ибо я не надеюсь сюда вернуться
Пусть эти слова ответят
За то что сделано и не будет делаться снова
Пусть не будет суд над нами слишком суровым
Ибо эти крылья уже не крылья какие полет
раскрывал
А простые опахала продолжающие биться
В воздухе который стал окончательно сух и мал
Меньше чем воля и суше
Научи нас трудиться и не трудиться
Научи нас сидеть и слушать.
Моли о нас грешных ныне и в час нашей смерти
Моли о нас ныне и в час нашей смерти.
II
Госпожа, три белых леопарда сидели
под можжевеловым деревом
В прохладе дня, наевшись до насыщенья
Моими икрами сердцем печенью и всем
содержимым
436

Томас Стернз Элиот
Полостей внутри моей кожи. И Господь сказал
Эти ли кости оживут? Эти
Кости оживут? И то, что осталось
Внутри костей (сухих костей), говорит
пощелкивая:
В силу милости Госпожи этой
И в силу ее изящества, и в силу
Того, что она почитает Деву молитвенным
созерцанием,
Мы сверкаем великим блеском. И я, невидимый
здесь
Предаю дела мои забвенью и любовь мою
Потомству пустыни и плодам тыквы.
Это быть может покроет
Потроха мои, жилы глаз и несъедобные части
Отброшенные леопардом. Госпожа отрешенья
В белом облачении, для молитвы, в белом облаченье.
Белизна костей отплата забвенью.
В них жизни нет. И я, как я забыт,
И хочу быть забыт, так я желал бы забыть,
Вот так; в преданности и собранности у цели.
И Господь сказал
Слово свое ветру, единственно ветру, ибо
единственно
Ветер выслушает. И кости запели защелкали
Стрекотом кузнечика, и так сказали
Госпожа молчания
В скорби и мире
Пронзенная пречистая
Роза памяти
Роза забвения
Изнуренная и жизнь подающая
• 437 •

Ольга Седакова • Переводы
Страждущая бесстрастно
Единая Роза
Ныне стала Садом
Где всей любви венец
Простым страданьям
Любви неутоленной
И горшим страданьям
Любви утоленной
Конец бесконечного
Пути к Не-концу
Решенье всего что
Нер1 ;решимо
Речь без слов и
Слово не из речи
Матери слава
О чудном Саде
Где всей любви венец.
Под можжевеловым деревом кости пели,
разметанные и сверкающие
Мы рады, что нас разметали, мы слишком мало
добра принесли друг Другу,
Под деревом в прохладе дня, в благодати песка,
Забыв себя и друг друга, соединясь
В покое пустыни. Это страна, где нас
Разделят по жребию. И ни разделенье ни единенье
Ничего не значат. Это страна. Это наше наследство.
III
На первом повороте второй ступени
Я обернулся и внизу увидел
Ту же форму вьющуюся у перил
438

Томас Стернз Элиот
Под завесой нечистых испарений
В схватке с дьяволом лестницы; тот имел
Скверное лицо надежды и паденья.
На втором повороте второй ступени
Я оставил их виться и внизу увидел:
Лиц не было. Пролет был темный и шаткий,
Щербатый, скользкий, как рот неряшливого
старика
Или зубастая глотка дряхлой касатки.
На первом повороте третьей ступени
Было прорезное окно, разбухшее как смоква,
А выше боярышник в цвету и пастушеская сцена
Кто-то широкоплечий в зеленом и голубом
самозабвенно
Чарует древней флейтой майский дол.
Темной прядью играет ветер, темные пряди от губ
отводит,
Чудесные, темные, цвета сирени;
Отвлеченье, музыка флейты, взмах, вздох ума
на третьей ступени
Слабей, слабей; сила сверх надежды и паденья
На третьей ступени.
Господи, я недостоин
Господи, я недостоин
но скажи только слово.
IV
Кто шел между лиловым и лиловым
Кто шел во всей
439

Ольга Седакова • Переводы
Разнообразной зелени разнообразных ветвей
В белом и голубом, в Марииных цветах,
Беседуя о пустяках
В неведении и знании вечной печали
Кто шел среди всех кто шли и молчали,
Кто силу рождал в источниках и чистоту в родниках
Сделал прохладной сухую скалу и прочным песок
В синеве колокольчика, в синем цвете Марии
Sovegna vos
Это годы идут между всем, унося
Смычки и флейты свои, обновляя
Того, кто проходит сквозь время, между сном
и бденьем, одетый
В складки белого света, ниспадающего, льнущего,
падающего.
Новогодья идут, обновляя
В ярком облаке слез годы свои, возобновляя
В новой строке древний ритм. Спаси
Время. Спаси
Неизвестное зрение сновиденья
Самоцветного Единорога в золоченом возке.
Тихая сестра в белом и голубом
Между тисами, за садовым божком,
Чья флейта не дышит, поклонилась, кивнула,
и не сказала ни слова
Но источник бьет и птица в ветвях поет
Спаси время, спаси сон
Знак того слова, которого не слыхали, не сказали

Томас Стернз Элиот
Между тем как ветер сбивает мирьяды шелестов с тиса
И после нашего здешнего изгнанья
V
Если пропавшее слово пропало, если иссякшее слово
иссякло
Если неслышанное, несказанное
Слово не сказано, не услышано;
Но есть несказанное слово, Слово неслышимое,
Слово в сердце Слова, Слово в сердце
Мира и ради мира;
И свет во тьме воссиял и
На Слово немирный мир восстал,
Крутясь у сердцевины молчащего Слова.
Люди мои, что я сделал вам
Где же, где слово найдется, где слово
Отзовется? Не здесь, ибо здесь нет тишины
Ни в море, ни на острове, и не
На суше, в тропическом лесу и в пустыне,
Для тех, кто ходит во тьме
В дневное время и в ночное время
Достойное время достойное место не здесь
Нет места для благодати там где не скорбят об утрате
Лица; нет времени для восхищенья
в шумном коловращенье
где ненавидят голос и его обращенье
Помолится ли сестра в покрывале
За ходящих во тьме, за тех кто избрали
тебя и восстали,
441

Ольга Седакова . Переводы
За тех, кто между двух огней, между дней и дней,
Часа и часа, слова и слова, силы и силы,
за тех, кто ждет
В темноте? Может ли сестра помолиться
О детях у ворот;
Они не уйдут и не умеют молиться:
Помолись о тех, кто избрал и восстает
Люди мои, что я сделал вам
Помолится ли сестра среди тонких высоких
Тисов о тех кто ее обидит, о жестоких
О тех кто устрашен и не сдается на милость
И присягает перед миром и отрекается у скал
В последней пустыни у последних синих скал
Пустыня в саду и сад в пустыне
Засухи, но в губах сухое зернышко
яблока.
Люди мои.
VI
Хотя я не надеюсь сюда вернуться
Хотя я не надеюсь
Хотя я не надеюсь вернуться
В колебаниях между утратой и обретеньем
В непродолжительном скрещении сновидений
В сновиденческом сумраке от моего начала до моего
конца
(Отче благослови) не желая желать ничего не желая
усилья
Но из широких окон к гранитным берегам
442

Томас Стернз Элиот
Белые паруса начинают полет в океан, летят в океан лица
Неразбитые крылья.
И погибшее сердце крепнет и ликуя
Чует утраченную сирень и утраченную морскую
Сагу, и слабый дух готовится к восстанью
За пригнутую золотую ветвь за утраченное дыханье
Океана, и слух торопится как привык
На воркованье ржанки и перепелочий крик
И слепое око создает
Пустые облики у резных роговых ворот
И язык обновляет соленый вкус песчаной земли
Это время растяжки от умиранья до рожденья
Место одиночества где три сновиденья сошлись
У	синих скал
И когда голоса облетевшие с тиса исчезнут
Пусть встряхнут другой чтобы он отвечал
Благая сестра, святая мать, дух родника, дух сада,
Разреши нам не унижать себя ложью
Научи нас помнить и не помнить
Научи нас повиновенью
И среди этих скал,
Наш мир в Его веленье
И среди этих скал
Сестра и мать
И дух реки, дух моря, дух многих вод,
Разреши мне не быть отделенным
И пусть мой вопль к Тебе дойдет.
• 443 •

Ольга Седакова • Переводы
Пепельная Среда - в католической и англиканской традиции день, с которо¬
го начинается сорокадневный Великий пост. Священник пеплом изобра¬
жает крест на лбу кающегося.
Поскольку я не надеюсь сюда вернуться - строка из «маленькой баллады»
Гвидо Кавальканти (XXXV):
Perch V no spero di tornar giammai -
поскольку я не надеюсь когда-нибудь вернуться...
Моли о нас грешных ныне и в час нашей смерти - окончание католической
молитвы Богородице («Ave Maria») по Розарию.
И Господь сказал
Эти ли кости оживут ?- из видения пророка Иезекииля о воскрешении
«сухих костей» в долине Иоасафата (Иез. 37,3 и далее).
Господи, я недостоин
но скажи только слово - из молитвы, основанной на евангельском эпизо¬
де с сотником: «Господи, я не достоин, чтобы Ты вошел под кров мой; но
скажи только слово, и выздоровеет слуга мой» (Мф. 8,8).
Sovegna vos - помяните (прованс.). Слова поэта Арнаута Даниеля в «Чи¬
стилище» Данте:
Ага vos prec, per aquella valor
que vos guida al som de 1’escalina,
sovenha vos a temps de ma dolor! -
Ныне молю вас той силой, которая ведет вас на вершину лестницы: в удоб¬
ный час помяните мою муку1. (Purg. XXVI, 145-147).
И после нашего здешнего изгнанья - завершение католической молитвы
«Salve Regina» {Радуйся, Царице): «И Христа благословенного, плод чрева
Твоего, после сего изгнания нам покажи».
Люди мои, что я сделал вам - из богослужения Страстной Пятницы: об¬
ращение Господа к Своему народу.
За пригнутую золотую ветвь - пригнутая золотая ветвь позволяет смерт¬
ному спуститься в загробный мир (Вергилий, «Энеида», кн. 6).
Пустые облики у резных роговых ворот - из роговых ворот выходят вещие
сновидения (греч. миф.).
444

ИЗ «ПЕСЕН АРИЕЛЯ»
Песнь Симеона
Господь, римские гиацинты цветут в горшках и раз¬
гораясь зимнее солнце ползет по зимним нагорьям;
Упорное время года загостилось у нас.
Жизнь моя легка в ожиданье смертного ветра,
Как перышко на ладони около глаз.
Пыль, кружась в луче, и память в углах
Ждут, когда остужающий ветер, смертный час
понесет их в землю умерших.
Даруй нам мир твой.
Многие годы ходил я перед Тобой в этом городе,
Храня обычай и веру, не забывая нищих,
Принимая и воздавая честь и дары.
Никто не ушел от дверей моих с пустыми руками.
И кто вспомянет мой дом, и где дети детей моих
найдут себе крышу,
Когда настанет время скорбей?
Они изучат козьи тропы и лисьи норы,
Спасаясь от чужеземных лиц и чужеземных мечей.
Прежде времени бича и хлыста и сокрушенья
Даруй нам мир твой.
Прежде стоянок на горах запустенья,
Прежде верного часа материнского вопля,
Ныне, при нарожденье болезни
445

Ольга Седакова • Переводы
Пусть это Чадо, это еще бессловесное, непроизнесенное
Слово
Покажет Израилево утешенье
Тому, у кого восемьдесят за спиной и ни дня впереди.
По глаголу твоему.
Они будут петь Тебе и терпеть в каждом роде и роде,
В славе и униженье,
В свет из света восходя по лестнице святых.
Не для меня дела исповедника, не для меня исступленье
ума и молитвы,
Не для меня последнее виденье.
Даруй мне мир твой.
(И меч пройдет твое сердце,
И твое тоже.)
Я устал от собственной жизни и жизней тех,
кто за мной.
Я умираю собственной смертью и смертью тех,
кто за мной.
Отпусти раба твоего,
Ибо видел я твое спасенье.
«Песни Ариеля» - объединяют стихи, которые Т.С. Элиот писал на Рожде¬
ство. Ариель - добрый дух в «Буре» Шекспира.
«Песнь Симеона» - стихотворение построено на основании новозавет¬
ной песни Симеона Богоприимца «Ныне отпущаеши раба Твоего, Влады¬
ко, по глаголу Твоему с миром, яко видеста очи мои спасение Твое» (Лк. 2,
29-30).
Когда настанет время скорбей?- начиная с этой строки и далее - образы
грядущих бедствий, «дня Господня», из пророческих книг (см., напр., Иез.
7,15-26 и др.).
И меч пройдет твое сердце,
И твое тоже -
слова Симеона, обращенные к Марии: «И Тебе Самой оружие пройдет ду¬
шу» (Лк. 2,35).
• 446 •

Томас Стернз Элиот
Путешествие волхвов
«И холод же выпал;
Худшее время года
Для путешествий, да еще таких путешествий:
Дороги вязнут, ветер хлещет,
Темно, как в могиле».
И верблюды сбивали копыта, хромали, упрямились,
Ложились в подтаявший снег.
Сколько раз мы жалели
О летних дворцах на склонах, о террасах
И о гибких девицах, подносящих шербет.
Да, погонщики прекословили и бранились,
И норовили сбежать, и требовали вина и женщин,
И костры гасли, и крова не отыщешь,
И города неприветливы, и селенья враждебны,
И в деревнях грязь и непомерные цены:
Досталось нам.
Под конец мы решили ехать всю ночь,
Спали урывками,
И голоса в ушах наших пели и твердили,
Что все это бредни.
На заре мы спустились в теплую долину,
Сырую, заснеженную, пропахшую овощами,
С потоком и мельницей, колотящей по темноте,
С тремя деревьями на низком небе.
447

Ольга Седакова • Переводы
И старая белая кляча скакала прочь, в луговину.
Мы завернули в харчевню с лозой над входом,
Шесть рук у дверей кидали игральные кости,
И нога пинала пустой бурдюк.
Но там ничего не знали, так что мы отправились дальше
И прибыли к вечеру, не то чтобы сразу
Отыскав что нужно; это нас (можно сказать) успокоило.
Все это было давным-давно, я помню,
И я проделал бы все это еще раз, но скажи на милость,
Вот что скажи,
Вот что: вело это нас - вся эта дорога - к
Рождению или к Смерти? Это было Рождение,
несомненно,
Я сам свидетель. Но я видал рожденье и смерть
И считал, что это разные вещи; то Рождение было
Долгой, невыносимой агонией, как Смерть, наша
смерть.
Мы возвратились к себе, в эти царства.
Но что теперь делать здесь, на старой свободе,
Среди чужого народа, цепляющегося за своих богов.
Скорее бы другая смерть.
«Путешествие волхвов» - евангельскую историю о трех вещих царях, при¬
шедших с Востока в Вифлеем поклониться новорожденному Христу (Мф. 2,
1-12), Т.С.Элиот передает как их собственный рассказ.

Томас Стернз Элиот
Марина
Quis hie locus, quaeregio,
quae mundi plaga f
Какие моря берега какие серые скалы какие
Острова какая вода толкаясь в борт
И запах пиний и дрозд свистящий в тумане
Какие образы возвращаются
Дочь моя?
Те кто острят шакалий зуб имея в виду
Смерть
Те кто слепят опереньем колибри имея в виду
Смерть
Те кто сидят в хлеву наслажденья имея в виду
Смерть
Те кто лежат в животном томленье имея в виду
Смерть
Сделались бестелесными рассеяны ветром
Дыханием пиний звучащим туманом
Милостью проникающей все.
Что же это лицо, неясное и яснее,
Пульс в запястье, неуловимый и сильнее, -
Дар это или ссуда? Дальше чем звезды и ближе
чем око
449

Ольга Седакова • Переводы
Шепот и смешок между листьями и быстрой стопой
Под сновидением где вся вода встречается с водой
Бушприт попорчен холодами и краска - жарой.
Я все это создал и забыл
И вспоминаю.
Снасти прохудились и холст прогнил
От октября до мая.
Неведающее, полуразумное, неведомое, мое.
Время заделывать течи и конопатить швы.
Этот образ, это лицо, эту жизнь
Начатую, чтобы прожить времена, где меня уже нет;
вели
Бросить жизнь мою ради этой жизни, речь мою ради
невысказанного ею,
За пробужденье с приоткрытым ртом, за надежду,
за новые корабли.
Какие моря берега острова из гранита какие
к тимберсу выйдут
И дрозд зовущий в тумане
Дочь моя.
Марина - героиня поздней пьесы-сказки Шекспира «Перикл»: чудом об¬
ретенная дочь, которую считали погибшей.
Quis hie locus, quae
regio, quae mundiplaga? -
Что здесь за край, страна, в каком поясе? (лат.). Луций Аней Сенека.
«Геракл в безумье». Пер. С.Ошерова.

«И даль пространств как стих псалма»
Священное Писание
в европейской поэзии XX века
Райнер Мария Рильке (1875-1925), Поль Клодель (1868-
1955), Томас Стернз Элиот (1888-1965) и Пауль Целан
(1920-1970) - ярчайшие звезды на поэтическом небоскло¬
не XX века, его неоспоримая классика. Общего созвездия
они никаким образом не составляют. «В жизни» их рас¬
хождения должны были быть вопиющими. Из дневников
Клоделя мы знаем его уничтожительные отзывы о Рильке
и Элиоте, касающиеся как их поэтического достоинства,
так и «веры»: «он такой же поэт, как католик» - это об
Элиоте; «германская посредственность» - это о Рильке;
Целана Клоделю встретить не пришлось, но и в этом слу¬
чае его реакцию предсказать нетрудно. Ревностный тра¬
диционалист католик Клодель, в зрелые годы профессио¬
нально занимавшийся библеистикой; вернувшийся к вере
отцов, англиканству, модернист Элиот; конфессионально
свободный созерцатель Рильке, который подписывал свои
письма - как кажется, не совсем в шутку - dottore serafico1;
Целан, чьи образы исследователи сопровождают обшир¬
ным комментарием из иудаистской традиции... Этот ряд
1 Серафический доктор (ит.). Так в католической традиции именовали
лучших богословов.
• 451 •

Ольга Седакова • Переводы
великих лириков столетия, вдохновленных Писанием,
можно дополнить именем, которое еще усилит разного¬
лосие: я имею в виду Бориса Пастернака, его библейский
цикл «Стихов из романа» (и задолго до этого поэтическо¬
го осуществления открывшуюся ему «живую суть истори¬
ческой символики», «легенды, заложенной в основание
традиции», «Охранная грамота»).
В истории словесности, однако, они оказались ближе
друг Другу, чем множеству своих современников. То, что
они создали, располагается в области поэзии большого
стиля, поэзии высокого задания, где человеческое слово
звучит, так или иначе, ввиду Слова Божия. Мы, по суще¬
ству, не можем сказать о каждом из четырех, что он «об¬
ращался» к Св. Писанию (как это естественно говорится
о многих авторах XIX столетия): их лирика, драма, проза,
критика - в конце концов, их жизнь - вдохновлены Писа¬
нием. И дело не в том, что они обращаются к библейским
сюжетам и образам. «Библейскими» у Рильке и Клоделя,
у Элиота и Целана могут быть пейзаж и натюрморт, лю¬
бовное стихотворение и даже сатира (последнее относит¬
ся, конечно, прежде всего к Элиоту, но и Клодель-сатирик
исполнен пророческим гневом). В этом, представляется
мне, и заключена новизна отношения художника к Пи¬
санию, которую принес с собой - точнее сказать, спрово¬
цировал - XX век, век последовательной секуляризации
европейской культуры. «Постхристианской» и «постре-
лигиозной» она стала называть себя к концу века, но уже в
начале его, в благополучном довоенном 1908 году Клодель
говорит о «великом отступничестве»:
Это пишу я, Поль Клодель, из Азии
Во времена великой апостасии.
(«Memento» )
452

Томас Стернз Элиот
Строка Райнера Мария Рильке в переводе Бориса Па¬
стернака, вынесенная в заглавие этих заметок, может слу¬
жить своего рода самым общим ключом к этой новизне, к
тому, что касается образа Писания в лирике высокого мо¬
дернизма. Еще точнее эту роль исполнит дословный пере¬
вод:
этот пейзаж, как стих в Псалтыри,
есть строгость и сила и вечность.
Врильковском «Созерцании» ненастный пейзаж сопо¬
ставлен со стихом псалма - стихом любым, на выбор: «wie
ein Vers im Psalter» («как какой-то стих в Псалтыри»).
Но, заметим, это не конец высказывания: две эти «вещи»,
пейзаж и псалом, вместе уравнены с третьим как два «не¬
известных» с «известным», и это «известное» - стро¬
гость, сила и вечность. Как видно из рильковского уподо¬
бления, речь идет не столько о конкретных библейских те¬
мах и мотивах, но прежде всего об образе самого Писания.
«Река» Поля Клоделя развертывает, по существу, то же
сопоставление - собственно, широкий ряд сопоставлений.
Что составляет предмет этого гимнического эпоса: река?
или библейская Премудрость? или «высокая Дева»? Все
это вместе, увиденное одно в другом, и уравненное с чем-то
неназванным вроде «души», «жизни», «помощи», «по¬
беды». Важнее всех конкретных библейских упоминаний
(которые мы в огромном числе опознаем в стихах Рильке,
Клоделя, Элиота, Целана) то, что Писание для каждого из
них - образец особого рода. Оно не «словарь тем и обра¬
зов» для артистических импровизаций (как определил
место Библии в истории искусства Марк Шагал), а одна те¬
ма, один образ - само вдохновение, его «серьезность, сила
и вечность». Здесь, как говорит Клодель, удовлетворяются
453

Ольга Седакова • Переводы
две страсти человеческой души: страсть открытости и бес¬
конечности - и страсть строя и границ:
Mais dans се coeur plein de sagesse la passion de la limite et de la sphere
calculee...
Но в этом сердце, полном мудрости, есть страсть предела и
расчисленной сферы... (из «Пяти больших од»).
Совместное действие двух этих противоположных стра¬
стей, говорит он, и дает образ бесконечно связного мира.
Дает мысль в ее цельности, то состояние мысли, в котором
взрываются тесные границы того, что принято называть
«современной действительностью», ибо она не отвечает
ни бессмертному желанию бесконечного, ни бессмертному
желанию строя.
Главное свойство этой «действительности» наши поэ¬
ты, как и многие другие художники XX века, видят как не¬
значительность, мелкость, несвободу, раздробленность и
несвязность1; как «бесплодную землю», «пустырь»:
Великие слова других времен,
других событий, явных, не для нас.
(Рильке)
Все это так нас освободило, что мизинцем не шевельнуть.
(Клодель)
«Современный» человек обнаруживает себя в таком
пространстве, где поэзия - во всяком случае, поэзия боль¬
шого стиля, «великие слова» - фатально невозможна:
1 Источник этой бессвязности Клодель объясняет так:
Celui qui ne rassemble pas avec Vous dissipe.
Celui qui a perdu I’unite ne retient plus aucune chose ensemble.
Toute chose a rebours pour lui refiiient vers le neant natal -
Тот, кто не собирает с Тобой, тот расточает. Тот, кто утратил един¬
ство, ни единой вещи больше не удержит в целости. Все они, одна за другой,
скрываются от него в свое родное небытие (из «Гимна Пятидесятнице»).
454

Томас Стернз Элиот
Где же, где слово найдется, где слово
Отзовется? Не здесь, ибо здесь нет тишины.
(Элиот)
Священное Писание, в котором сердцевинным для всех
четырех поэтов, несомненно, оказывается пророческое и
псалмическое ядро, открывается перед ними как возмож¬
ность такой «тишины», «силы», «серьезности», как вид
на связное (словами Клоделя, «солидарное») мирозда¬
ние:
Кто проследит последствия поступка
в ближайшем дереве - и кто за ним
пойдет туда, где все ведет ко всем?
(Рильке)
Как жизнь и письмо, в которых присутствуют предель¬
ные - то есть невозможные в перспективе «современной»
обыденности - вещи, такие, как спасение и гибель.
Можно предположить, что такой образ Писания в свобод¬
ном светском искусстве существенно нов, и мы вряд ли
встретим что-то похожее на него в предшествующих столе¬
тиях - и особенно в ближайшем девятнадцатом веке. Твор¬
ческое, артистическое обращение к библейским темам со
времен романтизма было по преимуществу полемическим:
вызывающим по отношению к церковной традиции, к бы¬
товой набожности, к предписанному - школьному -
осмыслению. Но школой, бытовым навыком, нормой про¬
свещенной среды, к которой принадлежали и Клодель, и
Рильке, и Элиот, было религиозное безразличие и практи¬
ческий материализм. Некогда дерзкие перемены знаков на
противоположные - художественные апологии Каина,
Люцифера, Иуды и т. п. - стали рутиной, и ядовитый Кло¬
дель показывает их естественное завершение, передразни¬
455

Ольга Седакова • Переводы
вая новейших гуманистов, которые сострадают «этому
бедному Олоферну, с которым так плохо обошлась ковар¬
ная Юдифь». И хотя такого рода обработки библейских
тем писатели, художники и кинематографисты не переста¬
ют создавать и в наши дни («история с точки зрения
змея», как назвала эту перспективу современная итальян¬
ская писательница Пия Пера, имея в виду известный сю¬
жет Змееборца), но при всей скандальности, вызванной
очередным выворачиванием наизнанку священного сюже¬
та, это не более чем инерция давней и, по существу, уже не¬
уместной полемики. Действительно новым - или возоб¬
новленным через несколько веков (потому что подобное
переживание космического вдохновения Писания послед¬
ний раз мы встретим у Данте1) - оказалось отношение про¬
стого доверия. Все четыре поэта, о которых идет речь, в
высшей степени обладали историческим чувством. То есть
чувством того, в чем состоит самая острая потребность вре¬
мени.
«Вечное молчание бесконечных пространств приводит
меня в ужас», - эти знаменитые слова Паскаля наш совре¬
1 Неслучайно в «Введении к стихам о Данте» Клодель говорит о вселен-
скости поэзии («Поэзия имеет вселенский (кафолический) размах не
только потому, что она обнимает небо и землю... но и все составные ду¬
ши, не только воображение и чувственность, но и разум, и критический
дар - ибо критический дар тоже творческий, и его суд не должен ни на
минуту переставать сопровождать труд духа и руки) и о дарах, которые
вера сообщает поэту:
« Первый ее дар - хвала. ...Хвала - тема, которая par excellence соединяет.
Никто не поет в одиночку. Даже звезды, как сказано в Писании, поют
хором.
Второй дар - слово. Вера возвращает нам не только пение, но и слово, не
только радость, но и смысл.
Третий дар - драма. Вера располагает драму не только в жизни - но и в
Смерти она строит высшую форму драмы: Жертвоприношение».
456

Томас Стернз Элиот
менник Бернар Маршадье комментирует так: « С псалмо¬
певцем («небеса исповедуют славу Божию») мы бы сказа¬
ли: «Красноречивое величие неистощимых миров приво¬
дит меня в восторг». Таким же прямым контрастом к пей¬
зажу Рильке, который есть «строгость и сила и вечность»,
могут быть известные строки Бродского о вечности: «Ее
примета - бесчеловечность». Молчание и бесчеловечность
паскалевского пространства, нежилого и неживого, мы
узнаем как характерно современное переживание. Что же
случилось с красноречивым и общительным мирозданием
псалмов?
Wohin sind die Tage Tobiae? - Где оно, время Товии?
Так еще Гельдерлин и Нерваль тосковали об ушедших
богах древности и детства - и надеялись на возвращение
великого.
Вдохновение мироздания, которое несет в себе Писание,
вдохновение мира широкого, долгого, глубокого, высоко¬
го («Чтобы и вы могли разуметь со всеми святыми, что
есть широта и долгота и глубина и высота», Еф. 3, 18), от¬
крывает лирике измерения, которых недостает в тесноте
«современности». В собственно художественном смысле
обращение к Писанию дает каждому из четырех поэтов все
менее вероятную в современности возможность торже¬
ственной, гимнической просодии, той хвалы, которая со
времен ведических гимнов была первым делом поэта. Оно
дает им возможность касаться вещей центральных (кото¬
рые также называют «первыми» или «последними»).
Возможность произнести «великие слова», в том числе и
о себе, о человеке и авторе, - как изумленным восклицани¬
ем кончает свой «Крестный Путь» Клодель:
Господи, как открыто творенье твое и как оно глубоко!

.ПАУЛЬ ЦЕЛАН

Фуга смерти
Черное молоко рассвета мы пьем его вечерами
мы пьем его в полдень и утром мы пьем его ночью
пьем и пьем
мы роем могилу в воздушном пространстве там тесно
не будет
В том доме живет господин он играет со змеями пишет
он пишет когда стемнеет в Германию о золотые косы твои
Маргарита
он пишет так и встает перед домом и блещут созвездья
он свищет своим волкодавам
он высвистывает своих иудеев пусть роют могилу в земле
он нам говорит а теперь играйте станцуем
Черное молоко рассвета мы пьем тебя ночью
мы пьем тебя утром и в полдень мы пьем вечерами
пьем и пьем
В том доме живет господин он играет со змеями пишет
он пишет когда стемнеет в Германию о золотые косы твои
Маргарита
пепельные твои Суламифь мы роем могилу в воздушном
пространстве там тесно не будет
Он требует глубже врезайте лопату в земные угодья эй
там одному а другому играйте и пойте
• 461 •

Ольга Седакова • Переводы
он шарит железо на поясе он им машет глаза у него голубые
глубже врезайте лопату эй там одному а другому играй
не кончай мы танцуем
Черное молоко рассвета мы пьем тебя ночью
мы пьем тебя в полдень и утром мы пьем вечерами
пьем и пьем
в том доме живет господин о твои золотые волосы
Маргарита
пепельные твои Суламифь он играет со змеями пишет
Он требует слаще играйте мне смерть Смерть это
немецкий учитель
он требует темней ударяйте по струнам потом вы
подыметесь в небо как дым
там в облаках вам найдется могила там тесно не будет
Черное молоко рассвета мы пьем тебя ночью
мы пьем тебя в полдень смерть это немецкий учитель
мы пьем тебя вечерами и утром пьем и пьем
Смерть это немецкий учитель глаза у него голубые
он целит свинцовая пуля тебя не упустит он целит отлично
в том доме живет человек о золотые косы твои Маргарита
он на нас выпускает своих волкодавов он нам дарит могилу
в воздушном пространстве
он играет со змеями и размышляет Смерть
это немецкий учитель
золотые косы твои Маргарита
пепельные твои Суламифь.
462

Пауль Целан
Той синевы
Той синевы, которой взгляд его искал, я выпил первым.
Из следа твоего я пил и видел:
ты катишься сквозь пальцы мои, жемчуг, и растешь.
Растешь, как все, кто преданы забвенью.
И катишься: так черный град тоски
Сыплет в платок, беленый взмахами прощанья.
463

Ольга Седакова • Переводы
Кристалл
Не на моих губах ищи твой рот,
не у ворот - пришельца,
не в глазах - слезы.
Семью ночами выше сойдется красный с красным
семью сердцами глубже стучит рука в ворота
на семь роз позднее плещется колодец.
464

Пауль Целан
В Египте
Ты должен в глаза чужестранке сказать: Ты вода. Будь
водой.
Ты должен ту, которую знаешь в воде, в глазах
чужестранки искать.
Ты должен ее вызывать из воды: Руфь! Ноэминь! Мириам!
Ты должен украсить ее, когда ты ложишься с чужой.
Ты должен украсить ее облаками волос чужестранки.
Ты должен сказать Мириам, Ноэмини и Руфи:
Смотрите, я с вами ложусь.
Ты должен прекрасно убрать чужестранку, с которой
лежишь.
Ты должен украсить ее твоей болью: О Руфь! Ноэминь!
Мириам!
Ты должен сказать чужестранке:
Смотри, я с ними лежал!
465

Ольга Седакова • Переводы
Кто как ты
Кто как ты и все голубки день и тень творит из мрака
и клюет звезду из глаза прежде чем она сверкнет
и в ресницах щиплет травы прежде чем они созреют
и швыряет двери в тучи до того как я ворвусь.
Кто как ты и все гвоздики кровь мотает как монеты
смерть глотает как вино
кто стекло себе для чаши из моих ладоней выдул
и окрашивает словом мной не сказанным пурпурным
и громит ее в осколки камнем чьей-нибудь слезы.
466

Пауль Целан
*	* *
Так спи, мои глаза еще открыты.
Все чаши ливня, кажется, пусты.
Ночь сердце будет трогать, сердце - жито.
Но слишком поздно, жница, для косы.
Так снежно-бел ты, ветер небосвода!
Бело, что отнято, бело, что есть!
Ты знаешь счет часам, я знаю годы.
Мы пили ливень, ливень пили здесь.
467

Ольга Седакова • Переводы
Надгробье Франсуа
Обе двери мира
остались открыты:
это ты их открыл
в предночье.
Мы слышим: они стучат и стучат
и несут неизвестное,
и несут эту зелень в твое Навсегда.
Октябрь 1953
468

Пауль Целан
Ассизи
Умбрийская ночь.
Умбрийская ночь с серебром ее колоколов и маслин.
Умбрийская ночь, ее камень, который принес ты сюда.
Умбрийская ночь.
Не дыши, приходящее в жизнь, не дыши.
Наполни до края кувшин.
Скудельный кувшин.
Скудельный кувшин, на котором окрепла рука гончара.
Скудельный кувшин, который тень навсегда накрыла
рукой.
Скудельный кувшин под печатью теней.
Камни, куда ты смотришь, камни без числа.
Впусти-ка, брат, осла.
Плетется осел.
Плетется осел в снегу, который голая сыплет рука.
Плетется осел перед словом, закрывшим затвор.
Плетется осел, он из рук сновиденье жует.
Сиянье, которое утешить не хочет, сиянье.
Мертвые, Франциск, они еще ждут подаянья.
469

Ольга Седакова • Переводы
ТепеЬгае
Рядом мы, Господь,
рядом, рукой ухватишь.
Уже ухвачены, Господь,
друг в друга вцепившись, будто
тело любого из нас -
тело твое, Господь.
Молись, Господь,
молись нам,
мы рядом.
Криво шли мы туда,
мы шли чтоб склониться
над лоханью и мертвым вулканом.
Пить мы шли, Господь.
Это было кровью. Это было
тем, что ты пролил, Господь.
Она блестела.
470

Пауль Целан
Твой образ ударил в глаза нам, Господь.
Рот и глаза стояли открыто и пусто, Господь.
Мы выпили это, Господь.
Кровь и образ, который в крови был, Господь.
Молись, Господь.
Мы рядом.
Мрак (лат.). Особая католическая служба Страстной пятницы.
• 471 •

Ольга Седакова • Переводы
Стретта
Доставлены в эту
местность
с несомненным следом:
трава, раздельными буквами. Камни,
белые,
с тенями стеблей:
Довольно читать - смотри!
Довольно смотреть - иди!
Иди, у твоей поры
нет никаких сестер, ты -
ты дома. Не спеша, колесо
само из себя вращается, спицы
катят
катят по чернявому полю, ночи
не нужна никакая звезда, нигде
о тебе не спросят.
*
Нигде
о тебе не спросят -
Место, где лежали они, оно
как-то зовется - оно
472

Пауль Целан
не зовется никак. Они не лежали здесь. Нечто
между ними лежало. Они
не смотрели сквозь это.
Не смотрели, нет,
говорили о
словах. Ничто
не проснулось, так
сон
пришел к ним.
*
Пришел, пришел. Нигде
не спросят -
Я это,я,
я лежал между вами, я был
открыт, я был
слышим, я вам тикал навстречу, ваше дыханье
слушалось, я
это все еще я, вы
ведь спите.
*
Я, все еще тот же -
Годы.
Годы, годы, палец
шарит вверх, шарит вниз, шарит
вокруг:
швы, рубцы, на ощупь: вот здесь
оно широко разошлось, а здесь
473

Ольга Седакова • Переводы
снова сошлось, срослось - и кто
это прикрыл?
*
Прикрыл это
кто?
Пришло, пришло.
Слово пришло, пришло,
пришло сквозь ночь,
хотело светить, хотело светить.
Пепел.
Пепел, пепел.
Ночь.
Ночь - и - ночь. Иди
к глазу, к мокрому.
*
Иди
к глазу,
к мокрому -
Бураны.
Бураны, с начала времен,
воронка частиц, а другое,
ты
ведь знаешь это, мы
в книге читали, было
не больше чем мненье.
474

Пауль Целан
Было, было
мнение. Как
мы друг за друга
хватались, за друга -
этими вот
руками?
Так оно и записано, это.
Где? Мы
все это накрыли молчаньем,
молоком ядовитым снотворным, большим,
зе¬
леным
молчанием, чашелистником, самая мысль
об этом повисла на растительном -
зеленым, да,
повисла, да,
под безжалостным
небом.
На, да,
растительном.
Да.
Бураны, во¬
ронки частиц, оставалось
время еще, оставалось
камнем еще попытать это - он
был согласен, он речи не
прерывал. Как с этим
нам повезло:
475

Ольга Седакова • Переводы
зерноватый,
зерноватый и волокнистый. Стеблистый,
плотный;
кистевидный, лучистый; в почках,
гладкий и
комковатый; пористый, раз¬
ветвленный -; он не
прерывал этой речи, оно
говорило,
говорило охотно сухим глазам, пока их
не закрыло.
Говорило.
Было, было.
Мы
не поддавались, стояли
в середине
пористого строенья, и
оно пришло, приблизилось.
Приблизилось к нам, пришло
сквозь нас, залатало
невидимо, залатало
до последней мембраны,
и
мир, мириадокристалл,
замкнулся, замкнулся.
476

Пауль Целан
Замкнулся, замкнулся.
Затем -
ночи, расслоившиеся. Круги,
синий или зеленый, алый
квадрат: все свое
сокровенное мир предоставил
игре с этим новым
временем. - Круги,
красный или же черный, прозрачный
квадрат, ни одной
тени летящей,
ни одного из
мерных столов, ни одна
дымодуша не поднялась и к игре не примкнула.
*
Поднялась и
к игре не примкнула -
В час сумерек, возле
окаменевшей проказы,
возле
наших отброшенных рук, в
последнем отказе,
над
стрельбищным рвом у
сожженной стены:
видимые, еще
раз, эти
борозды, эти
• 477 •

Ольга Седакова • Переводы
хоры, некогда, эти
псалмы. О, о-
санна.
Итак,
стоят еще храмы. У
звезды
света еще хватает.
Ничто,
ничто не пропало.
О-
санна.
В час полета совы, здесь,
разговоры, цвета серого дня,
вод грунтовых следы.
*
(- цвета серого дня,
вод
грунтовых следы -
Доставлены в эту
местность
с не¬
сомненным следом:
трава,
трава,
раздельными буквами.)
Стретта - иначе сужение (муз.). Краткое изложение тем фуги.
478

Пауль Целан
Земля была в них
Земля была в них и
они рыли.
Они рыли и рыли. На это ушел
их день, их ночь. И они не славили Бога,
который, как они слышали, все это замыслил,
который, как они слышали, все это провидел.
Они рыли и дальше не слушали; и
они не стали мудрей, не сложили песен,
не придумали для себя никаких языков.
Они рыли.
И штиль навещал их, и вал штормовой,
и - все - их моря навестили.
Я рою, ты роешь, вон червь дождевой
тоже роет. Вот песнь: они рыли.
О Некий, о Всякий, о ты, Никакой!
Где теперь то, что шло на нигдейность?
О, ты роешь, я рою; я рою к тебе, за тобой
и наш перстень на пальце не спит, как младенец.
479

Ольга Седакова • Переводы
Цюрих, «У Аиста»
Нелли Закс
О слишком многом шла речь, о
слишком малом. О тебе
и еще-тебе, о
возмущении ясности, о
еврейском, о
твоем Боге.
Об
этом.
В день вознесенья, ввиду
городского собора, который сорил
золотом по воде.
О твоем Боге шла речь, я говорил
против него, я
позволил сердцу, какое есть у меня,
надеяться:
на
его лучшее, разъяренное, на его
раздирающее слово -

Пауль Целан
глаз твой посмотрел на меня, в сторону,
рот твой
пробормотал глазам, я услышал:
Мы
ведь не знаем, ты знаешь,
мы
ведь не знаем,
что
почем.
481

Ольга Седакова • Переводы
Лед, Эдем
И есть страна Утрата,
там месяц в осоке стоит,
и все, что замерзло с нами,
сверкает и глядит.
Глядит, ведь оно с глазами,
и каждый глаз - земля.
Ночь, щелок, щелок, пламя.
Глядит оно, глаз дитя.
Глядит, глядит, мы смотрим,
ты видишь меня, я гляжу.
Воскреснет лед из мертвых
скорей, чем я доскажу.
482

Пауль Целан
Псалом
Некому вновь замесить нас из персти
и глины,
Некому заклясть наш прах.
Некому.
Слава тебе, Никто.
Ради тебя мы хотим
цвести.
Тебе
навстречу.
Ничто
были мы, и есть, и будем
и останемся, расцветая:
Ничего -
Никому - роза.
С ее
пестиком светлосердечным
тычинками небеснопустыми
с красным венцом
пурпура-слова, которое мы пели
поверх, о, поверх
терний.
483

Ольга Седакова • Переводы
Тюбинген, Генварь
Со слепотой пере¬
говорившие очи.
Их - «значит,
загадка есть Чисто-
возникшее» - их
воспоминание о
гельдерлиновой башне, плывущей в э-
скорте чаек.
Посещенья утопленника - столяра при
этих
идущих ко дну словах:
Приди,
приди бы сегодня
приди бы сегодня в сей мир человек со
световой бородой
патриархов, посмей,
заговори он об этом
времени, у него
вышло бы
только бубнить и бубнить,
ну-ну, ну-ну,
нудада.
(«Паллакш. Паллакш.»)

Пауль Целан
Алхимия
Молчанье, как золото сварено, в
углях
ладоней.
Серый, огромный,
близкий, как все, что утрачено,
сестринский образ:
все имена, все эти с вами
сожженные
имена. Сколько
пепла чтоб благословлять его. Сколько
земли покоренной
над
легкими легкими
кольцами
душ.
Серый. Огромный. Без-
примесный.
Ты, тогда.
Ты, с поблекшим
бутоном закушенным.
Ты в винной струе.
485

Ольга Седакова • Переводы
(Не так ли? и нас
освободил этот час?
хорошо
хорошо, как минуло умерло здесь твое слово.)
Молчанье, как золото сварено, в
углях, углях
ладоней.
Пальцы, в дым ушедшие. Как венцы, ореолы
над--
Серый. Огромный. Без-
следный.
Цар¬
ственный.
486

Пауль Целан
... плещется колодец
Вы молитвенно-, вы кощунственно-, вы
молитвенноострые лезвия
моего
молчанья.
Вы мои и со мной из¬
увеченные слова, вы
мои точные.
И ты:
ты, ты, ты
мое что ни день то верней и верней
увядающее Позднее
роз —:
Сколько, о сколько
мира. Сколько
дорог.
Костыль ты, крыло. Мы
Мы детскую песенку что ли споем, ту,
послушай-ка, ту,
где про чело, про века, где про человека, да ту,
про кусты, про

Ольга Седакова • Переводы
глаза, пару глаз, наготове лежащую здесь, как
слезы - и -
слезы.
См. выше (С. 464): на семь роз позднее плещется колодец («Кристалл»).
• 488 •

Пауль Целан
Это больше не та
Это больше не
та
постепенно с тобой
часу на дно уходившая
тяжесть. Это
другая.
Это вес, приносящий назад пустоту,
спут¬
ницу твою.
Он, как ты, безымянен. Быть может,
вы оба одно. Быть может,
и ты однажды меня назовешь
вот так.
489

Ольга Седакова • Переводы
Мандорла.
Нимб, миндаль
В миндале - что стоит в миндале?
Ничто.
Стоит Ничто в миндале.
Стоит оно там и стоит.
В ничем - кто там стоит?
Там Царь.
Стоит там Царь, Царь.
Стоит он там и стоит.
Еврейская прядь, ты не будешь седой.
А твой взгляд, на что уставлен твой взгляд?
Твой взгляд уставлен на Миндаль
Твой взгляд уставлен на Ничто
Уставлен на Царя.
И так он стоит и стоит.
Людская прядь, ты не будешь седой.
Пустой миндаль, царский голубой.
490

Пауль Целан
Светлые камни
Светлые
камни проходят сквозь воздух, свет¬
лобелые, све-
тоносцы.
Им нужно
не рушиться, не низвергаться,
не метить. Они
раскрываются,
как мелкий шиповник,
вот так они распускаются,
так парят они
к тебе, моя тихая,
моя верная —:
я вижу тебя, ты их собираешь моими
нынешними, моими
чьими-угодно руками, ты ставишь их
в еще-раз-сиянье, какого никто
не обязан оплакивать, не должен именовать.
491

Ольга Седакова • Переводы
Вечер с цирком
и крепостью
В Бресте, где пламя вертелось
и на тигров глазел балаган,
я слышал, как пела ты, бренность,
я видел тебя, Мандельштам.
Небо над рейдом висело,
чайка спустилась на кран.
Всегдашнее, бренное пело,
Канонерка звалась Баобаб.
Трехцветному флагу с поклоном
я по-русски сказал: прощай!
Погибшее было спасенным
и сердце - как крепость, как рай.
В Бресте, где пламя вертелось - имеется в виду французский Брест, порто¬
вый город.
• 492 •

Паулъ Целан
Днем
Заячьей шкурки небо. И снова
отчетливо пишет крыло.
Ведь и я, припомни,
цвета
пыли, я пришел
как журавль.
493

Ольга Седакова . Переводы
Стоять в тени...
Стоять в тени
шрама воздушной раны.
Ни - для - кого - ничего - не - ради - стоять.
Неузнанным,
ради тебя
одного.
Со всем, что это сумеет вместить
и без
слов.
494

Пауль Целан
COAGULA
И твоя
рана, Роза.
И свет на рогах у твоих
румынских волов
вместо звезды над
песком, в го¬
ворящей, крас¬
нопепельномощной
колбе.
Coagula - сгущение, створаживание (лат.).
• 495 •

Ольга Седакова • Переводы
Странный гул...
Странный гул: сама
правда
в человеческий мир
вошла,
прямо внутрь
этого вихря метафор.
496

Пауль Целан
Однажды
Однажды,
я слышал его:
он мыл этот мир,
невидимый, ночь напролет,
он самый.
Раз - и до - без - конца,
уничтожаем,
аим.
Свет был. Спасение.
497

Ольга Седакова . Переводы
Ты был моя смерть
Ты был моя смерть:
тебя
я мог удержать,
когда все от меня отпало.

Пауль Целан
Ирландское
Дай мне право прохода
по зерноступеням в твой сон,
право прохода
по соннотропе,
право, чтобы срезал я дерн
на сердцесклоне
наутро.
499

Ольга Седакова • Переводы
Роса
Роса. И лежал я с тобой, ты, в отрепьях,
разжиженный месяц
ответами нас облеплял,
мы открошились с тобой Друг от друга
и снова скрошились в одно:
Г осподь преломил хлеб,
хлеб преломил Его.
500

Пауль Целан
Силы, власти
За ними, в бамбуке:
Лающая проказа, оркестр.
Винсентов подарок,
ухо
дошло по адресу.
501

Ольга Седакова • Переводы
Ночь оседлала его
Ночь оседлала его и скачет верхом, он в уме,
сиротское рубище - флаг.
больше не сбиться, не сбиться -
-НК цели гоним
так это, так это, будто в волчцах апельсины
будто на том, кто гоним и оседлан, уже ничего
кроме собственной
первой
в пятнах родимых, та¬
инственномеченой
кожи.
502

Пауль Целан
Как ты во мне
вымираешь
Как ты во мне вымираешь:
в последний
истертый
узел дыханья
ты воткнут
с осколком
жизни.
503

Ольга Седакова • Переводы
Я еще вижу тебя...
Я еще вижу тебя: отголосок,
уловимый лото-
словами,
на гребне
прощанья.
Лицо твое тихо робеет,
когда оно вдруг
лампообразно засветится
во мне, в этом месте,
где горше всего говорят: Никогда.
504

Пауль Целан
Ирландка
Ирландка, разлукой замаранная,
руку твою
читает быстрей
быстроты.
Синь взгляда ее сквозь нее прорастает,
конец и победа
в одном:
ты,
пальцеокая
даль.

Пауль Целан.
Заметки переводчика
Die Form - Leer Hohl-form - des Gedichts,
ist auf das Gedicht wartende Herz des Dichters1.
Paul Celan
1.	ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА.
ЦЕЛАН И МОДЕРНИЗМ
Впервыеимя Пауля ЦеланаяуслышалаотС.С.Аверинцева;
он говорило нем как о «самом значительном немецкоязыч¬
ном поэте послевоенной Европы».
Первым стихотворением Целана, которое я прочла по-
немецки, был «Псалом» (анализу «Псалма» была посвя¬
щена прекрасная статья М.И.Лекомцевой, включенная в
структуралистский сборник по негативной поэтике). Как
же поразил меня этот «Псалом»! С тем большей силой,
что ничего биографического и исторического, ничего тако¬
го, что могло бы объяснить мне напряжение этой формы, я
еще о Целане не знала. Оставалось чистое изумление поэ¬
том такой душевной силы и прямоты, какую можно было
бы ожидать от средневековых авторов, таких, как Хуан де
ла Крус; или же от поэтов, обращенных к «большим вре¬
менам», как Рильке в «Часослове». Из этих параллелей
1 Форма - пустая дупло-форма стихотворения - есть ждущее этого стихо¬
творения сердце поэта (нем.).
506

Пауль Целан
можно понять, что жизнь, о которой речь идет в «Псал¬
ме», я опознала сначала как «внутреннюю жизнь», как то,
что происходит в любовных песнях испанского монаха или
в рассказах об иноческой жизни свободного художника, -
что, как выяснилось впоследствии, совсем не так. Или не
совсем так. Реальность «Псалма» - не «мир души», а мир
истории. Быстрее всего это могло бы подсказать его «мы»:
мистики, поэты «внутреннего» (Innigkeit) обыкновенно
говорят о «я».
Из двух этих первых встреч, происходивших где-то в сере¬
дине 70-х, я вынесла впечатление абсолютной необходи¬
мости: во-первых, узнать все, что можно, об авторе этого
«Псалма» - и, во-вторых, попробовать перевести на рус¬
ский то, что узнаю.
Чем объянить это мгновенное чувство насущной необхо¬
димости русского Целана? Прежде всего, теснотой и зам¬
кнутостью того глухонемого времени - и его огромной
внутренней энергией, его ожиданием формы, в целанов-
ском смысле. Формы свободного и точного лиризма. Ни
свободы, ни точности в отечественной стихотворной про¬
дукции тех лет я не находила (я имею в виду не только пу¬
бликуемых авторов: и во «второй культуре» рутины хва¬
тало). Вязкая, тусклая, запредельно устаревшая мысль...
Устаревшая уже относительно Василия Тредиаковского.
Да, подцензурное искусство уникально: новее его - все! А
то, что там обыкновенно обсуждается под именем формы и
мастерства, представляет собой самые периферийные во¬
просы стихотворной техники (например, точная и неточ¬
ная рифма).
Как у многих (из тех немногих, кто вообще этим интере¬
совался), мое тогдашнее знакомство с европейской поэзи¬
• 507 •

Ольга Седакова • Переводы
ей кончалось на высоком модернизме (Рильке, Элиот, Ва¬
лери, Клодель, польские катастрофисты); собственно, на
этом же месте - месте смыслового взрыва - кончалась для
меня и традиция русского стиха (Хлебников «Синих
оков», Мандельштам «Воронежскихтетрадей», Цветаева
времен эмиграции, Ахматова «Поэмы без героя», Пастер¬
нак - как раз не поздний, а времен «Сестры моей жиз¬
ни»).
Классический модернизм, или пламенеющий модер¬
низм, - очень высоко взятая нота европейского творчества,
огромное напряжение интеллектуальных, формальных и
душевных возможностей. Он многого требует от своего
читателя (слушателя, зрителя) - так много, что до поздней¬
ших времен его «неевклидов» опыт оказался почти не
усвоен (так же, как в обывательский опыт так и не вошли
естественно-научные перевороты 20 века; в нашей обыден¬
ной «научной картине мира» по-прежнему правит ньюто¬
нова механика). Если бы модернизм был в самом деле
включен в магистральную линию движения европейского
искусства (иначе говоря, если бы в школе ставили двойки
тем, кто отказывается понимать «Улисса» и не хочет слу¬
шать Веберна, поскольку это «сумбур вместо музыки»),
очень, очень многим пришлось бы признать себя «вышед¬
шими из игры», потерпевшими фиаско в качестве «людей
культуры». Но этого не случилось. Модернизм остался
островом, которое культурное человечество благополучно
обогнуло, прихватив там, правда, кое-какие, совсем мелкие
«находки», формальные навыки вроде «монтажа» (кото¬
рыми оно украсило рутинный психологический реализм) -
но не главное: не небывалое напряжение модерна, не его
готовность идти до конца, за пределы обитаемой ойкуме¬
ны. Точнее было бы назвать это обитаемой психической
• 508 •

Пауль Целан
реальностью: душевное пространство модернизма - Lich-
tung1, разрыв времени, взрыв, молния, момент неприкро-
венности. Такое пространство не только не застраивают,
не заселяют и не обставляют своей психической мебелью: в
нем и задержаться-то на лишний миг не получится. Этот
просвет, эту моментальную вершину, эту волнующую но¬
визну душа нашей цивилизации оставила в стороне как
странный эпизод, который к общеобязательным опытам
не относится, как hors (Toeuvre своего основного сюжета -
и отправилась дальше, к покатым равнинам постмодерна.
Постмодернизм избавил от смущения тех, кто не чув¬
ствовал в себе способности выйти за пределы классической
физики смысла всерьез - а в качестве немудрящей и ничего
от тебя не требующей игры, которую он предложил, это
оказалось проще простого. Читателю Хайдеггера придется
потрудиться и сейчас, и, думаю, через двести лет - Деррида
доступен каждому, а поскольку он «сменил» Хайдеггера,
можно считать неудавшееся знакомство с «заумным» уже
излишним.
Но в те годы постмодернизма мы еще не знали, и для
меня было ясно как день, что модернизм богаче и «совре¬
меннее» всего, что создавалось у нас в позднейшие десяти¬
летия, не зная его вовсе или не принимая его в расчет. Что
«новее»,что «последнее»: «Поэмавоздуха» или... Давид
Самойлов, скажем? Более серьезно: что «новее» - бабоч¬
ка из манделыитамовских «Восьмистиший» или бабочка
Бродского? Я не спрашиваю: что лучше? - но: что новее,
что дальше от обыденного состояния ума, что резче будит
нас от привычного полусна сознания? Модерн оставался
для меня непродолженным и неотвеченным началом.
1 «Просвет», слово из мысли Хайдеггера.
509

Ольга Седакова • Переводы
И вместе с тем: нельзя было не почувствовать, что эти ве¬
щи родились в другом воздухе. В нашем же, или в близком
нашему (в чем его отличие, в то время я не могла бы опреде¬
лить - теперь определение у всех наготове: «после Аушви¬
ца»; «после Аушвица и ГУЛАГа»), звучала более или ме¬
нее рутинная речь.
И вот, наконец, поэт, который не снизил рокового на¬
пряжения модернизма - поэт, который не колеблясь обра¬
щался к миру с невозможным будто бы уже гимническим:
«о!» (du, в немецком изводе) и при этом звучал в гораздо
более близком нам воздухе - такой поэт нашелся: это был
автор «Псалма», «самый значительный немецкоязычный
лирик послевоенной Европы», Пауль Целан. Потому-то
он был насущно необходим.
Однако как переводить эти трудные, странные, оглуша¬
ющие образы, я не могла придумать еще много лет.
2.	ЦЕЛАН И МАНДЕЛЬШТАМ
Я знала, что русский язык во многих отношениях здесь
облегчает дело - в сравнении с французским или англий¬
ским - и в силу своих природных качеств (свободы синтак¬
сиса, допустимости грамматических прорех, темнот и ту¬
манов), и в силу того, что сам Целан резонировал русской
поэзии1, и особенно (как это многократно описано и изу¬
1 Целан, как известно, не только прекрасно знал русскую поэзию и немало
переводил с русского, но сам себя однажды назвал «русским поэтом».
Что имел в виду Целан, говоря, что он русский поэт? Вероятно, прежде
всего, ту особую значительность, которая в русской традиции предпи¬
сывается поэтическому слову. Русский поэт, и особенно поэт двадцатого
века, говорит de profundis, говорит о главном и об общем - но общее это
странно. Это не то, что говорят - или сказали бы - все: как раз наоборот,
это то, чего никто не говорит. Поэт нарушает некоторый запрет, неко¬
торые требования молчания (не только политические), восполняя своей
510

Пауль Целан
чено) Мандельштаму. Целан-переводчик нашел немецкое
слово для Мандельштама: не поможет ли Мандельштам
найти русское слово для Целана? Мы знаем их общий ис¬
точник: автономное слово французского символизма, «аб¬
солютная метафора» - но вышедшая из себя, раскаленная
добела, до точки безумия, до совести. Да, на русском языке
что-то похожее уже было. Это качество слова - расплавлен¬
ное, полубезумное манделыитамовское слово:
Играй же на разрыв аорты
С кошачьей головой во рту! -
оно уже нам знакомо. Где-то в этой области и нужно было
искать, со всеми - огромными - отличиями. «Дикость»
позднего Мандельштама не перестает держаться на огром¬
ном культурном фундаменте, а Целан действительно как
будто начинает с нуля, с земли, по которой еще не ступала
нога Орфея. Мандельштам никогда не забудет своего лю¬
бимого эллинизма, даже в самых безумных воронежских
стихах (^«Нереиды мои, нереиды»). Какие нереиды воз¬
можны у Целана? От золотой меры стиха, от гласных долго-
ты, от эллинской бессмертной весны, от храмины Мельпо¬
мены, от юноши Тете ничего уже не осталось (нет, кое-что
осталось: обезумевшая Маргарита в «Фуге смерти», впав¬
ший в безумие Гельдерлин в стихах «Тюбинген. Ген-
варь»). В душевной внимательности (столь дорогой обо¬
им «доблести лирического поэта») Целана не осталось
рискованной свободой крайнюю несвободу общего состояния своих со¬
граждан, и потому за свою речь ему приходится дорого платить: иногда
жизнью, но почти непременнно - мучительной биографией. Он, словами
любимой Целаном Марины Цветаевой:
Один из всех - за всех - противу всех.
Цветаевой посвящены стихи, в которых Целан предсказывает собствен¬
ную смерть в Сене.
511

Ольга Седакова • Переводы
самых сильных мандельштамовских поворотов - страст¬
ного любования:
Переуважена, увлажнена, вся в холе -
и ребяческого изумления:
Вот оно, мое небо ночное,
Пред которым, как мальчик, стою.
Детство ушло вместе с историей, вместе с историческим
творчеством:
Они рыли и дальше не слушали; и
они не стали мудрей, не сложили песен,
не придумали для себя никаких языков.
Они рыли.
Детство долетает сюда только из-за границы смерти:
где про чело, про века, где про человека...
Осталась голая, не взрослая, не детская речь на голой -
доисторической или послеисторической - земле: не на
земле, собственно говоря, а в земле: в беспросветной земле,
куда взятый от нее человек почти вернулся и знает, что вто¬
рой раз «никто нас из нее не вылепит» (вот здесь русский
язык, в отличие от английского, не действует: требуется от¬
рицание с одним «не», «Никто нас вылепит» - и тогда
оно может значить и полную невозможность такой пер¬
спективы, и одновременно - некую странную вероятность,
для которой достаточно лишь обнаружить этого «Нико¬
го», и тогда «Никто» еще раз нас вылепит).
Осталась библейская - или даже пред-библейская земля.
Остался даже не писаный текст Библии, обработанный
книжниками, а то, с чего это писалось, пред-текст, устный и
не повествовательный, что-то вроде древнейших гимнов,
• 512 •

Паулъ Целан
«Коня и всадника»', слов, в которых видится некий ритуал,
священная пляска.
3.	ЦЕЛАН И БИБЛИЯ
То, что поэзия и мысль Пауля Целана пронизаны Библией,
ее образами, ее темами и ее вопрошаниями, излишне гово¬
рить. Не нужно уточнять и того, что Библию Целан знал
внутри той традиции ее чтения и толкования, которая хри¬
стианам незнакома. Может ли переводчик - и читатель -
Целана обойтись без основательного знания иудаизма?
Известно, что Целан не считал себя собственно конфес¬
сиональным и даже собственно еврейским поэтом. Он счи¬
тал себя поэтом - а эта племенная принадлежность или это
гражданство (апатридство) ревнивее многих! Как другие
великие европейские лирики XX века, он принадлежал
неписаному, неформализованному, но от этого не менее
строгому канону свободного искусства Нового времени.
По этому канону всякая «готовая» система смыслов мо¬
жет быть только далеким фоном личного, в своем замысле
нового опыта. При всем богатстве традиционной религи¬
озной символики, которую обнаруживают в его поэзии ис¬
следователи, она всегда вспыхивает в его образах так нео¬
жиданно, смело и свободно, что мы можем предположить,
что читатель Целана вполне может воспринять их силу и
поэтический смысл и без специальных познаний. Мы мо¬
жем сказать это с тем большей уверенностью, вспоминая
целановскую идею стихотворения как жеста общения,
как протянутой для рукопожатия руки. «Ich sehe keinen
prinzipiellen Unterschied zwischen Handedruck und Gedicht.
Man komme uns hier nicht mit «poiein» und dergleichen»1
1 Я не вижу принципиальной разницы между рукопожатием и стихотворе-
513

Ольга Седакова • Переводы
Я не думаю, чтобы Целан предполагал, что его читатель,
его «ты», которому протянута рука стихотворения, дол¬
жен быть знатоком достаточно редких вещей; я не думаю
также, что он пользовался какой-то сознательной шифров¬
кой (шифровка уместна в письме другого типа, не таком ра¬
дикально внимательном, какого требовал от себя Целан).
Глубинные слои родной традиции возникают в его словах
спонтанно, и поэтому можно просто довериться стиху, и
тогда - как бы сказать? - эти смыслы сами вспыхнут, могут
вспыхнуть... Несомненно, читатель Целана, не изучавший
специально иудаизма, не может, читая, узнавать весь этот
пласт1 (так же, впрочем, как и читатель Данте не узнает в
нем огромного пласта схоластики и бездны других вещей).
Тем не менее поэзия по самой своей природе позволяет
воспринять смысл, которого ты никаким образом не мог
бы знать заранее, к которому ты как будто заведомо не го¬
тов: и разве не за это мы ее любим? Она будит в вещах и в
словах их обыкновенно спящую способность символизи¬
ровать. Она пробуждает в читателе обыкновенно спящую в
нем способность общаться с символами или значимостями,
нием. Пусть нам тут не твердят о «poiein» и тому подобном («poiein»
греч: творить; от этого глагола происходит poietes, поэт. - Прим. О. С).
1 Прекрасный комментарий к стихам Целана предлагает А.И.Шмаина-
Великанова в своих опубликованных и еще не опубликованных работах.
Когда мы обсуждали с ней уже сделанные переводы, по поводу стихо¬
творения «Кто как ты», она заметила: «А знаете, что здесь, вероятно,
имеется в виду? имя архангела: «Кто как Бог» - Михаил». Или другое
стихотворение, «В Египте», которое начинается с превращения чужой
женщины в воду и вызывания ее из воды. Я поняла это просто как ли¬
рический образ, и только странная магическая настоятельность тона как
будто говорила о чем-то другом... «Руфь! Ноэминь! Мириам!» - напо¬
минала о каком-то обряде, вроде крещения. И Анна предположила, что
здесь и имеется в виду реальный обряд, древнее предписание, как следует
поступать еврею, если он вступает в связь с иноверной женщиной.
514

Паулъ Целан
узнавать их... Я не назвала бы это душевное пространство,
как Юнг, «коллективным бессознательным» - скорее, это
общее надсознательное. Между этим бесформенным над-
сознательным и системами оформленных духовных тради¬
ций, доктрин, символов нет антагонизма; их отношения
могут быть взаимообогащающими. Я думаю, более того:
они всерьез нуждаются друг в друге. Антагонизм возникает
там, где самостоятельное действие этого надсознательного
хотят - во избежание лишнего риска - отключить и цели¬
ком заместить готовыми смыслами. Такие доктринальные
смыслы их адепт должен только принять, запомнить и упо¬
треблять (не допуская их слишком глубоко в себя - или
себя в них - ведь так может подняться и бунт против них!
несомненно, может: но только там возникает и истинное,
полное «да»): вот это и будет его правильный «духов¬
ный мир». Антагонизм возникает и в противоположном
случае, когда все готовые, традиционно установленные
смыслы признаются совершенно чужими, условными, а
единственно достоверным источником - мой, только мой
личный, непосредственный опыт переживания этого над¬
сознательного. Но это тема слишком большая для настоя¬
щих заметок.
Больше всего в отношениях поэзии Целана к Библии меня
поразило не богатство или неожиданность его отсылок, не
острота осмыслений и медитаций на заданные Библией те¬
мы, а нечто совсем другое. В каком-то смысле речь Целана
слишком близка библейской - слишком для того, чтобы
различить в ней темы, образы и вопрошания книг Св. Пи¬
сания как отдельный, второй план, как модель, с которой
работает мысль художника. А именно так, по принципу
«тема и вариации», «тема и ее развитие» или «диалог с
515

Ольга Седакова • Переводы
темой» обыкновенно и построены произведения евро¬
пейского искусства, живопись, музыка, поэзия «библей¬
ской темы». На самом деле нам вряд ли известно другое,
чем это, отношение. И оно приносит великолепные и нео¬
жиданные плоды: вспомним хотя бы библейские сюжеты
Рембрандта или библейские стихи Р.М.Рильке: «Давид и
Ионафан», «Пророк» и многие другие.
И, хотя Иова в ряду ветхозаветных портретов Рильке
нет, в некотором смысловом поле, которое создает в нашем
уме «поэтический мир Рильке», мы можем вообразить в
общих чертах и такое его создание, такое словесное извая¬
ние - «Иов» Рильке, в ряду «Книги образов» или «Но¬
вых стихотворений». Мы можем вообразить эти стихи и в
форме монолога, перволичной речи (как в «Пророке») -
и в форме овеществленной, в третьем лице (как в «Святом
Себастьяне»).
Но стихотворение Целана «Цюрих. “У Аиста”» ни в
малейшей мере не посвящено теме или образу Иова. Дело
обстоит совсем иначе. В этой зарисовке конкретной встре¬
чи в конкретном месте Целан от себя лично говорит при¬
близительно то же, что Иов: вряд ли он цитирует его, вряд
ли он видит в своем споре с Нелли Закс о «ее еврейском
Боге» повторение возражений Иова его благочестивым
друзьям. Сказать, что «он говорит то же» вообще-то нель¬
зя: мы не узнаем из этих стихов, что он, собственно, гово¬
рит «против Него». Он не говорит слов Иова: он надеется
на то же, что Иов: он хочет услышать настоящий ответ Бога
на настоящий вызов «сердца, какое у него есть». Не серд¬
ца, какое должно быть у благочестивого человека, а такого,
какое у него есть, - чтобы ему ответил не «еврейский Бог»
(в данном контексте это очевидно значит: «Бог тради¬
ции», «Бог благочестивых привычек»), а «Он Сам»: в
516

Паулъ Целан
других стихах именуемый «Ты» или «Никто». Если в
этих стихах воспоминание о Книге Иова все же присут¬
ствует, то это воспоминание о прецеденте: ведь было же
такое, не принимающему положения дел человеку однаж¬
ды было отвечено! То же можно сказать и о его «Псалме»:
Псалтырь Царя Давида предшествует этому новому псал¬
му (именно псалму, а не переложению псалма или медита¬
ции на тему псалмов,) как прецедент. И не только Псал¬
тырь, но и другие песнопения Ветхого Завета: скажем,
песнь отроков в Вавилонской печи из Книги Даниила (на
этот раз поющие уже сгорели до того, как начать песнь!).
Вот, за всеми этими, еще одна песнь-клятва в верности, ко¬
торая и есть хвала.
Говоря о том, что речь Целана слишком близка библей¬
ской, я имею в виду, что «мир Библии» для него не конча¬
ется с последней записанной в кодексе фразой. Весь мир,
какой он застал, и есть для него мир Библии. Ужас века,
судьба его родных, его отношения с любимой пишутся в
этом же свитке: это не воспоминание о библейских собы¬
тиях, не комментарий, не истолкование уже написанного, а
дальнейший ход рассказа. Рассказа, в котором «лучшее
слово» так же неизмеримо впереди, в области надежды,
как и во времена Иова. Библия у Целана - это священная
история, открытая, как в начале, неутоленное пророчество
о спасении.
Мне кажется, в европейской поэзии, да и вообще в евро¬
пейском искусстве мы не встретим ничего похожего. Мир,
о котором говорит культура христианской эпохи, - это
мир за обложками Св. Писания, другой мир, «просто
мир», понять и пережить который помогает «мир Би¬
блии », и два этих мира можно сопоставлять. Сопоставлять
и находить глубоко прочувствованное подобие, как, на¬
517

Ольга Седакова • Переводы
пример, в военных стихах Б.Пастернака о злодеяниях Гит¬
лера на захваченных землях:
Когда он делал, что хотел,
Как Ирод в Вифлееме -
но насколько велик вес этого «как»: «как Ирод»! Ведь
и самого этого нового злодея в Книге явно нет, и не все
новое событие сравнивается со всем евангельским (ново¬
го Младенца нет, и, стало быть, не в том мотивировка зло¬
действа). Целановскийже «немецкий учитель» из «Фуги
смерти» - новое действующее лицо в том же повествова¬
нии. У Целана «другого мира», «других небес» нет.
И надо всей этой твоей
скорбью: никаких
других небес.
4.	ГРАММАТИКА СОЗЕРЦАНИЯ:
ИМЯ И ГЛАГОЛ
Итак, все это слишком необычно для переводчика. Но
здесь трудности не кончаются. Ибо главную из них состав¬
ляет язык Целана. Я имею в виду не рваный синтаксис, не
разломы слов:
Вы мои и со мной из¬
увеченные слова
вы, мои верные -
к такому модернизм нас давно приучил. Я имею в виду не¬
что более фундаментальное: грамматику как основу мысли.
Грамматику, главными координатами которой являются
Имя и Глагол: иначе, мысль о вещи - и мысль о действии.
Однажды греческий богослов Христос Яннарас спросил
меня: какая грамматическая категория существеннее всего
в русской поэзии? Я не задумываясь ответила: несомненно,
518

Паулъ Целан
существительное, имя\ Но задумавшись, признала, что это
не так.
Действительно, вес имени в русском стихе огромен,
вплоть до опытов полной безглагольности у Фета:
Шепот, робкое дыханье,
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья -
и у поэтов начала XX века, когда Имя стало едва ли не пер¬
вой темой и религиозной, и эстетической мысли в России:
ср. «философию имени» у П.Флоренского, С.Булгакова,
А.Лосева, Вяч.Иванова... С этой темой часто была связана
мысль об эллинском и византийском начале русского язы¬
ка и русской культуры. Отзвуки этого своеобразного почи¬
тания имени (именно имени, слова, а не языка как таково¬
го) мы встретим в поэзии символистов, Н.Гумилева,
О.Мандельштама, М.Цветаевой - вообще говоря, у всех
значительных русских поэтов последнего столетия (ис¬
ключение здесь составит Б.Пастернак, у которого мистика
и магия имени неощутима и, возможно, - при его тяге к
просторечию и прозаизму - даже нежелательна). Язык
предстает при этом как своего рода словарь без граммати¬
ки, собрание имен: собственно говоря, как реестр имен су¬
ществительных, в единственном числе и в именительном
или звательном падеже. Имен, которые выражают сущ¬
ность, или эйдос, или энергию вещи и обладают особой
силой. На вершине этого собрания имен, «блаженных
слов» - имена личные. Самостоятельная сила, субъект¬
ность Имени - сюжет классического «имяславного» вось¬
мистишия раннего Мандельштама «Образ твой мучитель¬
ный и зыбкий».
519

Ольга Седакова • Переводы
Образ твой, мучительный и зыбкий,
Я не мог в тумане осязать.
«Господи!» - сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать.
Божье имя, как большая птица,
Вылетело из моей груди.
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади...
Да, все это так: но что делать с Пушкиным? Нерв его сти¬
хотворного языка несомненно составляет глагол. Гибкий,
сильный глагол, играющий всеми возможностями своих
значений: временных и модальных оттенков, пассивности
и активности, лица и числа. В контраст мандельштамов-
скому восьмистишию можно привести пушкинский ше¬
девр «Я вас любил», где вся внутренняя драматургия по¬
строена на игре глагола {любил, угасла, тревожит, хочу, пе¬
чалить, любил, любил)
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.
Адресату и читателю предлагается угадать в конце кон¬
цов грамматический смысл глагольной формы «любил»:
это прошедшее завершенное - или незавершенное? Вклю¬
чает ли в себя это признание в прошлой любви и умолчан¬
ное настоящее время: «люблю»'* Что делает автор, что де¬
лается с ним - вот сюжет этого стихотворения.
520

Паулъ Целан
В своей истории русская поэзия становилась все более и
более поэзией имени, созерцанием имен (отвечая, между
прочим, вектору исторического изменения самого русско¬
го языка, который с веками чрезвычайно упрощает и осла¬
бляет грамматику глагола, теряя времена с их тонкими раз¬
личениями действия и сохранив единственное их разли¬
чие, завершенность-незавершенность). Но в начале и на
вершине ее - глагольная лирика Пушкина. Вот это я и от¬
ветила Христосу Яннарасу. Он с радостью заметил, что
именно глагольность такого рода была основой классиче¬
ской греческой лирики.
Однако при чем здесь грамматические предпочтения рус¬
ской поэзии? Прежде всего при том, что переводить стихи
Целана я хотела на язык этой традиции, отучившей нас це¬
нить глагольность. И вместе с тем приучившей нас к тому
отношению к языку, которое, может быть, и заставило Це¬
лана сказать «Я русский поэт».
Обсуждая тему имени, мы уже коснулись этого особого от¬
ношения к слову как к священной, блаженной, в каком-то
смысле более реальной, чем непосредственная реальность,
и более действенной, чем она, материи: как к силе. Эти име¬
на никак не совпадают с наличным языком; они берутся
как бы не оттуда, не из практической речи, где, по словам
Н.Гумилева,
как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.
Чтобы найти другое, живое слово, необходимо прежде
всего забыть слова, оказаться перед неименованным. На¬
звать вещь, произнести имя, забыть, вспомнить имя или
слово - действия чрезвычайно значительные; иногда они
521

Ольга Седакова • Переводы
прямо уподобляются священнодействию (как у Блока:
« Свою обедню отслужу»; «Как иерей, свершу я требу»).
Выход в пространство имен затруднен: поэтическое сло¬
во является как взрыв, катастрофа, «дуговая растяжка».
Этому почтению к имени корреспондирует «негативная
поэтика»: постоянное неназывание чего-то центрального,
«молчание в словах» - и тема бедности, негодности на¬
личного языка (тютчевское: «Мысль изреченная есть
ложь»). Естественно, подобное отношение к слову свой¬
ственно поэтам разных традиций (вспомнить хотя бы
Р.М.Рильке) и не составляет исключительной черты рус¬
ской поэзии, но в ней оно распространяется за пределы
лирики собственно романтической или лирики отчетливо
мистической инспирации, составляя скорее общее свой¬
ство.
У Целана все слова как будто граничат с тем Именем, ко¬
торое запрещено произносить всуе.
Sehen (видеть):
Es sieht, denn es hat Augen -
Глядит, ведь оно с глазами;
Graben (рыть):
Es war Erde in ihnen, und
sie gruben -
Земля была в них, и
они рыли.
Все слова, но особенно - заметим сразу же - глаголы, как
в приведенных стихах. Странное волнение, сопровождаю¬
щее эти простые слова - «видеть», «рыть» в личной фор¬
ме третьего лица - говорит нам о том, что здесь происходит
нечто чрезвычайное, преступается какой-то запрет, огла¬
шается тайна. Быть может, поэтому Целан так любил Ман¬
522

Паулъ Целан
дельштама, которого отличала та же словобоязнь, трепет
перед называнием вещей по имени. О «свирепом словес¬
ном целомудрии» Мандельштама прекрасно писал
С.С.Аверинцев:
И блаженное, бессмысленное слово
В первый раз произнесем.
Однако и здесь есть нечто решительно противопостав¬
ляющее Целана Мандельштаму. Словесная экономия
Мандельштама входит в его общую «наукурасставанья»:
найденное слово покидает говорящего, возвращается в
«чертог теней», летит
вослед лучу,
где нет меня совсем.
Разлука и утрата у Целана уже за плечами: его слово -
слово Встречи, оно приходит, должно прийти в своей
страшной и воскрешающей силе:
hoffen:
auf
sein hochstes, umrocheltes, sein
haderndes Wort -
надеяться:
на
Его лучшее, разъяренное, на Его
раздирающее слово.
Эта поэзия - не элегическая «наука расставанья», а
страстные упражнения в некоей новой науке: науке ожида¬
ния невозможной, но предельно, единственно необходи¬
мой встречи. Наука ожидания и провокации такой встре¬
чи, вызов.
Позволим себе спросить: какой грамматической катего¬
рии могло бы принадлежать то Слово, haderndes Wort, раз¬
• 523 •

Ольга Седакова • Переводы
дирающее слово, на которое надеется Целан в этих стро¬
ках? Я почти уверена, что «блаженное слово» Мандель¬
штама - имя. У Целана же, мне представляется, ожидаемое,
провоцируемое слово - никак не имя. Скорее всего, здесь
должен прозвучать глагол повелительного наклонения,
глагол, подобный тому, который звучит в начале Книги
Бытия - или в эпизодах евангельских чудес: «Хощу, очи-
стися!».
Читая и переводя Целана, я с необыкновенной ясностью
и едва ли не впервые почувствовала глагольность библей¬
ского повествования, которое так не похоже на наши при¬
вычки думать о «последних вещах», что мы забыли о са¬
мой возможности другого видения.
В удивительной центрированности на глаголе, иначе го¬
воря, на действии - куда больше, чем в разорванном иска¬
леченном синтаксисе - мне видится самая существенная
новизна лирической речи Целана. И поскольку слово, во
всей его грамматической конкретности, и есть дело поэта,
эта новизна необычайно богата последствиями. В сущно¬
сти, Целан предлагает нам новую грамматику созерцания:
новый его непредметный предмет.
В созерцании имен, которое знакомо нам по русской поэ¬
зии, да, вероятно, по всей европейской поэзии христиан¬
ской эпохи, присутствует молчаливая предпосылка некоего
второго мира, «иного мира», существенно иной реально¬
сти, вне времени и протяженности, умопостигаемой или
вечной. В привычном употреблении ее можно назвать пла¬
тонической. Созерцание идей или форм, которые, вообще
говоря, представляют собой вещи - вещи иной природы,
умопостигаемые, но, тем не менее, вещи. Навык овещест¬
вления созерцаемого, даже если это созерцаемое содержит в
524

Пауль Целан
себе динамику и действие, сильнее, чем любая мыслитель¬
ная установка. Мир этого созерцания - отграниченные, вы¬
нутые из времени умопостигаемые «вещи», «формы ве¬
щей ». Из таких « вещей » состоит метафизика, они расстав¬
лены на ее космических стеллажах. Помимо таких «вещей»,
за ними, остается «Ничто», некая анти-вещь, анти-форма,
которая также каким-то образом может быть созерцаема.
В мире Целана нет места ни для какой «второй», мета¬
физической реальности:
Ueber aller dieser deiner
Trauer: kein
zweiter Himmel -
И надо всей этой твоей
скорбью: никаких
других небес,
никакого «второго неба» и «второй земли». То, о чем он
говорит, невидимое, утраченное, присутствует здесь,
heimgeholt in sein Heute -
взятое домой в своем Сегодня.
Нет Элизия, нет «чертога теней», утешительной плато¬
новской области блаженных имен: имена сгорели вместе с
теми, кого они называли:
А11е die Namen, alle die mit -
verbrannten
Namen -
все имена, все заодно-
сожженные
имена.
Нет не только «первых» вещей, но, вообще говоря, и
здешние вещи не слишком реальны: и не потому, что они
525

Ольга Седакова • Переводы
символичны и представляют собой лишь «тени» или «от¬
тиски» истинных. Глаз оказывается камнем и камень - гла¬
зом, воздух мало чем отличается от земли; все как будто
слишком материально и потому слишком хрупко, чтобы об¬
рести форму, и в этом океане материи существенны не от¬
дельные оформленные вещи, а проходящие сквозь все это
движения, действия. В каждой «вещи» важно одно: что
она делает или что с ней делают. Даже если эта «вещь» -
Никто и Ничто. Никто и Ничто остаются деятелями и
объектами действия:
Ich grabe, du grabst, und es grabt auch der Wurm,
und das Singende dort sagt: sie graben -
Ярою, ты роешь, и червь дождевой
тоже роет. Вот песнь: они рыли.
И вот что стоит заметить. Фигура спряжения одного гла¬
гола по лицам:
Es sieht, es sieht, wir sehen,
ich sehe dich, du siehst -
Он видит., видит., мы видим.,
Я вижу тебя, видишь тыу
которая часто встречается у Целана, вовсе не передает есте¬
ственной для глагола семантической игры, скрепляющей
высказывание с действительностью, как это происходит в
глагольности Пушкина, о которой речь шла в начале. Это
парадоксально звучит: но именно сплошное изменение со¬
общает глагольному смыслу некое подобие неизменности,
монументальности, статики, сверхреальной меры - то есть
возникает своего рода альтернативная метафизика. Ибо
если имя, чтобы помыслить его в его метафизическом пре¬
деле, должно быть вынуто из своих грамматических изме¬
526

Паулъ Целан
нений, то предел глагольного смысла - именно в соприсут¬
ствии всех его изменений сразу. Для общего смысла «ви¬
деть» мало того, что «он видит»: это тут же и «я вижу»,
«мы видим»; к переходному глаголу тут же присоединяет¬
ся дополнение: «я вижу тебя» и т. д.
Глагол в принципе не может отсылать к « идеям », образ¬
цам, прообразам; он не может делать этого просто потому,
что движение, изменение, действие не предполагаются
присущими высшей, вечной, вынутой из времени и про¬
странственной протяженности, метафизической реально¬
сти. Как за именем - «вещь», за глаголом стоит прообраз
«жеста», принадлежащего некоему действующему «ли¬
цу», самым обобщенным выражением которого у Целана
оказываются личные местоимения: в первую очередь, его
знаменитое «ты», Du, «они», «он», а также Никто. Воз¬
ражая привычному толкованию поэзии как «делания»,
poesis, то есть производства вещей, Целан, в приведенных
нами выше словах, говорит о стихотворении как о жесте,
как о руке, протянутой для рукопожатия. Я не знаю друго¬
го поэта - тем более европейского поэта XX столетия (с
господствующей в нем темой производства, в том числе и
«эстетического производства» или «служения собствен¬
ному произведению как вещи») - с такой не-вещной, ан-
тивещной Ars poetica. Это совсем новый - или совсем за¬
бытый путь.
В связи с этим другой смысл приобретает целановская
тема молчания: молчание в этом случае - не столько отказ
или воздержание от смысла, от деятельности осмысления,
неуместной и суетной перед сверхсмыслом, как в созерца¬
тельной «платонической» или метафизической поэзии.
Это невозможность действия, невозможность движения,
сильного жеста:
527

Ольга Седакова • Переводы
Ihr gebet-, ihr lasterungs-, ihr
gebetscharfen Messer
meines
Schweigens -
Вы молитвенно-у вы кощунственновы
молитвенноострые лезвия
моего
молчанья.
Метафизическое слово, Имя умолкает перед сверхве¬
щью. Глагольное слово Целана умолкает перед неким
сверх-действием. Самое близкое значение такого сверх¬
жеста, сверх-действия, приобретающего своего рода не¬
подвижность и вневременность, - священное действие,
ритуал.
Это, я думаю, и есть целановская альтернатива традици¬
онной созерцательной поэзии: созерцание глубинной
сущности мира не как «иной вещи», а как непрерывно, за
всеми вещами и формами творящегося священнодей¬
ствия:
Однажды,
я слышал его:
он мыл этот мир,
невидимый, ночь напролет,
настоящий.
Раз - и до - без - конца,
уничтожаем,
аим.
Свет был. Спасение. -
с которым «мы рядом»:
Nah sind wir, Herr,
Nahe und greifbar -
528

Паулъ Целан
рядом и тоже «действуем»: видим, роем, пьем, поем - и
тогда, когда нас не стало, когда «мы», как в «Стретте»,
«доставлены в местность».
5.	ЧТЕНИЕ АВТОРА
Итак, с изумлением вглядываясь в язык и словарь Целана,
я не находила им русских соответствий. И, пожалуй, по¬
следней помощью и подсказкой для меня оказалась кассета
с авторским чтением. Когда я услышала голос Целана, про¬
износящего собственные стихи, я что-то поняла, и сразу.
Такого авторского чтения я не ожидала.
Естественно, это чтение не актерское, не декламация: ни¬
каких выделений, смысловых членений, звуковых эффек¬
тов, никакого желания показать товар лицом. Это не так
странно. Поэты, как правило, этого не делают. Актерское
чтение прозаично. Это, по существу, драматически раскра¬
шенная психологическая обыденность. П.Валери, давая
уроки чтения стихов актерам, предлагал им радикальное
решение: не подниматься к стиху от прозы - а спускаться к
нему от пения. Так поэты и делают - и мы слышим, что от
пения они при этом не могут освободиться вполне, что оно
владеет ими и меняет их голос, делая его чаще всего каким-
то дискантом. В любом случае голос читающего собствен¬
ную вещь поэта - не его обыденный голос.
Что удивляло в чтении Целана, так это свобода его голо¬
са от лирической одержимости - вещь, как будто совер¬
шенно не предполагаемая его мощными, часто путающи¬
ми, магически темными образами. Нет, это не был уход от
музыкальности - но включение другой музыки: другой, и
совсем неожиданной. Ровные звуковые волны; тихие, как
бы снисходящие, щадящие мягкие тоны - так взрослые го¬
ворят детям.
529

Ольга Седакова • Переводы
Это произнесение мне что-то подсказало. Оно мне под¬
сказало то, что автор этих пороговых стихов каким-то об¬
разом держит себя в руках. Что это не романтизм, не экс¬
цесс, не агрессия, наоборот - это укрощенное сообщение.
Вот что требовалось понять. Что разговор идет не в психо¬
логических категориях, как у экспрессионистов (о которых
Рильке сказал, что они выплескивают на мир раскаленную
лаву собственных чувств, и предметы застывают в этих слу¬
чайно схваченных позах, в застывшей лаве). Что позиция
Целана - это более сложная позиция, позиция уже за пре¬
делами психологического драматизма, который как бы
бьется перед последним катаклизмом. Целановский пафос
перешел его, Целан смотрит уже с другой стороны. Это и
подсказывает нам тон его чтения: свои чудовищные слова
он произносит нежно, нараспев, как колыбельную.
Еще одно подсказало мне его чтение: что сам говорящий
здесь не слишком существенен. Дело не в нем. Это не лич¬
ное признание, речь идет не о «собственной жизни», не
об «истории одной души». Хор в греческой трагедии го¬
ворит «я»: но кто это я'*. что нам необходимо знать про не¬
го - нее? Говорящий в целановских стихах - часто некое
«мы». Это не «мы» национальное, не «мы» - современ¬
ники; мы не можем даже со всей определенностью сказать,
«мы» - это живые или умершие? это какое-то другое
«мы». Это не тот лиризм, к которому мы давно привыкли.
Это хоровой монолог, унисон многих голосов. Сама пер¬
вая боль Целана - хоровая. «Мы роем могилу в воздуш¬
ном пространстве».
Чтение Целана подсказало мне и ритмическое решение.
Строки, разорванные в графической передаче, этот голос,
не отмечая разрывов, связывал в общую ритмическую вол¬
ну: в какой-то довольно простой и почти монотонный
530

Паулъ Целан
ритм. За ним и следовало идти. Не стих был единицей это¬
го ритма, как можно было представить, читая их на бумаге.
Графически это был верлибр, акустически - длинный эпи¬
ческий стих.
Что еще я поняла, слушая? Простоту: какую-то особую
простоту, не то магическую, не то беспомощную, напоми¬
нающую детскую считалку (скажем, в «Мандорле»: « Сто¬
ит там царь, царь»). Детские считалки - это ведь реликты
заклинаний:
Вода - огонь -
Меня не тронь!
Никакой стихотворной ветоши, никаких поэтизмов,
никаких деталей (в том числе стилистической нюансиров¬
ки) допустить здесь нельзя. Заклинание деталей не видит.
Можно было бы назвать целановское отношение к слова¬
рю минимализмом - если бы это слово не заняла харак¬
терная эстетическая программа. Минимализму в этом,
позднем смысле Целан противоположен. Ему нужно так
много, как искусство давно перестало хотеть: ему нужно
все:
Погибшее было спасенным
и сердце - как крепость, как рай.
Это Целаном сказано не о языке, не о словесности - о
посещении сердца. Ему нужно не примирение с утратой, а
спасение утраченного, не память об умерших, а их настоя¬
щее воскрешение.
Сиянье, которое утешить не хочет, сиянье.
Мертвые, Франциск, они еще ждут подаянья.
Где поэт ожидает этого события? «в форме слова» - го¬
воря по-дантовски? Но с того, что такое форма, мы начали
(см. эпиграф). «В свете утопии», как сам Целан называл
это.
531

Ольга Седакова • Переводы
После опыта XX века немногие слова так пугают и от¬
талкивают нас, как «утопия». Неужели Целан, «выжив¬
ший» после исторической Утопии, не извлек, в отличие от
нас, этого урока? Стоит подумать о том, что собственно он
называл «утопией»: несомненно, не «прекрасный новый
мир» политических программ. Скорее всего, он думал это
слово этимологически:у-топия - то, чему нет места, невоз¬
можное в нашем мире, невероятное. «В свете утопии» - в
свете взыскания невозможного, в свете невозможности для
человека жить иначе, чем в горизонте невероятного. Как
до Аушвица, так и после него. «Отчаяние, - как мы уже
вспоминали, - принадлежит обыденности и имеет непро¬
ясненный источник». Понизив таким образом смысловой
статус отчаяния, которое так высоко вознесло искусство
минувшего века, не будем однако отрицать, что и такого,
обыденного, достаточно, чтобы убить человека. О чем каж¬
дому читателю Целана уже никогда не перестанет напоми¬
нать мост через Сену.
2003

На вечере Пауля Целана
Комментарий
к энциклопедической статье
0	Целане чаще всего говорят в связи с Катастрофой, как о
ее свидетеле среди других свидетелей. Мне сегодня хочется
говорить о Целане прежде всего как о явлении поэзии, о
Целане - поэте среди поэтов, то есть: о тех возможностях
(или невозможностях), которые Целан принес новейшему
искусству. Гибель Целана в 1970 году, быть может, гранич¬
ная дата культурной эпохи модерна. Целан - если не по¬
следний, то один из последних поэтов Новизны, поэтов
Невозможного (поэтов утопии - в его очень нетривиаль¬
ном употреблении этого слова).
Celan (Paul), 1920-1970...
il a compose plusieurs recueils de poemes qui a travers des
recherches formelles (utilisations de vers et de strophes libres,
application des figures musicales au langage poetique, etc.) sont
une evocation presque magique du monde ou s’exprime le desir
du poete de faire de la langue un veritable moyen de commu¬
nication entre les hommes grace a la poesie1.
1	Целан (Поль)... создал несколько книг стихов, которые посредством
поисков в области формы (употреблению свободного стиха и строфи¬
ки, приложению принципов музыкальной композиции к поэтическому
языку) становятся почти магическим вызыванием мира, в чем выражает¬
ся желание поэта сделать из языка подлинное средство общения между
людьми благодаря поэзии (фр.).
533

Ольга Седакова • Переводы
Это сжатое в одну фразу определение лирики Целана, взя¬
тое мной из энциклопедии Petit Robert, содержит три важ¬
нейших момента, которые я и хочу комментировать.
Первый момент. Поиски в области формы, точнее: страсть
формы. Поэзия как особое состояние языка. Не «медиум
языка», который и так, без нее, существует и в ней себя вы¬
ражает (идея У.Одена и И.Бродского), а место возрожде¬
ния или преображения языка: силовое поле или реторта
этого нового воспламенения языка. Об этой силе формы
писал Рильке:
rir leidens oft: zu Asche werden Flammen;
doch, in der Kunst: zur Flamme wird der Staub.
Hier ist Magie. In das Bereich des Zaubers
scheint das gemeine Wort hinaufgestuft...
und ist doch wirlkich wie der Ruf des Taubers,
der nach der unsichtbaren Taube ruft.
(«Magie») -
Мы часто печалимся: огонь становится пеплом. Но, в ис¬
кусстве: пламенем становится прах. В этом магия. В об¬
ласть чуда вступает обыденное слово... И вот оно уже в са¬
мом деле - зов голубя, который зовет невидимую голубку.
Замечу: в этих стихах Рильке не просто рассказывает о чу¬
де - он его совершает. В невидимую голубку, Taube послед¬
ней строки превратился прах, Staub, с которого мы нача¬
ли. Вот звуковая цепочка этого магического превращения:
Staub - Zaubtvs - Taubt\ Почти фокус. Таких фокусов
поэты нам давно не показывают.
Речь идет, по существу, не о «формах», вроде строфы
или стиха, а о потребности такой формы, такой связности
целого, которое делает слово говорящим и сообщающим.
Инертный язык в этом смысле ничего не говорит; все, что
• 534 •

Паулъ Целан
он может, - показать знак говорения, знак сообщения. Это
уже не «первый язык», а своего рода метаязык.
Страсть формы как будто кончилась с высоким модер¬
ном или экспрессионизмом. Радикально поэтическая по¬
эзия, которой корреспондирует огонь и тьма, куда-то ис¬
чезла, а позднейшая пост-поэзия соотносится с пеплом, с
будничным дневным светом или тусклыми сумерками.
Второй момент. «Почти магическое вызывание мира».
«Магическим» мы привыкли называть то, в чем явно при¬
сутствует сила. Форма - реторта этой «магии». Это она
превращает «прах» в «голубку». Но сама форма появля¬
ется в определенных обстоятельствах. Обстоятельство, вы¬
зывающее форму Целана, я бы назвала силой ожидания:
ожидания в неведении, в земле («Они рыли»), даже в
смерти (финалстихотворения «Ассизи»:
Мертвые, Франциск, они еще ждут подаянья).
Эта сила отличается не только от традиционного «вол¬
шебства» искусства, не только от сомнительных опытов в
духе Йейтса, но и от рильковской «магии». У Целана пе¬
пел как будто так и не становится пламенем, ничто не по¬
правляется, утешение не приходит, да его и не просят -
остается только вызов ожидания, то несказанное «пунцо¬
вое слово поверх, о поверх терний».
И третий момент. «Сделать из языка подлинное средство
общения». Это, вероятно, самое важное: стихотворение
мыслится не как вещь, а как жест: жест общения. В этом я
вижу самую радикальную новизну Целана. Только в кон¬
трасте с его мыслью о «стихотворении - рукопожатии»
можно понять, насколько вещно то, что обыкновенно ду¬
мают о стихотворении (и любой другой «вещи искус-
535

Ольга Седакова • Переводы
ства»). Поэт у Целана - не homo faber, он не изготовляет
«прекрасные вещи», он делает движение в сторону друго¬
го человека: протягивает руку.
И здесь возникает вопрос: если это так, почему же так
труден, так темен этот смысл? Потому, что общение, кото¬
рого ждет Целан, очень серьезно. Такого почти не бывает.
2007

Из заметок о Целане1
Целан, как видно из его ранних стихов, был многим обязан
французской поэзии, «абсолютной поэзии», символизму;
но его внутреннее движение иное, и скорее противополож¬
ное. Там - бунт, который из стихотворной плоскости пере¬
ходит в идеологическую; все это притягивается к полюсу
демонизма - характернейшей вершине романтического
бунта (как бодлеровские гимны сатане). Целан же... — я ду¬
маю, его сложность и его темнота, по существу, позитивны,
это мир, в котором нет демонов, не предполагается никакой
«злой силы» вроде сатаны. Трудность и неоднозначность
тут другой природы: неясный, непроясняемый, непрони¬
цаемый образ Творца, ужас Его - сакральный ужас, но как
будто вне дуализма света и тьмы, ангельского и демониче¬
ского. Целановские ангелы страшны, и не по-рильковски
страшны («Каждый ангел ужасен»), а очень просто: от
них пахнет кровью. Но это явно ангелы, а не демоны. По¬
трясение Киркегора, с которым он хотел столкнуть свое¬
го благочестивого читателя, - имморализм праведности:
символ святого - Авраам, занесший нож над сыном! Что
с этим делать гуманизму доброго прихожанина прошлого
века? Для Целана же такой образ святости исходен.
Ужас древней веры, которая еще ничем не усмирена, не
приведена в готовые образы бытовой набожности и кон¬
1 Фрагменты беседы с А.В.Нестеровым («Контекст 9», 1999, № 9).
537

Ольга Седакова . Переводы
цепты теологии; все это смыкается с чем-то подобным ша¬
манизму... в общем, страшное, реальное переживание жерт¬
вы. Как в его «ТепеЬгае».
Есть композитор, наш современник и соотечественник,
чья музыка мне кажется удивительно близкой Целану:
Александр Вустин. Я о нем думала, когда переводила Це¬
лана. Его творчество грандиозно - и, как и целановская
поэзия, с самым большим основанием может быть названо
творчеством после Аушвица и ГУЛАГа. Среди сочине¬
ний Вустина есть музыка к латинской мессе, поразитель¬
ный «Agnus Dei», который напоминает целановское
«ТепеЬгае» (ведь и у Целана это вариация на католиче¬
скую службу: службу Страстной пятницы). Вустинский
«Agnus» - не то благостное пение, к которому мы при¬
выкли в наших службах («Агнче Божий»), это ужас реаль¬
но приносимой жертвы. Реально все: и peccata mundi (гре¬
хи мира), и ягненок, в котором закалывают этот грех. Как
у Целана, кровь, земля оживают. Не то чтобы этот смысл
перестает быть символическим, но символизм понимается
иначе: не интеллектально, а мистериально. В музыке Ву¬
стина есть храмовое звучание - при том, что ни к какому
историческому конфессиональному храму ее невозможно
отнести. Как у Целана.
Но, повторю, задача Целана - созидательная, а не разру¬
шительная. Это созидание после краха. Тогда как жест
Рембо, жест романтизма - скорее бы все рухнуло, все лжи¬
вое, ханжеское, лицемерное, все, что заслоняет и подменя¬
ет главное! Это совсем не тема Целана - и уже не тема на¬
шего времени. Все крушения такого рода уже произошли.
Да, у Целана особая вещественность. Персть, глина, как в
его «Псалме», - свежая память о том, что человек выле¬
538

Паулъ Целан
плен из этого вещества и в него возвращается. Привычной
для нас спиритуализации этой «персти» нет в помине.
Затрудненность, труднодоступность его неба - это опыт,
с которым столкнулось все новейшее искусство, самое сме¬
лое искусство XX столетия. Сразу вспоминается и мир
Джойса, и мир Кафки - какой-то общий образ беспросвет¬
ного, каторжного труда, земляных работ. Чужого труда,
при этом принудительного: вовлеченные в эти работы не
посвящены в их план, в их цель, они копают вслепую. То,
что старым художникам давалось как бы само собой, —
воздух, гармония образов — стало тяжелым и непроходи¬
мым, как земля. Самый воздух похож у Целана на землю: и
в нем приходится рыть
Ходы и норы, норы и ходы, -
как в стихах Ивана Жданова. И это особое впечатление
слепого вещества (сравните у Мандельштама: «Океан без
окна, вещество»), быть может, одно из главных в Целане.
У Рильке тоже была программа «здешнего», вещного,
вещественного; это прямо декларируется в «Дуинских
элегиях»: «Не говори ангелу о небесном, ты новичок
там, где он привык чувствовать, покажи ему земное». Но
его земное - это великолепное земное, не то, что у Целана:
бесформенное, черное, глухое. Высота, воздух, просвет, с
огромным трудом дающийся - это у Целана где-то в дали,
причем почти не обещанной дали.
Мартин Бубер, чьими «Хасидскими притчами» мы зачи¬
тывались, избрал светлую, почти сказочную сторону тради¬
ции. Я знаю, что у него немало критиков, которые говорят,
что тот образ хасидизма, который он создал, к реальному
хасидизму почти не имеет отношения. Так или иначе, Бу¬
539

Ольга Седакова • Переводы
бер настаивал на радости, на эпифании, на том, что внутри
иудаизма есть направление, в котором свое переживание
райской свободы, благодати. Его цадики похожи на фран¬
цисканцев как братья. А у Целана традиция предстает как
открытый вопрос - как какая-то отверзтая пропасть, как
эта его земля, в которой роют и роют... Слепой труд, страш¬
ный, напряженный, но как будто обреченный на счастли¬
вый конец - где-то вдали...
И «время» и «язык» для Целана - не последние реально¬
сти. Целан - человек, я бы сказала, со слишком сильными
духовными потребностями, чтобы ипостазировать язык и
в нем искать спасения. Ему нужно что-то более реальное и
более первое, чем язык. Да и идея противостояния всераз-
рушительному времени - тоже не для него. Он не трав¬
мирован бренностью бренного, конечностью конечного,
Endlichkeit:
Я слышал, как пела ты, бренность.
Для Бродского бренность не поет. Она рассыпается в пыль,
равномерно, необратимо. Говорящий мужественно и мо¬
нотонно констатирует этот космический процесс. Из би¬
блейских книг Бродскому отзывается разве что Екклезиаст.
Видимо, эта бренность не так любима, ее не настолько жаль,
чтобы она запела. Поэтому мне и кажется, что Бродский,
вслед за Оденом, заметно снизил задачу поэзии. Эта задача
была радикальнее, чем борьба с разрушительным временем
и служение языку, в котором все - почему-то - останется
(как будто мы не знаем, что и языки умирают).
Погибшее было спасенным
и сердце - как крепость, как рай.
Это Целаном сказано не о языке, не о словесности - о по¬
сещении сердца.

ПОСЛЕСЛОВИЕ
Беседа о переводе стихов
на русский язык и с русского1
Е.К. В интервью «Русскому Журналу» Б.В.Дубин сказал, что
«...к стихам, переведенным Анатолием Гелескулом, я не ста¬
ну и подступаться, хотя в некоторых местах, может, сделал
бы иначе. Но это бесполезно - Гелескул решает не строку, не
стихотворение, а поэта, может быть, даже поэзию как та¬
ковую. Таков и Рембо у Козового. Рильке и Клодель у Ольги Се-
даковой. Или Теодор Крамеру Витковского. Или Бенну Про¬
копьева. Запоминаются, конечно, отдельные стихи, но для
этого переводчик должен найти более общее и важное - саму
материю поэтического опыта, интонацию, языковой ре¬
гистр...» Рильке и Клодель Вам очень близки ?
О.С. Я хочу начать с того, что не отношу себя к гильдии
переводчиков. Это вовсе не гордый жест отстранения: я с
почтением отношусь к профессионалам, к тем, для кого
перевод - постоянная работа, ремесло. Просто для меня
это не так. Я перевела довольно много, и разного (не толь¬
ко стихи, но и драму - «Извещение Марии» П.Клоделя, и
философскую прозу - П.Тиллиха, Ф.Федье, и назидатель¬
ную духовную прозу - францисканские легенды, визан¬
1 Сокращенный и частично измененный вариант беседы с Еленой Калаш¬
никовой (вошедшей в составленную ею книгу: По-русски с любовью: Бе¬
седы с переводчиками. М., 2008). Вопросы интервьера мы, естественно,
редактировать не можем (О. С.).
541

Ольга Седакова • Переводы
тийские притчи), но задачи у меня были обычно не соб¬
ственно переводческие (иногда исследовательские, иногда
экспериментальные - то, что Б.Дубин назвал «решить по¬
эзию как таковую», иногда - нечто вроде приношения,
дара благодарности любимому поэту). Но главное отличие
профессионала, по-моему, в том, что сама переводимость
любого текста для него не составляет проблемы. Проблема
в том, как это сделать. А для меня каждый текст прежде все¬
го проблемен в этом отношении: даст ли он себя переве¬
сти? Во-первых, дается ли он переводу на русский язык,
переносу в русскую традицию в самом широком смысле
этого слова, включая нашу версификацию, наш рифмен¬
ный репертуар; затем, дается ли он моему переводу, то есть
тем возможностям, какими лично я располагаю. Если я
чувствую, что нет, то и не пробую. Любя Рильке, в юности
просто утопая в нем, я перевела лишь несколько его сти¬
хотворений. Мне никогда не пришло бы в голову перево¬
дить целую книгу Рильке, как П.Г.Богатыреву.
Перевод при этом меня привлекал с детства; меня волно¬
вал тот простой факт, что поэзия существует во множестве
языковых воплощений. Впервые я попробовала переводить
в школе, классе в восьмом: это были баллады Йейтса. Мой
английский был в то время совершенно ничтожен. Первое
сильное ощущение от этой попытки перевода - какого-то
волшебства, чудесной удачи: как будто между английским
оригиналом и его русским подобием было перейдено море
несуществования. Баллада про О’Дрисколла исчезла - и
вышла на другом берегу вместе со своим ритмом и созвучия¬
ми. С большими потерями, конечно.
Рильке, как я сказала, был важнейшим поэтом моей
юности, а перевод его стихов был своего рода пробой: дей¬
ствительно ли я поняла его настолько, чтобы передать по-
542

Послесловие
русски. Для меня, как для многих в России в XX веке,
Рильке был учителем и поэтом par excellence.
С Клоделем другая история, его я переводила уже во
взрослые годы. Мне было интересно, как он справляется
со своей задачей, сложнейшей для XX века задачей хри¬
стианской поэзии. Я имею в виду сложность соединения
двух этих начал: конфессиональной религиозности - и
вдохновенной поэзии, поэзии, так сказать, первого ранга.
Уже с XIX века повелось так, что религиозная поэзия -
второго разряда, душеполезный досуг, ее пишут дилетан¬
ты. Клодель, как и Элиот (как и другие великие поэты Ев¬
ропы XX века), переменили это положение. В русской по¬
эзии минувшего века мы не найдем аналогичного автора.
Библейские стихи Пастернака? Но в них он вернулся к
традиционному письму, а Клодель и Элиот - это высокий
модернизм.
Последний поэт, кого я так, «в своих целях» переводи¬
ла, был Пауль Целан. В нем мне важен опыт послекатастро-
фического искусства.
Всех их я любила, когда переводила, не разлюбила и сей¬
час. Но есть и другие, очень дорогие для меня авторы, ко¬
торых мне еще не пришлось перевести. Мне хотелось бы
найти русские версии для трех моих любимейших поэтов:
Сафо, Горация и Гельдерлина. Не знаю, будет ли еще вре¬
мя... Вообще же для перевода я выбираю поэтов не на осно¬
вании наличной близости, а скорее по принципу дополне¬
ния: это то, что меня увлекает - и чего мне недостает. Опыт,
который легче сказать чужим голосом.
Уже не первый год я ловлю себя на том, что мне прият¬
нее и интереснее анонимная или близкая к анонимной
поэзия, средневековая, фольклорная. В разных антологиях
543

Ольга Седакова • Переводы
меня определенно привлекает начало. Так, недавно в «Ан¬
тологии английской поэзии» я с удовольствием читала
самых старинных авторов. Мне явно перестают быть инте¬
ресны поэты с личной манерой, со «своим», что называ¬
ется, миром. Я их, конечно, люблю, но это не то, чего мне
не хватает. И чего, мне кажется, не хватает всей современ¬
ной цивилизации: отвлеченности от себя, убежденности в
том, что высказывается, в том, что оно важнее, чем сам го¬
ворящий.
Е.К. Переводы каких произведений Вам наиболее удались?
О.С. Думаю, два-три стихотворения из Пауля Целана, не¬
сколько стихотворений Клоделя. «Песнь брата Солнца»
Франциска. Что значит удавшийся перевод? Мне кажется,
индикатор здесь прежде всего - тон: есть ли вообще этот
тон в русском тексте - или же это «слова, слова, слова».
Кроме этого чувства тона, какого-то музыкального за-
словесного образа, мне важно представить себе личность
говорящего - но я не имею в виду его биографическую лич¬
ность. Переводя Рильке или Целана, я мало интересуюсь
тем, что относится к их биографии, это мне мало дает. Ме¬
ня интересует человек в состоянии говорения, мне надо
почувствовать его почти физическую природу, вроде «хо¬
лодно» - «горячо». Это дает только сам текст, а не факты
биографии.
Невозможно представить, скажем, чтобы стихи Данте
писал толстяк, его худоба - в самом строе его стиха. Так же
трудно представить, чтобы человек дантовского сложения
писал стихи Петрарки - в этих строфах виден округлый
жест. Через слова, интонацию, высказывание можно мно¬
гое узнать об авторе. Даже о его здоровье. Не затем, чтобы
544

Послесловие
перевоплотиться в него: перевод для меня - не театр, я не
воображаю себя в момент перевода ни Целаном, ни Фран¬
циском Ассизским, - я стараюсь передать дальше, в про¬
странство русского языка, их сообщение. Их сообщение,
которое не сводится к «смыслу»: оно в звуке, ритме, тоне,
жесте.
Е.К. Т. е. берясь за очередную работу, вы не стараетесь узнать
больше об авторе, его биографии. Вам важнее текст, который
перед вами?
О.С. Да, мне важнее всего этот текст - и другие тексты. Для
того, чтобы перевести одно стихотворение, мне нужно как
можно больше прочесть других стихов этого автора, а если
он писал и теоретическую прозу, я должна знать и ее, т. е.
представлять себе его общий творческий образ. Иногда
биографические детали, конечно, существенны, но в прин¬
ципе не так уж часто. И в занятиях филологией, т. е. толко¬
ванием, герменевтикой, я очень мало обращаюсь к биогра¬
фической стороне. Творческая личность и бытовая - раз¬
ные вещи. «Пока не требует поэта». То, что мы называем
«биографическими данными», рассказывают другие. Для
самого автора, может быть, совсем не эти факты были важ¬
ны - или не в этом повороте: скажем, не сам факт помолв¬
ки - а как в это время падал свет. Этого посторонние био¬
графы не сообщат, это сообщает он сам в своих писаньях.
Е.К. По мнению АА.Петровой, «...хороший переводчик, не¬
смотря на то, что его собственное поэтическое дарование мо¬
жет быть не особенно сильным, правильно ставит акценты и
распределяет светотень - и создает верную картину». Вы со¬
гласны с таким мнением ?
• 545 ■

Ольга Седакова • Переводы
О.С. Да, я думаю, от переводчика не требуется яркого и
сильного дарования. Оно ему может даже мешать, как, на¬
пример, бывает в переводах Б.Пастернака, когда Бараташ¬
вили или Верлен вдруг говорят слишком по-пастер-
наковски. Переводы Мандельштама из Петрарки лучше,
наверное, рассматривать в ряду его оригинальных сочине¬
ний. Переводчику нужна не сила и не яркость, а гибкость.
Это тоже дарование. Аристотель ставил гибкость как дар
поэта наравне со всем известной «одержимостью». При
этом, конечно, необходимо какое-то созвучие, какая-то
конгениальность даже между поэтом второго, третьего ря¬
да - и тем, кого он переводит. Часто наши переводы пора¬
жают несовпадением души переводчика и души автора.
С.Маршак был виртуозным переводчиком и версификато¬
ром, но когда он брался за Шекспира... При том что и «со¬
держание», и «форма» остаются достаточно близкими.
Е.К. Часто происходит такое несовпадение?
О.С. Очень часто. На мой взгляд, переводчику-профес-
сионалу труднее всего дается ярко выраженный лириче¬
ский темперамент. В переводе он обычно меркнет, и в ито¬
ге получается текст куда более «средний», привычный,
условный... Многим профессиональным переводчикам
лучше удаются «спокойные» поэты.
Е.К .Например, кто?
О.С. Допустим, Ронсар, а не Рембо. То, «где дышит почва
и судьба», для них труднее.
Е.К. Об этом же говорил Д.Ю.Веденяпин: «Если сравнить
«хорошее» оригинальное стихотворение с «хорошим» пере¬
546

Послесловие
водом, почти всегда чувствуешь., что «градус» переводного
текста ниже».
О. С. Да, если мы говорим о советской школе перевода
(здесь я употребляю этот эпитет безоценочно). В той шко¬
ле перевода, которая сложилась у нас в советское время, на¬
чиная с огромного проекта «Всемирной литературы».
Перевод, по существу, поставили на индустриальную осно¬
ву. За это время сложилась и школа, и определенное ма¬
стерство, которому учатся в переводческих кружках.
Но в XIX веке, когда перевод был исключительно лич¬
ным опытом и каждый выходил из положения как мог, ча¬
сто бывало, что «градус» перевода оказывался, наоборот,
выше оригинала. Перевод получался более значительным
явлением, чем оригинал в своей традиции. Так случилось,
например, со стихотворением Т.Мура «Вечерний звон»,
переведенным Иваном Козловым. С многими переводами
Жуковского.
Я, скорее, хотела бы присоединиться к традиции такого,
«личного» перевода.
Школа советского перевода обеспечила нашего читателя
огромным количеством авторов и произведений, ее заслу¬
га очень велика, но она вытеснила эту традицию авторского
перевода. К авторской традиции перевода можно отнести
работу Жуковского, Пушкина, Курочкина (Беранже) -
всех, кто занимался переводом или переложением тогда,
когда были другие требования к точности, иные критерии
оценки «похоже» - «не похоже»...
Сейчас такого рода живых откликов, вариаций на тему
оригинала, в стихотворном переводе я не вижу.
Е.К. Кто-нибудь кроме Вас продолжает традицию авторско¬
го перевода?
• 547 ■

Ольга Седакова • Переводы
О.С. Покойный Александр Величанский, чьи переводы
Эмили Диккинсон были его служением ей (Эмили - тема
многих лет его жизни), его собственным вдохновением,
лирической интерпретацией. Диккинсон в его переводах
заметно изменилась, но зато в них чувствуется два вдохно¬
вения: поэта оригинального и поэта переводящего.
За пределами стихотворного перевода - это В.В.Бибихин
в его прекрасных переводах Хайдеггера, прежде всего. Пе¬
ревод философских сочинений вообще-то довольно бли¬
зок к поэтическому. Я люблю перевоы В.В.Бибихина,
Е.Г.Рабинович, Н.Л.Трауберг, М.К.Трофимовой, отца Ге¬
оргия Чистякова, М.Гринберга. Древнюю и средневеко¬
вую поэзию в переводах С.С.Аверинцева. Поэзию ваган-
тов в переводе М.Л.Гаспарова. Мне нравится Брассанс в
переводе Марка Фрейдкина... Греческая современная поэ¬
зия в переводе И.Ковалевой.
Е.К. Получается, Вам ближе «вариация на тему», «перело¬
жение», чем перевод?
О.С. Совсем нет. Я бы не делала такого противопоставле¬
ния. Чем ближе такая реплика к оригиналу, тем лучше. Тут
отличается некая изначальная установка: в случае того ти¬
па перевода, который я называю авторским, переводчик
отвечает автору «со своего места», как один человек отве¬
чает другому. В другом случае переводчик ставит себя в
какое-то нейтральное безличное пространство, в «тради¬
цию» перевода, в «как принято».
У нас давно не пересматриваются правила того, что счи¬
тать аутентичным в переводе. Что непременно требуется
воспроизвести. Например, принято, что в стихотворном
переводе должно быть такое же количество строк, что в
оригинале. Систему рифмовки нужно воспроизводить,
548

Послесловие
версификацию. Мне кажется, формальные требования
можно было бы во многих случаях смягчить, зато ужесто¬
чить требования - я бы сказала - здравого смысла. Напри¬
мер, никакой нормальный поэт не мог бы написать двух
таких строк в любовном стихотворении:
И радость из груди твоей струится,
Как свет нерукотворного нутра -
а переводная классика, лучшая лирика мира в русской вер¬
сии полна такого рода уродствами. Словосочетания такого
рода неизбежно возникают на дыбе невероятно жестких
формальных требований. Где уж тут до смысла, вкуса, сти¬
ля.
Кроме того, многие из этих традиционных правил пере¬
вода условны, приняты в свое время. Когда-то я перевела
сонет Данте из «Новой Жизни» эквиритмично, - не ре¬
гулярным ямбом, а хромающим, сбитым стихом, как в ори¬
гинале. На что Ю.М.Лотман мне сказал: «Но ведь есть
традиция: итальянский одиннадцатисложник у нас всегда
передается пятистопным ямбом». «Но эта традиция со¬
всем недолгая. Каких-то 100 лет!», - ответила я. «А сколь¬
ко вам нужно для традиции, 1000-2000 лет? Когда Вы со¬
гласитесь, что это уже традиция?» Вопрос не в количестве
лет. В XIX веке господствовала силлаботоника (помните,
Пушкин и стих «Домика в Коломне» слышал как дикова¬
тый, из-за непривычных цезур), а в дальнейшем русская
поэзия очень расширила ритмический репертуар. После
работы Серебряного века для нас одиннадцатисложник
совсем не звучит коряво. Зачем же продолжать вынужден¬
ную практику XIX века?
Что касается рифмы, то и тут тоже нужен более гибкий
критерий, разный для разных авторов. Мы, переводя, вы¬
• 549 •

Ольга Седакова • Переводы
бираем, где проиграть. Для одних поэтов потерять форму -
значит потерять все. По этой причине стихи Пушкина по¬
разительно мало известны в мире: в его поэзии важен каж¬
дый звук и слово, если что-то чуть сместить - все исчезнет. В
стихотворении «Я Вас люблю...» никакой метафизической
мудрости нет - вернее, она заключена в самом размещении
слов. В простом подстрочнике от нее ничего не останется.
Такие целиком воплощенные стихи (они обычно прозрач¬
ны и « просты ») - самое трудное, почти гибельное дело для
переводчика. Пушкин - для перевода с русского. Лирика
Гете - для перевода на русский.
А в других случаях обидно ради соблюдения формы упу¬
скать содержательность. Допустим, «Божественную Ко¬
медию» Данте я бы предпочла видеть в хорошем под¬
строчнике, - иначе ради соблюдения «третьей рифмы»
слишком многое теряется.
Е.К. По-вашему, всегда ли в переводе чувствуется время, когда
он был сделан ?
О.С. Людям только кажется, что они переводят на какой-
то нейтральный язык. Как историк русского языка, могу
уверить вас: всегда можно понять, в какое время создавал¬
ся перевод. Внеисторичной стилистики нет. Другое дело,
что можно ориентироваться на самые «новые» элементы
языка, на «язык улицы», на жаргонные слова - а можно
выбирать более консервативный слой. Но не стоит стро¬
ить иллюзии, будто ты можешь написать русским языком
пушкинского времени - и даже блоковского. Ты будешь
очень осторожен со словарем - но ритм выдаст, просодия,
так сказать, походка и осанка речи. Хотя в целом язык пе¬
ревода все-таки менее историчен, чем язык творчества.
550

Послесловие
Е.К. А с чем это связано ?
О.С. Стихотворные переводчики пользуются своего рода
«lingua franca», неким общим, искусственно выработан¬
ным языком, кочующим от автора к автору. В нем много
ветоши, которую поэт никогда не употребит. Я представ¬
ляю себе лингвистическое исследование на тему, чем язык
нашей переводной поэзии отличается от языка живой поэ¬
зии. Думаю, будет занятно... Отчего это получается? Отто¬
го, что переводчик, в отличие от автора, не знает первых
«мук слова», он не стоит лицом к лицу с собственным
опытом, для которого не находится наличных слов. Его
«муки слова» - другие. Как передать то, что уже сказано.
Переводчик почему-то прощает себе то, что не простил
бы, если бы был автором. И редактор ему прощает. Вроде
упомянутого «нерукотворного нутра». Так никто не на¬
пишет от себя - но так позволено написать под именем,
скажем, Гете. Не помню, чьи это были стихи, про нутро, но
помню, что с немецкого. И тут дело не в знании языка ори¬
гинала. П.Г.Богатырев знал немецкий превосходно, и что
получается в его переводах Рильке? Рильке искал простых
слов,таких, как «сад», «дерево»: не просторечия (этоуже
тоже не совсем просто), но уж никак не слова из поэтиче¬
ского жаргона. А переводы Богатырева написаны целиком
на поэтическом жаргоне, и в результате (на мой вкус, мно¬
гие с этим не согласятся) получился пыльный неживой
текст, по-своему виртуозный, но совсем не такой, как у
Рильке.
Вообще любой поэт нового времени боится языковых
клише, избегает поэтизмов, - а переводческий текст часто
состоит целиком из них.
Е.К. Это из-за отстраненности?
551

Ольга Седакова • Переводы
О.С. Да, из-за какой-то неприобщенности, не полной, не
личной приобщенности к предмету речи. Задача нашего
перевода, как она поставлена традицией, - передать коли¬
чество слогов, чередование ударений, звуки, и «общий
смысл» при этом, - так трудна, что в жертву приносят ча¬
ще всего качество слова, стилистику. Поэтому в переводе
можно ставить рядом слова совершенно разных регистров,
и вовсе не с комической задачей. Недавно в какой-то пере¬
водной книге я прочитала начало любовного посвящения:
«Люблю тебя не по причине...».
Е.К. По-вашему, в природе возможен идеальный перевод?
О.С. Идеальный? Перевод может быть замечательным.
При транспозиции из одного языка в другой, из одной
культуры в другую, перемены неизбежны, что-то теряется,
что-то, возможно, приобретается. Идеальное, полное соот¬
ветствие невозможно, но перевод может быть замечатель¬
ным как отклик на оригинал... «Горные вершины» Лер¬
монтова - не «Uber alien Gipfeln» Гете, но это чудесные
русские стихи, и родились они из Гете.
Мне хочется, чтобы мои переводы получались живыми,
живыми на русском языке. Но достигать этой живости, пе¬
рекраивая автора, мне бы никак не хотелось. Был такой пе¬
реводческий термин «оживляж»: вставить словечко по¬
грубей, метафору порезче. Например, в переводе Ронсара
рифмовать «Каллиопа - недотепа». Не дай Бог. Трудно
передать спокойную, несуетливую живость.
Е.К. Романтики считали, что перевод своего рода нарушение
границ, нападение, насилие, что он переходит границу при по¬
мощи оккультизма, сверхъестественной силы, что он близок
• 552 •

Послесловие
тайным религиям. Насколько, по-вашему, они были близки к
пониманию сущности перевода?
О.С. Не знаю. Тема насилия и агрессии мне надоела, это
постоянная тема современного дискурса: и речь, и пере¬
вод - все насилие...
Я думаю, идея перевода зависит от того, как вообще по¬
нимать поэзию. Если она целиком явление языка, - как ду¬
мают многие, и среди них Бродский, который связывал
поэзию с языком совершенно фатальной связью, - тогда
действительно, в переводе происходит нарушение законов
природы. По-моему, язык здесь не первая инстанция; не¬
кий образ, который реализуется в языке, можно передать и
иначе - музыкальными, живописными средствами. Если
существует до-языковой образный слой, то перевод входит
в природу вещей. В английском этот образ воплотился в
одни слова, обороты и звучания, а если в русском найти
путь к тому же образу, он, вероятно, подскажет, что делать...
Никакой особой мистики в переводе я не нахожу, не боль¬
ше, чем во всех других явлениях жизни.
Е.К. Вальтер Беньямин в эссе «Задачи переводчика» пишет о
том, что буквальности - неотъемлемая часть по-настоящему
«свободного перевода», - перевода, способного освободить чи¬
стый язык из темницы и развеять чары. Т. е. такое продол¬
жение романтической традиции. По-вашему, буквализмы в
переводе необходимы?
О.С. Думаю, да. Школа советского перевода всегдачуралась
буквализмов. От редактора можно было услышать обычное
возражение: «Так по-русски не говорят». Но ведь автор
переводимого сочинения и говорил не по-русски! Пере¬
553

Ольга Седакова . Переводы
водя буквально, мы творим и собственный язык, создаем
в нем новые возможности. В лекции об искусстве перево¬
да, прочитанной в Британской библиотеке1, я ссылалась на
первый опыт перевода в нашей традиции: на опыт равно¬
апостольных Кирилла и Мефодия, Учителей Славянских,
которые переводили богослужебные тексты с греческого
на славянский: на язык, которого еще не было как языка
культуры! Они создали буквалистский перевод, - и с тех
пор все это вошло в славянский язык, стало его «эллинской
душой», как говорил Мандельштам. Думаю, не стоит оста¬
навливаться перед тем, что «так по-русски не говорят», -
быть может, так будут говорить.
В одном моем переводе из Рильке есть строки:
Но как же я начну
тебя, мертвец? ты, мертвый по любви... и т. п.
По-русски так, конечно, не говорят: «начать тебя», но и
по-немецки, поверьте, Рильке употребляет довольно не¬
привычный оборот. Ему тоже могли бы сказать: так не го¬
ворят по-немецки!
Конечно, будет дико, если весь перевод состоит из од¬
них буквализмов... Но в принципе буквализм - один из
самых творческих моментов в переводе, проверка пере¬
водческой смелости. Однако нужно уточнить: в том случае,
когда переводчик хорошо владеет своим языком и пони¬
мает, что делает, когда употребляет «не совсем русский»
оборот. Очень часто у нас в последние десятилетия, когда
аврально переводят бездну еще не переведенных авторов,
буквализмы говорят только о невежестве переводчика. Он
собственным, родным языком не владеет и передает слово
в слово, не чувствуя, как это уродливо. Если в советские го¬
1 См. «Искусство перевода. Несколько замечаний» в наст, издании.
• 554 •

Послесловие
ды у нас было преувеличенно редакторское отношение к
переводу - то в постсоветское маятник достиг другого по¬
люса: никаких представлений о норме перевода, о качестве
переводного языка.
Е.К. Есть, по-вашему, авторы, которые на русский переведе¬
ны плохо? Т. е. у русского читателя не сложился его «адекват¬
ный» образ.
О.С. Их немало, и в этом нет ничего катастрофического.
Естественно, что есть пробелы, и они постепенно заполня¬
ются. Нельзя же перевести всю мировую литературу, как
думали в советское время. И естественно, все переводные
авторы, каждый по-своему, как-то сдвинуты. Есть замеча¬
тельные работы С.С.Аверинцева, где сопоставлены Шил¬
лер немецкий - и Шиллер Жуковского, Лафонтен фран¬
цузский - и Лафонтен Крылова.
Е.К. Из-за таких сдвигов и происходит, в частности, отста¬
вание культур, когда русский читатель не представляет себе
каких-то авторов.
О.С. Как я не люблю эти разговоры об «отставании» куль¬
туры и беге вдогонку кому-то! Мне всегда хочется возра¬
жать, когда я слышу такое. За этой идеей отставания стоит
представление о русской культуре как исключительно им¬
портирующей. Это не отвечает реальности. Русский куль¬
турный экспорт XX века огромен. Влиятельность таких
мыслителей, как Бахтин или Флоренский, таких художни¬
ков, как Кандинский и Малевич, таких поэтов, как Ман¬
дельштам и Цветаева, делает разговор об отставании про¬
сто нелепым. А влияние «русского романа» - Достоевско¬
го, Толстого! А драмы Чехова! Мне приходилось лично
• 555 •

Ольга Седакова • Переводы
встречаться с крупнейшими европейскими поэтами совре¬
менности - и все они видят Мандельштама если не «впере¬
ди », то над собой. Изучают русский, чтобы его читать.
Чего у нас не хватает в целом - поэтического XX века Ев¬
ропы. У нас переводились из него фрагменты, отдельные
авторы, и обычно очень выборочно. Многие вообще были
запрещены, как, например, Эзра Паунд, тот же Клодель;
Рильке начали публиковать поздно и избирательно. У нас
мало известен дух европейского модернизма и авангарда -
он чем-то похож на отечественный, на опыт Мандельшта¬
ма или Хлебникова, а чем-то совершенно отличен. Мало
понят у нас Т.С.Элиот.
Е.К. А существующие переводы Элиота?
О.С. Меня они в разной степени не устраивают, но главное -
из них нельзя понять той революции, которую Элиот про¬
извел во всей западной поэзии. Нужно прочесть (а значит,
перевести) его эссеистику, его теоретическую мысль: тогда,
возможно, и стихотворные переводы займут свое место.
Например, «Четыре квартета» совсем неплохо переве¬
дены А.Сергеевым, но эту вещь нельзя понять без коммен¬
тария - а комментарием здесь будет не толкование тех или
иных строчек, а общая мысль Элиота о поэзии, традиции,
христианстве. Важно понять, с кем мы встречаемся в лице
мистера Элиота. Недавно вышел большой том Кавафиса,
но Элиот заслуживает уж никак не меньшего внимания.
Е.К .А Целан?
О.С. И Целан, конечно.
У нас вышла маленькая книга лирики Клоделя, но это
просто смехотворный выбор из его огромного наследства.
• 556 •

Послесловие
Для своих переводов я выбирала то, что мне было легче, со¬
всем не главные его стихи. Клодель тоже мыслитель и тео¬
ретик поэзии, и необходимо перевести его теоретическую
прозу. Он из числа авторов, у которых есть общая перспек¬
тива словесности - принимать ее или нет, но стоит пред¬
ставлять себе тот склад поэта-мыслителя, каких у нас очень
мало.
После смерти Пастернака и Ахматовой этой традиции
(богатейшей традиции Серебряного века, где даже Баль¬
монт неплохо теоретизировал) у нас почти не осталось. В
советское время поэты едва ли не шарахались от всякой
мысли о теории. Они писали «нутром», так было приня¬
то. Только Бродский возобновил традицию поэта мысля¬
щего, способного анализировать и предлагать какие-то об¬
щие положения. Его эссеистикой мы обязаны эмиграции:
здесь он этого не писал. И поскольку это, скорее, норма для
европейской и американской поэзии XX века, переводная
литература такого рода была бы здесь очень нужна.
Очень многие наши переводчики, к сожалению, остано¬
вились на до-авангардистском времени, на блоковском и
гумилевском языке. Опыт Хлебникова, авангард, модер¬
низм у нас еще не пережит, поэтому многие переводные
стихи звучат устарело.
Е.К. А теперь мой вопрос к Вам как к поэту, стихи которого
переводят на многие языки. Как Вы работаете с переводчи¬
ками?
О.С. У меня много переведено: три книги на английский,
книга на немецкий, три на французский, уже две на ита¬
льянский... Книги на немецком, датском, иврите, албан¬
ском.
557

Ольга Седакова • Переводы
Если я знакома с языком, на который переводят, мы
обычно обсуждаем с переводчиками то, что у них получает¬
ся, и стихи, и прозу.
У европейского перевода другая традиция. Бродский
спорил с ней, он считал, что нельзя русские стихи перево¬
дить верлибром, и сам показывал, как переводить на ан¬
глийский регулярным стихом и с рифмой, но эти его пере¬
воды носителей языка не убеждают.
В Европе и Америке регулярного стиха теперь почти нет,
он сразу переносит произведение в другой регистр: это
или стихи для песни, или тексты песен, или стилизация ар¬
хаики. Так что я не стала бы спорить с носителями языка об
их стратегии перевода, им виднее.
А что касается наших разговоров с переводчиками, мое
участие сводится к исправлению смысловых ошибок, кото¬
рые порой встречаются в переводе, поскольку некоторые
выражения не слишком определенны, их можно по-
разному понять.
Переводчики моих стихов могут спросить у меня: «А
что вы имеете в виду в этой строке?» Если бы я могла спро¬
сить так Данте или Рильке!
Е.К .А кто Ваши переводчики - чаще женщины?
О.С. Да нет, пожалуй, наоборот. В этом году вышла моя
книга стихов на итальянском, которую перевел монах, брат
Адальберто Майнарди из монастыря Бозе. На немецкий
меня переводил поэт и философ Вальтер Тюмлер, на ан¬
глийский - Ричард МакКейн, поэт и известный перевод¬
чик русской поэзии. На албанский - поэт Агрон Туфа. Для
меня большая честь - то, что одно из моих стихотворений
недавно перевел Филипп Жакоте, патриарх европейской
558

Послесловие
поэзии (он обратился к изучению русского из любви к
Мандельштаму). Но и женщины-переводчики работают
прекрасно: на иврит перевела мои «Старые песни» Хаму-
таль Бар-Йозеф, известнейший израильский поэт. На аме¬
риканский английский - американская поэтесса Эмили
Гросхольц (она работала с подстрочником). И филологи
бывают прекрасными переводчиками: Катриона Келли в
Англии, Эндрю Вахтел в Америке, Мари-Ноэль Пан и
Жислен Барде во Франции, Франческа Кесса и Джованна
Парравичини в Италии... Не буду всех называть.
Благодаря переводам возникает другая картина собствен¬
ного текста.
Е.К. Видя переводы своих стихов, у Вас не появляется ощуще¬
ние чего-то чужого, некоторой отстраненности?
О.С. Да, но это только приятно. Мне интересно мнение
читателей, которые, не зная русского, читают только пере¬
вод. Из их откликов я понимаю, что в переводах что-то
остается (при том, что имитации формы, как я говорила,
чаще всего нет). Это очень радостно - и укрепляет во мне
ощущение поэзии, живущей в море языков, то первое ощу¬
щение переводчика, о котором я говорила вначале.
2008-2009

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
Акация струит молоко, и луна чудит в садах... (Музыка)
Поль Клодель • 427
Алхимия (Молчанье, какзолото сварено, в...) Пауль Целан • 485
Ария (Аюбовъмоя - глубокий огонь...) Эзра Паунд • 339
Ассизи (.Умбрийская ночь...) Пауль Целан • 469
Баллада (Мы уже уезжали множество раз, но этот раз - последний...)
Поль Клодель • 401
Баллада (Негоцианты Тира и сегодняшние коммерсанты...)
Поль Клодель • 413
Беатриче, Лаура, Лара: прощание с проводницей • 224
Белаяланъ на мураве живой... (Сонет 190) Франческо Петрарка • 222
Беседа о переводе стихов на русский язык и с русского • 541
Благодарим Тя Христе Боже наш (Из литургической поэзии) • 148
Благодарность мученика (Из «Синайского Патерика») • 75
«Благодарю, и что бы ни случилось...» (Erat Нога) Эзра Паунд • 328
Благообразный Иосиф (Из литургической поэзии) • 145
Больные глаза (Из «Синайского Патерика») • 74
Брат во славе (Из «Синайского Патерика») • 78
Будь во мне, как бессмертные перепады... (Acopia) Эзра Паунд • 344
Бывают дни, душа моя пуста... Райнер Мария Рильке • 347
В Египте (Ты должен в глаза чужестранке сказать...) Пауль Целан • 465
В Бресте, где пламя вертелось... (Вечер с цирком и крепостью)
Пауль Целан • 492
В грозовую минуту дня... (Стрижи) Филипп Жакоте • 299
В комнатах садов... Филипп Жакоте • 300
В миндале - что стоит в миндале? (Мандорла. Нимб, миндаль)
Пауль Целан • 490
Вавилон (Он пал, Вавилон великий!.. - Два града, 1) Поль Клодель • 428
Весь этот чертов Юг воняет миром... (Сестина: Альтафорте)
Эзра Паунд • 326
Вечер с цирком и крепостью (В Бресте, где пламя вертелось...)
Пауль Целан • 492
560

Алфавитный указатель
Вздох (Ко лбу мечтательницы, тихая сестра...) Стефан Малларме • 291
Владыко человеколюбче (Из литургической поэзии) • 149
Во гробе плотию (Из литургической поэзии) • 145
Военные трубы (Из «Синайского Патерика») • 73
Возможное - мой Дом... Эмили Диккинсон • 306
Воскресение для прощания (Из «Синайского Патерика») • 71
Воскресение Христово (Из литургической поэзии) • 146
Воскрешение Лазаря (Так. Им снова нужен этот сон...)
Райнер Мария Рильке • 354
Вот и зима наконец, и святой Николай по еловым лесам...
(Святой Николай) Поль Клодель • 409
Все, конечно, встречали в музеях картины фламандской школы...
(Предисловие к «Атласному башмачку») Поль Клодель • 416
«Всё во всех вещах». О Франциске Ассизском • 92
Всех скорбящих радосте (Из литургической поэзии) • 152
Всю ночь, и только что улегся ветер...
(Речь Психеи в Золотой книге Апулея) Эзра Паунд • 335
Вы молитвенно-, вы кощунственно-, вы... (...плещется колодец)
Пауль Целан • 487
Выразить реку с ее водой - это нечто... (Река) Поль Клодель • 424
Гвидо приглашает так (Ааппо я брошу здесь, и Данте с ним...)
Эзра Паунд • 325
Гефсиманский сад (Ион прошел в темнеющих ветвях...)
Райнер Мария Рильке • 352
Глава 3. Из «Новой Жизни». Данте Алигьери • 165
Г лава 11. Из « Новой Жизни ». Данте Алигьери • 166
Глава 29. Из «Новой Жизни». Данте Алигьери • 167
Глава CXXIV. Любовь святого к творениям одушевленным
и неодушевленным (Из «Второго жития святого Франциска
Ассизского, составленного Фомой Челанским») • 106
Глава CXXV. Творения отвечали ему любовью. Огонь не жег его
(Из «Второго жития святого Франциска Ассизского,
составленного Фомой Челанским») • 108
Глава СХХХ. Цикада (Из «Второго жития святого Франциска
Ассизского, составленного Фомой Челанским») • 110
Господь Бог послал ему льва, чтобы он не скучал... (Святой Иероним)
Поль Клодель • 419
Господь, римские гиацинты цветут в горшках и раз...
(Песнь Симеона) Томас Стернз Элиот • 445
Гревен, в любом из дел мы до вершин дойдем... (Элегия) Пьер де Ронсар • 278
561

Ольга Седакова • Переводы
Дай мне право прохода... (Ирландское) Пауль Целан • 499
Два ангела (Из «Синайского Патерика») • 85
Два града (по Августину) Поль Клодель • 428
Две розы свежие, в ограде рая... (Сонет 245) Франческо Петрарка • 222
Движется мой корабль, полный забвенья... (Сонет 189)
Франческо Петрарка • 221
Деревья,упорные труженики... (Деревья III) Филипп Жакоте • 302
Деревья I (Измира спутанного из колтуна...) Филипп Жакоте • 301
Деревья II (От дуба к дубу глаз бредет...) Филипп Жакоте • 302
Деревья III (Деревья,упорные труженики...) Филипп Жакоте • 302
Днем (Заячьей шкурки небо. И снова...) Пауль Целан • 493
Доставлены в эту... (Стретта) Пауль Целан • 472
Другая версия (Когда поднимается ветер, все мельницы крутятся,
как одна...) Поль Клодель • 417
Друг, и поэт, и дух!Из нашей тьмы ночной... (Теофилю Готье)
Виктор Гюго • 284
Душа Желанных изберет... Эмили Диккинсон • 305
За ними, в бамбуке...(Силы, власти) Пауль Целан • 501
Запоздалый Гильом де Лоррис
(Премудрость, непричастная желаньям...) Эзра Паунд • 317
Заячьей шкурки небо. И снова... (Днем) Пауль Целан • 493
Земля была в них (Земля была в них и...) Пауль Целан • 479
Земной Рай в «Божественной комедии» Данте (О природе поэзии) • 169
Золото и роза чертога. Вижу... (Apparuit) Эзра Паунд • 342
И будто я была Глуха... Эмили Диккинсон • 308
«И даль пространств как стих псалма». Священное Писание
в европейской поэзии XX века • 451
И девочка почти, она вошла... Из «Сонетов к Орфею».
Райнер Мария Рильке • 362
И есть страна Утрата... (Лед, Эдем) Пауль Целан • 482
Ион прошел в темнеющих ветвях... (Гефсиманский сад)
Райнер Мария Рильке • 352
И поэтому в Ниневии (Так! Л поэт, и кмоему надгробью...)
Эзра Паунд • 323
И твоя... (СОAGULА) Пауль Целан • 495
«Ихолод же выпал... (Путешествие волхвов) Томас Стернз Элиот • 447
И что тебе, душа, небесный рай?.. («Blandula, tenulla, vagula»)
Эзра Паунд • 336
562

Алфавитный указатель
Ия, Иоанн,увидел Град святой, Новый Иерусалим...
(Иерусалим - Два града, 3) Поль Клодель • 431
Игра не на женитьбы и супругов... (Огонь) Эзра Паунд • 340
Иерусалим {Ия, Иоанн,увидел Град святой, Новый Иерусалим... -
Два града, 3) Поль Клодель • 431
Из заметок о Целане • 537
Из лавины лазури и золота, в час... (Цветы) Стефан Малларме • 292
Из «Послания министру». Франциск Ассизский • 98
Измира спутанного из колтуна... (Деревья I) Филипп Жакоте • 301
Или я знал тебя?перед тобой...
(Реквием графу Вольфу фон Калкройту) Райнер Мария Рильке * 356
Ирландка (Ирландка, разлукой замаранная...) Пауль Целан • 505
Ирландское (Дай мне право прохода...) Пауль Целан • 499
Искусство перевода. Несколько замечаний • 16
История Рождества Пресвятой Богородицы по «Золотой Легенде» • 33
История этого перевода (Из Нового Завета) • 31
Итак, бежать. Все спутанно, врожденно... (Побег блудного сына)
Райнер Мария Рильке • 350
К Левконое. Квинт Гораций Флакк • 155
К музыке (Музыка: статуя дышит...) Райнер Мария Рильке • 365
Как ты во мне вымираешь... Пауль Целан • 503
Какие моря берега какие серые скалы какие... (Марина)
Томас Стернз Элиот • 449
Камни Иисуса Навина (Из «Синайского Патерика») • 71
Колбу мечтательницы, тихая сестра... (Вздох) Стефан Малларме • 291
Когда бы все рыданья, вопли, скорбь...
(Плач по молодому английскому королю) Эзра Паунд • 331
Когда поднимается ветер, все мельницы крутятся, как одна...
(Другая версия) Поль Клодель • 417
Кристалл (Не на моих губах ищи твой рот...) Пауль Целан • 464
Кто как ты (Кто как ты и все голубки день и тень творит из мрака...)
Пауль Целан • 466
Кто подает милостыню (Из «Синайского Патерика») • 72
Лаппо я брошу здесь, и Данте с ним... (Г видо приглашает так)
Эзра Паунд • 325
Лед, Эдем (Иесть страна Утрата...) Пауль Целан • 482
Листья или искры моря... Филипп Жакоте • 300
Любовь моя-глубокий огонь... (Ария) Эзра Паунд • 339
563

Ольга Седакова • Переводы
Мальчиком еще... Гельдерлин • 288
Мандорла. Нимб, миндаль (В миндале - что стоит в миндале?)
Пауль Целан • 490
Марина (Какиеморя берега какие серые скалы какие...)
Томас Стернз Элиот • 449
Мне больно отказаться от образов... Филипп Жакоте • 301
Молитва о жизни его госпожи
(Смилуйся, Персефона, постой, помедли...) Эзра Паунд • 334
Молчанье, как золото сварено, в... (Алхимия) Пауль Целан • 485
Музыка тимпана и арфы, музыка арфы и других...
(Элегия - Два града, 2) Поль Клодель • 430
Музыка: статуя дышит... (К музыке) Райнер Мария Рильке • 365
Музыка (Акация струит молоко, и луна чудит в садах...)
Поль Клодель • 427
Мы выучим Аюбовь... Эмили Диккинсон • 307
Мы далеко зашли... Эмили Диккинсон • 306
Мы уже уезжали множество раз, но этот раз - последний...
(Баллада) Поль Клодель • 401
На вечере Пауля Целана. Комментарий к энциклопедической статье • 533
На школьных моих тетрадях... (Свобода) Поль Элюар • 294
Над широчайшей сферою творенья...Из «Новой Жизни».
Данте Алигьери • 168
Надгробье Франсуа (Обе двери мира...) Пауль Целан • 468
Не возвратимся в Египет (Из «Синайского Патерика») • 75
Не на моих губах ищи твой рот... (Кристалл) Пауль Целан • 464
Не рыдай мене Мати (Из литургической поэзии) • 145
Не уходи смиренно в добрый путь. Дилан Томас • 298
Невменяемый (Верлен) (Это был моряк, оставленный на берегу...)
Поль Клодель • 403
Негоцианты Тира и сегодняшние коммерсанты... (Баллада)
Поль Клодель • 413
Некому вновь замесить нас из персти и глины... (Псалом)
Пауль Целан • 483
Неподъемное дерево (Из «Синайского Патерика») • 84
Ни в ясных небесах звездой бегущей... (Сонет 312)
Франческо Петрарка • 223
Ничего другого (Из «Синайского Патерика») • 72
Новая лирика Райнера Мария Рильке. Семь рассуждений • 366
Ночная литания (О Dieu, purifiez nos coeurs!) Эзра Паунд '315
Ночь оседлала его (Ночь оседлала его и скачет верхом, он в уме...)
• 564 •

Алфавитный указатель
Пауль Целан • 502
Ныне отпущаеши (Из литургической поэзии) • 143
О «внимании себе». Вступление
(Из «Посланий св. Антония Великого») • 49
О звезде умершего (Из «Синайского Патерика») • 70
О ленивом монахе (Из «Синайского Патерика») • 69
О поставлении игуменом (Из «Синайского Патерика») • 70
О слишком многом шла речь, о... (Цюрих, «У Аиста») Пауль Целан • 480
Об истинной и совершенной радости. Франциск Ассизский • 102
Об Эмили Диккинсон • 310
Обе двери мира... (Надгробье Франсуа) Пауль Целан • 468
Обмен приветами (Из «Синайского Патерика») • 76
Огонь (Игра не на женитьбы и супругов...) Эзра Паунд • 340
Однажды. Пауль Целан • 497
Он пал, Вавилон великий!.. (Вавилон - Два града, 1) Поль Клодель • 428
Она пришла, но прежде Смерть... Эмили Диккинсон • 308
Оскудевший милостивец (Из «Синайского Патерика») • 89
От автора • 14
От ангела и от человека (Из «Синайского Патерика») • 74
От дуба к дубу глаз бредет... (Деревья И) Филипп Жакоте • 302
От юности моея (Из литургической поэзии) • 143
Ответ мудрого Цинь Юаня (Премудрый Цинь Юань на склоне лет...)
Поль Клодель • 415
Отец небесный! После дней убитых... (Сонет 62)
Франческо Петрарка • 221
Пауль Целан. Заметки переводчика • 506
Пепельная среда (Поскольку я не надеюсь сюда вернуться...)
Томас Стернз Элиот • 435
Песнь брата Солнца, иначе именуемая «Похвалой творениям».
Франциск Ассизский • 100
Песнь Симеона (Господь, римские гиацинты цветут
в горшках и раз...) Томас Стернз Элиот • 445
Песня в день Святого Людовика (Ячейки сети распустились,
и сеть исчезла, как сон...) Поль Клодель • 406
Плач по молодому английскому королю (Когда бы все рыданья,
вопли, скорбь...) Эзра Паунд • 331
Плачу и рыдаю (Из литургической поэзии) • 142
...плещется колодец (Вы молитвенно-, вы кощунственно-, вы...)
Пауль Целан • 487
565

Ольга Седакова • Переводы
Побег блудного сына (Итак, бежать. Все спутанно, врожденно...)
Райнер Мария Рильке • 350
Подаяние нищего (Из «Синайского Патерика») • 70
Подражатель книгам (Из «Синайского Патерика») • 86
Помилованный и наказанный разбойник
(Из «Синайского Патерика») • 81
Помилуй мя Боже (Из литургической поэзии) • 149
Поскольку я не надеюсь сюда вернуться... (Пепельная среда)
Томас Стернз Элиот • 435
Послание второе (Из «Посланий св. Антония Великого») • 57
Послание первое Антония, отшельника и главы отшельников, братьям,
обитающим повсюду (Из «Посланий св. Антония Великого») • 52
Послание пятое (Из «Посланий св. Антония Великого») • 63
Послание седьмое (Из «Посланий св. Антония Великого») • 68
Послание тр^ гье (Из «Посланий св. Антония Великого») • 61
Послание чс i тертое (Из «Посланий св. Антония Великого») • 62
Послание шестое (Из «Посланий св. Антония Великого») • 64
Поучение на львятах (Из «Синайского Патерика») • 72
Поучение разбойника (Из «Синайского Патерика») • 78
Поучения (Из «Синайского Патерика») • 73
Праздник святой Сесиль справляют у нас в ноябре... (Святая Цецилия)
Поль Клодель • 411
Предисловие к «Атласному башмачку» (Все, конечно, встречали
в музеях картины фламандской школы...) Поль Клодель • 416
Премудрость, непричастная желаньям...
(Запоздалый Гильом де Лоррис) Эзра Паунд • 317
Премудрый Цинь Юань на склоне лет... (Ответ мудрого Цинь Юаня)
Поль Клодель • 415
Приветствие добродетелям. Франциск Ассизский • 104
Псалом (Некому вновь замесить нас из персти и глины...)
Пауль Целан • 483
Путешествие волхвов («Ихолод же выпал...) Томас Стернз Элиот • 447
Разбойник, принявший смерть (Из «Синайского Патерика») • 82
Раскаявшийся скоморох (Из «Синайского Патерика») • 76
Река (Выразитьреку с ее водой - это нечто...) Поль Клодель • 424
Реквием графу Вольфу фон Калкройту
(Или я знал тебя? перед тобой...) Райнер Мария Рильке • 356
Речь Психеи в Золотой книге Апулея
(Всю ночь, и только что улегся ветер...) Эзра Паунд • 335
Рождественская история по Евангелию от Матфея • 37
566

Алфавитный указатель
Рождественская история по Евангелию от Луки • 40
Роса (Роса. И лежал я с тобой, ты, в отрепьях...) Пауль Целан • 500
Рядом мы, Господь... (ТепеЬгае) Пауль Целан • 470
С Державою моей в Руке... Эмили Диккинсон • 307
Свете тихий (Из литургической поэзии) • 142
Светлые камни (Светлые...) Пауль Целан • 491
Свобода (На школьных моих тетрадях...) Поль Элюар • 294
Святая Цецилия (Праздник святой Сесиль справляют у нас в ноябре...)
Поль Клодель • 411
Святая (Устекол, отложив сандал...) Стефан Малларме • 290
Святой Иероним (Господь Бог послал ему льва, чтобы он не скучал...)
Поль Клодель • 419
Святой Николай (Вот и зима наконец, и святой Николай
по еловым лесам...) Поль Клодель • 409
Святым Духом (Из литургической поэзии) • 143
Семь свободных искусств, изображенные на некоей картине.
Теодульф Орлеанский • 157
Сердце, сады воспоем и садов неприступные входы...
Райнер Мария Рильке • 364
Сестина Изольде (Яне хочу откладывать хвалу...) Эзра Паунд • 329
Сестина: Альтафорте (Весь этот чертов Юг воняет миром...)
Эзра Паунд • 326
Силы, власти (За ними, в бамбуке...) Пауль Целан • 501
Сколько видит глаз... Филипп Жакоте • 301
Слава в вышних Богу (Из литургической поэзии) • 144
Слово второе. О вере (Из «Слов брата Эгидия») • 113
Слово двенадцатое. О святом остережении духовном
(Из «Слов брата Эгидия») • 120
Слово огласительное на Пасху Иоанна Златоустаго
(Из литургической поэзии) • 146
Слово первое. О пороках и добродетелях
(Из «Слов брата Эгидия») '111
Слово седьмое. О святой чистоте (Из «Слов брата Эгидия») • 118
Слово третье. О святом смирении (Из «Слов брата Эгидия») • 115
Слово четвертое. О святом страхе Божием
(Из «Слов брата Эгидия») • 117
Служба не вовремя (Из «Синайского Патерика») • 75
Смилуйся, Персефона, постой, помедли...
(Молитва о жизни его госпожи) Эзра Паунд • 334
Снова веет зефир и горькую зиму размыкает...
567

Ольга Седакова . Переводы
(Solvitur acris hiems) Поль Клодель • 422
Согреваемый львом и знающий, что умрет от зверя
(Из «Синайского Патерика») • 83
Сонет 62 (Отец небесный! После дней убитых...)
Франческо Петрарка • 221
Сонет 189 (Движется мой корабль, полный забвенья...)
Франческо Петрарка • 221
Сонет 190 (Белая лань на мураве живой...) Франческо Петрарка • 222
Сонет 245 (Две розы свежие, в ограде рая...) Франческо Петрарка • 222
Сонет 312 (Ни в ясных небесах звездой бегущей...)
Франческо Петрарка • 223
Со слепотой пере- ... (Тюбинген, Генварь) Пауль Целан • 484
Спасенья тесная Тропа... Эмили Диккинсон • 309
Споро душе монахини-блудницы (Из «Синайского Патерика») • 85
Спор с бесом (Из «Синайского Патерика») • 77
Стоять в тени... Пауль Целан • 494
Странный гул... Пауль Целан • 496
Стретта (Доставлены в эту...) Пауль Целан • 472
Стрижи (В грозовую минуту дня...) Филипп Жакоте * 299
Судьба милостыни (Из «Синайского Патерика») • 80
Схватка смерти, или утешение душе, ввиду смертельной жизни
и живой смерти нашего тела. Проповедь. Джон Донн • 245
Так. Им снова нужен этот сон... (Воскрешение Лазаря)
Райнер Мария Рильке • 354
Так!Я поэт, и к моему надгробью... (И поэтому в Ниневии)
Эзра Паунд • 323
Так спи, мои глаза еще открыты... Пауль Целан • 467
Такмлаяот Черты к Черте... Эмили Диккинсон • 309
Темная голубка (Из «Синайского Патерика») • 79
Теофилю Готье (Друг, и поэт, и дух!Из нашей тьмы ночной...)
Виктор Гюго • 284
То что пылает раздирая воздух... Филипп Жакоте • 299
Той синевы (Той синевы, которой взгляд его искал, я выпил первым)
Пауль Целан • 463
Тот только, кто пронесет... Райнер Мария Рильке • 363
Ты был моя смерть. Пауль Целан • 498
Ты, Дафна, помнишь ли пленительный рассказ... (Delphica)
Жерар де Нерваль • 287
Ты должен в глаза чужестранке сказать... (В Египте) Пауль Целан • 465
Ты знаешь ли святых твоих, Господь?.. Райнер Мария Рильке • 348
568

Алфавитный указатель
Тюбинген, Генварь (Со слепотой пере -...) Пауль Целан • 484
У стекол, отложив сандал... (Святая) Стефан Малларме • 290
Удача слаще жизни... Эмили Диккинсон • 305
Уже не человек, зачем я буду... (Paracelsus in Excelsis) Эзра Паунд • 333
Умбрийская ночь... (Ассизи) Пауль Целан • 469
Ученик-миротворец (Из «Синайского Патерика») • 87
Фуга смерти (Черное молоко рассвета мы пьем его вечерами...)
Пауль Целан • 461
Хвали душе моя Господа (Из литургической поэзии) • 151
Христе свете истинный (Из литургической поэзии) • 144
Цветы (Из лавины лазури и золота, в час...) Стефан Малларме • 292
Церковнославянский язык в русской культуре ■ 125
Цюрих, «У Аиста» (О слишком многом шла речь, о...) Пауль Целан • 480
Черное молоко рассвета мы пьем его вечерами... (Фуга смерти)
Пауль Целан • 461
Что мне до начала мира... Филипп Жакоте • 302
Что это закрывается и раскрывается... Филипп Жакоте • 300
Элегия (Гревен, в любом из дел мы до вершин дойдем...) Пьер де Ронсар • 278
Элегия (.Музыка тимпана и арфы, музыка арфы и других... -
Два града, 2) Поль Клодель • 430
Элизиум - соседний дом... Эмили Диккинсон • 309
Это больше не та... Пауль Целан • 489
Это был моряк, оставленный на	(Невменяемый (Верлен))
Поль Клодель • 403
Я еще вижу тебя... Пауль Целан • 504
Я не хочу откладывать хвалу... (Сестина Изольде) Эзра Паунд • 329
Ячейки сети распустились, и сеть исчезла, как сон...
(Песня в день Святого Людовика) Поль Клодель • 406
Animula, blandula, vagula. Император Адриан • 156
Apparuit (.Золото и роза чертога. Вижу...) Эзра Паунд • 342
569

Ольга Седакова • Переводы
«Blandula, tenulla, vagula» (И что тебе, душа, небесный рай?..)
Эзра Паунд • 336
СОAGULA (Итвоя...) Пауль Целан • 495
Delphica (Ты, Дафна, помнишь ли пленительный рассказ...)
Жерар де Нерваль • 287
Erat Нога («Благодарю, и что бы ни случилось...») Эзра Паунд • 338
О Dieu, purifiez nos coeurs! (Ночная литания) Эзра Паунд •315
Paracelsus in Excelsis (Уже не человек, зачем я буду...) Эзра Паунд • 333
Solvitur acris hiems (Снова веет зефир и горькую зиму размыкает...)
Поль Клодель • 422
Tenebrae (Рядоммы, Господь...) Пауль Целан • 470
Acopia (Будь во мне, как бессмертные перепады...) Эзра Паунд • 344

УДК 821.161.1.
ББК 84 (2 Рос=Рус)6-4 + 84 (2 Рос=Рус)6-5
Седакова Ольга Александровна
Четыре тома. Том II. Переводы
М.: Русский Фонд Содействия Образованию и Науке, 2010.
576 стр.
ISBN 978-5-91244-024-3
Второй том четырехтомного издания избранных работ Ольги Седаковой составляют
переводы и размышления о переведенных авторах и текстах. Диапазон переводимого
Ольгой Седаковой необыкновенно широк, выбор авторов и текстов часто неожидан.
Соединение в одной книге духовной словесности и светской поэзии непривычно и
для любителя поэзии, и для читателя душеполезной литературы. Том открывается
переложениями для детей евангельских рождественских глав, древними духовными
сочинениями (фрагменты «Посланий» основателя монашества Антония Великого),
историями и притчами из «Синайского Патерика». Затем следуют переводы церков¬
нославянских богослужебных молитв, задача которых - донести до русского читателя
собственно поэтическую природу этих литургических текстов. Далее даны образцы пе¬
реводов латинской поэзии, классической и средневековой. Продолжают том великие
образцы ранней и ренессансной итальянской поэзии: гимны Франциска Ассизского,
сонеты Данте и Петрарки. Европейская поэзия разных веков, от Ронсара до Жакоте,
представлена антологией отдельных стихотворений и маленькими собраниями, свое¬
го рода избранными томиками поэтов XX веков: Паунда, Рильке, Клоделя, Элиота,
Целана. Лекция и беседа об искусстве перевода обрамляют том.
С каждым переведенным текстом связаны размышления о нем; самые значительные
из них - работы о Целане, Рильке, Данте - опыты глубокого исследования авторской
формы и поэтического сообщения, основанные на внимательном чтении оригинала,
на отсечении привычных переводческих искажений и неукоснительном следовании
движениям слова и смысла. Продвижение в этом пространстве понимания ведет к рас¬
крытию сути поэтического дарования и душевной жизни самой Ольги Седаковой.
Общий замысел этого переводческого и исследовательского труда - расширение
возможностей русского поэтического слова. В этом смысле здесь продолжается работа
В.Жуковского и других поэтов Золотого века.
ISBN 978-5-91244-024-3

Седакова Ольга Александровна
Четыре тома
Том II. Переводы
Ус-
Редактор М.Криммель
Корректор Ю.Королева
Художник А.Райхштейн
Верстка И.Яворский
Подготовлено к печати и издано
по решению Ученого совета
Университета Дмитрия Пожарского
Русский Фонд Содействия Образованию и Науке
119435, Москва, ул. Малая Пироговская, д. 13, стр. 1,
Тел: 7 (495) 708-34-90,7 (499) 766-46-19
www.s-and-e.ru
Подписано в печать 2 октября 2010 г.
Печать офсетная. Тираж 3000 экз.
Формат 115x175
Типография «Bookwell Оу»
www.bookwell.fi
ISBN 978-5-91244-024-3
ISBN 978-5-91244-024-3