С веревкой на шее. Из воспоминаний революционера-подпольщика - Галкин К.М.

Автор: Галкин К.М.

Теги: воспитание революционное движение мемуары документальная проза политические репрессии

Год: 1932

Похожие

История одного каторжанина

Награждены за расстрел. 1940

Смертные казни в царской России

Память. Исторический сборник. Выпуск 3

Текст

К. М. ГАЛКИН
С ВЕРЕВНОЙ НА ШЕЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО П-ОЛИТКАТОРЖАН
। 9 а а

ШЕШЕВАЯ
ИСТОРИЕК)"
БИБЛИОТЕКА
Га 1
МАССОВАЯ СЕРИЯ
№ 1
*
К. М. ГАЛКИН
’ \ 5ef«
' \ f I Ю Т
I \ ‘ □
/ "I
С ВЕРЕВКОЙ НА ШЕЕ
7 ,
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ РЕВО-
ЛЮЦИОНЕРА-ПОДПОЛЬЩИКА
Sl-'WS

ИЗДАТЕЛЬСТВО
ВСЕСОЮЗНОГО ОБЩЕСТВ]!
П0ЛИТКЛТ( )РЖАП и ССЫЛЬНО - ПОСЕЛЕНЦЕВ
М V (' и в л
1 Ч J »
I
ДЕШЕВАЯ ЯСТОРИКО-РЕВОЛЮПИОПЯАЯ БИБЛИОТЕКА
1932 г. № 1 (335)
Обложка работы хуиооюника В. Г. Вехтеееа
,г -
Ответственный редактор
Я. Б. ШумяцкЦй. Технический
редактор. Н.П. Витман. Сдана
в набор 10/V. Подписана к пе-
чати 10/VI 32. Издат. № 24
Форм. бум. 72ХЮ5 Печ. л. 2.
Уполномоч. Главл. № В—17145
3. Т. 611. Тир. 35 000. Отпеч.
в 7-й тип. Мособлполиграфа.
Москва. Арбат, Филип, пер., 13.
КНИГА ИМЕЕТ.

I
В начале ноября 190; года я был отправлен из харь-
ковской Холодногорской тюрьмы на суд в город Кура:.
Из обвинительного акта мне уже было известно, что
судить меня за вооруженное нападение на харьковский
банк будет киевский военно-окружной суд. Следствие
было закончено, и я со дня на день ожидал вызова па
«УД-
Это было в тяжелую пору реакции, когда буржуазия
вкупе с царскими палачами ликвидировала первую
русскую революцию. Липовые «дни свобод» давно уже
прошли, и суда всех видев и оттенков, от палаты' до
военно-полевого, беспощадно расправжтисъ с револю-
ционерами. Царское правительство мстило восставшим
рабочим и крестьянам, расточая направо и налево ка-
торжные и смертные приговоры.
Почти во всей стране введены были исключительные
положения, — военное, осадное или усиленная охра-
на — что давало правителпъспв'у возможность беспощад-
ной расправы с «крамольниками», на основании пре-
словутой 279-й статьи 22-го свода военных постановле-
ний, карающей, в случае утверждения ее на суде, смерт-
ной казнью
На Украине больше всего «работы» было киевскому
военно-окружному суду, так как территория, подве-
домственная киевскому военному округу, была громад-
на. Сюда входили губернии: Киевская, Полтавская, Во-
ронежская, Харьковская, Екатерииославская и весь
теперешний Донбасс, т. е. как раз те части Украины, где
революционный размах восставших против гнета цар-
ского правительства рабочих и крестьян был особенно
силен. 8
Во всем этом районе, особенно в Донбассе и Екатери-
нославщипе (ныне Днепропетровщина), вследствие оби-
лия там фабрик и заводов -и концентрации пролетариа-
та, в 1905 году прокатилась волна вооруженных восста-
ний против царизма, а в Воронежской и Харьковской
' губерниях и в особенности па Полтавщине сильны были
выступления крестьян против помещиков. Поэтому ки-
евскому военнщокружнаму суду предстояло рассмот-
реть громадное количество судебных дел и соответству-
ющц'м образом реагировать на эти революционные вы-
ступления, попросту ему предстояло жестоко распра-
виться с революцией 1905 года на вышеуказанной
территории.
Такой размах работы военного суда не давал воз-
можности следствию разбираться более или менее ос-
новательно в делах. Но этого военному суду и не нуж-
но было, ибо в его задачи входили только карательные
и устрашительные функции. На судебные разбиратель-
ства, например, не допускались не только посторонние,
но и свидетели, на вызове которых особенно настаивали
подсудимые; часто не допускались даже и близкие род-
ственники обвиняемых.
Поэтому судебные процессы военных судов проходи-
ли довольно быстро и разрешались обычно каторгою
или смертной казнью.
Сидя в Холодногорской тюрьме, я «на досуге» имел
возможность наблюдать, по газетным сообщениям, о на-
чавшейся редкими и о размахе ее мести революционе-
рам. Я внимательно прочитывал все заметки, имеющие
отношение к военной юстиции; это ташмание было та,к
естественно — ведь через самый небольшой промежуток
времени я сам должен предстать перед военным судом
по обвинению в вооруженном нападении на бант; и в
\ вооруженном сопротивлении властям, при котором бы-
ли нанесены смертельные раны полицейским чинам.
Я твердо впал, что если по делу нападения на банк
мне и удастся открутиться от 279-й статьи, то она на-
до мною висит по другому делу—'Вооруженного сопро-
тивления. Из газетных заметок я видел, что еще не
4 было ни одного случая, когда обвиняемый в вооружен-
ном сопротивлении властям открутился бы от верев-
ки,—это преступление в кодексе военно-окружной юсти-
ции считалось тягчайшим.
С этими тяжелыми мыслями я и пришел в курскую
тюрьму.
II
Сначала меня сильно удивилю, понему меня повезли,
на суд не в Киев, а в Курок, т. е. как. раз в противопо-
ложную сторону. Потом, уже впоследствии, я узнал, что
киевский военно-окружной суд работал в это время
тройной, пятерной, десятерной тягой. Состав суда был
увеличен в несколько раз, и по Украине начали раз’ез-
жать выездные сессии суда по разным направлениям
края, и суд работал одновременно через эти сессии во
многих местах.
Нужно сказать, что я, понимая свое почти безнадеж-
ное положение, почти уже имея на своей шее веревку,
еще сидя в харьковской тюрьме,, употреблял все уси-
лия, чтобы |бежать, но вое было тщетно — надзор надо
мною был таков, что планов побега ( осуществить было
невозможно.
После приемки партии новоприбывших заключенных
курским тюремным начальством и обычного опроса каж-
дого: кто, зачем сюда прислан, проверки казенных ве-
щей и т. и., нас разделили: солдат Отаробельского пол-
ка1, арестованных в ноябре 1905 года за восстание (они
также должны были судиться этой же сессией) и почти
всех остальных, пришедших со мною в эту тюрьму, по-
садили в общую камеру на втором этаже, над тюрем-
ной конторой; меня же и двух уголовных посадили в
одиночки, в нижнем этаже.
В моей одииочке уже кто-то сидел. Вступаю с незна-
комцем в разговор и выясняю, что мой сокамерник—
’ Вооруженное восстание харьковского гарнизона 23 ноября
1905 г. Кроме Отаробельского полка участвовали в восстании и
части Jleoe/iHHCKoro, Богодухорского и Луцкого полков. Выслан-
ные на усмирение артиллерийские и пулеметные части присоеди-
нились к восставшим. Отсутствие единого руководства и ясной
программы привело к добровольной капитуляции и к разгрому.
уголовный рецидивист по прозвищу «Колька Одесский»,
по фамилии Твилинев. Личность довольно интересная.
Около пяти месяцев тому назад ап был арестован в
Харькове, [тогда после какой-то квартирной кражи ока-
зал пытавшейся его задержать полиции отчаянное во-
оруженное сопротивление. При этом им из револьвера
был ранен околоточный надзиратель. Так как у властей
имелись сведения, иго он замешан еще в целом ряде
грабежей по городу Курску, то судебный следователь и
направил его в Курск для опознавания свидетелями.
По приходе в курскую тюрьму’ он прикинулся нович-
ком в тюремных дедах, все время спрашивал начальни-
ка, помощников и надзирателей, скоро ли они его будут
судить и т. п. Таким поведением «простачка» он до-
бился того, что они ослабили над ним надзор. Он вос-
пользовался этим и в один прекрасный день при содей-
ствии группы уголовных, отвлекших на прогулке вни-
мание надзирателей, взобрался при помощи кошки с ве-
ревкой 1 на забор и благополучно удрал.
Твилинев мне очень обрадовался и с-разу же начал
за мною ухаживать. Не говоря мне ни слова, он стал
стучать в дверь и требовать моей расковки, так кал-
мол я еще не осужден. 'Сам он тоже был без кандалов.
Через час действительно пришел арестант-кузнец и снял
с меня ножные кандалы. Наручники, в которые я был
закован во время этапа, с меня сияли раньше—iirpnr вхо-
де в тюрьму.
Мой сокамерник нрава оказался очень общительного;
он, очевидно, истосковался по людям, сидя один в боль-
шой одиночке, и прямо с места в карьер начал знако-
мить меня с курскими тюремньми порядками. А по-
рядки здесь действительно оказались очень своеобраз-
ными, после харьковской одиночки с ее суровым режи-
мом,, направленным к возможно большей изоляции за-
ключенного.
Прежде всего, несмотря на то, что) «параша» круглые
сутки стояла в нашей камере, в уборную можно было
выйти в любое время дня и притом сколько угодно раз,
В 1 Коыка—крюк вроде маленького якоря о трех концах.
так что парашею мы почти не 'пользовались. Мало .это-*
го, если надзиратель бывал в хорошем настроении, то
по нашей просьбе он выпускал нас даже после- вечер-
ней повергай. Боз всяких затруднений разрешали пере-
ходить из каморы в камеру на час-два.
Для этого требовалось только обратиться к дежурно-
му надзирателю с просьбой: «пусти в гости в такую-то
гамору». Правом «ходить в гости» пользовались очень
широко все заключенные.
Не воспрещалось также подходить к волчкам и пере-
говариваться с сидящими в других камерах. Записки из
камеры в камеру передавались прямо черев надзира-
телей, при чем те совершенно не интересовались их со-
держанием.
От всего этого, сравнивая режим курской одиночки с
харьковской, от всего этого у меня создавалось впечат-
ление, что я попал не в тюрьму, где меня должен су-
дить военный суд, а в какую-то своеобразную гостини-
цу, где тебя обслуживают по всем твоим нуждам.
В разговоре с помощником, я случайно выяснил на
одной из вечерних поверок, что я и Твилипев нахо-
димся на особом учете тюремной администрации, на ос-
новании документов, указывающих о том, что мы
склонны к побегу. Но в течение полуторамесячного си-
дения в курской тюрьме мы этого не замечали, лишь из-
редка, когда мы очень надоедали надзирателям частым
отпиранием и замиранием дверей одиночки, они нам
заявляли, что относительно содержания нас им прихо-
дится от начальства получать особые инструкции.
В курской тюрьме я впервые познакомился с уголов-
ным миром, его порядками, обычаями, логикой. Первым
моим информатором об этом мире, конечно, является
мой сокамерник, начавший свою карьеру еще карман-
ным мальчишкой; от него я узнал и о других уголов-
ных.
В числе уголовных, которые должны были судиться
этой же сессией военного суда, были такие, как Кача-
лов, Фименко, Загории, известные в уголовном мире
«храпы», с громадным грабительским прошлым. ?
Политических в нижнем коридоре кроме меня не бы-
ло, и ко мне в одиночку с верхнего этажа, где была це-
лая камера политиков (главным образом, солдат), не
пускали никого, ио мце не возбранялось ходить к ним
наверх «в гости», что я делал довольно часто,
III
Начальником тюрьмы был какой-то дряхлый старик
с большой седой бородой, фамилии его я так и не уз-
нал. На поверке он не бывал и вообще за все время я
его видел только два. раза, да и то мельком. В числе по-
мощников был один курский мещанин средних лет, по
\ фамилии Митин, очень добродушный и недалекий че-
ловек. Когда он узнал, что я бывший студент, да еще
побывавший за границей, он рассыпался в любезностях
и сожалениях, что я должен буду предстать перед во-
енным судом, и после этого начал, очень часто на своих
дежурствах захаживать ко мне в одиночку и вести бес-
конечные разговоры, которые мне неимоверно надоеда-
ли. Сплошь и рядом прийдет на поверку с целой сворой
надзирателей и заведет разговоры на полчаса. А сосед-
ние камеры стоят фронтами, ждут поверки и руга-
ются, что он «лясы точит». Однажды я сказал ему ка-
кую-то резкость по поводу его бесконечных разгово-
ров— это его очень обидело, и с тех нор он перестал
нам надоедать.
Как-то днем, уже после нашей размолвки, он зашел к
нам за советом по вопросу своей имущесть иной тяж-
бы с каким-то родственником и застал нас за не совсем
легальным занятием. Дело в том, что питание заклю-
ченных курской тюрьмы -было ниже всякой критики, и
за счет тех свобод, которыми пользовались заключен-
ные, приходилось платить систематической голодовкой,
так как не менее половины продуктов, предназначен
пых для заключенных, распродавались надзором на
сторону. Чтобы хоть немного удовлетворить свой го-
лод, заключенные при всяком удобном случае ловили
голубей, в изобилии водившихся на чердаке тюрьмы, и
g ели их. Это, конечно, преследовалось. В тот момент,
когда к нам вошел Митин, на нашем подоконнике ле-
жали две веревочных петли, и за одну из них Твили-
нев уже тащил в камеру пойманного голубя. Голубь
попался не простой, а какой-то редкой породы. Ког-
да Митин его взял в руки, у него засверкали глаза, и он
стал просить Твилинева подарить его ему. При этом
помощник', очевидно, специалист голубиного дела, про-
чел нам целую лекцию о породах голубей. Твилинев,
шутя сказал, что он с удовольствием, подарит «его вы-
сокоблагородию» этого редкого голубя, но «его высоко-
благородие» в обмен за это должен дать ему двух про-
стых голубей. Сделка состоялась, и Митин унес торже-
ственно голубя. Оба мы сомневались в том, что помощ-
ник наполнит свое обещание. Можно же себе предста-
вить наше удивление, когда на следующий день к вече-
ру мы получили двух готовых, зажаренных голубей, да
еще к тому же и с картошкой.
Мой партнер по одиночке оказался прекрасным шах-
матистом,— редкое исключение в уголовной среде, — и
мы с ним начали «резаться» в шахматы. Книг в тюрьме
не было, делать нам было нечего и таг:, как надзор шах-
мат не отбирал, то они у -нас целыми днями стояли на
расчерченной картонке на столике. G тех пор мне ни-
когда нс приходилось так играть. Играли мы не спеша.
Обычно, одна партия длилась дня три-четыре, ибо каж-
дый из нас долго и глубокомысленно обдумывал ход.
Способности Твилинева в этой игре были поразитель-
ны; он играл значительно, лучше меня и безошибочно оп-
ределял, через сколько ходов я получу мат, в то время
когда я считал свое положение очень хорошим и был
даже нападающей стороной.
Концентрация в курской тюрьме боевого элемента,
очевидно, стала беспокоить тюремных властей. Да и
вполне понятно: кругом в других тюрьмах шли «.вязки»
надзирателей, устраивались всевозможные единичные и
массовые -попытки к побегам, и курская' администра-
ция, естественно, не могла считать себя гарантирован-
ной от подобного. Поэтому, когда в тюрьме были скон-
центрированы и соответствующим образом ра<
все, кто должен был судиться военным судом, ’
Ъ'ёьЛ-я
тайству тюремной администрации охрана тюрьмы была
увеличена. Внутри тюрьмы., к постам надзирателей, бы-
ли добавлены солдаты курского гарнизона, тюрьма бы-
ла временно переведена на военное положение и пре-
вратилась в насто|ящую замкнутую тюрьму.
Так как ожидалось, что будут вынесены смертные
приговоры, то курская тюремная инспекция озаботи-
лась вызовом сюда палача. Такой нашелся в одной из
тюрем Царства польского и в один из дней он к нам
пришел. Спешно была освобождена одна из крайних
одиночек; сидевших там двух ио^юажокик анархистов
перевел и к соседям, а туда водворили палача. Мне
очень хотелось на него посмотреть, но надзиратели не
допускали никого к его камере. Однако же мне дня че-
рез два удалось улучить момент и заглянуть в вол-
чек его камеры. Я увидел худого высокого каторжани-
на, закованного в ножные кандалы. В этот момент он
как раз гулял по камере, не предполагал, что на него
смотрят и повернулся лицом ко мне. Потом, очевидно,
догадавшись, чтб я посторонний, он быстро отвернулся.
Сердце у меня сжалось. В голове зароился ряд мыс-
лей: а, так вот кто будет надевать мне на шею петлю...
Я долго не отходил от волчка, желая рассмотреть
черты его лица, но в этот раз не. удалось. Зато через
пару дней, когда он шел на (прогулку, я увидел его в от-
крытый волчек моей камеры: блондин с очень прият-
ной наружностью. •
В этот день, когда он гулял на дворе, из окна 'одной
камеры в него был брошен камень, попавший ему в го-
лову и нанесший сильное поранение. Администрация
потратила несколько дней на то, чтобы выяснить ви-
новника, но1 последний так и не был найден. После это-
го случая палач перестал ходить на прогулку. IV
IV
Военная сессия тем временем приехала и начала рас-
точать смертные приговоры.
Первого декабря были осуждены к смертной казна
10 два воронежских анархиста-коммуниста за экспроприа-
цию казенной винной лавки и убийство подвернувше-
гося в это время в лавке околоточного надзирателя.
Разбор их дела в суде занял целый день. Это были
серьезные вдумчивые революционеры/ по наружному
виду спокойно отнесшиеся к приговору, в полном убе-
ждении, что 'казнь им не может быть отменена. Но так
как судом не было соблюдена ряда необходимых фор-
мальностей, они все же по совету защитника написали
кассационную жалобу. Я пришел к ним в камеру, и мы
втроем составили редакцию жалобы.
Оба они были молодые, полные сил и энергии;^ одни
имел на воле старушку-мать; у другого не было нико-
го. С тем, у кого была мать, я в этот вечер долго беседо-
вал. Мать ничего не знала ни о его революционной рабо-
те ни даже о том, что он арестован. Его товарищи сказа-
ли ей, что он выехал в другой город, где должен был
поступить на работу. Больше всего он беспокоился, что-
бы мать из газет не узнала о том, что он будет повешен.
О смерти говорил совершенно спокойно как о чем-то
неизбежном.
Эта уравновешенность действовала положительно и
на его товарища, более экспансивного, часто задумывав-
шегося, все время искавшего какого угодою выхода —
даже самоубийства, только не виселицы...
Десятого декабря за вооруженное сопротивление по-
лиции был приговорен к смертной казни мой сокамер- =
ник Твилинев, а 16-го декабря очередь была за мною.
День военного суда над Твилиневым (10-го декаб-
ря 1907 г.) надолго останется в моей памяти. Рано ут-
ром, часов около шести, мы с Твилиневым начали но-
вую партию в шахматы. О суде ни он ни я не говорили.
Игра паша ораву же пошла очень интересно, довольно
запутанными ходами.
В восемь часов утра пришедшие прямо к нам в каме-
ру конвойные (унтер-офицер и два нижних чипа), вея-
ли его на суд, причем последний шахматный ход оста-
вался за ним. а у нас было правило, введенное мною,
как более слабым игреком, что каждый из нас всегда
имеет право брать свой последний ход назад. Твилинев п
этим правом все время еще пи разу не воспользовался,
а я брал свои хода назад довольно часто.
Когда вышел Твилинев, мне стало не по себе. Одному
оставаться скучно, книг для чтения не было1. Я вызвал
помощника и уговорил его пустить в мою камеру Ушац-
вого, И. И.1, моего однодельца, уже осужденного ранее
киевским военно-окружным судом к 4-м годам каторги и
вызванного судом по моему делу в качестве свидетеля
со стороны защиты. Ушацкий был закован в кандалы,
и камера сразу ожила—наполнилась их звоном. Он про-
был у меня до вечерней поверки, и время протекло не-
заметно в разговорах, воспоминаниях и будущих пла-
нах Ушацкий все время упорно твердил^ что у него в
душе какое-то убеждение, что я казнен не буду; может
быть, он говорил это, чтобы отвлечь мои мысли в дру-
гую сторону, может быть, он и действительно был в
этом убежден. Когда он вышел, уже после звонка на
поверку, отделенный, выпуская его, удивился, что он
еще у меня; потом выяснилось, что о нем просто забыли.
Часов около шести вечера 'Твилинев возвратился из
суда. Я внимательно вглядываюсь в его лицо, чтобы
угадать приговор, — не хотелось спрашивать Лицо его
не выражало ничего особенного, и я был в полной уве-
ренности, что суд не оказался жестоким в отношении
его. Срывается вопрос:
— Ну, как дело?
— Беру обратно свой последний ход и даю вам мат в
четыре хода!—отвечает тот.
Я опешил, ибо, естественно, своим вопросом я хотел
узнать, чем кончился суд, а он, оказывается, все время
думал о нашей шахматной партии. Через несколько ми-
нут недоразумение выяснилось, и я узнал, что его при-
говорили к смертной казни. Мы, как ни в чем не быва-
ло, начали заканчивать игру, и я, действительно, полу-
чил в четыре хода блестящий мат.
Чбрез несколько минут к нам в камеру пришел тю-
ремный кузнец, и Твилинев, как «смертник», был за-
кован в ножные и ручные кандалы. Ножные кандалы
1 Ныне ж 1вет в Харькове; состоит членом Общества политка-
12 торжан.
заклепали наглухо, а ручные заперли замочком; через
полчаса Твилинев сделал себе отмычку. Снял с рук
кандалы, и они у него все время лежали под подуш-
кой; надевал он их только во время поверок. Тюремный
надзор видел это, но не придирался; распоряжение тю-
ремного управления о немедленной заковке в ручные и
ножные кандалы приговариваемых к смертной казни
выполнено, и не вина тюремного начальства, если за-
ключенный их снимает.
Вечерняя поверка уже прошла, и мы начали укла-
дываться спать. И у Твили'нова и у меня душевное со-
стояние было тяжелым. Души наши заметались в поис-
ках какого-либо конкретного выхода, ибо смерть па ви-
селице становилась уже реальной действительностью.
Вот тут-то Твилинев и поставил передо мною в катего-
рической форме вопрос о необходимости организации
побега.
Мы поставили наши койки рядом, улеглись и прого-
ворили почти всю ночь напролет. Оказалось, что он
так же, как и я, все время думал об этом, все время про
себя разрабатывал всевозможные планы. План, пред-
ложенный им в эту тревожную ночь, был прост и ясен,
и в такой тюрьме, как курская, легко мог быть выпол-
нен. Необходимо только было получить в тюрьму пилки
или точнее — вся наша задача сводилась к тому, чтобы
организовать связи с административными политиками,
сидящими в этой же тюрьме и отделенными от нас глу-
хою стеною. Они легко могли получить все с воли и,
пользуясь относительной свободой у тюремного надзора,
все это также легко могли передать нам. Налаживание
связи с политическим двором было поручено мне.
У меня в памяти сохранился адрес к курскому това-
рищу, присяжному поверенному Расторгуеву, и в
эту же ночь я написал ему обстоятельную записку, в
которой, из предосторожности, конечно, ничего не гово-
рил ни о пилках ни о предполагаемом побеге, а только
просил связать меня с каким-либо положительным и
верным товарищем, сидящим на административном дво-
ре нашей тюрьмы, для очень серьезного дела. В послед-
ствии выяснилось, что Расторгуев расшифровал мою
записку и понял ее так, как нужно. Записку ему взялся
передать Твилинев через уголовных, обслуживавших
тюрьму. -* «
Через два дня я получаю от Расторгуева связь с ад-
министративным двором, а к шестнадцатому марта
(день суда надо мною), еще до вызова па суд, рано
утром, я имею в руках прекрасную ножовку. В этом де-
ле меня беспокоило только одно — слишком много на-
роду было сюда втянуто, и о нем -знали слишком многие
посторонние лица. По иначе ничего невозможно было
сделать, и с этим пришлось примириться.
Еще немного ранее этого, приблизительно с одиннад-
цатого декабря, мы с Твилиневым начинаем «втирать
очки» тюремной администрации: делаем гимнастику «по
Мюллеру» и перед гимнастикой, якобы «для более уси-
ленного обмена веществ», для освежения воздуха—
вынимаем из окна внутреннюю раму, оставляя таким
образом решетку обнаженной. (Решетка в курской
тюрьме была устроена между двумя рамами.) Сначала
надзиратели, а иногда и солдаты, стоящие в коридо-
рах, протестовали, а потом, дней через пять-шесть, им
надоело, невидимому, скандалить с нами и они стали к
этому относиться равнодушно. Иногда мы раму встав-
ляли на место не сразу по окончании гимнастики, а че-
рез два-три часа; раза два даже оставили ее около окна
на целую ночь, несмотря на сильный мороз, но зато
бдительность надзора была усыплена и беспокойства
более не проявлялось. От беспрерывных заглядываний
надзора в камеру нас спасало довольно длинное рас-
стояние, отделявшее нашу камеру от входа в коридор.
Всех одиночек в нашем коридоре было около десяти,
и наша была предпоследней от входа, так что столик
надзирателя был от нас довольно далеко.
v \
Итак, Ю-го декабря, райо утром. ешк раз перед судом,
я получаю ножовку, передаю ее Твилиневу, а сам го-
товлюсь к суду. Меня заковали в ножные и ручные
кандалы и повели.'
14
Расстояние от тюрьмы так нашиваемых «херсонских
ворот» до военного собрания, где заседал суд, доволь-
но большое. Когда мы пришли в собрание, было не бо-
лее 8 часов утра, и никого там еще не было. Я принял-
ся за чтение газеты, купленной по дороге, и стал ждать.
Около 10 часов утра пришли ко мне мои защитники.
Одновременно с этим я услыхал бряцание кандалов и
понял по их внуку, что это привели Ушацкого. Его по-
садили отдельно' от меня—«нужно же соблюсти декора-
цию приличия и держать обвиняемого! отдельно от сви-
детелей; то, что я' сидел с ним вместе в тюрьме, в счег
нс шло.
Меня сбило с панталыку, когда я узнал, что у меня
два защитника. Из, писем от своих родных я узнал,
что защищать меня будет Гонтырев; каково же было
мое удивление, когда перед самым судом, в зале во-
енного собрания, Гонтырев вдруг заявил мне, что за-
щищать меня будет не он, а харьковский присяжный
поверенный Переверзев, а сам' он выступит свидетелем
по моему делу. Я удивился, каким же свидетелем может
быть Гонтырев, когда никакого отношения к долу во-
оруженного нападения на банк он не имел и об этом ни-
чего нс знал. Единственное, к чему, он был прикоснове-
нен, это то, что он защищал моих 4 товарищей, уже
сулившихся по этому делу и осужденных на каторгу,
одним из которых и был Ушацкий. О этими недоумен-
ньимш вопросами я обратился к Переверзеву, но тот дал
мне уклончивый ответ, говоря, что по линии защит)>т
принимаются все меры к тому, чтобы снять с моей шеи
петлю, которую хочет затянуть военный суд.
Для того, чтобы в дальнейшем был понятен тот дей-
ствительно мастерской, ловкий прием, который упот-
ребила защита, нужно сказать, что в то время, когда су-
дили моих товарищей, я удачно скрылся за границу и
проживал в Женеве, держа связь с революционными ор-
ганизациями и со своими родными, узнавая от них вес
имеющее отношение к судьбе своих однодельцев. Защи-
та товарищей решила, в целях смягчения приговора над
ними, использовать мое пребывание вне пределов Рос-
сии и поручила списаться со мною через" родных по ijj
вопросу, не найду ли я возможным, так как нахожусь
вне досягаемости российских законов, чтобы на суде об-
виняемые все дело — нападения, обстрел и поранение
полицейских— валили на меня. Так как я дал на это
свое полное согласие, ибо ничего не терял< то первый
но этому делу судебный процесс закончился для обви-
няемых очень легко. Военный суд дал им по 6 лет 8
месяцев каторги, по зато я, хотя- и не присутствовал в
зале суда, стал центральной фигурой процесса, так как
и обвиняемые и -защитники все «шишки» валили на
меня.
Естественно, что на втором процессе, когда в распоря-
жении суда имелся весь этот материал, мое (положение
было безнадежным.
— VI
Часов ожО'Л'о двенадцати дня меня ввели в зал суда.
Там уже сидели пять судей; среди них высокий старик
с седой бородой—председатель. После обычного опроса:
кто я, своевременно ли получил обвинительный акт,
доверяю ли свою защиту Переверзеву и т. д., последний
обратился к суду с внеочередным заявлением, в кото-
ром просил суд допустить, в качестве свидетеля, при-
сяжного поверенного Гонтырева. Для военного суда это
обстоятельство явилось пикантным делом; в его -практи-
ке еще не было случая, чтобы присяжный поверенный,
педопрошенный на предварительном следствии, вы-
ступал в качестве свидетеля. Быстрый, лаконический
опрос председателем судей, прокурора и защитника,
не имеют ли они чего-либо против этого и... предложе-
ние защиты принимается. Гонтырев удаляется из залы
суда- •
После чтения очень длинного обвинительного акта,
суд приступает к опросу свидетелей; их много: тут и
полиция, и шпики жандармского отделения, и служа-
щие банка. Показания всех сводятся к тому, что го-
родовой был подстрелен мною. Защитник употребляет
все усилия, чтобы спутать свидетелей. Я внжу, что вре-
16 менами ему становится жарко, и он опускает руки. За-
тп ппокурор торжествовал: намеченная жертва не со-
рвется.
Председатель отдает распоряжение 'ввести в зал сви-
детеля Ушацкого. Через минуту зал оглашается звоном
каг далов, и мой од под елец, в окружении двух конвой-
ных, предстает перед судом.
— Какие вопросы имеет защита? — спрашивает
председатель.
-+ Скажите, свидетель, за что вы осуждены в ка-
торгу?—начинает опрос мой защитник.
— За вооруженное нападение на банк, по которому
сейчас привлечен г; суду Константин Галкин.
—Ав чем вас обвиняли на суде? — продолжает Пе-
реверзев.
В зале стало тихо, слышно, как муха пролетит.
— Меня обвиняли в вооруженном, нападении и в
смертельном поражении полицейского чина.
, — Раз вы отделались каторгой, да еще таким малым
сроком, как G лет 8 месяцев, то, естественно, возникает
предположение, что каторгу вы получили за; нападение,
и часть 279 статьи, говорящая о вооруженном сопро-
тивлении, отпала от обвинения, и вы в поранении по-
лицейского чина были этим же самым военно-окруж-
ным судом оправДаны. так ли это?—гнет свою линию
защитник.
— Да, я в поранении городового был оправдан.— от-
вечает свидетель.
— А тепорь, свидетель, скажите суду по чистой сове-
сти. кем был 1произ®едсн выстрел в .полицейского чина.
Я должен вас предупредить, что если вы не хотите от-
вечать на это, можете не отвечать. Но если вы ответи-
те, вы должны сказать только одну правду. И еще я
должен вам сказать, что если кого-либо в преступле-
нии суд оправдал и истек. срок кассационной жалобы
со стороны обвинителя, то вторично, по российским за-
конам, он не может быть привлечен к ответственности
но этому же делу. Скажите же суду правду-
Если бы председатель суда или кто-либо из судей
мог раньше предположить, что; каторжанин будет до-
прашиваться защитником в такой плоскости, суд иико-
17
гда бы не вызвал такого свидетеля, но было уже поздно
Гла;й председателя ' тревожно забегали по Ушато :ому,
я. прокурору, по судьям... И в этот мамонт в гихой за-
ле раздался твердый ответ Ушацкого:
— В полицейского чина выстрелил я.
—- Я больше вопросов не имею, — удовлетворенно
а;а.зал Переверзев
Прокурор сердито просит слова.
— Окажите, свидетель, вы видели, что именно после
вашего выстрела упал полицейский?
- Да, я это видел ясно,— опять твердо произносит
Ушагрий.
Не помйто сейчас точно, сколько времени занял до-
прел, Хшцк'ого прокурором; знак* рмаю, что это длн-
лось очень долго и перед судом во всей ясности пред-
стала картина,- как это произошло и что виновником
раны полицейского являюсь не я.
Но суд, по существующим законам, имел право не
придать никакой веры показаниям Ушацкого, так как
тот был лишен прав и допрашивался без присяги; и вот
на этот-то случай защита и решила допросить Гонтыре-
ва, бывшего защитника моих сопроцессшгков nd перво-
му суду.
Перед вызовом в зал Гоитырева среди судей происхо-
дит движение. От и о чем-то шепчутся, кивают гол сна-
ми, разводят руками и т. п. Я понимаю их положение, в
частности положение председателя суда. Ему очень не
хочется вызывать в качестве свидетеля Гонты рева, ибо
он понимает, какие вопросы будут ему задаваться -за-
шитой и что свидетель па них ответит, по не вызвать
кЯцызя’. веДъ £$д. уже дад согласие на опрос Гонтырова.
Да кроме того. Гонтырев уже был перед началом су-
дебного следствия приведен к присяге.
Мой защитник тоже видит колебание судей п нервпи
чает. Подходит ко мне и шепчет:
— Если суд откажет в вызове Голтырева — проте-
стуйте, как только можете, вплоть до ухода из суда.
Я молча'наклоняю голову: согласен.
Колебание судебного заседания окончено; решено вы-
13 звать Гснтырева. и тот входит в зал.
— Какие вопросы имеете? — обращается председа-
тель к защите.
— Скажите, свидетель, кажется, вы были в числе за-
щитников по прспеосу прупшы, обвинявшейся в напа-
дении на банк; кото из обвиняемых вы защипали? —
задает первый вопрос Переверзев.
— Да, я был на этом процессе в роли защитника.
Ушацкого,—отвечает свидетель.
— Вот этого самого Уша-цкого, который находится
здесь в зале? — показывает пальцем Переверзев.
— Да, этого самого.
— А окажите., свидетель, когда -защищали Ушацко-
го, вы знали о том. что именно он поранил полип ейско-
го: ведь, как его защитник, вы наверное не могли это-
го не знать; он вам наверное об этом говорил при ваших
встречах с ним. Я понимаю, что я касаюсь вопроса,
имеющего отношение к вашей профессиональной работе,
я я не задал бы вам этого вопроса, если бы на карте не
стояла, здесь, в военном суде,, жизнь невинного в этом
деле человека.
— Когда я защищал Ушацкого, я з н а л, что о й
один виновен в нанесении смертельной раны городо-
вому, но я не имел права сб этом говорить никому, а
сейчас я считаю, что- не имею права об этом умолчать.
После опроса этих двух последних свидетелей остро-
та обвинения спала-, хбтя и прокурор и председатель
суда метали громы и молй'ии.
В своем слове прокурор все же требовал применения
ко мне 279 статьи, т. е. смертной кавни. Защитник же
мой оперировал только двумя последними показаниями:
сам я от последнего слова отказался Да. и что я мог
сказать нового?..
В результате, после часового совещания, уже около
двух часов ночи, мне был вынесен приговор к смертной
казни через повешение, но с ходатайством суда перед
генерал-губернатором о .замене казни двадцатилетие й
каторгой.
Меня приговор этот совершенно не удовлетворил. Де-
ло в том, что через некоторой время меня должны были
судить вторично, тоже военным судом, за- политическое «д
убийство, а. из практики военной юстиции мне было из-
вестно, что если по второму делу также грозит веревка,
то его до конца обычно не доводят и вешают по первому
приговору.
С этими тяжелыми мыслями я вернулся из суда в
тюрьму.
VII
Когда я пришел из суда, оконная рама стояла у окна,
и мы демонстративно попросили надзирателя помочь
нам поставить ее на место, а то, ыескать, сейчас ночь, и
часовой, увидя в окне наши фигуры, может поднять
тревогу. Надзиратель немного поворчал,, но все же ис-
полнил нашу просьбу: сам влез на окно1 и вставив по-
данную нами раму.
На другой день с самого утра мы с Твилиневым при-
ступили к работе. Я все время стою около волчка и
смотрю, чтобы никтр из коридора не заметил Твилине-
ва, сидящего на окне и пилящего решетку, а он все
время работает и наблюдает сам за наружным часовым.
Звук пилки довольно громкий. Я соображаю, что лучше
мне не стоять около волчка, а ходить взад и вперед от
двери до половины камеры, повернув лицо к волчку, и
не спуская с него глаз, петь неполным голосом. С одной
стороны, пение даст возможность приглушать звуки,
производимые пилкой, с другой стороны, я собою буду
закрывать Твилинева и интонацией своего голоса смогу
давать ему знать, когда кто-либо подойдет к волчку,
чтобы он успел соскочить с окна. Так и уговорились.
Вот когда мне пригодился мой лирический тенор. С
этого момента наша одиночка в течение двух недель бы-
ла беспрерывно концертным залом. С раннего утра я
обычно начинал романсы, после обеда пел революцион-
ные марши, а к вечеру переходил на оперные мотивы;
иногда импровизировал знакомые стихотворения. Хоро-
шо еще, что надзиратели не придирались и горло выдер-
живало, хотя довольно часто к вечеру в горле чувство-
валась хрипота. — Из-за этой «работы» я стал ухажи-
23 в ять за горлом, как оперный певец.
Надзиратели удивлялись, как это можно быть таким
не унывающим смертником: приговорили к смертной
казни, скоро повесят, а он все поет.
18 декабря .по тюрьме откуда-то поползли зловещие
слухи, что некоторым осужденным к смертной казни
приговоры утверждены и скоро начнут производить
их в исполнение. Перед самой вечерней поверкой воро-
нежских анархистов вызвали в контору и там об’яви-
ли, что кассационная жалоба оставлена без последствии
Когда, они обратно проходили мимо моей камеры—один
из них сказал мне-об этом. Сердце у меня екнуло: сего-
дня он, а завтра — я...
В эту ночь я долго не мог заснуть и только под утро
забылся тяжелым, прерывистым сном. Вдруг чувствую,
кто-то меня дергает за ногу. 'Открываю глаза и вижу раз-
детого Твилинева; он тихо шепчет мне:
— Берут на казнь!
— Кого?
— Да анархистов!.. — Глаза его выражают непереда-
ваемый ужас, лицо — как окаменелое.
Я вскакиваю с койки и подбегаю к волчку, пытаюсь
отодвинуть железную задвижку, но мне не удается. В
коридоре раздаются какие-то неопределенные звуки —
не то заглушенный лай, не точ удушаемые рыданья.
Слышна какая-то борьба, происходящая беззвучно.
Вдруг все эти страшные своей неопределенностью шоро-
хи и движения покрывает сильный возглас:
— Прощайте, товарищи! Берут на...
Дальше говорить не дали; очевидно, схватили за гор-
ло...
Одиночный корпус сразу ожил. Заключенные начали
бить в двери, поднялся страшный грохот. В одной из
одиночек кто-то запел «Вы жертвою пали»... Другие
подхватили, и похоронный марш мощно зазвучал в сте-
нах тюрьмы.
Возня в коридоре усилилась. Палачи решили, что те-
перь уже нечего скрывать свое мерзкое дело—ведь все
равно все знали, что делается...
Произошло это еще задолго до рассвета, около пяти
часов утра, а после поверки мы узнали от надзирателя 2}
подробности. Оказывается, из жандармского управления
еще до ночи были присланы в контору тюрьмы двое,
штатских — специалистов по тихому хватанию для вяз-
ки приговоренных, чтобы не будоражить тюрьмы и вти-
хую взять их на казнь. Когда эти спецы подошли к ка-
мере анархистов, оказалось, что один из них нс спал:
тогда они с помощью надзирателя начали приставать,
чтобы он ложился.
Обычно, в тюрьме этой заключенных не заставляли
укладываться спать, поэтому обреченный, догадался, в
чем дело. Когда его заставили ложиться и, слушаясь,
приказания он лег, но все же не спал, палачам приш-
лось ждать несколько часов. Когда им показалось, что
он заснул, они тихонько в валенках иодошлгрк однпо.ч
ке, беззвучно открыли замок л сразу же бросились на
свои жертвы. Те проснулись, и между ними завязалась
борьба, во время которой одному из присланных жан-
дармов анархистом была прокушена артерия на ноге.
Кровь из раны лиларь фонтаном', и он бросил приговор
ренвого. с которым пришлось уже возиться надзирате-
лям.
За то другого анархиста перед казнью искалечили; во
время борьбы ему свернули один из шейных позвонков,
и он не мог двигать головой.
Обоих их связали, рот забили тряпками и вынесли па
руках...
Около девяти часов утра, когда мы с Твилиневым шла
на прогулку, как раз у самых дверей мы встретили па-
лача, идущего в свою камеру; его провожало двое надзи-
рателем. Я не удержался и плюпул ему в физиономию,
меня поддержал Твилинев, прибавивший град руга-
тельств. Это услыхали сидящие в одиночках-, и под все-
общее улюлюканье, дрожащий и испуганный, он дошел"
до своей камеры.
С этой памятной ночи в одиночках никто не спал. За-
ключенные уговорились бы'ь на-чеку и на самую край-
нюю от входа в коридор /;амеру, в которой не было
ни одного смертника, была возложена обязанность дать
знать'-товарищам, если опять придут за кем-нибудь.
Каким образом эта камера, пропустила в следующий
раз пришедших; на заре палачей, было невозможно уста-
новить, но крадущихся жандармов обнаружила сосед-
няя с. нами камера и подняла крик:
Товарищи, проснитесь! Пришли!..
Моментально все были на ногах.
Без всяких предосторожностей был взят и связан цы-
ган, осужденный за убийство целой семьи. Он даже не
пытался оказывать сопротивления и, звякая своими
кандалами, сам молча- пошел к выходу.
Трудно передать то, что Переживали при этом другие
заключенные. Разве можно описать, что чувствует креп-
кий, здоровый организм, зная, что через какие-нибудь
полчаса он будет безжизненным трупом?...
Около двадцатого декабря получаю на свое имя с ад-
министративного двора какую-то посылку. Разворачи-
ваю, — нахожу там записку, железный лобзик и двенад-
цать дюжин тоненьких пилочек для выпиливания по де-
реву. В записке написано, что незнакомый^друг на вся-
кипЧслучай, про запас, шлет вам все это, так как вто-
рой ножовки достать не, удалось. Сейчас же приступаю
с Твилиневым к пробе. Оказывается, берут железо до-
вольно хорошо, только от каждого неловкого движения
быстро ломаются, z но зато звука от пиления почти не
слышно.
От обслуживающего нас, принесшего обед, арестанта,
узнаем новость, радостно всколыхнувшую всю тюрьму.
Только что во время прогулки палача кто-то пустил в
него стрелу из лука; ни он ни надзиратели не заметили,
из какого окна это было 'сделано; поэтому все камеры,
выходящие окнами во двор, сейчас обыскиваются. В
тюрьму приехал курский прокурор, и идет допрос над-
зирателей. Огрела очень удачно попала в глаз, преЖоло-
гают, что она была отравлена Ч Из нашего коридора на
допрос не вызвали никого. Обыск камер не,-дал никаких
результатов. Все отговаривались, что это не из их. ка-
меры. В результате несколько камер были посажены на.
карцерное положение; этим и закончилось.
1 Впоследствии эт/ не оправдалось, так как палач через не-
сколько дней был отправлен кривым на один глаз в Екатеринослав. 23
Обстоятельства последних дней, понятно, диктовали
нам необходимость, работать самым интенсивным тем-
пом: мы торопимся, тем более, что почти весь наш ко-
ридор уже знал о предполагающемся побеге. Ножовку
выносим в уборную и прячем там в надежном месте, а
пилим лобзиком. Пока все идет благополучно.
Нам надо было перепилить только один прут решетки, '
вверху и внизу, ибо в курской тюрьме решетка очень
редкая, но зато очень толстая; я нигде не видал ни до
этого ни после таких толстых прутьев — около квадрат-
ного вершка.
К двадцать четвертому декабря вверху прут был до->
веден дочти до конца, оставался очень тонкий слой же-
леза; решили его пока оставить так, на случай осмотра
или стуканья молотком по нем во время обыска; замаза-
ли прорезанное место сажей с черным хлебом и приня-
лись за вторую половину работы.
Двадцать пятого декабря, как раз на первый день
рождества, в тюрьме случилось событие, и мы чуть-чуть
«не засыпались». К этому времени военно-окружной суд,
приговорив одиннадцать человек к смертной казни, за-
кончил свою ^сессию. В связи с этим сняли охрану из
солдат, но взамен их на нашем «смертном» коридоре
первое время стали дежурить по два надзирателя, а
ночью к ним добавлялся и третий.
Этим ослаблением режима удалось воспользоваться
одному из товарищей — солдату, осужденному за восста-
ние в полку на два года тюрьмы. Каким-то образом ему
удалось пробраться на административный двор, где над-
зор за заключенными был слабее, и он, пользуясь тем,
что на нем была военная форма, вышел из ворот даже
не спрошенный наружным постовым надзирателем, кто
он и куда идет. Очевидно, надзиратель, за пять минут
до этого ставший на смену, принял его за солдата из
военного караула, которые иногда бегали за махоркой в
лавочку, а наружному часовому, стоящему на часах вне
тюрьмы, не было никакого дела, кто приходит и уходит
через ворота — его дело смотреть, чтобы никто не лазил
через стену. Потом ходили слухи, что бежавший был вы-
24 пущен привратным надзирателем, оказавшимся случай-
ио его земляком. К несчастью, воспользоваться свободой
бежавшему не удалось, у него не оказалось в Курске ни
знакомств ни связей, которые помогли бы ему, и через
несколько дней он был арестован и опять водворен в тю-
рьму.
VIII
Во всяком случае, его побег произвел в тюрьме боль-
шой переполох. Пошли обыски.
Выйти из камеры и вынести принадлежности ^ашей
работы нельзя — уже поздно, в коридоре надзиратели.
Я снимаю со степы висящее на гвозде полотенце, вешаю
на гвоздь лобзик, ниточкой привязываю пилки и при-
крываю полотенцем—авось сойдет. Больше ничего не-
возможно придумать.
Только что я это проделал, не успел еще отойти от по-
лотенца, как к вам пришли с обыском. Искали очень
тщательно, ибо один из надзирателей сказал:
— Оба приговорены к повешению. Ищите лучше...
Но Твилинев и я начинаем с ними шутить, всячески
заговариваем зубы. Я рассказываю смешной анекдот,
все хохочут. Твилинев заводит разговор со старшим над-
зирателем о том, что ручные кандалы у него слишком
короткие, а ножные кольца сильно жмут ноги... Тот обе-
щает завтра осмотреть и перековать. Перекрошили все
продукты, осмотрели внимательно пол, сделали деталь-
ный личный обыск, обыскали все углы и закоулки ка-
меры, пошатали кандальные заклепки—у меня как-раз
случайно одна была найдена неисправной, старший от
дал распоряжение завтра же меня перековать, а на. по-
лотенце никакого внимания. Ушли.
Не успели они уйти — с. Твилиневым сердечный при-
падок, очевидно, от волнения и радости, что так случай-
но все обошлось благополучно. Я укладываю его на кой-
ку, кладу тряпку с холодной водой на сердце и веду е
ним радостный разговор.
Не успели мы вдоволь наговориться о пашей удаче —
на другой день новый сюрприз: на вечерней поверке сло-
воохстшвый помощник Митин, между прочим, выбалты- 25
вает нам, что с первым же этапом на Харьков всех харь-
ковчан, бывших на суде, высылают обратно. При чем он
по обыкновению разболтался:
— Мы вас боимся; тюрьма для каторжных не приспо-
соблена, а тут добрая половина смертников, куда мы вас
денем? Да и живем мы, как видите, с арестантами по се-
мейному, а’вы — публика страшная: головорезы, убий-
цы и т. п. Вот смотрите, как искалечили палача, а за
что?.. Пу, не он, так другой бы вешал; все равно от это-
го не открутитесь; суд — законное дело! Просили при-
слать для охраны опять солдат, а начальство гарнизона,
не дает, говорит, что ему их и так нехватает.
Новое дело, и притом очень неприятное. Начинаем об-
суждать неожиданно создавшееся положение; выход
один — принять все, какие только возможны, меры что-
бы задержаться в Курске. Сопоставление оставшейся ра-
боты по пропилке решетки с количеством дней до бли-
жайшего этапа приводит нас в уныние,\ пока у Твилнне-
ва не зарождается блестящая мысль: рано утром в день
отправки этапа вдрызг напиться, тогда конвой откажет-
ся принять нас. Так и решили, тем более, что практика
передачи Твилиневу водки у нас уже имела место.
Нужно сказать, что в Курск, еще перед судом, к Тви-
линеву приехала его жена, которая почти ежедневно, со-
гласно уговору с ним, подходила около двенадцати ча-
сов дня к окну нашей одиночки, расположенной хотя и
в нижнем этаже, но довольно высоко, и они почти от-
крыто могли переговариваться, пользуясь относительно
свободным режимом. Наружные часовые, обычно, не
препятствовали этим незаконным свиданиям, только не
позволяли подходить близко к окну. Да и колючая про-
волока. опоясывавшая тюрьму, не позволяла этого еде-
Л ЯТЬ.
Когда наступили рождественские праздники, в первый
же день жена Твилинева принесла ему целую гору про-
дуктов. среди которых была и полубутылка водки, и
уговорила часового, чтобы тот разрешил ей все это пе-
редать мужу непосредственно в окно. Тот согласился,
пересмотрел все тут 'же, на посту, откупорил Ловким
движением посудину, хлебнул, закусил пирогом, а все
Остальное понес к окн|; мы открыли вторую двухствор-
чатую раму, и продукты были в камере.
Задача наша в данное время состояла в том, чтобы
27 декабря, когда жена подойдет к нашему окну, пос-
лать ее за водкой и во что бы то ни стало переправить
бутылку в камеру. В курской тюрьме заключенные да-
же через надзирателей частенько добывали спиртные
напитки, это почти не преследовалось, но порции. ппи-
посимые надзирателем, были очень малые—обычно нс
более сотки.
Когда в указанный день жена Твилипева выполнила
это поручение и вторично подошла к тюрьме с бутылкой
водки в руках — у часовой будки случайно оказался
старший надзиратель, разговаривавший с постовым ча-
совым, и кода ТвйЛинева обратилась” к последнему с
- просьбой передать вбдку, тот указал ей на старшего, ко-
торый был, очевидно, в благодушном настроении и раз-
решил передачу, даже позволил ей самой подойти, к ок-
ну передать, так что Твилиневу. чтобы принять бутыл-
ку из ее рук, пришлось-до-отказн опустить через решет-
ку свою руку. Вместе с бутылкой спирту она передала
еще маленький сверточек, оказавшийся револьвером
Твилинев мне раз’яснил, что он ужо несколько-.дней
просил е“е передать револьвер, но для этого не было
удобного случая.
Ликованию нашему не было границ. Теперь мы были
уверены, что сможем довести наш побег до того или ино-
го конца. л.
IX
Наступило 29 декабря — день, когда нас должны были
взять па этап для отправки в Харьков. Этап оказался
большой — около 45 человек. Слышим —вызывают. В
коридоре шум. гам, звон’кандалов, окрик конвойных,
я мы сидим собе спокойно в одиночке за Столиком, ве-
дем нарочно веселые разговоры и распиваем спирт, раз-
ведепнйй пополам с водой. /
Должен признаться откровенно, что до этого времени
я водку ни разу не пил, больше того —один ее запах 2
вызывал у моля тошноту, так что я с ужасом думал о
том, что не смогу ее пить; однако опасения мои оказа-
лись преувеличенными, и я вкатывал в себя чашку за
чашкой.
Наконец, открывают нашу дверь, входит помощник
Митин и об’являет:
— Галкин и Твилинев, собирайтесь с вещами на этап.
Мы не встаем с места и даже но двигаемся, только го-
ловы повернули к двери. Помощник подходит вплотную
к нам.
— А, а, голубчики, что же это вы? Разве можно пе-
ред этапом да пить? — укоризнено говорит Митин.
— Где же это вы водку достали? Кто вам ее принес?
Да, ведь, вас не возьмут на этап!—сердится не на шутку
Митин.
Но старший конвойный уже видит нас, притворявших-
ся больше пьяными, чем мы были на. самом деле, бутыл-
ку с казенной этикеткой и подходит К нам:
— А, ну-ка, дыхни!—обращается он ко мне. Я прит-
воряюсь обиженным, дышу ему в лицо и говорю прит-
ворно пьяным голосом:
— Ты что же думаешь, что с двух бутылок водки мо-
жно напиться? Ни в одном глазу! и у него ни в одном
глазу!—показываю я на Твилинева.
Обиженно ворча, начинаю собирать вещи и командую
Твилинев/
— Собирай вещи! чего стоишь? а то и в самом деле
отставят от этапа!
Тот срывается с места, хватает все. что попадается под
руку, кладет в мешок, туда же. запихивает и недопитую
бутылку водки, и направляется в коридор.
— Э, ваше благородие, этих мы не возьмем! Хай про-
трезвятся! В другой раз! — делает категорическое за-
ключение старший конвойный и выходит из камеры.
Помощник и сам понимает,’ что конвойная команда не
имеет права на этап брать пьяных и, понурив голову,
тоже уходит за ним из камеры, не преминув бросить на
меня укоризненный взгляд й покачать печально голо-
вой. Нам, конечно, больше ничего не нужно. Мы садим-
28 ся опять за стол. Неотобранную, очевидно вследствие
растерянности, водку выливаем в парашу. В бутылку
наливаем воду и продолжаем «пьянствовал?». Через пол-
часа ложимся на койки и притворяемся спящими.
Этап уходит без нас. Увели почти всех сидящих вни-
зу, остались одни куряне—на всем коридоре вместе
с нами не более десяти человек. В тюрьме стало тихо...
После обеда опять принимаемся за прерванную работу.
Я попрежнему хожу по камере и заливаюсь соловьем, ни
на минуту не отрывая глаз от волчка, а Твилинев ору-
дует около решетки.
В этот же день вечером перед поверкой Твилинев го-
ворит мне, что наш сосед по одиночке (забыл его фами- >
лию) просится перевестись до завтра к нам в камеру, что-
бы бежать вместе с нами. Мотивом временного перевода
к нам он выставляет для администрации просьбу, о том.
чтобы я написал ему кассационную жалобу на приговор
военного суда. Так как просившийся к нам был родом
из Курска, то его на этап не взяли. Я соглашаюсь, толь-
ко ставлю при этом одно условие: я должен лезть в про-
рез раньше. Твилинев не возражает, так как это само
собой разумеется. Его переводят к нам во время повер-
ки и, для большей убедительности, идя к нам, он несет
в руках лист белой бумаги. Смотрим — детина громад-
ный, начинаю глазами примеривать ширину его герку-
лесовских плеч с тем отверстием, которое должно полу-
читься в решетке. По моему мнению он пролезть не смо-
жет. ГовЬрЮ ему об этом.
— Ничего, авось пролезу — возражает он. — Во вре-
мя похождений приходилося лазить и-не в такие фор-
точки, ведь плечи у меня растяжные, привыкли к это-
му делу сызмальства,
— Пролезет.—подтверждает Твилинев.
Наступает 31 декабря — день, который должен быть
последним для нас в этой тюрьме. На утренней йовер-'
ке я заявил помощнику, что не смог разобраться в де-
талях правонарушений суда в отношении кассационной
жалобы для соседа и что жалоба сможет быть оконча-
тельно составлена только к завтрешнему дню, поэтому
соседа необходимо оставить у нас еще на сутки. Тот дал
свое согласие, и сосед остался в нашей одиночке. 2s
Во время оправки получаю записку от соседа слева,
приговоренного тоже- к смертной казни (Волкова): он
также просится о переводе к нам, чтобы принять уча-
стие в побеге. Максималист, осужденный за убийство
пристава, Волков производил в высшей степени благо-
приятное впечатление. Еще раньше его просьбы у меня
самого мелькала мысль пригласить его к нам, чтобы
дать возможность избавиться от грозящей ему петли, но
сомнения, как отнесется к этому Твилинев, удерживали
меня от разговора с Волковым. Теперь я показал запи-
ску Твилиневу и сказал, что его необходимо перевести
на ночь -к нам. Твилинев категорически запротестовал,
указывая, что- администрация может' обеспокоиться,
что к нам тянется публика, и усилить надзор, так что
бежать будет совсем нельзя. Хотя я и сам понимал не-
умолимую логику Твилинева, однакоже продолжал
настаивать на своем. На этой почве у меня с ним вышел
крупный КоНфЛЛКТ, окончившийся словесными оскор-
блениями. На точку зрения Твилинева стал и переведен-
ный к нам уголовный. Видя, что я сделать ничего не
смогу, я написал Волкову записку, с подробным изло-
жением всех обстоятельств, и предлагал ему на вечер-
ней поверке все же попроситься к нам самому, подыскав
какой-нибудь благоприятный предлог. Не знаю, просил-
ся ли он к нам или нет, но переведен он не был.
Уже к обеденному времени все наши работы по под-
готовке прореза были закончены; с одной стороны (ввер-
ху) толстый железный прут был немного не допилен/а
внизу все было прорезано.
..Оказалось, что Твилинев в этот день «работал» не
совсем чисто, очевидно, слишком торопился и нервни-
чал, так как вечером выяснилось, что фронтовой часо-
вой видел, как кто-то пилил решетку. Несомненно, ча-
совой, действительно, видел Твилинева-. но ему, имевше-
му перед глазами с того моста, где он стоял, профиль
двенадцати окон, было очень трудно издали безошибоч-
но- определить, в каком окне это происходило. Поэтому
часовой, дождавшись окончания своей смены, расска-
зал об -этом разводящему, и они вдвоем пошли осмат-
30 ривать снаружи все окна. Решетка была, плохо видна
гга 2018^ -Т"
за замерзшими стеклами и, конечно, они ничего не смо-
гли обнаружить. Нам из окна было видно, как они хо-
дили, присматривались и жестикулировали.
Необходимо отметить, что по окончании работы мы
сейчас же из предосторожности вынесли из камеры все
принадлежности пилении.
Вечером, во время поверки, наша камера неожиданно
наполняется сворой надзирателей. В голову сразу уда-
рила мысль: засыпались. В соседних одиночках тоже
полно. Некоторые надзиратели/ по случаю кануна но-
вого года, здорово навеселе. Мы стараемся не показы-
вать никакого переполоха или огорчения, помогаем в
обыске;.:вступаем с ними в оживленные разговоры*
Обыскивают здорово, заговаривание зубов мало помо-
гает. Все они очень злые, очевидно, за то, что началь-
= ство потребовало в тюрьму для производства, обыска
свободных от наряда людей, оторвав их от вечеринки по
случаю нового года. *
Наша внутренняя рама стоит на месте—на окне; ее
вынимают и начинают большим деревянным молотком
колотить по решетке — пробуют, нет ли пропила где-
— нибудь. Сердце у меня упало. Однако, и на этот раз 'йсе
= сошло благополучно, только в одном месте, где-то задре-
S5 безжал прут, — совсем не в том, где мы пилили — и
= старший надзиратель, уже успевший как полагается на-
= грузиться под новый год, заплетающимся языком ска-
= зал дежурному:
— Ты, отец, не забудь завтра при дневном свете ос-
мотреть у них решетку, а то что-то она меня беспо-
коит— как бы не задумали нехорошего.
А в мозгу у меня сверлит: f
— Завтра, проклятые, смотрите; завтра... лишь бы не
сегодня.
Помощник Митин где-то тоже успел хлебнуть, и, как
пришел, так сразу и плюхнулся на мою койку. 'Сидит и
только головою крутит; как я не пытался разговаривать
его, так и не удалось, на все вопросы он отвечал толь-
ко мычанием да икотой. „
В камере все перевернули вверх дном. Я интересовал-
ся, полезут ли под полотенце — оно висело на прежнем 31
-- <
месте, по там уже. кроме) гвоздя, ничего не было: его
опять не тронули.
Спать. улеглись мы в обычное время, а раму, выну-
тую подзором во время обыска, так и оставили стоять
у окна,
X
В числе надзирателей, имевших посты на нашем ко-
ридоре, был один славный, очень симпатичный старик,
лет 65, по фамилии Лисицын; мы все его звали «отец
Лисицын». Ко мне он относился всегда особенно хоро-
шо, и пи разу, в пределах своих возможностей, ни в чем
не отказывал. Большая половина его жизни прошла в
этой тюрьме на самых разнообразных надзирательских
постах.
31 декабря у нас на коридо.ре было как-раз его де-
журство. Вечером мы с ним приятно поговорили, при
чем я его обманул, сказавши, что из дому получил изве-
стие, что мне смертная казнь заменена. Старик очень
обрадовался и все крестился, благодаря бога, потом по-
шел в другой конец коридора к своей койке.
Против обыкновения на этот раз он долго не мог за-
снуть; мы слышали, как под ним скрипела койка, как
он, по-стариковски, что-то долго бормотал: несколько раз
подходил то к нашей камере, то к соседней, то ли пото-
му, что ему приказано было лучше смотреть, то ли по-
тому, что его сердце чувствовало что-то неладное. На-
конец. часов около одиннадцати ночи слышим — захра-
пел. Мы лежим, не двигаясь, только изредка перешеп-
тываемся. Через несколько минут слышим, в коридор
кто-то входит. Оказывается молодой, еще незнакомый
нам, дежурный помощник проверяет, все ли в поряд-
ке. Подходит к нашей камере, видит, что вторая рама
стоит у окна и спрашивает у Лисицына:
— А рама почему вынута?..
— Да ее, ваше благородие, на вечернем обыске как
вынули надзиратели, так и осталась; а кроме того, не
извольте беспокоиться, они ее сами тысячу раз на день
то выставляют, то вставляют, хотят, вишь, воздуху по-
больше.
32
Помощник, отходя от камеры, что-то сказал Лисицы-
ну, чего мы не разобрали.
...Сердце стучит, как будто хочет вырваться из груд-
ной клетки. Мы выжидаем еще несколько минут. Ти-
хо... слышен только храп и свистение Лисицына. Пора...
Первым поднялся Твилинев; молча и сосредоточенно
начал одеваться, за ним — я.
На карту поставлена жизнь; логика революционера
говорит, что смерть от пули лучше веревки. Это дает яс-
ность сознанию, уверенность в успехе и... полное спо-
койствие, в серьезных моментах так необходимое.
Когда я был арестован в Харькове, был еще конец
лета, и пиджак мой был совсем неподходящей одеждой
для курской зимы, в этот год особенно суровой. Уже
около двух недель стояли морозы свыше 20 градусов.
Это я учел заранее, и когда еще в тюрьме были солда-
ты Старобельского полка, то у товарища Анисимова
ьзял его теплую военного образца куртку, рассчитывая
в случае удачного побега воспользоваться ею, а в слу-
чае неудачи возвратить ему ее в Харькове.
Оделись. Сжали койкой кандальные кольца и через
пятку сняли ножные кандалы. Гвоздем из-под полотенца
отперли наручники. Из матрацов сделали подобие спя-
щих людей, накрыли одеялами. Все готово...
Влезли на широкий подоконник. Наружного часового
не видно, позже мы узнали, что он от холода (в эту
ночь было около 30 градусов) спрятался в будке, где,
наверно, задремал, закутавшись в меховой тулуп. На-
чинаем ломать прут решетки. Не поддается... Возимся
минуты три, показавшиеся нам вечностью, никак не
можем сломить. Тогда Твилинев берет доску от койки,
устанавливает рычаг, а я смотрю в окно, чтобы не нас-
кочил часовой, и ломает недопиленную часть.
То ли нам показалось, то ли действительно так и бы-
ло. но раздается страшно сильный треск. Кроме этого,
кусок решетки фунтов около десяти, с грохотом упал
на пол.
Мы обмерли... На минуту притихли, прислушиваемся.
Кругом тишина, только «отец Лисицын» задает во всю
силу своих легких храповицкого...
8 С веревкой на шее;
На дворе от снега светло... Твилинев лезет в дыру
первым; беззвучно спускается при помощи полотенца
привязанного к решеточным прутьям, прямо в снег око-
ло проволочного заграждения, перелезает его и... бежит...
За ним лезу я. Моя комплекция раза в полтора боль-
ше Твилине'ва, и мне немножко труднее пролезать в уз-
кое отверстие; однако, быстро преодолеваю это препят-
ствие, выледаю, становлюсь снаружи на подоконник н
осторожно начинаю спускаться вниз, держась за поло-
тенце, чтобы не зацепить подоконника. Полотенце, завя-
занное наспех Твилиневым, развязывается, я задеваю
грудью подоконник и с грохотом лечу вниз, прямо -ли-
цом в снежный'сугроб. Моментально подхватываюсь и
бросаюсь вслед за Твилиневым, который находится ща-
гах в двадцати впереди меня.
В первые секунды свободы мне показалось невероят-
ным, чтобы часовой, даже если бы он при этом и спал,
не-спохватился от грохота подоконника; мне этот прок-
лятый звук показался настоящим громом.
Пробежав около тридцати шагов, решаюсь посмотреть
назад. С одной стороны хочу знать — где часовой, с
другой — удалось ли вылезть нашему третьему партне-
ру. Сзади никого не-видно.
Уже впоследствии я от других узнал, что мое опре-
деление «на-глаз» оказалось правильным: Третьему со-
камернику так и не удалось вылезть в прорез. Он был
потом жестоко избит рассвирепевшим тюремным надзи-
рателем, -ибо после нашего побега стало ясно, что его пе-
реход в нашу одиночку имел единственную цель — бе-
жать, а узкое отверстие свидетельствовало о том, что
физически он не был в состоянии осуществить побег.
Успокоившись, что сзади часового не видно, я начи-
наю'бежать к домам, расположенным метрах в 150 от
тюрьмы, сберегая лишние силы, ибо бежать без дороги
по глубокому снегу было очень тяжело. До этого време-
ни я никогда не думал, что на таком расстоянии, как
какие-нибудь полтораста метров, можно так выбиться из
сил. Всего полгода назад, когдащ жил на эмигрантском
положении в Женеве, я шутя выиграл пари, пробежав
Зд-»трм километра в гору, но эти полтораста метров я не за-
буду никогда. Нет сомнения, что в этом, конечно, играло
роль трехмесячпое сиденье в тюрьме и соответствующая
шцгеря сил. Словом, когда я с неимоверным трудом до-
гнал, уже около первых домов, Твилинева, оба мы бы-
ли до того утомлены, что, шатаясь, стали около забора
и не могли ни говорить, ни двигаться дальше.
Отдохнув, перелезли забор, выдернули из него по ко-
ду и, вооружившись таким образом, вышли через ма-
ленький садик во двор, оттуда на улицу, с улицы опять
во двор, опять через забор на другую улицу и пошли
колесить.
В Курске, как и во всяком другом городе, на окраи-
нах расположены маленькие домишки, и этими ходами
мы рассчитывали спутать дорогу, если бы за нами по
горячим следам была погоня. А сзади по направлению
к тюрьме все тихо, ни звука...
Около получаса мы крутили так по краю города и по-
пали в какой-то большой старый сад, огороженный вы-
сокой чугунной решеткой. Это еще ничего. Беда была в
том. что ла нас тут напали два громадных дога, борьба
с которыми стоила нам очень много сил и беспокойства.
Начинаем карабкаться на решетку, а доги грозят схва-
тить за ноги. Никак не дают нам выбраться из этой
случайной западни. Решаем сначала отделаться от со-
бак, а потом уже перелезать. Начинается уже наше на-
падение на собак; наконец, одного из них мне удалось
долбануть колом по голове, а по другому, хоть и страш-
но не хотелось, Твилииеву пришлось выстрелить. Ра-
ненная собака сразу легла на снег. Но тут случилось
то, чего мы уже никак не ожидали.
Сейчас же после выстрела Твилинева, в направлении
тюрьмы, резко прорезав редкий морозный воздух, раз-
далось два винтовочных выстрела подряд. Мы поняли,
что замечено наше отсутствие, и поэтому должны еще
больше.. увеличить нашу бдительность. Когда мы пе-
релезли чугунную решетку и прошли пару небольших
кварталов, мы сразу же попали па одну из центральных
улиц Курска. Было около двух часов ночи, и довольно
много публики шло в самых разнообразных направле-
ниях; многие из них были на-веселе, очевидно, после
8*
встречи нового года. Мы совершенно основательно учи-
тывали, что из тюрьмы сразу дадут знать по телефону
во все полицейские участки о нашем побеге и нас бу-
дут разыскивать по городу. Поэтому мы притворились
тоже выпившими и, немного пошатываясь и поддержи-
вая друг друга, шли по улице.
Еще за неделю до побега я от товарища Расторгуева
получил два адреса в К-урске, якобы для партийной не-
легальной переписки. Присылая эти адреса в своем от
вете, Расторгуев, очевидно, поняв, что здесь пахнет
не перепиской, а кое-чем более серьезным, прибавил, что
этими адресами можно воспользоваться для временного
пристанища.
У Твилинева были свои адреса, данные ему уголов-
ной курской публикой, и когда он, зная о том. что у
меня есть где остановиться в Курске, попросил у меня
еще «в запас», я ему отказал, мотивируя тем, чго не
имею права дать ему партийных адресов, а личных у
меня нет? он успокоился и больше этого вопроса не под-
нимал.
Я совершенно не знал Курска, ибо до этого времени
здесь ни разу не был, а. Твилинев здесь не только жил.
но временами и промышлял воровством; поэтому он до-
вел меня до той улицы, которая мне была нужна.. Здесь
мы распрощались и разошлись, чтобы больше не встре-
титься никогда1.
ч!
XI
Через несколько милут я был около того дома, куда
мне было нужно. Немного смущен тем. что в доме
темно, очевидно, все спят. Звоню. В окне второго этажа
появляется какая-то фигура, отворяется форточка;
слышу, женский голос спрашивает:
- - Вам кого нужно?
Говорю условный пароль:
—- Меня прислал Николай Петрович за лошадью
1 Через год я узнал, что 'Гвилинев опять принялся за грабеж
был аревтоваи под чужой фамилией, осужден на каторгу и там
Зб ® случайной драке был зарезан одним уголовным.
Через минуту, которая мне кажется вечностью, ибо я
все время опасаюсь погони, отворяется парадная дверь,
и я вхожу в квартиру.
— Что же вы так поздно? — спрашивает хозяйка до-
ма, пожилая женщина лет сорока пяти, с умным симпа-
тичным лицом.
Я молчу, не зная, что отвечать. В голове сразу же
встает вопрос — должен ли я ей немедленно сказать, что
я «смертник» из тюрьмы, или скрыть это. В душе идет
жестокая борьба. В конце концов, решаю, что должен
обо всем поставить ее в известность, и здесь же, в перед-
ней, лаконически передаю ей положение дел.
Она улыбается, приглашает меня в комнату; прибав-
ляет, что ждет меня уже несколько дней и знает даже
мою фамилию и вообще все обо мне. Смотрит вниматель-
но па мой странный костюм. А посмотреть, действитель-
но, было на что.
На мне надета крестьянская драная барашковая шап-
ка с ушами, солдатский сюртук, доходящий мне до ко-
лен, .ибо товарищ, давший его, был раза в полтора выше
меня, и разодранные брюки, клочьями висевшие на мне—
предательские следы торопливого лазанья по плетням и
заборам. Кроме всего этого, в ботинки, брюки и даже ь
карманы сюртука — всюду набился сухой снег, начав-
ший в теплой! комнате таять.
Вхожу вместе с хозяйкой в следующую комнату. На
большом столе стоят всевозможные закуски и разнооб-
разные бутылки, оставшиеся от пирушки по случаю
встречи нового года, и гостеприимная хозяйка просит
меня распоряжаться, как дома, и закусить. От сильной
нервной встряски, от сознания, что вырвался в букваль-
ном смысле слова из петли, я есть не могу. Она видит
мое возбужденное состояние и приносит мне валериан-
ки.
— Пейте!
Я благодарю и выпиваю.
Хозяйка не задает мне никаких вопросов. Когда я не-
много успокоился, во мне омять поднимается вопрос-
учитывает ли она, что я своим пребыванием в этом до-
ме подвожу всех вплоть до каторги. Но она не дает мне г„
даже говорить об этом, предлагая обсуждение этого от-
нести на несколько дней.
До сих лор физически я держался прекрасно. но теп-
лая комната, после 30-градусного мороза, громадных
затрат в течение последних дней физической и душев-
ной энергии — все это теперь стало сказываться, и я по-
чувствовал себя -страшно утомленным.
Хозяйка это, очевидно, поняла, молча принесла мне
в эту же комнату постельные принадлежности ,и ушла.
Я разделся и лег. Но, несмотря на усталость, я не мог
заснчть. А мне так необходимо было заснуть хотя бы на
оставшиеся до рассвета четыре часа: ведь неизвестно,
что будет со мною завтра. Быть может, завтра понадо-
бится еще больше сил, чем сегодня...
Лежу час, другой, сна нет. Решаю тихонько встать.
Подхожу к окну и (у страха глаза велики) смотрю,
тет ли какой «фигуры» на улице. Никого не видать»
Начинаю гулять по комнате. Под самое утро сажусь на
мягкий диван и забываюсь коротким, тревожным полу-
часовым сном.
Утром знакомлюсь с семейством. Всех членов семьи
четверо. Мять и три взрослых удочери. \Одна из них в
от’езде, остальные дома. Все они, конечно, знают, кто
я, но не задают никаких лишних вопросов.
За утренним чаем между нами идет оживленный об-
мен мнениями по вопросам моей экипировки, ибо, по су-
ществу говоря, у меня ничего нет. Разговоры пересыпа-
ются остротами и шутками. Мы весело смеемся. Мне по-
лушутя предлагают маскарадный костюм, одной из
старших дочерей, я соглашаюсь и после чая преобра-
зовываюсь в средне-векового пажа: на мне надеты длин-
ные дамские чулки с пряжками й короткие бархатные
панталоны. Все приходится в пору, а мой собственный
костюм приводится дамским с^ловием в задних комна-
тах в приблизительный порядок.
С первого же дня начинаю забрасывать удочку, что-
бы войти в немедленный контакт с товарищем Растор-
гуевым Выясняю сразу же, что последний, оказывает-
Зв ся. на этот случай уже дал им зарчнее определенные пи-
струкцип. К нему никоим образом не ходить, а сносить-
ся через третьих лиц. Считаю это правильным.
К вечеру большие интересные новости. Курск--
городок маленький, всякие известия быстро становятся
всеобщим достоянием. Весь город знает о нашем побеге,
и пас везде ищут. По дорогам поставлены заставы, на
станциях железной дороги дежурят агенты охранки и пе-
реодетая полиция. От Расторгуева получаю словесную—
информацию, что все обстоит благополучии, и строжай-
ший приказ «никоим образом не выходить на улицу»,
ибо в Курск вызваны все харьковские шпики, которые
меня знали.
Я прекрасно понимаю положение дел и сижу дома,
никуда не «рипаюсь», Читаю, веду беседы, по вечерам
устраиваем семейную игру в «короля». Кргда кто-нибудь
приходит к хозяевам — меня прячут в задние комнаты.
Через три дня получается «приказ» о моем пере-
воде на другую квартиру. Не хочется уходить — тут
уже обжился, такая симпатичная публика, ио перейти
необходимо, очевидно, по соображениям конспиративно-
го характера. В сумерках получаю купленное для меня
организацией теплое пальто, брюки и ботинки; одеваюсь,
сердечно прощаюсь с хозяевами и перехожу на соседнюю
улицу, в сопровождении одной из дочерей.
Здесь уже другая атмосфера — кругом детишки. Я
выдаю себя, согласно уговору, за их дядю, о котором
часто и много говорили, но которого они никогда- еще
не видели. И сразу попадаю в об’ятия четырех сорван-
цов, из котовых старшему всего 12 лет. Мать Александра
Федоровна Стахевич — вдова' бывшего земского началь-
ника всё же когда-то правительственного чиновника,
поэтому в этой квартире чувствуется почти полная га-
рантия безопасности и неприкосновенности: без реаль-
ных данных к ней прийти с обыском не могут. Живет
эта семья изолированно с обособленными ходами, в ста-
ринном помещичьем гнезде. Вокруг большой парк, где
можно вечерком и погулять, так как он обнесен высоким
глухим забором.
Александра Федоровна ежедневно информирует меня,
сообщая все слухи, ходящие в городе относительно меня 39
самого; часто через нее я получаю записки от Расторгу-
ева. Он хорошо знаком с прокурором курского суда, и
оттуда через него узнаю вое, что мне нужно.
Согласно требованиям Расторгуева (из конспиратив-
ных соображений) сжигаю, после прочтения, все его
записки.
По городу ходят самые невероятные слухи. Говорят,
что наш побег удался потому, что мы заплатили надзи-
рателю 300 рублей. Это, конечно, ложь. Говорят, что на-
чальник, два помощника и несколько надзирателей аре-
стованы и сидят в другой курской тюрьме. Я при этом
вспоминаю «отца Лисицына» и мйого о нем разговари-
ваю с хозяевами. Жаль старика, пострадал по чужому
делу, очень уж славный он был, ему бы служить сов-
сем не по тюремному делу. Шутя уговариваю Александ-
ру Федоровну, после моего от’езда, пойти на свидание
к нему и передать от меня самый искренний привет.
хп
Со дня-побега прошло 10 дней. Пора уже было поду-
мать о выезде из Курска, но, по сведениям Расторгуева
через прокурора, курская охранка почему-то вое вре-
мя знала, что я живу где-то в Курске и неослабно меня
всюду искала. Это и задерживало мой от’езд: нужно
было дождаться снятия усиленной слежки по городу и
постов охранки на вокзалах.
Утром 11-го января получаю от Расторгуева шапку,
башлык, 60 рублей денег, паспорт на имя Ивана Нико-
лаевича Жилина и записку о том, что посты на желез-
ной дороге сняты, и я могу выехать из Курска довольно
свободно; если готов, даже сегодня вечером. Даю свое со-
гласие и к вечеру получаю подробные инструкции: аг-
лет мне -возьмут и до первой станции меня будут про-
вожать. От провожатого я категорически отказываюсь,
ибо в моих условиях это не нужно для меня и опасно
для провожающего. Но так как я все еще «смертник»,
то на всякий -случай мне следовало бы иметь в руках
револьвер. Получаю ответ, что об этом своевременно не
подумали, а теперь уже поздно.
Всякий, кто бывал в Курске, знает, что для того, Айю-
бы оттуда выехать или туда попасть, нужно проскочит^
два вокзала — один городской, так как город находите.i
в 10 верстах от магистрали, а другой — центральный.
Я выбираю такой маршрут: нанимаю извозчика, до
центрального вокзала, а там мне должны вручить билпт.
Благополучно проскакиваю 10 километров и в южной
части вокзала, на перроне, встречаюсь с незнакомым
мне товарищем — женщиной,’ которая, после обмена ус-
ловленных через Расторгуева фраз, вручает мне билет
до Ворожбы.
Должен сказать, что, несмотря на очень большую опас-
ность заезда в Харьков, мне все же необходимо было
туда завернуть по целому ряду, главным образом, пар-
тийных дел. В падежном месте, которое мог найти толь-
ко я один, были .спрятаны две новых модели для раз-
рывных снарядов, полученные мною за несколько дней
до моего ареста с паровозостроительного завода, где бы-
ли сделаны по моей просьбе. Их во что бы то ни стало
нужно было передать организации.
Ехать прямым путем из Курска в Харьков я побаи-
вался, ибо знавшие меня хорошо харьковские шпики
несомненно могли опознать меня на, вокзале. Поэтому
свой заезд в Харьков я решил сделать ломаным пу-
тем— через Ворожбу.
Без всяких приключений добрался я до Харькова. Не
доезжая 6 верст до города остановился на. Новой Бава-
рии и оттуда уже пешком добрался до пригорода Осно-
вы, где жил мой близкий партийный товарищ. Тог гла-
зам своим не поверил, когда увидел меня.
Здесь я благополучно сделал все, что было нужно
Взял от родных еще немножко денег и остановил свой
дальнейший выбор на Женеве, где я однажды прожил
уже около 4 месяцев.
Связи на границе у нашей группы были прочные, в
этом я убедился из разговоров с харьковскими товари-
щами. Не так давно оттуда в Харьков была доставлена
большая партия пикриновой кислоты для изготовления
взрывчатых веществ и пятнадцать «браунингов», из ко-
торых один лежал уже у меня в кармане на случай от- 4
стрела при аресте. Прежде всего мне предстояла срав-
нительно нетрудная задача—добраться по железной до-
роге до города Кремонца, оттуда лошадьми проехать око-
ло 40 верст, постепенно вкось приближаясь к границе,
до села Крутая, а там уже при помощи своего челове-
ка', контрабандиста, переправиться через австрийскую
границу.
Все шло гладко до того момента, пока я не попал в
уже знакомую мне по прежним путешествиям корчму в
городе Кременце. Хозяин корчмы, симпатичный старый
еврей, у которого я однажды прожил три дня, и проз-
ванный за его большую седую бороду «Моисеем», узнал
меня сразу и, на мою просьбу немедленно переправить
в Австрию, отрицательно покачал головой. Здесь разго-
варивать было пеудобно^ибо в корчме были посторон-
ние, и он провел меня в маленькую комнату сзади корч-
мы и попросил обождать.
Момент для перехода границы был, действительно, не-
удачен, вследствие развившегося в России террора и
связанного с этим ухода за границу той части револю-
цией тов, которым грозили тяжелые репрессии царского
правительства. В пограничные воинские части недавно
были влиты отряды жандармов для более внимательно-
го надзора за границей. Эти отряды еще не были «обра-
ботапы»_окружающим границу населением, и переходы
были очень затруднены. Известно, что все без исключе-
ния пограничники много зарабатывали на. пропуске
контрабанды и переселявшихся в то время в Америку
российских граждан. Но в момент прибытия свежих ча-
стей, особенно жандармов, пограничники первое время
побаивались и воздерживались от перевода через гра-
ницу. ' / г, " Iа
Долго я уговаривал «Моисея»; в конце концов, он, оче-
видно, проникся моей категорической необходимостью
как можно скорее быть вне пределов Российской импе-
рии и обещал переговорить, с кем следует.
Уже глубокой ночью принес он ответ. В то время, как
прежде переход границы совершенно не был связав
нн с каким риском, ибо это делалось с ведома погранич-
42 ной стражи, которая при этом только стояла и считала
количество переходящих, чтобы потом за каждого по-
лучить определенную мзду, теперь придется границу
переходить без ведома пограничников, что. конечно, вле-
чет за собою известный риск. Но один из опытных ста-
рых контрабандистов, по словам «Моисея», берется «с
ручательством» переправить меня в Австрию, только не
теперь, а через три дня, которые ему нужны были па
подготовку этого дела.
Плата была очень высокая. Обыкновенно брали в
среднем с человека по 6-10 рублей, а с меня запросили
40. Я понимал, что это было вызвано, с одной стороны',
срочностью, а с другой — создавшимся на границе по-
ложением, и но стал торговаться, пожелав только лично
увидеться с контрабандистом, чтобы сказать ему, что
трп дня ожидания на границе меня не устраивают.
Это было вполне понятно, потому что на моей шее
уже была стянута одна веревка, а в феврале предстояла
другая, и я, естественно, не мог подвергаться риску
жить несколько дней в маленьком пограничном селе-
нии, где я являюсь новым для всех лицом. Принимая
все это во внимание, я не мог не нервничать и рвался
скорее попасть в безопасное место.
На другой день, часов около 10 утра, ко мнекомна-
ту пришел этот контрабандист. Оказывается—Также
старый знакомый. Он принимал участие в прошлогодней
моей переправе, летом, из Австрии в Россию, с боль-
шим транспортом браунингов. Тогда он переправил нас
под самым носом пограничного часового, а потом, через
Несколько часов доставил вам и оружие.
Поздоровались мы, как старые, хорошие приятели. Пе
вдаваясь в подробности и ничего нс говоря о висящей
на моей шее веревке, начинаю об’менять ему свое поло-
жение и уговариваю его поспешить.
Теперь даже стыдно вспомнить, как я, видя его упор-
ство, не желал понять невозможность немедленной пе-
реправы и все время повышал стадку за его «работу». ь
Я предложил ему. если он сегодня же повезет меня' к
границе, 50 рублей, затем би, потом, 75 и, наконец, 100
рублей... Но контрабандист был неумолим; он не толь-
ко отказывался наотрез сделать это в течение двух 43
дней, но еще предупреждал меня, что всякий, взявший
' на себя в такой срок мою переправу, легко может по-
пасть в засаду и невольно подведет меня.
Только много времени спустя я оценил благородную
натуру этого человека.
Наше совещание окончилось вничью, и мне остава-
лось или послушаться совета опытного и знающего че-
ловека, или же за свой страх и риск нанять подводу в
- одному ехать в деревню Крутню, где, как я уже сказал,
у нашей группы был свой собственный контрабандист.
Какой-то внутренний голос говорил мне, что не следует '
торопиться. Несмотря на это, однако, я избрал второй
путь и попросил контрабандиста оказать мне содей-
ствие в выезде отсюда но направлению Крутни.
Очевидно, старый контрабандист понял, что я «крас-
ный зверь» для российского правительства, и оказал
мне множество мелких услуг по найму подводы, давал
детальные советы, как вести себя дорогой, что сказать,
если наткнемся на конный раз’езд, что бывает часто в
районе границы,— словом, сделал все, что мог, чтобы
облегчить мне дальнейший путь и, когда я предложил
ему в вознаграждение несколько рублей, то отказался от
них.
С тяжелым сдавленным сердцем садился я в сани.
Предстоял пробег в 40 километров, в течение которого
неизбежна встреча с «врагом», и я готовлюсь: перекла-
дываю браунинг из кармана брюк в пальто, чтобы иметь
его под рукой.
Лошади везли хорошо. Проехали несколько деревень,
около 30 километров сделали в 4 часа. Начало смеркать-
ся. До деревни Крутни, конечного пункта моего пути,
осталось около 10 километров.
Пока все идет благополучно: на дороге ни одного по-
граничника, ни одного жандарма, вообще ни одного вер-
хового.
Возница предлатает заехать в одну из хат, в послед-
ней перед Крутней деревне, подкормить лошадей да и
самим закусить. У него тут есть «верные», как он вы-
ражается, люди. Соглашаюсь. Заезжаем в предпослед-
44 нюю хату. Ноги отекли, ходить почти не могу; сильно
смерз, не попадает зуб на зуб. Нагрелись,'попили чаю,
закусили и опять в путь.
X1JI
Около 8 часов вечера приехали в Крутит, быстро
отыскали нужную нам хату и через несколько минут
опять грелись чаем.
Все то, о чем в Кременце говорили и старый контра-
бандист и «Моисей», оказалось правдой. В Крутив все
это подтвердилось. Положение становилось очень сквер-
ным. Однако, я не унывал и начал нажимать на хозяи-
на, чтобы тот произвел рекогносцировку7 и попытался
меня переправить в Австрию сегодня же ночью. Поду-
мать только — ведь я находился всего в 3 —4 верстах
от границы. Здесь как-раз расположены одна против
другой две деревни, одна на российской территории,
другая на австрийской, и названия их совершенно оди-
наковые.
Я остался дома, а хозяин ушел зондировать почву. В
голове зашевелились тяжелые мысли. Ну, а что, если и
он откажется? Тогда буду7 сам переходить, па авось. Так
решил я. Усталость переезда дала себя чувствовать, и
я незаметно задремал. Вдруг слышу дверь заскрипела,
входит хозяин.
— Ну, пойдемте, как будто можно.
Пошли. Минут через 15 он показывает мне на столб
в стороне и говорит:
— Австрия.
Граница была незаметно перейдена, и мы уже шли
но австрийской территории. От радости хотелось тан-
цевать, плакать, кричать...
В этот год была особенно снежная зима, и мы из-за
большего количества снега подвигались вперед очень
медленно. Итти было тяжело, тем более, что на мне был
надет, взятый еще из Харькова,тяжелый кожух.
Идем совершенно свободно, никого не боясь и разго-
вариваем. Я вынимаю из кармана свой маленький бра-
унинг и протягиваю ему:
— Возьмите пока себе и при первой возможности пе- 45

редайте нашим. Да не забудьте послать товарищам ус-
ловную телеграмму.
Он прячет браунинг в карман.
На дворе от снега светло, видно далеко. Вдали перед
хатами австрийской деревни показывается какая-то
темная фигура. Издали видно по снегу, как она посте-
пенно приближается к нам. Мой спутник переполошил-
ся. Никоим образом нельзя ему засыпаться на переводе
через границу; он здесь в деревне чужой человек, и его
выручать не смогут. Он бросает мне:
—- Ничего, не бойтесь. Вы уже находитесь в Авст-
рии, — а сам быстро поворачивает назад и бежит на
российскую территорию, унося в кармане мой револь-
вер.
Сердце мое екнуло; я растерялся; в душе что-то заме-
талось. Потоптался немного на месте, осмотрелся кру-
гом Других путей нет, кругом навалены горы снега п
ходить можно только по узенькой протоптанной дорож-
ке в ту или другую сторону. Взял большим усилием во-
ли себя в руки и с наружной храбростью иду вперед..'
Встретились. Передо мною стоит'громадный детина с
окладистой черной бородой. .Хочу пройти мимо—не пу-
скает.
— Ты кто? Откуда? Что тут делаешь?
— А тебе какое дело? Иду домой, в австрийскую
Крутню. \
— 3, да ты, брат, не здешний!.. Стой!—кричит он
мне, когда я ловким движением ускользаю из его рук
и бегу к деревне. Продолжаю бежать, сколько хватает
сил; мешают галоши, сбрасываю их и опять бегу.
Во силы наши были неравны. В несколько прыжков
детина догоняет меня, хватает за шиворот, пригибает к
снежному сугробу так, что я лицом попадаю в снег, са-
дится на меня и начинает орать, что есть мочи!
Через 10 минут семнадцать дней моей свободы были
окончены. Прискакали конные пограничники, и я был
арестован.
Впоследствии, сидя вместе с пограничниками в кара-
ульном помещении, я выяснил обстоятельство, явивши-
еся причиной моего случайного ареста. Дело в том, что
жители села, расположенного на русской стороне, имен
право на посещение австрийской пограничной террито-
рии ио специальным пограничным документам, часто
ходили туда за водкой, ибо в Австрии водка не была
обложена акцизом и4стоила в два раза дешевле, чем в
России. Как раз в этот вечер за водкой пошел туда ста-
роста русской деревни. На его обратномдтутй я с ним и
встретился.
Первая мысль, которая мелькнула у меня, когда я
.после ареста пришел в себя, была — пройти по фаль-
шивому документу, который был у меня в. кармане.
Арестованного меня сразу же привелй на погранич-
ный пост. Специального помещения для задерживаемых
на границе не было, и я жил вместе с пограничниками,
пока не возвратился, бывший несколько дней -в отсутст-
вии, офицер, начальник пограничной команды. Я не
обманывал себя излишними надеждами и не верил сло-
вам нижних чинов, которые уверяли меня в том, что
при приезде офицера и проверке имевшегося при мне
документа я сразу же буду отпущен. Я ясно понимал,
что офицер ни в коем случае, даже если мои документы
не вызовут у него ни малейшего сомнения, не сможет
меня отпустить, так как я был взят уже после перехода
границы и по документу своему не принадлежал к ме-
стному пограничному населению. Документ был помечен
не цомню каким уездом Курской губернии.
Вызывает меня офицер на допрос.
Смотрю: в кабинете сидит рыжий штабс-капитан
среднего роста; видно; что он здорово где-то хлебнул,
, ибо смотрит на меня посоловелыми глазами и без конца
икает. Спрашивает:
— Как ты сюда попал.?
— Да я, ваше благородие, хотел навестить свою род-
ную сестру, которая живет в Радзивилове; сейчас она
заболела и просила меня приехать, — притворно весе-
лым голосом говорю я, стараясь пройти за мастерового.
А на душе кошки скребут.
— А кто ты такой? — продолжает офицер, /разбора-'
чивая пачку бумаг,, отобранных у меня при аресте.-Ви-
жу. берется за мой паспорт.
- Да я — Жилин, работал столярад в Киеве.
— Лекажи руки! — очевидно, мой чистый костюм вы-
зывает у него сомнение.
Я протягиваю ему руки, на которых нет ни мозолей
ни даже утолщений, вызываемых физической работой.
Он смотрит их, щупает
— Зачем врешь?— кричит офицер;— ну да ладно там
разберутся.
Меня уводят.
На пограничном посту меня держали совершенно сво-
бодно и. если бы я хоть приблизительно знал окружаю-
щую'местность, я опять рискнул бы удрать. Но сплош-
ной глубокий снег, отсутствие вблизи какого-либо жилья
и полная невозможность ориентироваться заставили ме-
ня отказаться от этой мысли, в надежде на более удоб-
ный случай..
На другой день меня отвезли в ближайший к нам
пункт — Броды, где имелось охранное отделение. В лег-
ких санях сидел я рядом с конвойным пограничником,
вооруженным винтовкой; впереди на козлах сидел дру-
гой, тоже с винтовкой, а сзади, верхом на лошади, тре-
тий. Ускользнуть нет никакой возможности.
Приехали в Броды — довольно большое пограничное
местечко. Меня ввели в комнату жандармского ротми-
стра. Последний читал поданные сопровождавшими ме-
ня пограничниками сведения о моем аресте и мои по-
казания. Он очень внимательно посмотрел на меня и, от-
правляя назад конвойных, сказал:
— Подождите одну минутку, — и вышел из кабинета,
плотно притворяя дверь.
Я сижу около окна, выходящего на улицу; в окне
большая широкая форточка; в голове сразу зреет план—
удобный момент. Заношу ногу на подоконник и сразу
слышу голос:
— Подождите. Константин Михайлович, мы Вас дав-
но ждем!
Сразу опускаюсь опять на стул. Смотрю у ротмистра
в руках несколько фотографических карточек.
— Узнаете? — спрашивает, протягивая мне карточки.
48
Запираться было бесполезно. Пришлось сознаться, кто
я такой. Охранник оказался очень словоохотливым-Рас-
сказал, что с момента моего побега у него лежат уже три
телеграммы о том, что я должен пробираться через гра-
ницу.
Тут же я был закован и посажен в арестное помеще-
ние при местной полиции.
XIV
* “ -
Должен сказать откровенно, что этот день был самым
тяжелым в моей жизни. Я опять почувствовал, как ве-
ревка начала сдавливать мою шею. Впереди не было ни-
каких надежд на спасение, и у меня возникла мысль о
самоубийства. Тяжело был,о прийти к такому решению,
но логически я был прав. Оставалось только найти наи-
более приемлемый способ. Я остановился на отравлении
и обратился к уголовному арестанту, обслуживавшему
арестное помещение и имевшему возможность сноситься
с волей, чтобы он достал мне морфия. Дал ему на это
двадцать рублей, запрятанные зга всякий случай в кан-
те моей верхней рубашки и стал ждать яда.
Однако, ни в этот день, ни в следующий я ничего не
получил, а. потом этот арестант был заменен другим, так
я его больше и не увидел.
Около 10 дней просидел я в Бродах, будучи все вре-
мя—-и днем и ночью — под неустанным наблюдением
надзора. Вместе со мною помещался и мой телохрани-
тель, воинский нижний чин, сменявшийся каждые б"
часов. Разница в наших положениях заключалась толь-
ко в том, что я помещался в одиночной камере, а он — в
коридоре, около двери, все время наблюдая за мимо
в волчок.
На одиннацатый день я был вызван на этап; в моих
бумагах значилось, что я направляюсь опять в Курскую
тюрьму.
Первая остановка, где рассортировывали наш этап,
была ровенская тюрьма, поразившая меня своими сред-
невековыми порядками. Надзирателей заключенные дол-
жны были звать «дядьками»; арестантам не полагалось
Чи
4 С веревкой ня шее
никаких постельных принадлежностей — не дали не
только одеял или матрацов, а даже и йодушек. В каме-
рах не оказалось даже нар, или коек. Сидя в заключе-
нии при таких условиях, арестованные сильно страда-
ли. Днем при движении еще кое-как терпелось, а ночью
от холода на полу, без всякой подстилки, все мерзли и
не могли спать. _
Три дня такой, буквально собачьей, жизни разбили
меня вконец, и я обрадовался, когда при собирании эта-
па на Киев, услышал свою фамилию. Старший надзира-
тель, собиравший этап и вызвавший меня под фамили-
ей Жилина, когда я отозвался, обратился ко Mire:
— А как твоя другая фамилия?
Отвечаю — Галкин.
— Ага, так!.. — подтвердил он, смотря в мой статей-
ный список.— Так теперь, когда тебя будут спраши-
вать, во избежание недоразумений, сам говори обе свои
фамилии — и настоящую и липовую. Понял?..
Несколько часов пути, — и я в киевской Лукьянов-
ской тюрьме. Здесь уже совсем другие порядки: пахнет
«настоящей» тюрьмой. Пересылка, куда меня поместили,
находится в полуподвальном этаже. Кругом грязь не-
пролазная; теснота такая, что не только свободного ме-
ста нельзя найти на нарах — даже стоять приходится
вплотную. Шум, гам, ругань уголовной публики...
Я сразу обратил на себя внимание: одет был довольно
прилично, в штатской одежде, а руки и ноги скованы
кандалами.
— Кто ты, политический или наш брат? — подходит
ко мне один из уголовных заправил, оказавшийся ка-
мерным старостой, желая выяснить, как со мной обра-
щаться.
— Политический.
— А-а... — разочарованно произносит «Иван», — а мы
думали, что ты аферист. Знаешь наши порядки?..
— Не интересуюсь знать. Я здесь пробуду всего не-
сколько дней! Я направлен в Курск.
— Мы тут все по нескольку дней... За парашу в день
сколько даешь?..
бэ В тех тюрьмах, которые были в руках уголовной шпа-
ны, существовал стародавний обычай сдирать с нович-
ков все, что было можно, за право пользования парашей.
Я знал об этом обычае, но знал также и то, что если
дать на это требование хороший отпор, то «Иваны» по-
ру зят-побузят и успокоятся. В данном случае такой от-
пор был необходим еще потому, что у меня все равно с
собою не было ни одной копейки. Деньги мои были ото-
браны еще на границе для пересылки их почтою, и -я
существовал только на кормовой арестанский паек —
10 коп. в день.
Отвечаю «Ивану», что так как у меня нет ни копейки,
то ничего за парашу не дам; прибавляю, что если бы и
были деньги, то все равно ничего бы не дал.
— A-а, так ты вот как?.. Не пройдет номер-; все равно
возьмем натурой. Смотри — у тебя есть шапкц, пальто,
ботинки. Лучше добром отдай.
— Имей в виду, — уже другим тоном обращаюсь я к
храпу — что я «смертник» и что если будет нужно, то
вот этими кандалами поразобью всем головы и переку-
шу ваши горла; больше с тобой об этом разговаривать
не хочу.
Иван, злобно сверкая глазами, отошел. _
Смотрю — ко мне подходит высокий блондин в нож-
ных кандалах. Он слышал весь мой разговор с камер-
ным старостой и вступает со мною в беседу. Оказалось,
что он политический и в этой камере находится еще
группа одесских каторжан-политиков пересылаемых из
Одессы в Бутырскую тюрьму. Он предложил мне при-
соединиться к их группе, отвоевавшей себе у уголовной
шпаны, наполнявшей камеру, целый угол.
Я с радостью принял предложение, проталкиваюсь
под злобными взглядами уголовных в угол и знаком-
люсь с товарищами. Всех нас оказалось, насколько пом-
ню, одиннадцать человек. Все крепкие, здоровые, боевые
ребята.
Пепвым, с которым я познакомился, оказался Станис-
лав Шашек, затем Поплавский, Непомнящий \ Лабеев1 2,
1 Все состоят членами Общества политкаторжан. Шашек умер.
2 Окончил каторгу в Александровском централе и был убит
уголовным на поселении.
51
и др. Они устроили меня около себя на нарах, уселись и
мы начали болтать.
Уголовные сначала косились на нашу группу, а по-
том? после совещания между собой, стали с нами заго-
варивать, имея в виду какую-то пока непонятную нам
цель. 4
После вечерней поверки была очищена от публики се-
редина камеры, кое-кого из-за. этого «Иваны» загнали
под нары, — появилась балалайка и начался пляс. На-
ша политическая группа, конечно, никакого участия в
танцах не принимала, несмотря на неоднократные при-
отавания уголовных. Когда они поняли, что мы со своих
мест не сойдем, они стали как бы шутя стаскивать к
танцующим то одного, то другого из нас, при этом в раз-
ных местах щупали. Я понял, что они хотят выяснить,
у кого из нас есть деньги и где они спрятаны, и сказал
об этом товарищам; другие тоже догадались об'х этом.
Сразу же для нас стала ясна политика уго’ловых и
перемена их отношения к нам.
Собрали совещание и незаметно для уголовных уго-
ворились дежурить ночью по очереди, чтобы не дать им
возможности обокрасть донных.
Камера угомонилась очень поздно. Улеглись спать в
такой тесноте, что с нашего угла невозможно было до-
браться до параши, разве только по головам лежащих
вплотную друг к другу человеческих тел.
Стало тихо... На мою долю выпало нести первое де-
журство. Меня поместили в самый угол, около стенки,
так что в моем поле зрения оказалась вся камера. Сразу
же после того как я устроился, я почувствовал, что на
меня напали тысячи насекомых, думал клопы — оказы-
вается вши, да какие... Таких громадных насекомых,
белых с черными пятнышками на спине, я не видел
больше нигде. Они были везде — на ногах, на лице, на
волосах...
Я понял, что мне предстоит бессонная ночь и решил
дежурить сам до утра, не тревожа товарищей — пусть
спят, если могут. Как вообщр можно было спать при та-
ких условиях, я и до сих пор-не могу понять. Очевидно,
52 они были сильно утомлены этапом.
Лежа на спине, я изредка окидывал камеру глазами,
наблюдая за «спящими». То в одном, то в другом месте
«спящие» шевелились, иногда до меня долетали звуки
топота...
Прошло наверное часа четыре. У меня сна ни в одном
глазу. Только и знаю, что сбрасываю с своего тела на-
секомых. Шпана, видя, что я не сплю и, полагая, что
не засну до утра., пускается па очень интересный ход.
Один из уголовных BCTaet, идет к параше, затем^к ос-
вещающей камеру лампе и, прикуривая от последней
папиросу, как бы нечаянно, тушит лампу.
Камера погружается во мрак. Я не знаю, что мне де-
лать — колеблюсь, будить ли товарищей или чиркать
каждые полминуты спичками, которых у меня две ко-
робки. В голове мелькает мысль что долго в камере тем-
ноты не может быть, так как надзор требует, чтобы
ночью всегда гореллщет. Ну, а если надзиратель заснул,,.
Решаю выждать несколько минут, а затем зажечь спич-
ку..
Чпркнутая мною спичка озаряет фигуру громадней-
шего верзилы, который в это время успел подойти к на-
шей группе. В руках у него какой-то узелок.
— Тебе здесь чего нужно? — спрашиваю его, а сам
толкаю спящего рядом Лабеева.
— Заблудился от параши, в темноте ничего не видно,.
Лабеев вскакивает на нарах, сразу соображает, в чем
дело.
— По шее его, мерзавца!
Я зажигаю вторую спичку и при ее свете вижу удаля-
ющегося от нас громилу.
В волчок слышится окрик надзирателя:
— Эй, вы, шпана стоеросовая, сейчас же зажечь
.огопь!
Часть камеры просыпается; огонь зажигают.
Бессонная ночь неимоверно изморила меня. Рано ут-
ром одесситов вызывают на этап. Вместе с ними уходит
добрая половина камеры. Сразу становится свободно. Я
устраиваюсь на нарах, и, не ощущая никаких насеко-
мых, успевших заползти за ночь во все части моей
одежды, засыпаю мертвым, непробудным сном. 53
XV
Просыпаюсь уже под вечер. Камеру опять успели на-
полнить новой публикой. Страшно хочется есть: к обеду
меня не разбудили, и я утоляю свой голод хлебом.
Опять бессонная ночь, во время которой ко мне не-
однократно подползали и щупали со всех сторон; конеч-
но, ничего не нашли.
На третий день я решил выйти на прогулку. На боль-
шом четырехугольном дворе' гуляло человек 200 аре-
стантов— все 'четыре пересыльных камеры. Смесь
одежд, национальностей и языков. Очевидно, из конто-
ры вышла группа каторжан, закованных в кандалы, в
сопровождении двух надзирателей. Не успели они сде-
лать и десятка шагов по направлению к корпусу, как
их окружили пересыльные арестанты. Понеслись вза-
имные оскорбления, и началась драка. Я в стороне и
смотрю, что будет дальше.
Дерущиеся разбились на группы и рассеялись по все-
му двору. Поднялся тревожный свист надзирателей. Во
дворе, как-раз около того места, где я стоял, была куча
колотых дров; моментально поленья были разобраны де-
рущимися и начали драться дровами. Кое-где засверка-
ли ножи... полилась кровь. В течение каких-нибудь! 2-
з минут 3 человека были убиты и несколько ранено.
С ружьями на перевес во двор вбежал воинский кара-
ул и начал работать прикладами, не разбирая ни пра-
вых ни виноватых. Раздалась команда: «в камеры!» и
двор начал пустеть. Мне тоже попало: один из солдат
ударил меня в бок прикладом винтовки.
Только что вошли в камеры — приходят два врача,
моментально выстраивают всех и. начинают через труб-
ку слушать сердце у каждого. Осмотр всех пятидесяти
слишком человек нашей камеры занял не более трех ми-
нут. Несколько человек, по указанию врачей, были взяты
из камеры.
— Для чего они слушали? —- спрашиваю одного за-
ключенного, когда за врачами закрылась дверь.
— А это, видишь ли, здесь новую сучыо моду ввели;
54 как случится какая волынка, так сейчас фельдшер или
доктор слушает сердце, у кого колотится — того и за-
гребают. Да что говорить... мода — верная, без фальши,
никогда не ошибутся; только нашему брату от этого не
лучше.
— А из-за чего была драка на дворе?
— Да она уже готовилась давно... Вишь — щ пола,
.дила наша шпана с каторжниками, поругались раз-два,
ну и решили их проучить.
— Как же так, ни за что убить несколько человек?.,
Ведь это не дело, — пытаюсь я вразумить своего собе-
седника.
— Душа с них вон, каторжан!
Так я и не добился, где кроется причина поножов-
щины. После обеда в камеру втолкнули двух молодых
крестьянских парней, взятых в Киеве и пересылаемых
на родину этапным порядком; они жили без паспорта и
прописки. Каждому из них было едва ли более 16-17
лет.
Около них сразу же закрутилась шпана. Я долго но
понимал в чем дело, чего шпана так обрадовалась;
ведь взять с них все равно ничего нельзя: оба в ка-
ких-то лохмотьях. К вечеру дело раз’яснилось.
По просьбе заключенных старший надзиратель, оче-
видно, за врученную ему ранее хабару, перевел в нашу
камеру из соседних человек пять «Иванов». После по-
верки они все собрались в углу и начали рьяно обсуж-
дать какой-то вопрос. Я подумал, что ночью они опять
будут обкрадать спящих. Однако, затеяли другое.
После совещания они разбились на группы и окру-
жили новоприбывших хлопцев.
— Ишь, сволочи, закрутились как!., произнес мне на
ухо оосед, чахоточный крестьянин-плотник, направ-
ляемый, тоже куда-то на родину этапным порядком.—
Наверно, ночью изнасилуют.
— To-есть, как это? — спросил я.
— А очень просто! Я уже насмотрелся в тюрьмах йа
эти дела; месяца полтора уже иду этапом домой. Вот
такая же история была и в харьковской пересыльной.
Навалились скопом на одного молодца и изнасиловали.
Мы — несколько человек — пытались вмешаться, от-
55
бить от них, да ничего не вышло. Одному из наших за-
это вмешательство голову проломили; другого кипятком
обварили; нескольких товарищей побили, а все-таки до-
бились своего^ Да разве можно устоять нескольким ли-
цам супротив всей камеры.
— А все-таки надо попытаться не дать хлопцев в обиду.
—• Попробуй, а мое дело — сторона; я уже пробовал!
Я встаю с нар и подхожу к кучке уголовных.
— Слушайте, ребята, что это вы задумали?
— А ты кто такой? Защитником их что ли будешь?—
налетает на меня гоголем стройный цыган. — Хочешь,
чтобы тебя «пером» 1 пощупали?..
Его поддержали другие, и через кикие-нибудь пол-
минуты я очутился во враждебном окружении полутора
десятка лиц, со злобой и бешенством кроющих меня са-
мой разнообразной руганью и потрясающих перед мо-
им носом кулаками. Кто-то сунул мне в бок увесистый
тумак, и я сразу упал.
Поднялся. Смотрю на остальных сокамерников — не
все же будут принимать участие в этом омерзительном
деле — и на лицах остальных вижу или тупое равноду-
шие или животный страх за свою собственную шкуру...
Лег опять па свое место.
Между тем один из хлопцев, очевидно, догадываясь
о намерениях шпаны, бросился к двери, но дорогой его
перехватили, зажали рот и потащили под нары...
Я не выдержал, стал на своем месте и обратился к
камере с предложением воздействовать на насильников.
Мне отозвалось два-три человека, голоса которых сра-
зу же потонули в залихватской песне, подхваченной
группой шпаны человек в двадцать, чтобы заглушить
шум борьбы под нарами щ возможные в этом случае
крики. Камера не хотела ввязываться в это опасное де-
ло.
Скрежеща зубами я закрылся с головой своим паль-
то...
До полуночи продолжались пляс и песни в нашей ка-
мере, пока надзиратель не пригрозил несколько раз
карцером'.
55 1 „Перо"- на уголовном жаргоне — нож.
Зато целую ночь в двух местах под нарами, в проти-
воположной от меня стороне, шла возня, слышались
стопы и заглушенные рыдания истязуемых.
Я не спал всю ночь. Меня трясла лихорадка' бешен-
ства от сознания собственного бессилия, и я буквальна
сгорал. Но разве мог вмешаться физически в это дело,
я один со своими руками, скованными наручниками?.;
Утром я не мог смотреть на истерзанных, измучен-
ных хлопцев. У одного из них, очевидно, от нервного
потрясения отнялся язык и он, желая что-то говорить,
только нечленораздельно мычал...
Г' » \
XVJ
Дней через пять моему тяжелому пребыванию в Ки-
евской пересылке пришел‘конец, и я был вызван па
эта?!. Вместе со мной туда же в Курск были направле-
ны и трое уголовных, принимавших активное участие
в обворовывании пересыльных и изнасиловании.
Меньше суток езды, и я опята, в курской тюрьме
При приеме этапа не вижу среди тюремной администра-
ции старых лиц — все новые. Нет Митина, Лисицына,
Новый помощник, принимавший этап, обрадовался,
когда прочел мои документы.
— A-а, беглец? Ноймали-таки? У нас, брат, не уй-
дешь! — сказал он добродушно.
Меня опять водворили в прежнюю камеру, только те-
перь я был в одиночестве. Знакомые койка, окно, рама
прибита наглухо громадными костылями. Смотрю на
решетку — она починена.
Тюремные порядки почти не изменились, несмотря на
то, что начальник и все помощники смещены; публика
по прежнему «ходит в гости» друг к другу. Меня же
никуда не выпускают, кроме как на прогулку.
Среди заключенных вижу много знакомых лиц; все
уголовные. Рассказываю им о своей судьбе во время
прогулки и указываю на пришедших со мною из Киева
«храпов». Курские уголовные все возмущены их пове-
дением, обещают их проучить. И проучили.
Головка курян собралась под видом «гостей» в со-
седией со мною камере, пригласили туда трех киевских
«храпов» и устроили товарищеский суд над ними. Мне
через надзирателя задавали вопросы, я отвечал па. них,
а надзиратель передавал мой ответ «суду». Разбор де-
ла занял больше двух часов, так что надзирателю да-
же надоело бегать от камеры к камере.
«Суд» вынес решение побить всех трех; ио в камере
этого нельзя было сделать — тогда, ведь могли запре-
тить дальнейшее хождение «в гости» — поэтому винов
ных предупредили, что они при первом удобном случае
будут избиты, и выпустили из камеры.
Я думал, что решение это так и останется на словах.
Однако ошибся. Когда на другой день двое «храпов»
пошли за обедом, па кухне, в присутствии надзирателя,
на них напала группа лиц и избила до полусмерти; од-
ному из них была перебита ключевая кость, так что
его взяли в больницу, а из нападавших трое поплати-
лись карцером. Тем дело и кончилось.
В тот же день коридорный из уголовных предложил
мне, если захочу, передать ножовку с тем, чтобы я
опять попытался бежать. Ухватываюсь за эту мысль,
хотя почти уверен в безнадежности попытки — уже
больно зорко следят за мною: три раза в день тщатель-
ные обыски, каждый раз простукивают решетку, через
каждые пять минут надзиратель заглядывает в волчок.
К вечеру получаю ножовку. Долго думаю, где бы ее
держать — в конце концов, придумал. Кладу ее прямо
на. пол около порога, под самыми дверьми и притрупги-
ваю чуть-чуть мусором. Лежит очень хорошо, совсем не
видно, но воспользоваться ею так и не пришлось.
В течение четырех дней, проведенных мною теперь в
Курской тюрьме, я пользовался самым внимательным!
отношением к собе уголовной публики. Обо мне забо-
тился весь паш коридор. Каждый, получивший какую-
либо передачу, считал своей обязанностью поделиться
со мною. Я был очень тронут таким отношением.
Я не видел для себя никакого выхода. Этим, по всей
вероятности, можно об’яснить то. сравнительно спокой-
ное, душевное состояние, в котором я находился, все
8 время своего пребывания в Курске. Я, что называется,
примирился с мыслью, что от веревки мне не откру-
титься. Единственным острым моим желанием было —
иметь возможность в последний момент принять яд, что-
бы не даться палачам живым. Однако же уголовная
публика, исполнявшая почти все мои желания, в этом
мне отказала — им непонятна была моя психология.
Опять попадаю на этап: теперь иду уже на родину—
в Харьков. Настроение''пало.
XVII
Меня доставляют уже не в Холодногорскую тюрьму,
где я сидел раньше, а в пересыльную, и сразу же сажа-
ют в одну из одиночных камер. Выясняю, что почти
весь коридор, где я нахожусь, наполнен смертниками,
и сидят все по одному человеку. Справа у меня сидит
екатеринославец Швец, пойманный в Харькове и при-
сужденный дважды к смертной казни за вооруженное
отбитие арестованных от конвоя и за оказание при своем
задержании вооруженного сопротивления, во время ко-
торого он убил двух полицейских и третьего ранил.
Слева сидит уголовный Цепляев за вооруженный гра-
беж. Оба скованы по рукам и ногам.
Из перестукивания с ними узнаю, что на коридоре в
положении аналогичном с ними находится около 30 че-
ловек. Остановка за палачем, которого ожидают со дня
на день.
Спрашиваю у Швеца, не может ли он достать яда,
и получаю твердый звук в стену.
— Есть, могу часть передать, только не знаю как.
Стучу ему: 1 '
— Брось в форточку во время прогулки — и полу-
чаю согласие.
От Цепляева узнаю, что к нему два раза в неделю
приходит на свидание мать, и прошу его, чтобы через
нее он дал знать моим родным о том, что я сижу здесь
в тюрьме. Тот обещает.
После этого я успокоился, — сделал все, что нужно.
На другой день стерегу прогулку Швеца; 'Слышу,
59
открывают его камеру и зовут гулять. Я открываю свою
форточку и во время прохождения его мимо окна полу-
чаю удар по лбу маленьким твердым свертком, в кото-
ром находится по виду цианистый калий.
Следующая прогулка—-моя. Приятный сюрприз —
одновременно со мною, но под другой стеной двора, гу-
ляют еще двое каторжан, и я в одном из них узнаю
старого приятеля Гришу Дунаева, осужденного на 15 лет
каторги. Мне удалось переброситься с ним кое-какими
фразами и узнать, что его родные живут в Харькове.
Я прошу и его сообщить моим родным, чтобы пришли
ко мне на свидание?
В первый же день свидания вызывают меня. При-
шла родная сестра и в разговоре сообщает мне, что мо-
им товарищем по ревработе, Абрамовым, принимаются
все меры к замене смертной казни каторгой. Это, по ее
словам, может быть устроено, тем более, что имеется и
ходатайство суда о том же. Я понял все.
Дело в том, что отец моего товарища Абрамова, при-
нимавшего активное участие в революционном движе-
нии и пока не обнаруженного ни полицией ни жандар-
мами, был харьковским вице-губернатором, следова-
тельно, он мог иметь касательство в моей судьбе.
Опять у меня наступили тяжелые дни... Психические
состояние мое было ниже всякой критики. Я слабо ве-
рил в то, что Абрамову удастся что-либо сделать без
моего личного об этом ходатайства, а лично я считал
не вправе, но соображениям революционной морали,
обращаться с просьбой о смягчении участи даже к гу-
бернатору или его заместителю. Если бы я сделал этот
шаг —• этим самым я отказался бы от всего своего ре-
волюционного прошлого, чего, конечно, я сделать не
мог, ибо горел молодой, сильной жаждой борьбы с цар-
ским правительством. Я прекрасно понимал, что ника-
кие нажимы Абрамова на своего отца не могут дать по-
ложительных для меня результатов — ведь не будет
же вице-губернатор, один из крупных чиновников само-
державной машины; жертвовать своей карьерой из-за
какого-то революционера, да еще заразившего «крамо-
60 лой» вице-губернаторского сына.
Подобные мысли заставляли меня беречь, как зеницу
ока,' цианистый калий, а беречь его было неимоверно
трудно, и у меня с каждым днем уменьшалась уверен-
ность, что я уберегу его до необходимого дня... Первые
дни я держал его в подушке, засунув туда с большим
затруднением, чтобы не разорвать ниток, сшивавших
наволочку, потом приклеил снаружи к боку параши
хлебным мякишем, под цвет чугуна. Но и это не было
надежным.
Дело в том, что всех смертников держали под осо-
бенным надзором. Это чувствовалось во всякой мелочи.
Три раза в день всех нас обыскивали и при том самым
тщательным образом; у меня, например, за какие-ни-
будь несколько дней, три раз переменили ножные кан-
далы, казавшиеся старшему почему-то неисправными.
Самым оригинальным при этих обысках было переоде-
вание, которого я не встречал ни в одной тюрьме.
Каждые три. дня во время обыска ко мне в камеру
приносили совершенно новую, ни разу не стиранную па-
ру белья, брюки с разрезами для кандалов, бушлат и
коты. Я, в присутствии помощника, старшего и трех
надзирателей, снимал с себя все, что было надето на-
мне, отходил голым к противоположной стене и там по-
лучал новую одежду, в которую и облачался.
Нужно сказать откровенно, что эти обыски доставляли
мне даже некоторое разнообразие, ибо разговаривать
было не с кем, lynir для чтения не давали никаких, и я
положительно не знал, чем заполнить свой день. •
Первое время, часа два в день, я был занят вылав-
ливанием насекомых, привезенных С собою еще из Ки-
ева., потом, в виду частой перемены одежды, их не стало.
Крутом зловещая тишина. Изредка’ в какой-либо ка-
мере бряцнут кандалы, и опять тихо. Напряженность -
ожидания не проходит. Ведь нет никакой уверенно-
сти, что тебя не возьмут сегодняшней ночью...
Сои у всех очень тревожный. Стоит только ночью ус-
лышать стук входной двери — и редкий смертник не
проснется. Нервы натянуты неимоверно остро.
Единственно, на что лично я не мог пожаловаться
(не знаю, как другие смертники), так это пища. Я все
время получал вкусный — и что удивительно — обиль-
ный больничный обед. Правда, под конец он мне опо-
стылел своей пресностью, но в первые недели я на хз-
го буквально набросился — уж слишком отощал мой
организм во время скитания от границы, когда мне,
как „пересыльнику, приходилось жить на 10 коп. в сут-
ки, причем в стоимость этого гривенника входил и
хлеб.
XVIII
Часто и много перестукивался с соседями. В какие-
нибудь 10 дней я в совершенстве овладел этим искус-
ством и мог разговаривать таким обра&ом целыми ча-
сами. Иногда, лежа на койке, прислушивался к стукам
других заключенных, сидящих надо мной, понимал их
разговор, мысленно жил их интересами...
К Швецу приехала из Екатеринослава его мать. Он
сам с ней не переписывался, и она долгое время ниче-
го не знала о его судьбе, но кто-то поставил ее в извест-
ность, что ее сын приговорен к смертной казни и сидит
в Харькове. Старушка решила проверить эти слухи и
приехала. В тюремном управлении в Харькове она уз-
нала всю правду о сыне, там ей сказали и то, что смерт-
ный приговор утвержден, и вот она явилась в тюрьму,
убитая горем, к нему на свидание. При встрече с сыном
она даже не плакала, она молча смотрела на него. При
прощании, с большим трудом произнесла только одно
слово:
— Когда?..
Швец, желая ее успокоить, начал утешать, говоря, что
еще неизвестно, когда его повесят, быть может, еще за-
менят казнь...
—Зачем ты меня обманываешь?—произнесла мать:—
ведь вчера мне сказали в управлении, что смертный
приговор утвержден.
Горькую весть любимому сыну принесла мать. Если
до этого дня он, хоть временами, цеплялся за наДежду,
то теперь эта надежда была у него отнята самым доро-
гим человеком.
62
Безумно тяжело было все Ото выслушать через стену
от Швеца, тем более тяжело, что он решил в эту же
ночь покончить с собою.
... И покончил... Ночью меня, тревожно забывшегося
во сне, разбудил шум и топот' йог в 'коридоре...
Я слышал, как что-то говорил фельдшер, как дежур-
ный помощник обрушился на коридорного надзирате-
ля за то, что тот не досмотрел за заключенным, и грозил
его оштрафовать.
Уцепившись за решетку, я выглянул во двор и при
свете фонарей увидел, как три надзирателя несли без-
дыханный труп.
Никто, конечно, в эту ночь на смертном коридоре не
спал. У каждого из нас билась мысль — сегодня он, а
завтра, быть может, я...
Рано утром надзиратели сменяются; сидящие в конто-
ре, очевидно, не зная еще об этом самоубийстве, при-
шли с вызовом его по какому-то делу в контору. Я слы-
шал, как выводной надзиратель, войдя на наш кори-
дор, громко крикнул отделенному:
— Давай Швеца в контору!
— Иди, брат, за ним на кладбище! — ответил тот с
другого конца коридора...
Прошло уже два месяца и два дня со времени выне-
сения мне на суде приговора. Это' Очень большой срок в
делах подобного рода (о'бычно вешали в течение ме-
сяца с момента приговора), и у меня начала появлять-
' ся какая-то уверенность, что все кончится благополуч-
но. Так оно и вышло, вьгручил меня, действительно
Абрамов-сын1. Говорят, что он заявил своему отцу,
что если тот не заменит мне казни каторгой, то он его
собственноручно застрелит. Так ли это было или нет,
я не знаю. Но мне стало известно, что в отсутствии ге-
нерала-губернатора, выехавшего на несколько дней по
служебным делам из Харькова, Абрамов-отец затребо-
вал ряд судебных дел, в том числе и мое, и заменил мне
смертную казнь 20-ю годами каторги. Притворившись,
1 В 1908 году был о ужден по 102 ст. на каторгу, но вскоре
после., суда умер от тифа в тюрьме.
что ничего не знает о моем побеге, он написал на моем
деле очень осторожную резолюцию, которая гарантирова-
ла его от неприятных последствий по служебной линии:
—- Ходатайство суда удовлетворить; назначить. 20 лет
каторжных работ.
В тот же день Абрамов-сын сообщил о замене моей
сестре, а через два дня на свидании с нею, об этом уже
знал я.
Стало немного легче; одна петля с шеи соскользнула.
Как-то будет дальше? Ведь через 10 дней предстоит
второй суд, где опять фигурирует 279 статья, т-. е. но-
ва и петля...
Уже почти через двадцать лет, разбирая .в Архиве Ре-
волюции при Харьковском Истпарте старые революцион-
ные дела, я наткнулся на переписку, имеющую отноше-
ние к моему побегу. Жандармы, оказывается, все время
знали, что я проживал около 10 дней где-то в Курске;
знали, что я из Курска поехал в Харьков и оттуда на-
правился в Швейцарию, и во все жандармские отделе-
ния западной границы были посланы мои фотографи-
ческие’ карточки...

ЗАКАЗЫ НАПРАВЛЯТЬ:
1. Правлению Издательства политкатор-
жан— Моснаа—ГСП. 10, Лопухинский пер., 5,
тел. 3-64-73; 1-31-26
2. Магазину Издательства политкаторжан
„Маяк-—Москва, центр, Петровка. 7;
тел. 4-18-12 и 3-63-20

901/17 188102