Scan Kreyder -12.01.2014

STERLITAMAK
Издательство
ПОЛИТИЧЕСКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
Москва
1968

Влад и.ii ар
Вра с ал ъщнков

ИНТЕНДАНТ

РЕВОЛЮЦИИ

ПОВЕСТЬ
ОБ АЛЕКСАНДРЕ ЦЮРУПЕ
ЗКШ (092)

К78

Повесть писателя Владимира Красиль-
щикова, выходящая в серии «Пламенные
революционеры», раскрывает драматиче-
скую и прекрасную судьбу славного сорат-
ника Ленина — Александра Дмитриевича
Цюрупы.

Сюжет этой повести развивается в са-
мую напряженную, самую трудную пору
для Советской власти, когда буржуазия
стремилась задушить молодую республику
рабочих и крестьян «костлявой рукой голо-
да». Именно тогда по предложению Ленина *
народным комиссаром продовольствия ста-
новится Александр Дмитриевич Цюрупа.
Он проводит в жизнь ту политику, которая,
по словам Ильича, спасла пролетарскую
диктатуру в нашей стране.

Большое место в книге уделено образу
вождя революции.

Читатели познакомятся со многими
людьми, окружавшими героя повести, его
семьей, его помощниками, друзьями и не-
другами и как бы станут свидетелями мно-
гих важных исторических событий.

В работе над книгой автору помогали
сын А. Д. Цюрупы — Всеволод Александро-
вич, дочь — Валентина Александровна, се-
стра —• Анна Дмитриевна и старые больше-
вики — Лидия Александровна Фотиева,
Петр Авдеевич Кузько, Сергей Михайло-
вич Бирюков, Михаил Георгиевич Непря-
хин.

1—2—2

149—G7
Первая глава

В какую дверь теплушки ни вы-
гляни — степь да степь, хол-
мистая, запорошенная снегом равнина по обе стороны
железнодорожного полотна. Далеко-далеко — по са-
мому горизонту трусит, обновляя санный путь, ло-
шадка, запряженная в розвальни. И, должно быть,
жалким, беспомощным кажется одинокому вознице
поезд, натужно старающийся одолеть эту невозму-
тимо белую пустыню, лишь кое-где вспоротую упря-
мыми гребнями пахоты.

Ползет и ползет поезд, трусит и трусит лошадка.

И чудится, будто и лошадка, и скирды соломы,
разбросанные там и тут, да и сам поезд вмерзли в за-
литую солнцем бесконечность и не будет — никогда
не будет! — конца этой утомительной дорожной
страде.

Рослый, худощавый человек в поношенной бекеше
отошел от дверного проема, смахнул угольные пы-
линки с крупного обветренного лица, сдвинул боль-
шие, круто изогнутые брови, присел в углу на нижние
нары, потом прилег и невольно прислушался к тому,
что говорили пассажиры, теснившиеся вокруг печур-
ки посреди вагона.	3
Это были все те же, надоевшие ему за пять дней
пути разговоры случайных попутчиков.

— А почем там сало-то? — опять интересовался
один из них.

— Сало? А шут его знает,— отвечал другой.— Не
видал ни разу, врать не стану. Фунт хлеба — рубль!

— Ржаного?!

— А то еще какого? А вы почем пшеницу брали?

— Тридцать рублей пуд.

— Ух ты! Шесть твердых цен!

— Еще хорошо, что деньги берут, а то, бывает,
подавай пм ситец да керосин, а об деньгах и слышать
не желают — хоть ты что!

—• Да-а... А у нас, в Туркестане, люди уже друг
дружку есть стали. Стариков убивают, которые рабо-
тать не могут, детишек...

— Будет врать-то!

— Чего врать?! Сам видел! Вот те крест!

— А у нас, в Енисейской губернии, склады от
хлеба ломятся. В одном Минусинском уезде, слышь,
мильен двести тысяч пудов наготовлено!

— За морем телушка — полушка...

— Чугунки нету, лошадей за войну всех, какие
посправнее, подгребли... Вот и лежит хлеб. А вывезти
не на чем.

— В Томской губернии то же самое, говорят. И в
Канске. И в Акмоле. Хлеба — завались. Самогонку из
него варят почем зря!

— Вот те и свобода — самогонку из хлеба гнать!
Одно слово — переворот!

— А ты бы помалкивал. В политику мы не
мешаемся. Наше дело маленькое. Купить да про-
дать...

— А хорошо бы сейчас, братцы, бутылочку пер-
4 вачка!
— Да уж хоть бы денатурочки! Говорят, очень от
ревматизма помогает. Ха-ха-ха!..

— Гы-гы-гы!..

— Хи-хи-хи...

Александр Дмитриевич Цюрупа — так звали че-
ловека в бекеше — закрыл глаза. Но сколько можно
спать?! Отоспался ведь он за дорогу и за прошлые
месяцы, да и впрок. Нет уж, лучше постоять у двери,
поглядеть на низкое зимнее небо, на снежную степь.
Даже они менее унылы и однообразны, чем разговоры
у печки.

А над снегами тем временем взмыл дымок, другой,
третий. В пологом провале открылись унылые серые
избы, крытые соломой, стога по задворкам, мальчиш-
ки с салазками на свинцово-сизой глади застывшей
реки. Сеченая-пересечепая, видавшая и Стеньку, и
Пугача, и усмирительные походы Суворова,— такая
же, как сто, да п тысячу лет назад, тянулась вдоль
дороги вереницей покосившихся хибарок большая де-
ревня.

Колеса вагона прогромыхали по мосту, застучали
по стрелкам и наконец затихли. Посыпались с крыши
мешочники:

— Какая станция?

— Далеко до Рязани?

— Кипяточку бы!

— А шанпанского не хочешь?

— Стоп! Куды прешь?

— Осади! Осади, говорят!

От станционных тополей, сквозь шеренгу черных
милицейских шинелей пытались пробиться к поезду
люди с мешками, узлами, чемоданами, бидонами.

Александр Дмитриевич поплотнее запахнул бе-
кешу и, захватив чайник, спустился по стремянке,
перешел через пути и поднялся на перрон.
— Ваш документ, гражданин-товарищ?!

— Пожалуйста. Где водички добыть?

— Во-он колонка. Ежели не застыла только. Про-
ходите, проходите: ничего интересного тут нету.

— Как это нету? — остановился Цюрупа.— Оч-
чень интересно! Кто это вас надоумил? Да вы что?!
Потрошители вы или милиция?! Что вы делаете, «гра-
ждане-товарищи»?! Что делаете?

Но милиционеры не обращали на него никакого
внимания. Каждого, кто хотел пройти на перрон, они
заставляли раскрыть свой багаж и вынимали из меш-
ков и чемоданов бережно увязанные в бумагу сверт-
ки, пакеты, мешочки с мукой, баночки с медом и
складывали все это на платформу грузовой тележки,
стоявшей рядом.

— Еще раз повторяю,— внушительно басил при-
земистый плотный милиционер, с окладистой рыже-
ватой бородой-лопагой.— Разрешается провоз съест-
ного не больше трех фунтов на человека. Все, что
сверх трех фунтов, подлежит немедленному изъятию.
Распоряжение продовольственной управы. Грамот-
ные? Читайте!

На тележке между тем уже выросла целая гора
пакетов и свертков. На вершине ее соблазнительно
поблескивало колечко колбасы.

В эту минуту к одному из красногвардейцев, по-
могавших милиционерам, пробилась худенькая, рано
увядшая женщина с мешком, перетянутым надвое и
перекинутым через плечо.

— Как же мне быть? — умоляюще глядя
на человека с ружьем большими детски-доверчи-
выми глазами, спросила она.— У меня два пуда
муки...

— Не слыхала, что ли? Приказ! — отрубил он. И,
б опустив глаза, принялся сосредоточенно расправлять
красную повязку на замасленном рукаве своего ста-
рого «семисезонного» пальто.

— Я из Питера ведь,— заторопилась женщина,
обеими руками обняв мешок.— Специально за тем и
ехала: говорили, в Пензенской губернии хлеб деше-
вый. Шуба от мужа осталась — хорошая шуба! Муж
у меня убитый, еще в позапрошлом году, под Пере-
мышлем. А детей — трое.

— Все вы так: «муж убит, дети»,— проворчал,
подойдя к ним, бородатый милиционер.

— Да нет же! Не обманываю вас... Честное сло-
во! — уже сквозь слезы умоляла женщина.— Не спе-
кулянтка я! Двенадцать верст пешком шла! По сте-
пи!.. По снегу. Ничего же у нас в Питере не достать!
Дети голодают!

— И здесь так же будет — допусти вас только! —
Милиционер повернулся к Цюрупе, ища у него под-
держки.— Все повывезут! Дай только волю! — И ме-
шок с плеча женщины в один мах перелетел на те-
лежку.

Александру Дмитриевичу показалось, что все
это видится ему во сне, и первым его побуждением
было — протереть глаза. Но нет, это был не сон: во-
круг стояли вполне реальные, живые люди, с давно
не бритыми лицами, пар от их дыхания клубился в
воздухе, до их шершавых шинелей можно было дотро-
нуться.

— Позвольте! — опомнившись, взволнованно об-
ратился он к милиционеру,—Я работаю в продоволь-
ственной управе!.. О каком распоряжении вы тол-
куете?!

— Некогда мне всякому объяснять! Сами должны
понимать! — отстранил его милиционер.

— Нет такого закона! — гневно воскликнул Але-
ксандр Дмитриевич.	7
— У вас нету, а у нас есть.

— Как же я в Питер без хлеба вернусь? Не могу
ведь я без хлеба...— стонала между тем женщина,
ухватив за рукав шинели бородача,— Не могу!
Не могу-у-у...

— Да что же это такое?! Сил нет смотреть!..—
взорвался Цюрупа.— Отдайте ей мешок! Сейчас же!
Слышите?

— Проходите, гражданпн-то на ршц! П роходите!
Не ввязывайтесь! — миролюбиво басил бородач.

«Не ввязывайтесь! — с горечью подумал Але-
ксандр Дмитриевич.— И действительно, куда мне од-
ному против них, против всех? Задержат, поволокут,
а поезд тем временем — поминай как звали...» Но
вопреки всему, что пронеслось в этот миг у него в го-
лове, он шагнул к тележке п схватился за мешок.

— Отойдить! — рванул его за рукав бородач.

— Да как же так можно?! Как можно не по-
нимать чужого горя? Жандармам в пору так посту-
пать!

— А за оскорбление при исполнении знаешь
что бывает?

— Вы!.. Вы!..— задохнулся Александр Дмитрие-
вич, опять вцепившись в мешок.— Держиморда вы
этакий!

— Что-о?! — взревел бородач.— Савостьянов! А
ну-ка, проводи к начальству.

— К начальству?.. Что ж? Хорошо. Оч-чень хоро-
шо! Пошли к начальству!

И, с трудом пробившись сквозь толпу, шагая
впереди милиционера, Цюрупа вбежал в кабинет на-
чальника станции, где за столом, окруженный «про-
сителями», сидел упитанный молодой человек в пу-
тейской форме.

Цюрупа протянул ему свой мандат»
— Так,— бесстрастно вздохнул путеец, даже не
взглянув на пришедшего, и рассеянно пробежал гла-
зами но строчкам: — «...председатель Уфимской про-
довольственной управы... на Всероссийский съезд...»
Ничем не могу помочь. Нет у меня паровозов. Нет!
Вы понимаете?

— Да я пе о паровозах,— произнес Александр
Дмитриевич и взглядом указал на своего копвоира.

— Что такое? В чем дело?

Сбиваясь п едва переводя дыхание, Цюрупа рас-
сказал про женщину л про ее беду.

— А-а,— разочарованно протянул начальник и
кивнул милиционеру.— Ступайте.

— Велите вернуть ей муку,— напомнил Але-
ксандр Дмитриевич. Он пришел в себя, и в голосе
его зазвучали привычно спокойные требовательные
поты.

— Пе могу я дать такое распоряжение. И не от-
дам. Как же так: ей вернуть, а ему? Ему? Ему? — На-
чальник указал па людей, осаждавших стол.— Не-
ужели вам, продовольственнику, надо это объяснять?

— Я понимаю,— еще спокойнее согласился Цюру-
па.— Вы правы — продовольственное положение...
Специальный приказ местной управы... Но мне ка-
жется, что при любых обстоятельствах человек мо-
жет... больше того, обязан оставаться человеком.—
И он посмотрел прямо в глаза собеседнику.

— Э-э, дорогой мой!..— протянул с привычной
фамильярностью начальник станции и, отодвинув от
себя его мандат, утомленно вздохнул.— Пустяками
заниматься изволите, пустяками! — И, уже встав и
разведя руками, добавил: — Ни-че-го не могу сделать.
И никто не может. Голод! Понимаете, что это значит?
Чего тут только не натерпишься, возле этого вот тре-
скучего идола...— И он указал на телеграфный аппа- 9
рат, установленный на соседнем столе, у окна.—
Знаете, что произошло несколько дней назад в
Москве, на Казанском вокзале? Там солдаты убили
машиниста маневрового паровоза: отказался, видите
ли, везти! Среди бела дня! И такие же случаи само-
судов имели место в Харькове, в Костроме, Бузулуке,
Бугульме!.. Поезда переполнены сверх всякой воз-
можности. Подвижной состав приведен в полную не-
годность. Ни о каком расписании не может быть и
речи... А вы тут толкуете о мешке муки...

В это время аппарат зазвенел и из него поползла
лента с бесконечными точками и тире.

— Воинский — с фронта,— сообщил начальнику
телеграфист.— Через полчаса будет.

— Опять! — с досадой произнес тот и заторопил-
ся.— Все, граждане! Разговоры окончены.— Он запер
ящики стола, протиснулся сквозь недовольно гудев-
шую толпу и пошел к двери.

Александр Дмитриевич, решив, что начальник то-
ропится встретить эшелон, последовал за ним. Но тот
первым делом отправился в билетную кассу и, при-
открыв дверь, крикнул кассиру:

— Воинский!

Кованое оконце тотчас же затворилось. А началь-
ник, прошептав что-то машинисту и кондукторам,
собравшимся на перроне, двинулся совсем не в ту
сторону, куда ему бы следовало идти.

— Куда же вы? — спросил его Цюрупа.

— Как куда? Наутек. У меня, как-нпкак, жена,
сынишка,— И, улыбнувшись, начальник доверитель-
но сообщил: — В соседней деревне отсиживаются.

— Отсиживаются?

— Ну как же! На Украине солдаты не нашли на-
чальника станции, так дочь его шестилетнюю из-
10 били... До смерти... Так что, милостивый государь,
единственное, что мог для вас сделать, я сделал —
дал паровоз вашему поезду. Забирайте свою протеже
и бегите, пока воинский не прибыл. Адье!

«Протеже» сидела на лавочке у перронной изго-
роди и, против ожидания, выглядела спокойной.

— Пойдемте,— позвал ее Цюрупа.— Сейчас от-
правление.

Но она покачала головой и отвернулась.

— Идемте! Место я вам найду в нашем вагоне...

Вам же ехать надо.

— Куда? — Она посмотрела мимо него, мимо
платформы и состава, облепленного темно-серой ко-
пошащейся массой людей.

— Доберетесь до Москвы, а там и до Питера,—
попытался он утешить ее.— Что ж делать?..

Залязгали буфера, поезд подался назад, потом
вперед и медленно тронулся.

— Идемте же!

— Куда?

— Как куда? Ничего вы здесь у них не выси-
дите...

Она снова покачала головой.

Александр Дмитриевич увидел свой вагон, про-
плывавший мимо.

— Едемте! Последний раз говорю...— Он побежал
через пути, догнал медленно двигавшуюся лесенку,
поймал протянутые руки и оглянулся.

Женщина поднялась со скамеечки и двинулась к
поезду: ну, вот и хорошо, давно бы так.

— Скорее же! Скорее!

Она приблизилась к поезду и остановилась, слов-
но в нерешительности.

«Ту-туу!» — хрипловатым тенорком, с присвистом
загудел паровоз. Толпа на перроне заволновалась и
скрыла происходящее от Александра Дмитриевича. 11
И сразу же на крыше завопили мешочники и те.
что стояли у двери вагона:

— Сорвалась!

— Упала!

— Да нет: сама! Сама бросилась!

— Право слово, сама!

Цюрупа рванулся к двери, по его удержали. И хо-
рошо! Что бы он мог теперь сделать?

А поезд, не задерживаясь, набирал и набирал ход.
Вагоны снова застучали на стыках, утонули в снегу
излучины путей, потом составы, сгрудившиеся на
станции, верхушки тополей, кирпичный кубик элева-
тора. водокачка, похожая на шахматную ладью...

Через некоторое время станция осталась далеко
позади, а Цюрупа все смотрел и смотрел в ту сторону.

— Простынешь,— тронул его за плечо один из
соседей по нарам и, навалившись, задвинул дверь.

Александр Дмитриевич беспомощно оглянулся,
поставил на печурку пустой медный чайник, начи-
щенный Машей в дорогу, п тяжело опустился на
койку.

А если б его Маша вот так. как эта женщина?.. За
полторы тысячи верст — одна, чтобы накормить де-
тей... Нет, не имел он права оставлять ее там, на
станции!

Что теперь чувствует тот милиционер-бородач?
Он ведь был по-своему нрав, этот ревнитель законно-
сти и порядка: ему приказали — он действует. Разве
он один виноват в смерти женщины? Всюду анархия,
хаос! Как ему самому во всем этом разобраться?..

Цюрупе вспомнилась давняя голодовка в шацкой
тюрьме: навязчивые, неотступные мысли о еде, гал-
люцинации, сны. С какой жадностью видел он тогда
перед собой все тот же кусок житного хлеба, который
12 мать отдала когда-то хромому нищему! Потом при-
гало изнеможение: не было сил натянуть брюки,
обуться, поднять руки. Потом пена на губах товарища
по камере, санитары со смирительной рубашкой...

Его товарищи и с ними вместе оп, Цюрупа, тогда
выдержали, добились своего, ио чувство голода запом-
нилось на всю жизнь, и с тех пор не было для него
большего страха, чем страх, что снова придет это чув-
ство. Он боялся голода всегда.

И теперь, став продовольственным работником, он
с каждым днем все больше и больше убеждался, что
боязнь эта не напрасна. Прав поэт, тысячу раз прав:
«В мире есть царь...» Нашествия варваров, наводне-
ния, землетрясения — ничто по сравнению с ним, с го-
лодом...

Александр Дмитриевич невольно подумал о тех,
кто сейчас, в первый месяц революции, должны ло-
мать голову над тем, как прокормить огромную, ис-
терзанную войной, замерзающую страну. Если бы ему
предложили стать на их место или идти в отряд
смертников, он, наверное, бы выбрал отряд.

И надо же было так случиться, чтобы спустя не-
делю после этого в кабинете Председателя Совета На-
родных Комиссаров произошел разговор, круто изме-
нивший судьбу Александра Дмитриевича.

Только окончилось заседание ЦК. Свердлов задер-
жался у Ленина. Яков Михайлович достал папиросу
п уже было вставил ее в мундштучок, но вовремя спо-
хватился: Ильич не терпел табачного дыма. Свердлов
спрятал спички в карман тужурки, подсел к столу и
пожаловался:

— Что нам делать с Комиссариатом продоволь-
ствия; Владимир Ильич?

— Прежде всего надо делать сам Комиссариат 13
продовольствия.— Ленин невесело улыбнулся, встал
из-за стола и прошел из угла в угол громадной свет-
лой комнаты.— Комиссариат этот есть пока только на
бумаге, практически же его у нас нет! Как, впро-
чем, нет еще и государственного аппарата вообще. Да,
да! Не возражайте, Яков Михайлович! Не спорьте.
То, что удалось создать за месяц, это очень, очень
много, это грандиозно... по сравнению с Парижской
коммуной. Но если принять во внимание масштаб за-
дач, которые нам предстоит решить... Все, что пока
у нас есть, все это или плохо, или работает против
нас. Особенно Н ародны й,— он сделал ироническое
ударение на этом слове,— комиссариат продовольст-
вия! Гнездо саботажников!

— Мне кажется, Владимир Ильич, что преемник
Теодоровича хорошо понимает принципы нашей про-
довольственной политики, но что касается практиче-
ской стороны...

— Да, он слишком прямолинеен, слишком любит
идти напролом. А сейчас, когда все еще так зыбко,
когда приходится считаться с Громаном, с его «де-
сяткой», враждебной нам...

— И между тем, по существу, руководящей пока
продовольственным делом! — вставил Свердлов и, по-
думав, добавил: — Надо нам не столько деклариро-
вать, сколько строить, строить.

— Нужна мягкая твердость.— Ленин устало опу-
стился в кресло напротив Свердлова и тоже заду-
мался.

Но вдруг рука его доверительно, почти нежно кос-
нулась колена собеседника:

— Есть у меня один человек на примете. | '
— Кто такой?

— Цюрупа. Не слышали? Александр Дмитриевич
14 Цюрупа.
— Цюрупа? Как же не слышал? Такая редкая,
запоминающаяся фамилия! Мне говорил о нем не-
давно Кривов. Рассказывал, что выступление Цю-
рупы на продовольственном съезде в Москве, где
превозносили генерала Духонина, а нас предавали
анафеме, произвело на всех впечатление разорвав-
шейся бомбы. Представляете обстановку? Съезд, со-
званный еще Временным правительством,— эсеры,
меньшевики, кадеты! «Большевик» и «Совет Народ-
ных Комиссаров» — бранные слова, а «Вся власть —
Учредительному собранию!» — руководящий лозунг...
И вдруг на трибуну поднимается человек и спокойно
заявляет: «Я — большевик, и стою на позиции «Вся
власть—Совету Народных Комиссаров!..»»

— Да,— Ленин слегка наклонил голову, как бы
оценивая сказанное,— это наш товарищ, целиком
наш. Я познакомился с ним, кажется, в девятьсот
первом... Нет, в девятисотом году. Надя должна была
дожить свой срок ссылки в Уфе, и мы прямо из Шу-
шенского приехали туда.— Он мечтательно улыб-
нулся, припоминая что-то далекое и невозвратимое,
тягостное и вместе с тем милое, и задумался так,
словно рядом никого не было, но тут же, спохватив-
шись, чуть виновато заметил: — Да-да... Так вот о
Цюрупе. Это убежденный, горячий революционер,
еще искровской закалки. Скромнейший человек. Не
оратор, не писатель, но прекрасный организатор.
Практик, труженик... Пока некоторые — да что неко-
торые,— многие наши товарищи на местах после Фев-
раля митинговали и дискутировали, он там, в своей
Уфе, копил и копил для революции хлеб. И сразу же
после двадцать пятого октября, когда с продовольст-
вием у нас в Питере стало невмоготу, двинул весь
этот накопленный хлеб к нам сюда. Может быть, даже
наверняка, это помогло нам одолеть Керенского. 15
— Все это очень хорошо,— вздохнул Яков Ми-
хайлович.— Но одно дело — губерния, а другое — го-
сударственные масштабы.

— Цюрупа, я убежден, отлично понимает смысл
и значение того дела, которому себя отдает. Он агро-
ном по образованию, полжизии провел в деревне —
знает ее лучше нас с вамп. Для Компрода это сейчас
едва ли не самое главное.

— Самое главное для народного комиссара, изви-
ните меня за пропись, быть политиком.

— Думаю, и этого в нем достаточно. В самые
трудные времена не колебался, не юлил, а неизменно
стоял на большевистских позициях. От Февраля к
Октябрю он — председатель губернского комитета
партии. Избран председателем городской думы —
в Уфе. Спокоен, уравновешен. Огромная воля. Ясная
голова. Прост, умеет ладить с людьми и в то же время
гнуть свое.

— И все-таки,— вздохнул Яков Михайлович,—
так сразу из губернии в наркомы? В министры?!

— Яков Михайлович!засмеялся Лепин и по-
грозил пальцем.— Не успел стать президентом, как
уже...— Он склонился к Свердлову и, оглянувшись но
сторонам, зашептал:—Признаюсь вам по секрету,
я тоже до сих пор никогда пе был премьер-минист-
ром.— И, снова сделавшись серьезным, внезапно за-
кончил: — Кроме того, я п не предлагаю Цюрупу
сразу в наркомы...— И тут же сам себя перебил: —
И все же в Наркомпроде нужен человек, на которого
мы могли бы полностью положиться, особенно те-
перь...

— Да,— согласился Свердлов.— Заключение мира
с Германией потребует от нас всех сил, предельного
напряжения. Я предвижу осложнения даже в ЦК.

— Вот именно.— Ленин помрачнел, глубокие су-
ровые складки упрямо сошлись у него на лбу.— Да-
вайте для напала попробуем Цюрупу в роли това-
рища наркома. Не возражаете?

Свердлов молча кивнул головой.

Вокзал в Петрограде, казалось, нарочно, напере-
кор всему и всем, ничем не напоминал о недавних
днях революционной борьбы. Все было здесь на своих
местах, все привычно и подчеркнуто обыденно — и но-
сильщики в белых грязноватых фартуках, шеренгой
встречавшие поезд, и буфет, и «комната для хране-
ния», куда так же, как всегда, можно было сдать
багаж.

И так же, как «в доброе старое время», первый,
кто встречал приезжающих при выходе из вокзала,
был бронзовый городовой всея Руси — царь Алек-
сандр Третий.

Но едва лишь Цюрупа сделал несколько шагов по
площади, в глаза ему бросилось красное полотнище,
натянутое поперек Невского проспекта:

«Вся власть — Учредительному собранию!»

Под ним гудела толпа. Опять толпа! И здесь люди
собираются толпами при каждом удобном случае...
И здесь давка, ругань, выкрики.

Он подошел ближе и услышал:

— Погодите!

— Вот придет Каледин!

— Каледин вам покажет!

— Фонарей не хватит на всех!

— Долой совдепию!

— Долой Совет Народных Комиссаров w

Сейчас только Александр Дмитриевич обратил
внимание на то, что в этой странной толпе демон-
странтов пестрят чиновничьи фуражки, шинели 17
2 В. Красильщиков
юнкеров, бобровые воротники, каракулевые папахи,
дамские шляпки с модными вишенками,— словом, все
атрибуты «приличной» публики.

И тут же, стараясь перекричать друг друга, взад
и вперед носились мальчишки-газетчики:

— Финляндский сейм утвердил закон о независи-
мости!

— Вооруженное восстание казаков в Оренбурге!

— Центральная рада отказалась пропустить со-
ветские войска на Дон!

— Открытие четвертого съезда социалистов-рево-
люционеров!

— Отъезд в Брест-Литовск советской делегации
для возобновления мирных переговоров!

Нестройный гомон мальчишечьих голосов пере-
крыли хлопки недалеких ружейных выстрелов...

Цюрупа двинулся дальше по улице. Потом подо-
звал извозчика.

Навстречу попадались люди на костылях, с пу-
стыми рукавами потертых шинелей. На заборах, на
стенах домов, на трамвайных мачтах, в пустых вит-
ринах красовались сотни самых разнообразных объ-
явлений:

«Вашу судьбу вы узнаете, прислав свой адрес и
марку для ответа, по адресу...»

«На днях выйдет в свет № 1-й «Журнала для
мужчин». В журнале помещается все интересующее
каждого мужчину...»

«Доктор Волпян — специалист-венеролог. Лечение
препаратом «606»...»

«Секретные болезни навсегда излечиваю с гаран-
тией...»

...Вход в здание Смольного института благород-
ных девиц был открыт для всех. Судя по всему,
18 жизнь там била ключом. Это чувствовалось еще из-
дали: у ограды по обе стороны въезда уже успела
образоваться извозчичья и автомобильная биржа.
Экипажи то и дело подъезжали и уезжали. И странно
было видеть, как из лакированных саней и шикарных,
сверкающих никелем «бенцев» выпрыгивали озабо-
ченные небритые люди в солдатских шинелях, в ко-
жанках и бушлатах, перетянутых пулеметными лен-
тами.

Цюрупа расплатился со своим возницей и заша-
гал по двору. У главного входа его встретили мрачные
жерла небольших орудий, в вестибюле — часовой:

— Нельзя без пропуска. Сначала надо в комнату
номер семь.

Комната номер семь была видна издали по длин-
ной очереди, протянувшейся вдоль коридора первого
этажа. Не в пример хвостам, в которых люди стояли
за продуктами и были объединены общностью цели,
в этой очереди — одни пришли, чтобы добыть разре-
шение па вывоз продуктов, другие — выяснить вся-
кого рода недоразумения с обысками, были здесь и
такие, которых терзало любоцытство, и приплелись
они, должно быть, издалека, чтобы посмотреть, как
живут, что поделывают и что намерены делать зага-
дочные большевики. «Побывать в Питере и не взгля-
нуть на Смольный?!» — вероятно, это стало поговор-
кой у простодушных провинциалов.

— Скажите, пожалуйста, товарищ,— с трудом вы-
жав из себя последнее слово, обращался бобровый во-
ротник к важничающему подростку в обмотках,— где
тут комната сорок три?

А тем временем сидевший за столом подтянутый,
статный дежурный, почти не задумываясь, чиркал на
клочках бумаги свою подпись и охотно выдавал вход-
ные билетики с обозначением номера комнаты, где
посетителям предстояло получить полное удовлетво-

рю
рение и ответы на любые вопросы. Комнат этих в
Смольном было, наверно, столько же, сколько нужд
и страстей человеческих!

Как только дежурный успевал управляться со
своим делом? Не может же быть, чтобы он так, на-
угад, наобум, шлепал обозначения комнат на про-
пусках.

— Вам куда, гражданин?

Цюрупа протянул телеграмму-вызов.

И сейчас же — не успел он, что называется, гла-
зом моргнуть — в руке у него оказалась бумажечка с
размашистой, лоснящейся закорючкой и обозначе-
нием: «Комната № 86».

А проворный молодой человек привстал и чуть
любезнее, чем всем остальным, сказал:

— Нет, нет, не туда, товарищ! На второй этаж,
пожалуйста... По лестнице... На второй.

И вот наконец приемная Ленина — большая ком-
ната, разгороженная двумя деревянными диванами на
две неравные части. В просвете между диванами —
небольшой белый столик. За ним — миловидная жен-
щина средних лет в батистовой блузке и пальто вна-
кидку. Спрашивает у посетителей: кто, зачем, откуда?
И только потом приглашает войти за линию диванов.
Это и есть собственно приемная — простой стол с чер-
нильницей, еще диван, несколько венских стульев.

Цюрупа открыл дверь и несмело шагнул в сосед-
нюю комнату, но это еще не был служебный кабинет
Ленина — это была следующая, тоже большая и на-
половину пустая комната, должно быть, канцелярия
Совнаркома: здесь стояли три стола, столик с пишу-
щей машинкой, два шкафа, несколько стульев да на-
скоро сколоченная вешалка у входа в кабинет.

В комнате было довольно прохладно, но раз есть
20 вешалка... Александр Дмитриевич повесил на нее бе-
кошу и папаху, причесался, откашлялся и постучал
в дверь.

— Да, да! — ответили из-за двери.— Войдите.

Председатель Совнаркома показался Александру
Дмитриевичу незнакомым, каким-то совсем не таким,
каким он себе его представлял. Цюрупа растерянно
остановился в дверях: что такое?! Или это не он?
Но ведь прошло немало времени...

Между тем коренастый плотный человек поднялся
из-за стола, пошел навстречу, улыбнулся — и сразу
возле глаз его, по углам, затеплились лапки-мор-
щинки от располагающего, одному Ленину свойствен-
ного, прищура.

Он! Только борода сбрита в подполье и еще не ус-
пела отрасти. Но рука все такая же сильная. Алек-
сандр Дмитриевич вспомнил рассказы товарищей о
том, что Ленин отлично плавает, метко стреляет,
неутомим в работе.

— Мария Петровна жива-здорова? — спросил
Владимир Ильич, усаживая Цюрупу.— А дети?
Сколько их у вас теперь? Уфимцы говорили мне, буд-
то вы нынче — почтенный отец семейства...— Спра-
шивал он с тем обычным товарищеским радушием,
которое было свойственно ему не только в личных, но
и деловых отношениях. Правый глаз был у него при-
щурен, левый сосредоточенно всматривался в собе-
седника.— Где дети учатся? Не помешали последние
события их школьным занятиям?

Александр Дмитриевич смущенно, пожалуй, даже
чуть виновато кашлянул.

— Детей у нас пятеро: старший, Дмитрий, уже
в восьмом классе, а младшему, Волику, пяти еще нет.
В общем, все хорошо, Владимир Ильич.— Цюрупа по-
смотрел на своего собеседника так, точно хотел ска-
зать: «Я ценю вашу чуткость, но так же, как и вы, 21
понимаю, что сейчас не время для разговоров о здо-
ровье жены».

Ленин поймал этот взгляд, едва заметно кивнул
и сразу, без перехода, с места в карьер объявил:

— Мы хотим назначить вас товарищем народного
комиссара продовольствия.

— Продовольствия?..— недоверчиво переспросил
Цюрупа и с удивлением посмотрел на Ленина.

Ленин утвердительно кивнул.

Александр Дмитриевич ожидал чего угодно, толь-
ко не этого. Только не Комиссариат продовольствия!

Он испуганно оглянулся, точно взывая о помощи,
но сразу же понял, что делать нечего. В самом деле,
что ему оставалось?! Категорически протестовать?
Просить другую работу?

Не тот человек перед ним: чем яростнее будешь
возражать, тем убедительнее он опрокинет твои до-
воды — прижмет к стенке.

Но...

Нет! Нет! Нет! Ни за что! Куда угодно, только не
в Комиссариат продовольствия!

Он пустился на хитрость:

— Владимир Ильич! Я же никогда не состоял на
государственной службе!

— И я не состоял.

— Мне ехать надо...— растерянно произнес Алек-
сандр Дмитриевич, но тут же спохватился, что слова
эти далеко не самые уместные в данных обстоятель-
ствах, и оттого заволновался еще больше.

— Куда ехать? — улыбнулся Ленин и жестом
усадил его в кресло у стола.

— Домой, в Уфу,— все так же смущенно продол-
жал Цюрупа.

— А вам известно, друг мой, что не далее как ме-
22 сяц и три дня назад партия большевиков совершила
пролетарскую революцию? И, если мне не изменяет
память, вы состоите членом этой партии, а стало быть,
подчиняетесь ее партийной дисциплине?

— Да нет.,. Я не в том смысле...— Александр
Дмитриевич встал и, поискав, куда девать руки,
ухватился за спинку кресла, обтянутую чехлом.—
Я... Ведь сидя здесь, у вас, в Петрограде, хлеба рево-
люции не добудешь.

— Гм...— промолвил Ленин и нахмурился, словно
ему вдруг напомнили о самом тяжелом.— «Хлеб ре-
волюции...» — задумчиво повторил он и заходил по
кабинету.

«Вон как изменился при одном упоминании о
хлебе,— сочувственно размышлял тем временем Цю-
рупа.— Еще бы! Это вам не переговоры с иностран-
ными министрами: там, самое худшее, перехитрят
тебя,— и не бой с «контрой»: самое худшее — убьют...
«Хлеб революции» — верно спаяно: не «для револю-
ции», а именно ее — революции! — хлеб. Оторви одно
от другого, и... Недаром в каком-то языке, говорят,
слово «хлеб» означает «жизнь».

Ленин остановился прямо против Цюрупы и ска-
зал ему:

— Послушайте, Александр Дмитриевич! — он ко-
снулся ладонью борта его пиджака.— Сколько хлеба
вы могли бы там добыть, у себя в Уфе?

— Пудов, ну...— Цюрупа запнулся, прикидывая:
конечно, в губернии можно собрать миллионов три-
дцать. А вдруг сорвется?.. Наобещаешь и не выпол-
нишь... Лучше пообещать меньше, а привезти боль-
ше.— Двадцать пять миллионов, Владимир Ильич! За
эту цифру я, пожалуй, мог бы ручаться.

— Двадцать пять миллионов! — повторил Ле-
нин.— Это, конечно, неплохо, очень неплохо. Но...—
и он опять заходил из угла в угол.— Вы, безусловно, 23
знаете, сколько хлеба поступало ежегодно на внут-
ренний рынок России?

— Миллиард двести миллионов пудов,— не заду-
мываясь, назвал Цюрупа хорошо известную ему
цифру.

— Вот именно! — продолжал Ленин.— Это, как
вы понимаете, и есть то количество, которое необхо-
димо для нормальной жизни страны и которое мы
должны заготавливать.

— Заготавливать, почти не имея денег,— произ-
нес Цюрупа,— столько хлеба, сколько помещики и
крестьяне поставляли на рынок?.. Это невозможно.

— Безусловно,— согласился Ленин.— Этого уров-
ня на первых порах нам не достичь.

— Хотя бы половину! — вздохнул Цюрупа.—
Хотя бы шестьсот миллионов пудов в первый год!..

— Дай бог, триста! — возразил Ленин. Он остано-
вился, сел на свое место и добавил спокойно, без тени
пафоса: — Если мы этого не добьемся, гибель револю-
ции, как вы понимаете, неизбежна.

— Миллиард двести миллионов и триста миллио-
нов...— вслух прикинул Цюрупа.— А едоки те же.

— Едоки те же, аппетит разный! — подхватил Ле-
нин.— Вы понимаете, о чем я говорю?

— Не очень. Аппетит у всех, Владимир Ильич,
отличный. Особенно теперь! Никто не жалуется.

— Хлеба у нас нет! — рука Ленина жестоко ру-
банула воздух, так, что листки бумаги, лежавшие на
столе, зашелестели.— Посадите буржуазию на вось-
мушку, а пролетариату дайте хлеб.

— Что же это, Владимир Ильич? Классовый паек?

— Гм... Может быть... Может быть! Называйте
как хотите — я твердо знаю одно: рабочим должен
отпускаться полный продовольственный паек, а про-
24 чим классам населения, особенно нетрудящимся, паек
уменьшается и доводится, в случае необходимости, до
нуля. Как вы сказали? «Классовый паек»? Очень
верно! Да, это политика, это, если хотите, наша про-
довольственная программа. И вам, хотите вы или не
хотите, придется проводить ее в жизнь.

— Но... мало ли кроме меня подходящих, предан-
ных делу людей?

— Преданных много, знающих, умелых — еди-
ницы. Большевики-специалисты на вес золота. Плохо,
плохо подготовились мы к захвату власти. Военные
есть. Дипломаты есть. А вот дельных хозяйственни-
ков...— он огорченно развел руками.— Трезвоним,
трезвоним: «Экономика — основа!» А на деле?.. Ну,
хорошо! — и, резко оборвав себя, он в упор глянул на
Цюрупу, нахмурился, насупился отчужденно, сурово,
точно вдруг пораженный внезапной догадкой.— Пого-
дите, погодите!.. А может быть, вы просто боитесь
оказаться на одном фонарном столбе с Лениным?..

Это был уже удар наповал! Как теперь отказы-
ваться? Любое возражение он расценит как трусость.
Цюрупа протестующе поднялся и укоризненно вос-
кликнул:

— Владимир Ильич! Как вы можете?!

— А что? Ничего особенного: время тревожное,
вы почтенный отец семейства... Мало ли нынче
«преданных», которые предпочитают пока сидеть
по углам, выжидать, как-то оно еще будет, чья
возьмет?..

— Владимир Ильич!..

— Дело житейское и вполне объяснимое: назна-
чение в Совнарком не сулит ни привилегий, ни диви-
дендов. Почва под ногами зыбкая: что ни день — за-
говоры, покушения...

— Обидно слышать...

— Обидно? Ну, извините. Сколько же вам понадо- 25
бится дней, чтобы съездить домой и закончить свои
дела?

— Владимир Ильич! Ну пошлите меня на фронт!
Ну, не знаю, куда угодно — на любую, на самую труд-
ную, самую опасную работу,— только не в Нарком-
прод!

— На самую трудную, самую опасную?.. Труднее,
опаснее этой сейчас нет. И вы это знаете, прекрасно
знаете! И давайте не скрывать от себя, товарищ Цю-
рупа, что трудная, очень трудная и опасная эта ра-
бота лавров вам не принесет никаких, ведь люди при-
выкли принимать кусок хлеба как нечто само собой
разумеющееся, как должное, и любой ваш успех не
будет, никогда не будет по-настоящему замечен и до
конца оценен. А в то же время малейший промах,
и все шишки — на вас, всех собак — на вас! Но есть
хорошее русское слово «надо». Сейчас вы нужны пар-
тии именно на этой работе. И кроме вас, некому за
нее взяться. Так что ответьте мне, пожалуйста, на
мой вопрос: сколько вам понадобится дней, чтобы
съездить домой и закончить свои дела?

— Ну... туда — дней десять, там — хотя бы не-
дельку, и оттуда... Вернусь не раньше чем к Новому
году, Владимир Ильич.

— К Новому году?! Сегодня двадцать восьмое но-
ября. Та-ак... Двадцатого декабря вы должны присту-
пить к работе.

— Владимир Ильич! У меня же нет аэроплана!

— Завтра заседание Совета Народных Комисса-
ров. Приходите непременно. Свердлов и я «окажем
вам протекцию»,— он иронически подчеркнул три по-
следние слова.— В ЦК, надеюсь, вашу кандидатуру
утвердят. И... Словом, будем ждать вас к двадцатому.
Всего хорошего! До свидания!
Вторая глава

И опять дорога, та же самая:
изматывающая, длинная,
только станции — в обратном порядке.

Та же скованность, то же вынужденное безделье.
Под стук колес то подумается о делах, ждущих тебя
впереди, об Уфе, то вспомнится детство и представят-
ся места, в которых родился и вырос...

Тихий, душный городок со странным названием —»
Алешки, затерявшийся в низовьях Днепра, отгоро-
женный от мира песками, заросший абрикосами, сли-
вой, черешней. Со всех концов влечет к себе город-
ских мальчишек узенький переулок, ведущий к дому
Вагиновых, где живет семья секретаря городской
управы Дмитрия Павловича Цюрупы.

Но не сам Дмитрий Павлович, рослый, могучий
потомок галицийских кузнецов, привлекает сюда
мальчишек. И не жена его, Александра Николаевна,
статная, дородная, в отличие от соседок, начитанная
и довольно образованная женщина, хотя и вышед-
шая из семьи беглых крепостных графа Панина. Нет,
конечно. Влечет мальчишек сюда то немаловажное
обстоятельство, что здесь живет Сашко Цюрупа, 27
старший сын секретаря, сорванец и затейник, какого
во всем городе не сыщешь! Пятки потрескались, за-
лубенели — хочешь, по стерне бегай, хочешь, по рас-
каленным солнцем каменным плитам редких здесь *
тротуаров. Весь в царапинах, ссадинах, выгоревшие
вихры вразлет, кожа на носу лупится, не успевает на-
растать. Что-что, а скучать с ним не станешь!

Позавчера собрал всю ватагу и повел на Конку:
искупались, посидали в «чолны», перемахнули разом
на тот берег, опять купались, пока не посинели, по-
том, согреваясь, носились и прыгали, «как Монти-
гомы». Потом Сашко объявил: «Хлопцы! Кругом
океан! Мы на необитаемом острове!» Засели с удиль-
никами в камышах, наловили сазанчиков да окушков,
развели костер, наелись ухи. Правда, не мешало бы
посолить ее, да и ложками бы есть способнее, чем на-
скоро оструганными щепочками, но ведь зато — «на
необитаемом острове».

Вчера всей компанией залегли в лесочке возле
бахчи, дождались, когда Султан-Оборотень, превра-
тившийся на сей раз в деда Панаса, прикорнет, опер-
шись на кленовый дрючок, и — «За мной! На штурм
Шипки!» —нахватали неподъемных арбузов и дынь,
а потом лакомились ими в лесочке и зарывали корки,
чтоб «следопыт не набрел». И хотя дома в огороде
у каждого девать некуда и арбузов и дынь, все же
с полной уверенностью можно сказать: таких слад-
ких, таких душистых дубовок никто из хлопцев до
сих пор не пробовал.

А однажды Сашко с друзьями отправился на древ-
ний чумацкий шлях. Идут мимо них обозы: телеги,
фуры с мукой, с вяленой кефалью, с солью. Бредут
гурты черкасских быков, отары овец, гарцуют всад-
ники. Скрип колес, запах дегтя и конского пота, пе-
28 ние старого цыгана, пылюган аж до самого горизонта!
Куда, зачем идет и едет столько людей?.. И сколько
же разного люда на свете!

Впервые большие серые глаза мальчика стано-
вятся задумчиво-грустными: и хочется туда, куда
едут эти люди, и жалко их почему-то, и чуточку
обидно оттого, что никто из них тебя не знает и ни-
когда о тебе не вспомнит, и еще оттого, что кроме
тебя на земле много-много людей, а кроме Алешек
много-много других городов, в которых ты никогда
не был и, быть может, так и не побываешь за всю
свою жизнь.

И невольно вспоминается, как отец однажды,
придя со службы, за обедом пожаловался матери:

— Сорок процентов крестьян нашего богом спа-
саемого уезда — безземельные и живут впроголодь от
корки до корки.

«Безземельные... безземельные...»—повторял про
себя Сашко запавшее в память слово, и вдруг так
жалко, так жалко стало ему тех крестьян, которые
живут впроголодь, и захотелось, чтоб у всех: и у кре-
стьян и у других, неведомых ему людей, что идут
мимо и скрываются где-то за пыльным шляхом,—
у всех, у всех была бы земля, было бы вдоволь слад-
ких арбузов и дынь.

— Пап,— грустно, с какой-то неизъяснимой на-
деждой спросил он.— Почему они безземельные?

— Потому что людей на свете много, а земли мало.

— Мало?! — удивился Сашко.— Земли мало?!
Почему же тогда у пана Скадовского ее сколько
хочешь?

— «Почему»! «Почему»! — передразнивая, усмех-
нулся отец и смущенно посмотрел на мать.— Ты вот
лучше бы ел кашу. Вырастешь — узнаешь.

Да... «Узнаешь»... Когда это еще будет?

Но это время пришло. Он узнал.	29
...И вот он, Александр Дмитриевич Цюрупа, то-
варищ народного комиссара первого в мире социали-
стического государства, стоит двадцать шесть лет
назад перед франтоватым жандармским следователем
и с вызовом, с плохо скрытой досадой, хотя и одно-
сложно, хотя и сквозь зубы, но отвечает на вопросы.

— Имя?..

«— Отчество?..

— Фамилия?..

— Вероисповедание?..

— Окончив начальную народную школу в Алеш-
ках, вы были определены в городское четырехклас-
сное училище?..

— Угадали.

— Затем ваши батюшка и матушка решили оста-
вить родной город и переехали в Херсон? Почему?

— В Алешках не было ни гимназии, ни реаль-
ного училища.

— Та-ак... Вскоре после переезда в Херсон роди-
тель ваш скончался. На какие средства существовала
семья: пятеро ваших братьев и две сестры?

— Мать шила белье на заказ. Мы все помогали.

- Все?!

— Ну, не все. Больше мы, старшие, конечно.

И юноша уже не слышит следователя. Он видит
перед собой мать. Вот она вернулась от заказчика —
разрумянившаяся, свежая, только что с морозца. Но
что с ней? Огорчена чем-то, причитает: «Вот жалость-
то! Вот досада! Обронила в сугроб... Всю получку!
Все двадцать пять копеек...» Наутро вместе с нею
перелопатили, разрыли весь снег во дворе, но деньги
все-таки отыскали... О чем он там бормочет, что спра-
шивает этот надоедливый следователь?

— Та-ак...— подправив усики, выкатив грудь,
30 жандарм умолкает, должно быть, для того, чтобы со-
беседник в полной мере ощутил его превосходство,
и не спеша продолжает: — Если не ошибаюсь, пят-
надцатого января тысяча восемьсот восемьдесят седь-
мого года вы успешно сдали вступительные экзамены
и были приняты в число слушателей херсонского
сельскохозяйственного училища?

— Не ошибаетесь.

— И, если не ошибаюсь, показав себя по всем
предметам весьма примерным учеником, вы, однако
же, неизменно удостаивались тройки за успехи в за-
коне божьем?

— Может быть, и так.

— Не помните? Но разве не в вашу ведомость
отец Афанасий занес: «Постоянное выхождение из
церкви во время богослужения». Или вот: «Уклоне-
ние от посещения богослужения». Не припоминаете?
Запамятовали? Что ж, возможно... Рассеянность. Рас-
сеянный молодой человек! Это бывает... Может быть,
это и не вы даже, будучи в старших классах, позна-
комились с запрещенной литературой? Разумеется,
вы не слышали о таких книгах: «Манифест Комму-
нистической партии» и «Капитал» господина Карла
Маркса, «Политическая экономия» Милля с приме-
чаниями господина Чернышевского?

— Нет, не слышал.

— Ну, разумеется! Это ведь не вам ученый госпо-
дин Осадчий Тихон Иванович, сосланный сюда,
к нам, за возмутительную деятельность в Централь-
ной России, подарил «Капитал» с собственноручной
надписью: «...задача гражданина и борца заклю-
чается в служении обездоленным и бесправным клас-
сам— рабочим и беднейшему крестьянству»? Ну-с?
Что же вы молчите?

— Вам не нужны мои ответы на эти вопросы. Вы
ведь не спрашиваете, а утверждаете.	31
— Значит, не желаете отвечать? Ну, разумеется!
Это ж не вы в начале девяносто первого года органи-
зовали политический кружок?.. Одну из первых воз-
мутительных организаций в Херсоне и в уезде... Не
вы редактировали ученический журнал «Пробужде-
ние»?.. Разумеется, разумеется! А мы-то сразу, меж-
ду прочим, обратили внимание на то, что направле-
ние журнала вдруг резко переменилось. Вместо преж-
них невинных беллетристических упражнений учени-
ков в нем появляются статьи тенденциозного, я бы
даже сказал, преступного содержания, написанные
вовсе не ученическим, а вполне выработанным сло-
гом, изобличающим в авторе основательное знаком-
ство с революционным движением и революционной
литературой! Да, кстати, господин Цюрупа! Я, разу-
меется, понимаю, что вы забывчивый молодой чело-
век, но не вспомните ли, кто написал вот это? Нет,
нет, вот: «Вы ради удовлетворения своих прихотей
ни перед чем не останавливаетесь. Ничто вас не в
состоянии удержать от грабежа. Вы на трупах
братьев строите для себя дворцы, у вас не станет
поперек горла кусок хлеба, отнятый у забитого, бес-
сильного перед вами труженика... Нет для вас по-
щады, нет и достойной кары». Не вспомнили?

— Первый раз вижу.

— Ну, разумеется! Я так и предполагал! «Нет
для вас пощады...» Да-с... И разумеется, вам неве-
домо, кто создал у нас в городе библиотеку запрещен-
ных изданий, кто раздает учащимся брошюры Эн-
гельса, Плеханова, кто переправляет их из-за гра-
ницы с помощью супруги господина Франко, ува-
жаемого «писателя-демократа»?..

...Чумацкий шлях, отец Афанасий, жандармский
следователь. Какие еще были у него в юности вос-
32 питатели?
Еще был прокурор, были судьи одесской палаты.
Въедливый, дотошный товарищ прокурора, помнится,
спросил его не без ехидства:

— Как мне известно, вы довольно успешно зани-
маетесь агрономией?

— Занимаюсь,— просто, словно и не подозревая
никакого подвоха, ответил молодой подсудимый.

— И революционной деятельностью?

— Да, и революционной деятельностью.

— Каким же образом, студент Цюрупа, вы сов-
мещаете то и другое?

— Очень просто. Мы считаем, что вначале нужно
кончить с той общественной системой, которую вы
поддерживаете. А уж затем займемся земледелием.
И здесь знания агрономических наук очень будут
нужны.

— Знания вам нужны?! Очень хорошо-с! Отправ-
ляйтесь-ка на полгодика в каторжную тюрьму, там
и наберетесь полезных знаний...

В славном, богом спасаемом граде Херсоне, где
все еще спало глубоким сном, где как будто бы ни
одна сова мудрости еще не вылетала из головы ни
одного мудреца, вдруг понеслась из уст в уста пора-
зительная молва: раскрыта подпольная организация,
арестовано несколько юношей, которые — страшно
сказать! — против самого государя императора!..
И во главе их — студент местного сельскохозяйствен-
ного училища Александр Цюрупа!..

Жерновами заворочались в дремотных мозгах
обывателей тяжелые, крамольные мысли. Нет, видно,
не так-то просто устроен свет и не все в нем так
ладно, как хотелось бы, если просвещенные юноши,
с обеспеченным благополучным будущим сами — по
своей воле! — сытый и обильный стол, сладкий по-
слеобеденный сон под сенью собственного благопри- 33
3 В. Красильщиков
обретенного дома приносят в жертву какой-то при-
зрачной свободе и совершенно невещественному, не-
ощутимому «зову исторической необходимости».

Забурлили страсти в училище: попробуй уйми
теперь этих студентов.

Но и «общество» — «порядочное общество» —
испугалось еще больше. '

И когда юный возмутитель спокойствия вышел из
тюрьмы, его встретила стена — заговор отчуждения.
Словно отверженный, он нигде не мог найти работу.
(О возвращении в училище и речи быть не могло!
Кто же станет терпеть в порядочном учебном заве-
дении этакую заразу?!)

Пришлось перебиваться случайными заработками:
хлебнуть и голодухи, и унижений, и бедности — той
бедности, которая иной раз и богатыря делает бес-
сильным, а умного — глупцом.

Преследуемый «порядочным» обществом, гонимый
и изгоняемый, молодой Цюрупа, как ни в чем не бы-
вало, каждый день появляется на улицах городка.
И — странно, удивительно, а скорее всего, законо-
мерно! — он спокоен, держится с достоинством. По-
ражает всех своей выдержкой, неожиданно уживаю-
щейся в нем рядом с добродушием и веселостью, с
умением посмотреть на себя со стороны и если
смешно, то посмеяться и над собой.

Да, этот юноша смело смотрел вперед и не боялся
превратностей жизни.

«Пусть тюрьма,— думал он,— пусть каторга,
пусть даже вы уничтожите меня! Но ведь от этого
шар наш земной не перестанет вращаться... Да,
лучше умереть, чем лишить себя счастья помогать
ему двигаться... Крутись, крутись, шарик! Крутись
на страх и на счастье! Крутись быстрей!»

34 Что было потом?
Продолжение возникших в тюрьме знакомств:
гласный и негласный надзор полиции. Тяжелая ра-
бота на лесопилке. Знакомство и дружба с людьми,
которые трудились, ей-ей, не меньше, чем ломовые
лошади, и при этом сохраняли человеческий облик:
всегда были способны прийти на помощь товарищу,
отдать последнее, научить, оценить меткое словцо.

Но не только они учили Цюрупу. Случалось, что
«разжалованный» студент помогал своим учителям
разобраться в таких делах, которые оказывались им
не по зубам. Он, как дважды два, объяснял им, по-
чему они каждый день вырабатывают на восемь руб-
лей, а получают полтинник, почему работать прихо-
дится по четырнадцать-пятнадцать часов и кому это
на руку. Он твердо верил и товарищей своих убеж-
дал, что так будет не вечно.

И вот уже в кружок на лесопилке заглядывают
судостроители, портовики, студенты. Молодые люди
рядятся в национальные костюмы, поют украинские
песни, и полиция их не трогает: гулянка как гулянка.

И никому невдомек, что на окраине, в скромной
хатке, еле видной из-за подсолнухов, собираются
первые херсонские социал-демократы.

На одном из таких собраний Александр Цюрупа
знакомится с губернским санитарным врачом Куд-
рявцевым. Тот всего лишь на семь лет старше, но
у него уже есть «прошлое» — был народовольцем,
«привлекался», стал убежденным марксистом.

Общая ненависть и общая любовь быстро сбли-
жают их. Кудрявцев увлекается статистикой. Взвол-
нованно, с полемическим задором он убеждает това-
рища:

— Нет! Статистика — вовсе не удел сухарей и ка-
бинетных сидельцев... Если Иван ушел из села на
заработки, это — случай. И если Сидор ушел, это 35
случай. Но если пятнадцать процентов Иванов и Си-
доров — вчерашних крестьян — стали пролетариями,
это — уже тенденция. И, вы сами понимаете, ка-
кая... А я знаю села, из которых двадцать — тридцать
процентов трудоспособных мужиков ушли в город.
Нет, что ни говорите, капитализм в России разви-
вается на всех парах, рабочий класс растет, умнеет...

Кудрявцев помогает Цюрупе поступить па ра-
боту — статистиком в губернскую санитарную упра-
ву. И теперь они вместе разъезжают по селам, хуто-
рам, помещичьим экономиям — ведут статистические
обследования сельскохозяйственных рабочих в
Херсонской и Таврической губерниях. Их обязаны
всюду пускать, им все объясняют даже те «дядьки»,
из которых обычно и слова не выдавишь; любой хле-
бороб, любой батрак, любой возница становится их
откровенным собеседником или спутником на много-
трудных степных дорогах.

Особенно запомнилась Александру Дмитриевичу
одна поездка на Каховский базар. Недаром называли
это место главным невольничьим рынком России.
Весной, перед началом полевых работ, со всей страны
стекались сюда нужда и горе. В иные годы собира-
лось до сорока тысяч наймаков. Скинув рубахи,
держа их за рукава, точно скованные, брели они бес-
конечной вереницей по центральной улице городка.
Старались показать товар лицом: пыжились, разво-
дили плечи, напрягали мускулы. А возле обочины,
на крылечке трактира, на подоконниках постоялого
двора теснились те, кто приехал нанимать работни-
ков. Придирчиво оглядывали и оценивали эти нани-
матели достоинства и недостатки «скакунов о двух
ногах». Самые практичные покупщики шныряли в
рядах и высматривали, у кого из пришлых наймаков
36 котомка полегче или уже вовсе пустая.
До сих пор видится Александру Дмитриевичу
лицо приезжего управляющего, молодцеватого, стат-
ного крепыша в новенькой венгерке, с охотничьим
арапником за голенищем.

— Казимир Борисович! — обращается к нему
другой, сосед его по столу в питейном заведении,
тоже, видимо, управляющий крупным имением.—
Зачем вы набираете столько хлопов? У вас же и
жнейки и молотилки есть.

— «Жнейки, молотилки»? — добродушно усме-
хаясь, переспрашивает Казимир Борисович и подо-
двигает компаньону полуштоф.— Они же дорогие: не
ровен час — сломаются... Машины беречь надо!

Молодой Цюрупа собрал немало интересных дан-
ных для книги Кудрявцева «Пришлые сельскохозяй-
ственные рабочие на Николаевской ярмарке в м. Ка-
ховке, Таврической губернии, и санитарный надзор
за ними в 1895 году». (Позднее эту работу вспомнит
Ленин в своем «Развитии капитализма в России».)

Разумеется, социал-демократическое направление
занятий Александра Цюрупы и его постоянное обще-
ние с «простыми» людьми вновь обратили на себя
внимание власть предержащих. Крамольному стати-
стику запрещено было даже входить в здание херсон-
ской управы. Но он не унывает. С помощью Кудряв-
цева он продолжает заниматься самообразованием:
основательно штудирует научные основы статистики,
экономику, демографию. Начитанный, осведомленный
в разных отраслях и добрый, учитель всегда подска-
жет, принесет нужную книгу, объяснит непонятное.

Со своей стороны Кудрявцев нашел в Цюрупе
такого же отзывчивого, делового и решительного то-
варища. Суровый на вид и беспощадно принципиаль-
ный, этот юноша отличался чрезвычайным благород-
ством и сердечностью в личных отношениях.	37
Летом тысяча восемьсот девяносто пятого года
жандармы напали на след социал-демократической
группы. У бывшего студента Александра Цюрупы
«изъята переписка компрометирующего содержа-*
ния»... Снова арест. И снова та же, уже знакомая по
предыдущему аресту тюрьма.

После отсидки он переезжает из Херсона в Сим-
бирск, где недавно открылось губернское статистиче-
ское бюро и есть вакансия для работника, знающего
сельское хозяйство. Живет вместе с товарищами —
коммуной. Работа земского статистика его интере-
сует. С увлечением он обследует губернию и, хотя
полиция всякий раз мешает поднадзорному стати-
стику выезжать за пределы города, собирает богатый
материал. Когда большая эта работа о жизни кре-
стьян в губернии завершена и представлспа по на-
чальству, один из столпов общества, предводитель
дворянства князь Оболенский, человек неглупый и
дальновидный, высказывается по этому поводу
прямо, без обиняков:

— Самое большое наше зло это статистика и ста-
тистики, с которыми мы не можем бороться.

В результате в департаменте полиции появляется
еще одно донесение:

«Состоящий под негласным надзором сын губерн-
ского секретаря Цюрупа Александр Дмитриевич при-
был в конце декабря 1897 года в Уфимскую губернию
и поселился в Уфе».

Да-а... Уфа... Общество ссыльных социал-демокра-
тов, людей молодых, решительных, рвущихся в дело.
Сколько споров, сколько хлопот было вокруг первого
марксистского кружка рабочих!..

Потом? Потом девяносто восьмой год — родилась
партия, и он в ней с первого дня...

38 А домик?! Тот домик — закроешь глаза и видишь
его: как раз на углу Бекетовской и Приютской. В нем
жила Маша, тогда еще не Цюрупа, а Резанцева...

Потом ты встретил Ленина. Молодой, стремитель-
ный, сильный своей убежденностью, своим знанием,
брат недавно казненного Александра Ульянова вне-
запно вошел в ваш кружок и надолго расшевелил
всех — заставил больше думать, энергичнее действо-
вать, всем, и тебе в том числе, задал работу.

Одиннадцатого декабря девятисотого года вышел
первый номер «Искры». Надо было переправлять ее
из-за границы и распространять среди рабочих. Надо
было держать редакцию газеты в курсе всех дел, надо
было, помимо организационной и пропагандистской
работы, каждый день еще побеждать расстояние,
чтоб казалось, не за тысячи верст, не в далеком Лейп-
циге, не в Мюнхене, а здесь, дома, в России, рядом
с тобой — сегодня! — выходит твоя газета. И вот уже
ты становишься агентом «Искры».

А в конце того же года разгромлен Харьковский
комитет партии. В организациях крупнейшего про-
мышленного центра, с двухсоттысячным населением,
с двадцатью тысячами рабочих, верх берут «экономи-
сты». Ленин предлагает послать в Харьков Цюрупу,
и по дороге туда Александр Дмитриевич заезжает на
несколько дней к матери в Херсон.

Непривычно тихо и пусто было в эти дни в род-
ном доме. Мать встретила его осунувшаяся, она за-
метно сдала. Но, как всегда, проворно и сноровисто
принялась за дело: испекла пирог, выставила на стол
бог весть как добытое сало, розовое, в ладонь толщи-
ной, напоила душистым вишневым взваром. И смот-
рела, смотрела на сына, сидя против него, подперев
голову ладошкой, слушала его рассказы о житье-
бытье, о скитаниях, а послушав, решилась и выска-
зала заветное:	39
— Жил бы ты с нами, Саша! Одни мы с Аннуш-
кой да Соней остались. Егор в Петербург уехал —
учиться, Виктор опять в дальнем плавании. Коля с
Левой так же, как ты. И не знаю даже, где, в каких
краях теперь скрываются: нелегальные...— Она
посмотрела с надеждой, с тоской и тут же отвела
глаза.

А сын по-прежнему молчал. Да и что мог он ей
сказать? Разве может он жить там, где хочет, делать
то, что хочет? Он — человек партии. И мать это знает
и не ждет ответа: попросила просто, чтоб отвести
Душу.

Она помолчала и, снова подняв глаза, спросила,
как бы извиняясь и наперед зная ответ:

— Стало быть, навсегда выбрал долю? От души?
По совести?

«От души... По совести...»

Куда только не заносила тебя работа! Но всюду
было одно и то же: когда ты приезжал, мало кто
даже слышал об «Искре», а уезжал — оставлял за
собой опорные пункты «Искры»: в Уфе, в Харькове,
в Херсоне, в Туле, на Тамбовщине...

«...Оставлял за собой...»

Не так-то просто было их, однако, за собой оста-
вить. Только в Тамбовском охранном отделении ско-
пилось, говорят, больше ста пятидесяти донесений из
Херсона, Харькова, Перми, Симбирска, Тулы,— сло-
вом, из разных городов, но все об одном и том же:
каждый день, прожитый «состоящим под негласным
надзором полиции сыном губернского секретаря Але-
ксандром Дмитриевичем Цюрупой», неизменно нахо-
дит отражение на скрижалях жандармской истории.
Ни один шаг его не остается без пристального вни-
мания «слуг государя и отечества».

40 И вдруг — Цюрупа исчез.
Во все концы страны летят из Тамбова депеши —
одна тревожнее другой. Объявляется розыск опасного
революционера.

Но тщетно: как в воду канул.

Розыск продолжается с еще большей настойчиво-
стью — и результат прежний. А тем временем и в
самом Тамбове и по губернии заметно оживляется
деятельность социал-демократических групп. Все но-
вые и новые прокламации «имеют хождение среди
лиц простого звания, фабричных, учащихся и кре-
стьян». Возмутительные прокламации буквально на-
водняют губернию.

И теперь жандармам ясно: искать Цюрупу надо
где-то здесь, где-то у себя под боком.

Но где именно?

Не один месяц еще уйдет на это. Ведь кто бы мог
подумать, кто бы мог допустить, что опасный под-
стрекатель работает... управляющим в имении «От-
рада» князя Вячеслава Александровича Кугушева?!

Князь Кугушев... Вячеслав Александрович...

О нем особый разговор. При удивительных, па-
мятных обстоятельствах встретились они с Цюру-
пой — познакомились, подружились, даже породни-
лись.

Как-то раз, после очередного выступления на
сходке тамбовской революционной молодежи, к Але-
ксандру Дмитриевичу подошел стройный, прямой
человек, стриженный жестким бобриком. В каждом
движении его, во всем его облике угадывалась вы-
правка военного.

— Спасибо,— сказал он, неожиданно мягко улыб-
нувшись и щуря узковатые, чуть раскосые глаза.—
Хорошо, очень хорошо говорили вы о бедности, о той
бедности, что для нас — проклятье, что век за веком
не пускает, не дает нам сделаться тем истинно вели- 41
ким народом, каким мы рождены. Должно быть, хо-
рошо она вам знакома?

Скуластое лицо его, казалось, было исполнено
доброты и доверчивой решимости. Нельзя было — не
хотелось! — не ответить радушием на его радушие,
откровенностью на его откровенность.

И Цюрупа тут же рассказал ему, как в детстве
мать основательно отшлепала его за то, что он крик-
нул дворницкому мальчонке: «Эй ты, подвальный
житель!»

— Мать шлепала меня и приговаривала: «Не смей
смеяться над бедностью! Не смей!.. Не смей!..» При
этом надо заметить, что отец мой получал на шесть
рублей больше дворника и наша семья жила чуть
лучше дворницкой...

— Да-а...— сочувственно задумался собеседник.

Потом они разговорились — и сразу обнаружилось
поразительное сходство их вкусов, интересов.

Оба уже оставили позади юность, вступили в пору
зрелости.

Оба знают, чего хотят, и знают, как достичь же-
лаемого.

Для обоих марксизм не модное увлечение, а един-
ственный способ верно оценить окружающее.

Разговор их течет сам собой, но вдруг в комнату,
где собрались молодые революционеры, доносится
возглас:

— Жандармы! Облава!

Новый знакомый вталкивает Цюрупу в тарантас,
ожидающий их у крыльца. Сам садится на облучок.

И они мчатся темной безлунной ночью по степи,
мчатся в ладном гулком возке, запряженном тройкой
рысаков-богатырей.

Все вокруг как будто бы замерло, притаилось, а
42 может, и нет ничего вокруг — ты один в этом звеня-
щем безлюдье, во всей вселенной, тщетны все твои
усилия, безответны порывы? Только кони всхрапы-
вают, да кованые колеса гремят по укатанному про-
селку.

А спутник-возница, крепко держа в руках натя-
нутые вожжи, все говорит и говорит о том, какой
видится ему Россия, освобожденная от своей вековеч-
ной бедности, стоящая во главе цивилизованного
мира. И за это, за то, чтоб она была такой, какой
видится, не то что всего достояния, не то что здо-
ровья, а и самой жизни не жалко...

«Да, не жалко»,— соглашаясь с ним, думал Цю-
рупа. И уже не чудилось ему, будто он один посреди
вселенной. В смутном сумраке проносились мимо
силуэты хат, высившихся по обеим сторонам дороги,
исполинские ивы, не дремлющие на ветру над живой
гладью воды, колодезные журавли, вспарывающие
бездонное равнодушие неба. И где-то далеко-далеко
стойко мерцал огонек костра: должно быть, мужики
бодрствовали в ночном. Вон и другой! Третий!..

А возница все нахлестывал, все погонял и без
того уже распалившихся коней.

И невольно Александр Дмитриевич улыбнулся,
подумал вслух:

— И какой же русский не любит быстрой езды?

— Да, Гоголь понимал это,— со значением про-
изнес возница и вздохнул.

— Что именно — это?

- Да все. Все вообще...— И, не вдаваясь в даль-
нейшие объяснения, он как бы стал вспоминать что-
то очень близкое, очень дорогое, заветное: — Эх,
тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у
бойкого народа ты могла только родиться, в той
земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем раз-
метнулась на полсвета...
Казалось, дымом дымилась под ними дорога, гре-
мели мосты, все отставало и оставалось позади. А из
цокота копыт, из конского храпа, из грома колес рос
и ширился, и взмывал над степью, над землей густой
зычный голос возницы:

— Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят
в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой ва-
шей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню,
дружно и разом напрягли медные груди и, почти не
тронув копытами земли, превратились в одни вытя-
нутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдох-
новенная богом!.. Русь, куда ж несешься ты? дай
ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается
колокольчик; гремит и становится ветром разорван-
ный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на
земли, и, косясь, постараниваются и дают ей дорогу
другие народы и государства...

«Куда, однако, он меня везет? — вдруг спохва-
тился Цюрупа.— И что за стих на нас нашел? Что
за казачество?..»

Но возница уже осаживал лихих своих коней у
подъезда господского дома, ярко освещенного двумя
газовыми фонарями. Камердинер, появившийся в две-
рях, подошел к тарантасу и, приветливо улыбаясь,
помог выбраться:

— Заждались совсем вас, ваше сиятельство!

«Сиятельство?! — насторожился Цюрупа.— Уж не
провокация ли все это?..»

Далеко, далеко от отца, потомка родовитых татар-
ских князей, ушел молодой Кугушев. У отца в юно-
сти — походы в Коканд, Хиву, Бухару, потом же-
нитьба, взятые в приданое золотые прииски на
Урале, приобретение нескольких тысяч десятин
земли по сходной цене. А у сына — «Черный пере-
44 дел», «Земля и воля», социал-демократическая труп-
па Димитрия Благоева в Петербурге, отказ от воен-
ной карьеры, устройство подпольных типографий,
мечты о светлом царстве разума и свободы.

— Мать умерла через неделю после того, как я
родился,— рассказывал он впоследствии Цюрупе.—
Отец отсутствовал, целиком поглощенный стяжатель-
ством. И мы — сестра, старший брат и я — росли
очень одинокими. Всегда среди чужих людей — лю-
дей наемных, часто меняющихся... Из четвертого
класса Уфимской классической гимназии отец отвез
меня и брата в Питер, в Первую военную гимназию,
где, как он полагал, мы лучше будем ограждены от
«превратных мыслей». Но выстрелы Засулич, взрыв
в Зимнем дворце и другие события того же рода, как
вы понимаете, плохо ограждали от «превратных мыс-
лей». Очень плохо! Наоборот — все это заставляло
искать ответы на «проклятые вопросы» даже того,
кто не хотел их искать, а уж того, кто хотел... Словом,
однажды я встретил в Летнем саду Александра Вто-
рого и не снял перед ним шапку. Конечно, охран-
ники сбили ее и основательно отругали меня...
А вскоре после этого, первого марта тысяча восемь-
сот восемьдесят первого года, я прибежал к месту
взрыва, когда оно еще не было оцеплено караулом
и любопытные разбирали обломки кареты, наты-
каясь на лоскутки шинели — все, что осталось от
самодержца всероссийского...

Крамольные увлечения князя-вольнодумца при-
вели к тому, к чему должны были привести: в восемь-
десят четвертом году молодой Кугушев арестован как
«политический» бунтарь. Это уже скандал, не только
семейный — шокирован весь великосветский Петер-
бург.

Всеми правдами и неправдами сановитым родст-
венникам и знакомым удается замять дело: мятеж- 45
ный юноша отпущен на свободу. Он снова продол-
жает занятия в Лесном институте, полиция не бес-
покоит его, хотя и приглядывает за ним — на всякий
случай, «отечески».

Однако через три года — новый арест, четыре ме-
сяца тюрьмы, запрещение служить на государствен-
ной службе, высылка в имение отца.

И тут уже начинается борьба беспощадная и ко-
варная, столь усердная и непрестанная, сколь усерд-
на и непрестанна может быть только борьба между
родственниками — в семье. Отец подсылает к сыну
своих верных людей. Они постоянно шпионят, науш-
ничают. Мало этого, Кугушев-старший требует, чтобы
Вячеслав просил у царя прощения, делит имение,
надеясь отвлечь сына-бунтовщика от крамолы забо-
тами по хозяйству.

Но все это не помогает. И тогда следуют одна за
другой угрозы объявить сына сумасшедшим, зато-
чить в «желтый дом», учредить опеку.

Однако и это не может поколебать Кугушева-
младшего. Отцу не удается сломить юношеское упор-
ство в достижении поставленной цели, бесстрашие
перед жандармами, тюрьмами, угрозами...

Потом, когда Цюрупа с князем подружились и
сошлись ближе, сам Вячеслав Александрович при-
знавался:

— Годы с тысяча восемьсот восемьдесят восьмого
по девяносто восьмой — десять лет! — были самыми
мрачными и тяжелыми в моей жизни: приходилось
постоянно лгать, обманывать, лицемерить в семье,
чтобы не лишиться наследства. У меня ведь было
твердое намерение — получить деньги и отдать их
на революцию.

И Александр Дмитриевич знал, что эти слова
46 князя Кугушева — не пустая фраза, не хвастовство:
все, чем он обладал, все, что он мог, Вячеслав Алек-
сандрович, не задумываясь, отдавал партии.

— Почему вы в революционном движении? —
спросил его как-то Александр Дмитриевич и тут же
понял, что задал самый неуместный вопрос.

Цо было уже поздно.

— Почему? — князь пожал плечами, обиженно
насупился и, вместо ответа, спросил в свою очередь: —
А вы почему?

Да, немало, немало в России людей, которые за-
ботятся не только о том, чтобы устроить свою судьбу.
В самом факте их появления и из беднейших клас-
сов и даже в самых верхах общества еще одно под-
тверждение правоты и грядущего торжества того
дела, которое для Александра Цюрупы стало делом
всей его жизни...

Итак, разыскивая опасного большевистского под-
стрекателя, тамбовские жандармы напали на его след
и обнаружили его в должности управляющего име-
нием «Отрада» князя Вячеслава Александровича
Кугушева.

И снова уже знакомая, по-прежнему отврати-
тельная процедура: понятые, урядник, белье, вывер-
нутое из баула, и все прочее...

К этому времени уже рос у Александра Дмитрие-
вича его первенец — Митька. А он, отец Митьки,
опять оказался в тюрьме, и с семьей — с Машей,
с сыном — его погнали в ссылку.

Что же было потом?

Второй съезд. Драка, уже в ссылке, с меньшеви-
ками. Амнистия по случаю рождения наследника
российского престола в декабре девятьсот четвертого
года. А там уж и до Девятого января рукой подать:

Тысяча девятьсот пятый год.

Новая встреча с Лениным.
И вскоре в родовом имении князя Кугушева, под
Уфой, появляется странный управляющий — шурин
князя (брат его жены Анны Дмитриевны). Агроном
по образованию, дельный, практичный, работящий,
он быстро ставит дело на широкую ногу: покупает
заграничные машины, химические удобрения, рев-
ниво следит, чтоб пахали землю как следует, чтоб
сеяли сортовыми семенами, оставляли на племя по-
родистых быков, коней, баранов, чтоб вовремя вы-
ставляли на гречиху побольше ульев, не запаздывали
поднимать зябь, задерживать снег на полях.

Урожаи и доходы растут. Но ни князь, ни жена
его, ни тем более управляющий не позволяют себе
ничего лишнего: не бывают «в свете», не покупают
драгоценности и туалеты, не тешатся псовой охотой
или хмельным разгулом, не ездят в Карлсбад, в
Ниццу, или в Монте-Карло...

Управляющий поднимается до зари. Молодцева-
тый и загорелый, он умывается колодезной водой,
торопливо, с аппетитом завтракает, легко вскакивает
на гнедого Булата и — айда в поле! На работе вни-
мателен к людям, справедлив, даже заботлив, но тре-
бователен и о каждой хозяйской копейке печется,
как о своей собственной.

Но куда же все-таки деваются эти деньги?

И что за люди то и знай наведываются в име-
ние? Приедут, поживут денек-другой и исчезают
невесть куда, поминай как звали...

Нет ли здесь какой связи с тем, что в Уфе на вы-
борах внезапно победили большевики: провели-таки
депутатом во Вторую думу рабочего Юрюзанского
завода Серебрякова?

Ответ неожиданно прост. Летом десятого года
унтер-офицер Изергин сочиняет обо всем этом тол-
45 новый и обстоятельный донос;


«В Узопском винокуренном заводе № 20 — Вяче-
слава Александровича князя Кугушева,— сообщает
он,— существует партия социал-демократов, к кото-
рой принадлежат: управляющий имением Алекс. Дм.
Цюрупа, крестьянин из села Булгакове Чугунов и
ихний объездчик Иван Кондратьевич Шустов...»

И дальше:

«...20 июня В. А. Кугушев и управляющий его
А. Д. Цюрупа ездили в гор. Уфу, откуда вернулись
23-го того же июня... К управляющему Цюрупе из
гор. Уфы 27 июня приезжали две сестры Резанцевы...
Все эти вышеупомянутые лица очень часто ездят на
так называемое «Голубое озеро», где, по собранным
сведениям, прошлые годы устраивались неоднократ-
ные сборища...»

Но не все — нот, не все! — разнюхал дотошный
жандарм. Засочь-то ты засек, что выезжали князь с
управляющим в Уфу, а зачем выезжали?

Если б знал ты, что они там встретились с пред-
ставителем ЦК большевиков Иваном Адамовичем
Саммером (он же Любич) и передали ему на нужды
партии несколько тысяч рублей — почти весь доход
с имения...

Да, было что вспомнить Александру Дмитриевичу
из своей бурной и деятельной жизни.

А с другой стороны, что в ней необыкновенного?

Обыкновенная биография революционера-под-
польщика конца девятнадцатого — начала двадцатого
веков. Такая же, как у любого из его товарищей по
партии — агентов «Искры» и большевистского ЦК:
Максима Максимовича Литвинова, Леонида Борисо-
вича Красина или Анатолия Васильевича Луначар-
ского.
Третья глава

Из ворот Смольного вышел вы-
сокий плотный человек в по-
тертой бекеше. Он отыскал автомобиль, еще недавно
принадлежавший матери царя Марии Федоровне,
и попросил шофера отвезти его в Аничков дворец,
где прежде жила эта самая Мария Федоровна, вдов-
ствующая императрица, прозванная «злобствующей»,
а теперь поселился Народный комиссариат продо-
вольствия.

Почти два месяца не был он в Петрограде — с тех
самых пор, как уехал в Уфу сдавать дела. По дороге
туда угораздило его простудиться, и он, добравшись
до дому, слег с воспалением легких, так что вовремя
не успел вернуться. Но когда пришла телеграмма из
ЦК, предлагавшая немедленно приехать, еще как
следует не выздоровев, он собрался и в тот же день
отправился в Петроград.

И сразу, при первой же встрече, Ленин сказал
ему:

— ЦК постановил назначить вас вместо Шлих-
тера.

60	— Вместо Шлихтера?! Народным комиссаром?!
Это пост политический, а я... Но моя задача ведь в
том, чтобы добывать хлеб...

— Опять завели эту сказку про белого бычка! —
рассердившись, прервал его Ленин.— «Добывать
хлеб»! Какая еще может быть более политическая
работа сейчас?! И вообще, довольно, товарищ Цю-
рупа. Довольно!

— Помилуйте, Владимир Ильич! Ну, как же так?
Товарищем народного комиссара — это я еще пони-
маю, это туда-сюда... но народным комиссаром?!

И тогда, сдержавшись, Ленин заговорил мягче:

— Ну, посудите сами! В стране голод! Дороги не
в состоянии пропускать грузы! А здесь — саботаж!
Идет классовая борьба за хлеб — на нас наседают со
всех сторон: кадеты, эсеры, меньшевики, особенно
Громан. Умный, сильный враг! Но с ним прихо-
дится считаться. Словом, в продовольственном деле
нам еще только предстоит захватить власть...

— Ну, хотя бы не сообщайте пока в газетах о
моем назначении,— попросил Александр Дмитрие-
вич.

— Это почему же? — удивился Владимир Ильич.

— Ну как же? Ведь я буду уже третьим нарко-
мом продовольствия. А вдруг и меня придется сни-
мать? Несолидно как-то получится — чехарда.

— Что ж? Пожалуй, это резонно.

И вот новоявленный «наследник» Марии Федо-
ровны облачился в свой единственный костюм, стара-
тельно повязал далеко не новый галстук и едет по
изрытому снежными колеями Невскому проспекту.

Пустынна и безмолвна главная улица России —
совсем не то, что в прошлый приезд. Редкий извозчик
попадется навстречу: протрусит озябшая лошадь,
проскрипят на проталинах по торцам мостовой по-
лозья — и не оживят картину, а только подчеркнут, 51
усугубят общее уныние. И еще заметнее станут без-
людье, настороженное, выжидательное оцепенение
вокруг.

По самой середине мостовой, там, где надо бы
идти трамваям, устало движется цепочка балтийских
моряков. Кто в стоптанных, но все же форменных
ботинках, а кто уже и в пехотных сапогах, в обмот-
ках. На рукавах бушлатов, на брюках там и тут следы
золы да вдобавок дырки от углей: пообгорели, ви-
дать, согреваясь где придется в эту долгую нелегкую
зиму.

Витрины магазинов кое-где разбиты, и снег запо-
рошил полки, а потом подтаял, смазал все, снивели-
ровал под один грязновато-серый цвет. А кое-где
стекла бережно заколочены, и, чувствуется, при-
таился за ними кто-то, кто с великой надеждой ждет
наступления лучших времен.

Не видать ни дворников, ни кухарок, спешащих
на рынок и с рынка. Во всем ощущается дыхание
близкой войны. Только мальчишки-газетчики, наго-
лодавшиеся, нахолодавшиеся, обтрепанные, по-преж-
нему снуют на углу Садовой и все так же лихо, на-
перебой выкрикивают названия сенсационных заго-
ловков, жуткий смысл которых вряд ли им понятен:

— Совет Народных Комиссаров получил текст
германских условий мира...

— Обращение ко всем Советам...

«Как хорошо, что Маша и дети остались в Уфе,—
невольно думает Александр Дмитриевич.— Там —
глубокий тыл, а здесь — почти что фронт».

Автомобиль по диагонали пересекает Аничков
мост. .

Слева медленно поворачивается вздыбленный
конь и смиряющий его бронзовый укротитель, плы-
52 вет назад чугунный парапет набережной, становится
видна Фонтанка в коросте грязного льда, и справа,
наконец, открывается кабинетский корпус дворца с
белой колоннадой парадного подъезда.

Поблагодарив шофера, Александр Дмитриевич
несколько неловко и смущенно выбрался из машины,
похожей на большую карету.

Несмотря на то что о его назначении не сообща-
лось, служащие Народного комиссариата уже
знают — наверняка знают и ждут: пожаловал как-
никак новый министр...

Он старается держаться прямее, тверже, ступает
продуманно и напряженно: его походка должна быть
как его позиция в жизни. Пусть видят, пусть знают:
идет министр первого в истории социалистического
правительства. Крупный, энергично очерченный под-
бородок, лицо, исполненное решимости и достоин-
ства,— облик человека выдержанного, но настойчи-
вого и твердого.

Отворяется массивная, сияющая медью дверь.

— Желаю здравствовать, ваше...— огромный, сы-
тый швейцар, в ливрее и с бакенбардами, словно
поперхнувшись, поправляется,— гражданин товарищ!

Вздрогнув, Александр Дмитриевич на мгновение
замирает, пораженный величием осанки и трубным
голосом швейцара. Потом протягивает ему руку:

— Здравствуйте...

Но что такое? Кроме швейцара, в вестибюле
дворца — никого. Цюрупа идет через анфиладу ком-
нат, выходит в коридор, заглядывает в двери слева
и справа — всюду одно и то же: аккуратно прибран-
ные столы, запертые шкафы, ни одной брошенной
впопыхах бумажки, ни одного сдвинутого с места
стула. Люди, уходя отсюда, собрались не вдруг.

— Где же служащие? — спрашивает он у швей-
цара, почтительно сопровождающего его.	53
— Знамо где — бунтують, Вот пожалуйте в зал.
Там они все...

Стараясь не скрипеть ботинками, Александр
Дмитриевич входит в уютный зал, пристраивается в
последнем ряду и оглядывается вокруг: высвечен-
ные солнцем капители колонн и лепные карнизы,
кажется, вот-вот поплывут куда-то, подхватят,
унесут тебя ввысь. Приветливо мерцают хрусталики
массивной литой люстры. И только шеренги спин
в плюшевых креслах перед ним угрюмы и непо-
движны.

На трибуне — седоватый, крепко сбитый человек
в хорошо сидящем сюртуке. Он говорит:

— Все крестьяне в один голос заявляют, что не
дадут хлеба, потому что у нас правительство боль-
шевистское.

«Все крестьяне»! — иронически вздохнув, отме-
чает про себя Цюрупа.

— И все сотрудники министерства продовольст-
вия не признают эту власть, которую не признает
вся страна.

«Ого! — невесело усмехается Александр Дмит-
риевич.— «Все»!.. «Вся»!..» — и тихонько спраши-
вает у соседа.

— Это кто? Громан говорит?

— Да, Владимир Густавович,— не повернув го-
ловы, отвечает сосед.

— Председатель Северной продовольственной
управы и член «десятки»? — снова спрашивает Цю-
рупа.

— У нас только один Громан, милостивый госу-
дарь! — ворчит сосед, всем видом давая понять, что
старается не пропустить ни единого слова оратора
и что грешно мешать ему сейчас в этом наиважней-
54 шем деле.
«Да, Громан один. Матерый политик, ничего не
скажешь»,— думает Александр Дмитриевич и не-
вольно припоминает все, что слышал о нем.

В социал-демократии Громан — человек далеко
не случайный. Еще юношей, в девяностых годах про-
шлого века, потомок состоятельных благочестивых
колонистов Вольдемар Громан вступил в революци-
онное движение. В двадцать два года — первый арест,
привлечение по делу «Совета объединенных земля-
честв», и студент, распрощавшийся навсегда с уни-
верситетом, отправляется на три года в Вятскую гу-
бернию.

Однако ссылка не ломает его, не возвращает на
стезю предков. Молодой Громан, едва очутившись на
свободе, снова принимается за прежнее — работает
в симферопольской организации, а после ее провала
снова попадает в ссылку, на этот раз уже подальше —
в Восточную Сибирь.

Только революция пятого года освобождает его,
и опять он работает в социал-демократических орга-
низациях — работает, отдавая всего себя делу. Но,
как и прежде, Владимир Густавович Громан — убеж-
денный меньшевик, меньшевик еще со времен Вто-
рого съезда партии.

В тяжелые годы реакции он становится ликвида-
тором, входит в число редакторов меньшевистской
газеты «Наше дело», борющейся против большевиков,
против Лепина.

После Февральской революции Громан во главе
продовольственного дела в Петрограде: он председа-
тель продовольственной комиссии Петроградского
Совета, видный меньшевистский деятель, принятый
и допущенный всюду. С ним советуются, его мнением
дорожат товарищи по партии, министры-меньшевики,
да и не только меньшевики.	55
Октябрь отнюдь не выбивает у него почву из-под
ног. На Всероссийском продовольственном съезде в
Москве Громана избирают в знаменитую «десятку» —
Всероссийский продовольственный совет, который
фактически руководит и заготовками и снабжением
по всей стране. Вместе с кадетом Розановым Громан
стоит во главе «десятки» и проводит так называемую
«нейтральную» по отношению к Советской власти
политику. Однако хлеба у Советской власти почему-
то становится все меньше и меньше... До сих пор
столичный продовольственный аппарат в руках Гро-
мана. И сила его подкрепляется еще положением
видного меньшевика, авторитетом ученого-стати-
стика...

— Сейчас,— продолжал между тем Громан,—
в стране у нас нет ни одной силы, которая не приняла
бы характера политической силы. И наши продоволь-
ственные организации, к сожалению, тоже приняли
политический характер.

«Браво, Владимир Густавович! — подумал Цю-
рупа.— Вот это уже святая правда! Но почему «к со-
жалению»?»

— Товарищи! — вкрадчиво, понизив голос, про-
изнес Громан и тут же поправился: — Граждане!
Наша родина в состоянии агонии. Мы перестали су-
ществовать и занимать какое-либо место в мировом
концерте держав. Мы не имеем больше своего «я».
С нами перестали считаться!

«Кто это «мы»? — все так же мысленно перебил
его Цюрупа, но невольно согласился: — Вообще-то
положение у нас действительно аховое. Немцы на-
ступают, почти не встречая сопротивления, мобили-
зация Красной Армии совпала с роспуском старой
армии и идет через пень колоду...»

56	— На путях Николаевской железной дороги,—
как бы продолжал его раздумья Громан,— уже два
дня стоит блиндированный поезд, готовый в любой
момент принять пассажиров.,.

— Интересно, для каких это пассажиров он при-
готовлен? — как можно спокойнее, почти равнодушно
поинтересовался сосед Цюрупы.— Уж не для господ
ли народных комиссаров?..

— Об этом я не берусь судить,— многозначи-
тельно ответил Громан.— Я сообщаю только факты.
Иностранным подданным — французам и англича-
нам — их посольства предложили покинуть Петро-
град в сорок восемь часов. Петроград и Петроград-
ский военный округ — на военном положении. Псков
и Ревель не отвечают на вызовы,

— Да что вы нас пугаете? — зашевелилась впе-
реди Александра Дмитриевича спина, обтянутая
мундиром.

— Германцы не имеют в виду никаких завоева-
тельных целей! — недружно поддержали ее другие
спины.— Немцы движимы только одним желанием —
прекратить анархию в России и бороться с виновни-
ком ее — большевизмом!

- Да, да! — иронически усмехнулся Громан.—
По-видимому, именно для этого Германия и предла-
гает нейтрализовать Россию и разделить ее на сферы
влияния между основными европейскими дер-
жавами?!

«Молодец! — не удержался Александр Дмитрие-
вич.— Но чего же он хочет? Чего добивается? Куда
зовет Русь?»

А Громан, терпеливо дождавшись, когда угомо-
нится аудитория, обвел бастующих чиновников стро-
гим взглядом, точно желая убедиться в том, что все
здесь, все на своих местах, и спокойно, обстоятельно
разъяснил:	57
— В стране происходит гражданская война, ко-
торая прежде всего является борьбой за власть, ибо
власти реальной, которая бы располагала всей мощью
государственного аппарата, в стране у нас нынче
нет.— Тут он сделал паузу, чтобы все слушатели:
и понятливые и непонятливые — успели уразуметь
его мысль, и продолжал привычно, как лекцию, по-
священную тому, что самому лектору давным-давно
отлично известно: — Однако всякое выступление с от-
крытым забралом ничего хорошего не принесет: сила
анархии тут же раздавит нас. В то же время, если
мы просто уйдем и уступим место Совету Народных
Комиссаров, предоставив ему полную свободу в об-
ласти продовольственного дела, ничего, кроме еще
большей анархии и еще большей разрухи, мы не до-
бьемся...

«Так вот куда ты гнешь? Слушатели твои рвутся
в открытый бой, но ты понимаешь, что в этом бою их
опрокинут, и ты лишишься всей своей армии. Тебе
хочется и армию сохранить для себя, и сделать так,
чтобы она, воюя, не воевала и, работая, не работала.
Так-так...— Цюрупа снова посмотрел на шеренги
одинаково напряженных, словно бы насупленных
спин.— Их нейтралитет — для тебя победа, но ведь
для меня — это смерть!..» — пронеслось у него в го-
лове.

А Громан все говорил и говорил. Уверенно и зыч-
но гудел его мягкий, отлично поставленный баритон:

— Нейтралитет, нейтралитет и еще раз нейтра-
литет! Я не разделяю ваши опасные иллюзии, хотя,
как гражданин, сочувствую тем из вас, кто призывает
к вооруженной борьбе с захватившими власть боль-
шевиками.

— Любой ценой! — крикнул вдруг сосед Цюрупы,
58 вскочил со своего места и затряс кулаками: — Пусть
с немцами! С богом, с чертом — с кем угодно! Только
бы избавиться от большевистской черни.— И так же
внезапно, как вскочил, плюхнулся на место, задышал
тяжко, с надрывом, словно всхлипывая.

Александр Дмитриевич взглянул на его набух-
ший, апоплексический затылок и даже пожалел его:
вся жизнь этого человека, небось, прошла на госу-
дарственной службе,— и вот сидит он, никому теперь
не нужный коллежский советник, слишком полный,
чтобы элегантно вместиться в парадный мундир, и
слишком взволнованный, чтобы обратить внимание
на того, кто сидит с ним рядом.

— Я сочувствую вашим взглядам,— повторил
Громан,— обращаясь теперь уже только к соседу
Цюрупы.— Сочувствую, но не разделяю их. И я по-
настоящему счастлив, что среди вас не нашлось и,
думается мне, не найдется ни одного сторонника
большевистского направления. Во всяком случае,
я хотел бы быть в этом уверенным.

Александр Дмитриевич поднялся со своего места:

— Напрасно! Напрасно вы на это рассчитывае-
те! — внятно и веско проговорил он.

Все, как по команде, повернулись к Цюрупе.
В зале стало тихо как в могиле. И только подвески
хрустальной люстры да пуговицы вицмундиров про-
должали поблескивать по-весеннему мирно и весело.
Но вокруг были чужие, враждебные лица и слепые
стекла очков, скрывающих невидимые, но конечно
же злобные глаза своих обладателей.

Очки, очки — пенсне, монокли, даже лорнет у
кого-то в дальнем углу...

Первым нашелся Громан:

— Что это значит? Кто вы такой?

— Народный комиссар по продовольствию! —
раздельно представился Александр Дмитриевич. 59
И сразу — словно вдрызг разлетелись все стек-
лышки. Глаза, глаза, полные ненависти. Перекошен-
ные злобой лица. Пунцовые от негодования лысины.
Топот. И крики:

— Насильники!

— Убийцы!

— Немецкие шпионы!

— Долой совет непрошенных депутатов!

— Да здравствует Учредительное собрание!

«Эх, господа хорошие! Если б вы знали, как я
умею ругаться... И как мне хочется обложить вас
сейчас по всем правилам, хлопнуть дверью!.. А что,
если вызвать отряд матросов? Они живо приведут
вас в чувство... Нет, вы мне нужны. Кормить Россию
надо, а без вас это пока невозможно!..»

Цюрупа решительно шагнул вперед, неловко одер-
нул добротный, но сразу выдававший замах провин-
циального портного пиджак и, стараясь ни на кого
не глядеть, под свист и улюлюканье прошел к три-
буне, на которой все еще стоял Громан, видимо не
собиравшийся уступать ему свое место.

А зал по-прежнему бесновался, кипел.

— Ну что ж? — обратился к Цюрупе Громап.—
Вам остается только, подобно вашему предшествен-
нику, вызвать вооруженную команду и арестовать
всех присутствующих.

«Да, конечно, это больше всего бы тебя устроило...
Тут уж был бы достигнут полнейший «нейтралитет»,
да еще не по твоей вине... Ишь, как спокоен! И все-
таки ты боишься — боишься открытой войны. Пони-
маешь, что продовольственное дело для этого меньше
всего подходит: ведь ты — социалист или по край-
ней мере называешь себя социалистом...»

Александр Дмитриевич взошел на трибуну и под-
60 нял руку, требуя внимания.
Зал продолжал неистовствовать.

Тогда он подошел вплотную к Громану и произ-
нес, обращаясь к нему одному:

— Владимир Густавович! Неужели мы не можем
поговорить спокойно?

Громан пожал плечами, ответил что-то, чего
нельзя было расслышать, и упрямо не пожелал усту-
пить места на трибуне.

Цюрупа уж было хотел начать говорить, стоя ря-
дом со своим противником, но в этот момент двери
зала распахнулись и тесной группой в него вошли
члены только что назначенной коллегии Наркомата
по продовольствию. Впереди шел Николай Павлович
Брюханов — коренастый, плотный крепыш, в защит-
ном френче, с кобурой нагана на офицерском ремне.
Бородка, усы, как у д’Артаньяна, да и весь он чем-то
напоминал мушкетера, готового отражать нападение,
весь — воплощение решимости, непреклонности, на-
дежности.

Как бы не давая усомниться во всем этом, следом
степенно шествовали импозантный, видный Владими-
ров, высокий, стройный, внушительно-уравновешен-
ный и такой же крупный, заметный сразу Свидер-
ский: походка рассудительного человека, добрый, но
проницательный взгляд, казалось, это идет умное
спокойствие, предупредительная готовность, облачив-
шиеся в черную пиджачную пару со строгим гал-
стуком.

За ними — человек военного облика — Кузько,
прапорщик-большевик, только что из армии, и шаг
четкий, без колебаний, да и в поступках твердости
ему, видно, не занимать.

Мануильский — жгучий брюнет, в безукоризнен-
ном английском костюме, сердито водил по сторонам
пронзительным взглядом все видящих, все замечаю- 61
щих глаз — такого лучше не тронь: спалит, испепе-
лит на месте...

Все они молча, но выразительно оглядывают зал
и останавливаются рядом с Александром Дмитрие-
вичем. Их спокойная уверенность невольно пере-
дается и ему.

Зал как-то сразу настороженно угомонился. Гро-
ман подался назад, и теперь Александр Дмитриевич
легко оттеснил его и занял трибуну. Нащупав, как
спасительный поручень, холодную литую подставку
лампы, он сжал ее, глянул прямо в насторожившиеся
лица:

«Теперь только не терять времени! Ошеломить!
Бросить бомбу!»

Он набрал побольше воздуху и начал:

— Я слышал все, что здесь говорилось. И все-
таки я уверен, что мы будем работать вместе.

При этих словах многие из присутствующих не-
двусмысленно покосились в сторону кобуры на поясе
у Брюханова.

Александр Дмитриевич понимающе улыбнулся:

— Нет. Вы не должны опасаться. Это ваши новые
товарищи по работе. Будем вместе работать для на-
рода, для отечества...

— Избегайте употреблять будущее время! — на-
шелся наконец Громан и подступил к трибуне.

— Отчего же?

— Будете ли вы вообще существовать уже
завтра?..

— Разворовали все, а теперь «вместе»!..— снова
оживились и задвигались чиновники.— «Народ»!..
«Отечество»!.. Ни денег, ни хлеба! «Вместе»!

— Мы — сотрудники Министерства продовольст-
вия, а не Народного комиссариата,— крикнул кто-то
62 из угла.
— Пусть так! — Удивительная ясность пришла
вдруг к Александру Дмитриевичу — озарение спо-
койствия или спокойствие озарения. И он заговорил
теперь убедительнее, проще: — Пусть даже завтра
нас не будет вообще. Но сегодня — скажите мне по
совести — какой порядочный человек, будь он слу-
жащим Министерства продовольствия или Народного
комиссариата по продовольствию, какой порядочный
человек может позволить себе устраивать забастовку,
когда десять миллионов его соотечественников голо-
дают?..

— Разруха в стране — результат захвата власти
большевиками! — перебил его Громан.— Пока суще*
ствует ваша власть, мы продовольственного дела все
равно не спасем!

— Во-первых,— ответил Александр Дмитриевич,
не давая опять разбушеваться слушателям, с пристра-
стием наблюдавшим за схваткой,— во-первых, страна
голодала и год назад, когда нашей власти не было
и в помине. В Министерстве продовольствия сидел
тогда не я, а вы, милостивые государи! Это во-пер-
вых. А во-вторых, продовольственный аппарат, кор-
мящий, плохо ли, хорошо ли, но кормящий мил-
лионы людей, и сейчас находится в ваших руках!
Я не посягаю на ваши убеждения, но думаю, что вы
согласитесь со мной, употреблять этот аппарат в ка-
честве орудия политической борьбы недопустимо,
Больше того! Нечестно!

Эх, зря погорячился! Чуть сорвался — и опять
гудят, беснуются министерские служащие.

— Они еще говорят о честности! — опять крик*
нул кто-то из угла высоким фальцетом.

— Спросите его, что он делал в день разгона
Учредительного собрания! — яростно вопрошал дру-
гой голос.	63
Громан поднимает руку — и его единомышлен-
ники нехотя умолкают.

Дождавшись тишины, он обращается к Цюрупе
и членам коллегии, тесно обступившим трибуну:

— А какой прок от нашего аппарата, если с мо-
мента захвата вами власти на местах нет подвоза
хлеба?

— Это вам бы хотелось, чтобы его не было! —
запальчиво не уступает Цюрупа.— Я только что при-
ехал из Уфы. Товарищ Брюханов и товарищ Свидер-
ский приехали со мной вместе... Мы собрали там в
одном из уездов бедноту, раздали крестьянам поме-
щичьи земли и скот, после чего подвоз хлеба в этом
уезде сразу же увеличился. Не везет хлеб сельская
буржуазия, та, что спит и видит гибель революции.
Трудовое крестьянство нас поддерживает.

— Поздравляю вас, господа! — воскликнул с иро-
нической галантностью рослый, выхоленный чинов-
ник, поднявшись со своего места и разведя руки в
нарочито почтительном поклоне: — Мы, кажется,
уже приняты на курсы большевистской политгра-
моты.

— Долой красных агитаторов! Не желаем слу-
шать весь этот вздор! — раздались крики.

— Граждане! Только что получено известие:
Псков и Ревель большевиками сданы...

Все притихли и оглянулись. Вздрогнув, огля-
делся и Александр Дмитриевич, но уже нельзя было
определить, кто крикнул о Пскове и Ревеле: человек
этот, видимо, не очень стремился к популярности.

— Господа! — прогудел чей-то иерихонский бас.
И Цюрупа тут же узнал его обладателя — это был
тот самый коллежский советник, что сидел в заднем
ряду, возле прохода, и жаждал увидеть погибель
64 большевиков даже ценою сдачи Питера немцам.
— Господа! — повторил он.— Своим возмутитель-
ным декретом от десятого ноября минувшего года
новая власть упразднила даже самый мой чин, даро-
ванный мне по выслуге лет. Как личность, я для
этой власти не существую. Но как демократ и граж-
данин, я ей отвечаю: — Ha-кося, выкуси! Вот тебе
сотрудничество! Я отказываюсь дольше оставаться в
обществе комиссаров и призываю всех последовать
моему примеру.

Произнеся эту тираду, обладатель баса вскочил
со своего места и пошел к двери. Его примеру после-
довали еще несколько человек.

— Нейтралитет, соблюдайте нейтралитет, граж-
дане! — попытался задержать их Громан.

— Вот ужо немцы вам покажут «нейтрали-
тет»! — на ходу выкрикнул барственного вида чи-
новник.— Узнаете, как чужие земли раздавать дар-
моедам!

— Нейтралитет, нейтралитет! — передразнил Гро-
мана Цюрупа и крикнул вслед уходящим: — Поведе-
ние ваше называется саботажем! И вся ответствен-
ность за это по законам военного времени ляжет на
вас!

Не слушая его, министерские служащие, толкаясь
в дверях, валом повалили вон.

И вскоре зал опустел. Только швейцар сочувст-
венно маялся в дверях да лихой шофер императрицы
Маринушкин, в хромовой тужурке, с галстуком-ба-
бочкой, стоя с ним рядом, не то виновато, не то сму-
щенно переминался с ноги на ногу — рассматривал
медные застежки на своих крагах.

Из всех стоявших возле трибуны один Громан не
был растерян. Он, не спеша, собрал бумаги, аккуратно
сложил их и разгладил загнутый угол желтоватого
листа.	65

5 В. Красильщиков
— Вот он, результат вашей соглашательской по-
литики! — с досадой заметил, обращаясь к нему,
Цюрупа.

Не выпуская стопку бумаг, Громан развел ру-
ками:

— Я хотел только одного,— сказал он примири-
тельно,— чтоб ваше падение прошло с наименьшими
жертвами и для вас и для рабочего класса.

— Вечно они так! — не глядя на него, сердито
проворчал Брюханов.

— Вот именно! — подхватил Свидерский.— Всег-
да хотят с наименьшими, а кончается наибольшими.

Громан критически оглядел друзей Цюрупы,
стоявших у подножия трибуны. Всем своим видом
он стремился продемонстрировать, что если и не со-
всем добился того, чего хотел, но не остался вна-
кладе, не понес урону, а вот вы!.. На вас и обижаться-
то нельзя.

— Дорогие товарищи! — устало проговорил он,
как учитель, втолковывающий ученику общеизвест-
ную истину, не стоящую выеденного яйца.— Неуже-
ли вам еще не ясно, что ваши часы сочтены? —
И, считая, что сделал все, что от него требовалось,
он спрятал бумаги в портфель и подчеркнуто громко
щелкнул замком.

— Товарищи! — обратился Александр Дмитрие-
вич к своим помощникам, никак при этом не реаги-
руя на слова Громана и будто не замечая его.—
Речами мы Россию не накормим, даже самыми слад-
кими...— И пошел вон из зала.

«Псков пал!.. Немцы в двухстах верстах от Петро-
града...» — настойчиво проносилось в голове.

Цюрупа миновал одну анфиладу, свернул в дру-
гую, поднялся по мраморной лестнице. И тут, возле
66 двери в приемную, на него обрушился матрос, гре-
мевший пулеметными лентами, с деревянным футля-
ром маузера на боку:

— Комиссар продовольствия вы будете?! i

— Я,-— озадаченно ответил Цюрупа.

— Наконец-то! Ждем, ждем вас! Как же так,
дорогой товарищ?! Да вы что?! На собраниях про-
хлаждаетесь, а мы в окопах третьи сутки не жравши:
как из Пскова ушли, так маковой росинки во рту не
было!

В ту же минуту из распахнутых дверей приемной
вывалилась прямо на Александра Дмитриевича толпа
матросов, бородатых солдат, рабочих в замасленных
картузах.

Окружив его и ого спутников, они загалдели, пе-
ребивая друг друга:

— Наш полк под Нарвой...

— А мы с Путиловского...

— Третий день не получаем...

— Бабы комитет разнесли!..

— На кой ляд нам оружие? Оружия у нас — во!

Вы хлеба дайте.

— Бюрократы!

— К стенке вас ставить!

— Подождите, товарищи! — попытался урезо-
нить их Александр Дмитриевич.— Давайте разбе-
ремся.

Но товарищи не хотели больше ждать.

— Хлеба давай, душа с тебя вон! — закричал
один из тех, что стояли в задних рядах.— Хлеба!..

Спасибо, Брюханов и Свидерский помогли Цюрупе
пробиться сквозь толпу. С их помощью Александр
Дмитриевич протиснулся в приемную, вошел в ми-
нистерский кабинет и осмотрелся.

«Хлеба давай, душа с тебя вон!..— звенело в
ушах.— К стенке вас ставить!.. К стенке...» И, 6Т
однако, не было ни досады, ни обиды на людей, так
бесцеремонно и зло кричавших только что все это
ему в лицо. Напротив! Какая может быть обида, ка-
кая досада? Ведь они правы. Да, да, само собой ра-
зумеется, правы. Они поставили свою власть и тре-
буют, чтоб она действовала. Иначе зачем же он
здесь, Александр Цюрупа?

— Что же делать? Что делать? — прошептал он.

Потом подошел к окну, дернул за шнурок, поднял
штору и выглянул на улицу.

По набережной, разбрызгивая снежную кашицу,
топали красногвардейцы. Позади отряда, приотстав
(видно, натер пятку), прихрамывая, семенил маль-
чик в гимназической шипели, отсюда, издали, чем-то
очень похожий на Митю. Он всякий раз болезненно
морщился, ступая на левую ногу, но пел вместе со
всеми:

— Мы наш, мы новый мир построим...

«Да, поди построй,— с невольной иронией
усмехнулся про себя Цюрупа и устало провел ла-
донью по лбу.— Вот так же где-то и мой Митя ша-
гает...»

Митя! Его первенец, которого он по дороге в
ссылку, от самого Петрозаводска, нес на руках, бе-
режно закутав в полушубок. Тот самый Митя...

Как он обиделся, когда Александр Дмитриевич,
узнав о его решении стать красногвардейцем, заме-
тил:

— Рано тебе, сынок, слишком молод еще.

— А ты стариком был, когда в первый раз пошел
под пули? — спросил он запальчиво.

Сколько таких Мить вокруг! Революция молода.
Опа принадлежит молодым и совершена для моло-
дых. И об этом нельзя забывать. Надо привлечь в
68 Наркомпрод революционную молодежь. Конечно,
с образованием. Опыта нет? Зато им можно доверять.
А опыт — дело наживное. Пойти в районы, в завод-
ские комитеты, в институты: «Дайте крепких толко-
вых ребят, которых можно быстро научить». Вот
тогда мы посмотрим, господа коллежские советники!
Вы еще будете проситься на работу!.. И вообще!..
Что-то вы, уважаемый товарищ, растерялись! Надо
спокойно во всем разобраться. Прежде всего накор-
мить Питер и армию. Две конкретные задачи. С них
и начинайте. И, пожалуйста, без паники. Не подда-
ваться настроениям... Это прежде всего...

Александр Дмитриевич обернулся и оглядел со-
бравшихся в кабинете товарищей. Все они тоже, ка-
жется, были растеряны. Но ведь они вправе ждать,
что именно он, Цюрупа, первым возьмет себя в руки
и найдет решение, нащупает правильный путь. А уж
они свою часть работы выполнят — на них поло-
житься можно.

Вот у стола, выжидательно скрестив руки, стоит
Брюханов. Серьезный, решительный человек. В свои
сорок — уже старый партиец, в революционном дви-
жении с восемнадцати лет, большевик с тех самых
пор, как существует это слово, участник Лондонского
съезда в седьмом году, недавний председатель
Уфимского Совета рабочих депутатов. Друг еще по
Уфе, по всем тамошним комитетам, вместе дрались
против эсеров и меньшевиков, вместе ставили Совет-
скую власть. Но, несмотря на это, ладить с ним труд-
новато: у него всегда и на все свой собственный
взгляд, свое мнение, он тверд, прям и упрям. Уж если
заберет что в голову, если убежден, переломить его
невозможно.

Ну и что ж? Это как раз и хорошо! Не даст за-
рваться, соскользнуть с прямого пути. Хорошо, что
такой человек будет рядом.	69
Со Свидерским тоже не один пуд соли съеден:
вместе работали в Уфе, вместе тянули непереносимо
длинные дни ссылки. Умница! Образован, завидно
начитан! Хороший литератор! И практик. А в партии
социал-демократов еще раньше Брюханова: был свя-
зан с Петербургским союзом борьбы; ссылок и тюрем
повидал без счета, а все такой же неунывающий, по-
рывистый, веселый, как в юности. Сейчас сядет на
стул против Брюханова и обязательно уронит с пись-
менного стола пресс-папье. Ну вот!.. Все как по но-
там! Смущенно вскакивает, поднимает, ставит пресс-
папье на место и роняет бронзовую карандашницу.
Неловкость Алексея Ивановича давно стала мишенью
товарищеского острословия, темой для анекдотов. Но
он не обижается. Да и куда девается вся его нелов-
кость, когда он берется за настоящее дело! Милый,
очень близкий человек!..

Торопливо помогает собрать рассыпанные каран-
даши Мирон Константинович Владимиров. У этого
путь в Народный комиссариат продовольствия слож-
нее, не такой прямой. Правда, еще в девятьсот втором
году он вступил в организацию «Искры», правда, был
на Втором съезде, много поработал в партийпих ко-
митетах Петербурга, Гомеля, Одессы, Луганска, Ека-
теринослава, попал в ссылку, а потом бежал за гра-
ницу, но там примкнул к большевикам-примиренцам,
а во время войны сотрудничал с Троцким в газете
«Наше слово» и только после Февральской револю-
ции вместе с группой «межрайонцев» вернулся в
большевистскую партию и сразу же после Октября
пошел работать в Петроградскую городскую управу,
хорошо изучил тонкости продовольственного дела,
его знают столичные работники, может быть очень
полезен. К тому же все, с кем Цюрупа успел погово-
70 рить о нем, в один голос рекомендуют Мирона Кон-
стантиновича как дельного, очень знающего специа-
листа, как доброго, мягкого и в высшей степени ин-
теллигентного человека.

А этот? — сел за большой рабочий стол, терпе-
ливо ищет, когда народный комиссар успокоится и
приступит к делам. Это Кузько Петр Авдеевич. Вот!
Достал карандаш, принялся затачивать — то ли не
хочет зря терять время, то ли намек: «Шевелись, мол,
брат Цюрупа, не проморгай, не проспи момент!» За-
точил, прибрал стружки в пепельницу, обтер ножик
промокашкой, сложил, спрятал в брючный карман,
звякнув тоненькой цепочкой. Аккуратист, видать, и
педант? Поношенный офицерский китель выглядит
на нем как новый. Помнится, журналист, потом пра-
порщик, единогласно избранный председателем Со-
вета солдатских депутатов... Да, немного найдется
в царской армии таких прапорщиков... Хорошо бы
его поставить во главе канцелярии. Обидится, по-
жалуй: «канцелярия» со времен Гоголя чуть ли не
ругательное слово... А что, что поделаешь, други
мои?! Нужна канцелярия — и никуда от этогоне
деться...

А возле Кузько — черноусый, молодой: лет три-
дцати — тридцати пяти, не больше... Мануильский,
Дмитрий...— как ого? — Захарович, кажется. Наслы-
шаны, наслышаны о нем — биография такая же буй-
ная и яркая, как его шевелюра, как весь он, стреми-
тельный, неожиданный, сильный. Участник Крон-
штадтского восстания матросов в шестом году, бежал
из вологодской тюрьмы, в Париже в Сорбонне бле-
стяще закончил юридический факультет, совсем не-
давно вернулся из эмиграции.

Да, неплохой подбирается оркестр...

Итак, кажется, все в сборе. Или нет? Отсутствует
Шлихтер. Отсутствует Якубов. Оба в экспедициях за
хлебом. Якубова совсем не знаю. Кто он такой? На-
верно, из той же плеяды подпольщиков, что и все
остальные?

А о Шлихтере особый разговор. Он успел сделать
немало полезного: пришел в Наркомпрод в самый
трудный момент, когда первый нарком — Теодорович
вышел из правительства вместе с несколькими дру-
гими наркомами. Тогда Ленин срочно вызвал из Мо-
сквы Шлихтера и поручил ему организацию цен-
трального аппарата и местных продовольственных
органов.

Спасибо Шлихтеру: начинать Цюрупе не на пу-
стом месте.

Однако «Цюрупа назначен вместо Шлихтера». Вот
это «вместо» словно гвоздями прибито и не может не
испортить отношения, не помешать в работе.

Да, таков уж человек, такова его природа. От века
так было, так есть, так будет.

Будет ли?

Неужели мы не сможем стать выше этого —
он и я?

Как мизерно, как ничтожно все это рядом с делом,
которым нам предстоит заниматься!

А если он этого не поймет?

Ты бы на его месте понял. Почему же он не пой-
мет? Надо, ты обязан сделать так, чтоб вообще не
думать, не вспоминать об этом! И все! Кончен раз-
говор на эту тему. Раз и навсегда!

Сколько разных людей перед ним! Хороших,
знающих, умелых людей! Нет, не перед ним, а вме-
сте с ним! Коллегия, коллеги, коллегиальный — това-
рищество, товарищи, товарищеский...	.

— Ну, что ж, коллеги? — Едва заметно улыбнув-(
шись, Александр Дмитриевич подошел к столу, но не
72 сел на председательское место, а продолжал стоя,
подчеркнуто уважительно: — Приступим к делу? Как
вы считаете?..

...И через полчаса споров и взволнованных обсуж-
дений решили, кому куда ехать, за что в первую оче-
редь браться.

— Время не терпит,— заключил Александр Дмит-
риевич, все так же стоя перед товарищами.— Прежде
всего, снабжение армии под Псковом и Нарвой.
Это — область Брюханова. Действуйте, Николай Пав-
лович! Ни пера вам, ни пуха! Дальше, Петроград.
Здесь без Громана нам никак не сладить: бросаем на
него весь свой дипломатический резерв — Мануиль-
ского и Свидерского. На всякий случай, вот вам теле-
фон Дзержинского и экипажа Балтфлота. Но только
на всякий случай, помните! — Цюрупа выдержал
паузу, чтобы слова его дошли, что называется, до
ума, и еще раз предупредил: — Главное — диплома-
тия! Сила только в самом крайнем случае. В самом
крайнем! Так... Теперь вы, Мирон Константинович.
Вы немедленно отправляйтесь на Гутуевский остров.
Все богатства таможни учесть и обезопасить от рас-
хищения. В связи с наступлением немцев в городе
участились случаи мародерства. Гутуевская тамож-
ня — участок, на котором можно не только получить
колоссальные запасы продовольствия, но и показать
всей этой публике, что твердая власть существует.
Вот вам без силы не обойтись, так что уж сразу бе-
рите с собой отряд балтийцев. А вы, Петр Авдеевич,
отвечаете за секретариат центрального аппарата. Тех
чиновников, которые вернутся, милости просим,
ставьте на работу немедля. Эх, нам бы хоть десяток-
другой опытных канцеляристов!.. Что там такое? —
Александр Дмитриевич обернулся в ту сторону, куда
указывал глазами Кузько.

В дверях кабинета, теснясь и неловко уступая 73
друг другу дорогу, показались несколько служащих:
кое-кто при полном параде, в мундирах, большинство
же в гражданском. Сразу видно, все это, так сказать,
«вольнодумцы», свободомыслящие.

Наконец впереди депутации оказался высокий,
стройный человек, с огромной, сказочной, как у Чер-
номора, бородой, расчесанной надвое. Обогнув стол,
ни за что при этом не задев и никого не толкнув, он
остановился прямо против Цюрупы и торжественно
объявил:

— Социалистическая часть комитета служащих
не поддерживала и не поддерживает продовольствен-
ную забастовку. Мы просим считать нас в полном
вашем распоряжении.

— Сколько же вас? — боясь разочароваться, с на-
деждой спросил Цюрупа.

— Пятьдесят три человека.— Обладатель смоля-
ной бороды дружелюбно обвел глазами присутствую-
щих.

Сейчас только Александр Дмитриевич как следует
разглядел его. Он был очень еще молод — лет два-
дцать пять — двадцать семь, не больше. Крепкий,
прямой, должно быть, энергичный и работящий. Что-
то в его лице, в его облике сразу привлекало внима-
ние. Не борода — нет. Не крупный прямой нос. И не
высокий белый лоб. Нет, нет! Привлекали глаза!
Большие, светящиеся умом глаза. Молодые, даже
юные, располагающие к нему, значительные.

— Пятьдесят три человека! — почти мечтательно
повторил Александр Дмитриевич и обратился к при?4
шедшим.— Да вы проходите, товарищи! Все прохо-
дите! Все! Рассаживайтесь!.. Давайте знакомиться.

— Давайте,— просто согласился Черномор и про-
тянул Цюрупе большую сильную руку.— Шмидт,
74 Отто Юльевич — эсдек-интернационалист.
...С утра, как все, народный комиссар спешит на
работу — минута в минуту.

Но что это? Отчего так людно, так оживленно в
старом дворце?

Швейцар Иван Семенович уже усердствует возле
самовара, который нарком велел вытащить из мини-
стерского буфета: пусть послужит для всех.

Молодые люди в очках, в студенческих шинелях
теснятся у стола Кузько. Видно, пришло подкреп-
ление!

Чиновники, вернувшиеся на работу, ждут у двери
в кабинет, просят за того самого коллежского совет-
ника, который мечтал увидать народного комиссара
на фонарном столбе:

— Примите его назад! Не помирать же человеку
с голоду на старости лет. Бес попутал. Ведь специа-
лист! Другого такого не найдете! Первый элеватор-
щик в России!

«В самом деле, надо подумать...— прикидывает
Цюрупа.— В сущности, этот, по крайней мере, че-
стно высказал свое отношение. Не лебезил, не пря-
тался за спины других».

— Шут с ним! Примем назад, но смотрите, если
что,— хмуря брови, соглашается он.

В кабинете на длинном рабочем столе ждет теле-
грамма от Шлихтера: идут еще два маршрута с си-
бирским хлебом.

Очень кстати! Очень!

Из окна видно, как у подъезда останавливается
автомобиль, открывается лакированная дверца и на
тротуар выходит Громан. И вот он уже перед народ-
ным комиссаром:

— Мы по-прежнему не признаем вашу власть,
но работать вместе с вами согласны, потому что ин- 75
тересы раоочего класса...— мнется он, не зная, как
закончить свою тираду.

«Что за идиллия, однако? Может быть, это просто
сон? Ущипните меня»,— хочется попросить Цюрупе.

Впрочем, нет. Не надо. Ларчик открывается про-
сто.

— Спасибо, Владимир Густавович! — учтиво бла-
годарит Цюрупа и думает: «Конечно, не в одних нас
дело, но не зря все-таки мы отправили весь хлеб,
который удалось собрать, под Псков и Нарву. Не
зря...» — И продолжает свои мысли вслух:

— Значит, известие о том, что немцы останов-
лены под Псковом и Нарвой, до вас уже дошло? —
пе без лукавства спрашивает он Громана.

— Не понимаю...— пожимает плечами тот.— Ка-
кая тут связь? Почему вы решили?

— Да так уж...— Александр Дмитриевич отвора-
чивается, прячет хитроватую усмешку.— Есть кое-
какие приметы...
Четвертая глава

Колокол на храме Христа
Спасителя ударил ко
всенощной, но тут же замолк, точно чья-то властная
рука схватила его за язык.

Александр Дмитриевич улыбнулся, подумал
сквозь дрему, что, наверно, это красноармейцы запре-
тили сегодня трезвонить, повернулся на другой бок
и заснул.

Когда он поднялся и прибрал свой небольшой
скромный номер, половицы в коридоре уже постаны-
вали под тяжестью торопливых сапог и скрипучих
штиблетов. Цюрупа наскоро умылся, побрился, по-
завтракал хлебом с солью, запив его кипятком из
доброго самовара, сохранившегося в «Первом доме
Советов» еще с тех времен, когда он был просто го-
стиницей «Националь» и никто из москвичей даже
вообразить не мог, что здесь после переезда из Пи-
тера поселятся многие советские учреждения и члены
большевистского правительства.

Застегнув пальто, Александр Дмитриевич взял
портфель. И тут же спохватился: ведь сегодня Пер-
вое мая!	77
После сутолоки и спешки непрерывны^ хлопот
и заседаний, успевших войти в привычку, совер-
шенно неестественным казалось состояние, когда не
надо было никуда торопиться.

До начала демонстрации оставался почти час!

Цюрупа, не раздеваясь, опустился в кресло возле
письменного стола. На глаза попался календарь.
Давно ли, кажется, кончились восьмисотые годы?
А вот уже девятьсот восемнадцатый на дворе, поду-
мать только! Как летит время!

От нечего делать он перевернул страничку, потом
другую — аккуратные, чистые странички гостинич-
ного календаря,— ни пометок, ни записей, все оди-
наковые.

Одинаковые?..

Каждый день, каждый час этого года по-своему
врубился в память.

«Первое февраля»... Что было тогда? Опубликован
декрет о создании Красной Армии...

«Восемнадцатое февраля»...— немцы и австрийцы
начали наступление против нас, заняли Двинск. На
утреннем заседании ЦК Ленин потребовал немед-
ленно послать германскому правительству теле-
грамму о возобновлении мирных переговоров. Шесть
голосов «за», семь «против». На вечернем заседании:
семь членов ЦК «за», шесть «против», один воздер-
живается — решено обратиться к Германии с пред-
ложением немедленно подписать мир.

«Девятнадцатое февраля»...— австро-германские
войска заняли Минск, Луцк, Ровно.

«Двадцатое» — Полоцк!

«Двадцать первое» — Оршу и Режицу. «Социали-
стическое отечество в опасности!»

Двадцать третьего февраля в десять часов три-
78 дцать минут утра Совет Народных Комиссаров полу-
чил текст германских условий мира. В ЦК — четыре
голоса «против», четыре «воздержавшихся», семь —
за предложение Ленина: немедленно принять гер-
манские условия мира.

Двадцать четвертого февраля в четыре часа три-
дцать минут утра ВЦИК ста шестнадцатью голосами
против восьмидесяти пяти, при двадцати шести воз-
державшихся, постановил принять предъявленные
Германией условия мира. Немцы заняли Юрьев,
Остров, Псков.

Двадцать пятого февраля немцы заняли Ревель.

«Как раз в этот день я был назначен народным
комиссаром...» — невольно подумал Александр Дмит-
риевич и продолжал перебрасывать листки кален-
даря...

Первого марта австро-германские войска вместе
с гайдамаками вступили в Киев.

Третьего марта в Брест-Литовске подписан мир-
ный договор с немцами.

Восьмого марта Седьмой съезд партии принял ре-
золюцию об утверждении Брестского мира.

Двенадцатого марта Советское правительство пе-
реехало в Москву. В тот же день оккупанты заняли
Чернигов.

Тринадцатого — пала Одесса.

За ней пали Николаев, Херсон, Кременчуг, Пол-
тава, Кривой Рог, Екатеринослав, Харьков, Белгород,
Мелитополь, Симферополь, Севастополь, Таганрог,
Ростов...

Двадцать третьего апреля в Москву прибыл гер-
манский посол граф Мирбах.

Двадцать восьмого Ленин определил очередные
задачи Советской власти так:

«Мы, партия большевиков, Россию убедили. Мы
Россию отвоевали — у богатых для бедных, у экс- 79
плуататоров для трудящихся. Мы должны теперь
Россией управлять... Первый раз в мировой истории
социалистическая партия успела закончить, в главных
чертах, дело завоевания власти и подавления эксплуа-
таторов, успела подойти вплотную к задаче управле-
ния... Это — самая трудная задача, ибо дело идет об
организации по-новому самых глубоких, экономиче-
ских, основ жизни десятков и десятков миллионов
людей. И это — самая благодарная задача, ибо лишь
после ее решения (в главных и основных чертах)
можно будет сказать, что Россия стала не только со-
ветской, но и социалистической республикой».

Выйдя из подъезда, Александр Дмитриевич не
пожалел, что надел пальто: дул северный ветер, и,
несмотря на ласковое солнце, в воздухе веяло скорее
мартовской, чем майской прохладой.

Вывески над магазинами Лапина, Перлова и от-
делением «Нью-Йорк Сити Банк’а» чья-то догадли-
вая рука закрыла кумачом с неровными белыми бук-
вами: «Победив капиталистов, мы должны победить
собственную неорганизованность — только в этом
спасение от голода и безработицы».

По Моховой, вдоль лабазов и ларей Охотного ряда,
с Тверской небольшими группами уже спешили люди
со знаменами и винтовками. Грянула музыка. Толпы
штатских сменили красноармейцы. Лихо цокая по
булыжнику, проскакали кавалеристы. А вот загромы-
хали и артиллерийские повозки.

Постояв немного на углу, Цюрупа поспешил в
Кремль.

Там перед зданием судебных установлений уже
собирались члены ВЦИК, сотрудники Совнаркома,
80 народные комиссары. В неизменном драповом пальто


с бархатным воротником, в мягкой кепке, надетой
каким-то одному ему свойственным образом, по-
явился Ленин.

Вот он — идет быстро, смотрит остро. Остановился
вдруг перед памятником, водруженным на месте
убийства великого князя Сергея Александровича, и,
словно впервые увидев его, подзывает коменданта
Кремля.

— Здравствуйте, товарищ Мальков. Поздравляю
вас с праздником! — и, покосившись на монумент: —
Что же это, дорогой мой? Памятника Каляеву у нас
нет, а эта мерзость все еще высится?!

— Рук не хватает, Владимир Ильич! — пожало-
вался Мальков.

— Рук?..— Ленин оглядел рослого, крепко скро-
енного и ладно сшитого коменданта от бескозырки
до начищенных матросских башмаков под растру-
бами клешей и обернулся к Цюрупе: — Ну, что, то-
варищи? Добавим рук? Несите веревки, Павел Дмит-
риевич!

Расторопный комендант сбегал куда-то. И не
успел Цюрупа, что называется, глазом моргнуть —
в руках у Ленина оказалась добротная пеньковая
веревка. Комендант хотел ему помочь, но он сам сно-
ровисто и быстро затянул узел, связал петлю и наки-
нул ее на верхушку памятника:

— Беритесь, товарищи! Все вместе! Дружно! —
Работа нравилась ему, и, предвкушая ее результат,
он возбужденно улыбался, нетерпеливо натягивал
веревку.

Александр Дмитриевич стал за ним, ощутил по-
зади себя знакомый табачный дымок и мягкий шо-
рох тужурки Свердлова, взялся за веревку.

— Раз, два — взяли! — скомандовал Ильич.—
Е-ще взяли! Разом, разом, товарищи! Да нет, не так. 81
6 В. Красильщиков
Все вместе! Сразу! Все вместе! Раз, два... Па-бсре-
гись! — крикнул он, как заправский крючник, и, схва-
тив Александра Дмитриевича под руку, оттянул его
в сторону.

Со звоном и грохотом бронзовый монумент рухнул
на булыжник.

— Вот так! — Довольно потирая руки, Ленин
глянул на него и обернулся к Цюрупе, приглашая
порадоваться.— Отольем из этого истукана снаряд-
ные гильзы, чтобы стрелять в защитников самодер-
жавия!.. Ну, что ж, товарищи, кажется, нам пора?

Красная площадь пестрела флагами, на Верхних
торговых рядах, на Кремлевской стене, на здании
Исторического музея — всюду колыхались яркие по-
лотна с лозунгами: «Да здравствует Совет Народных
Комиссаров!», «Мир и братство народов».

На площади, несмотря на громадную толпу и все
вливавшиеся со стороны Иверской колонны демон-
странтов, было тихо. Мимо братской могилы бойцов
Октябрьского восстания толпа двигалась потоком.

Кто-то один где-то в глубине движущейся люд-
ской массы запел:

— Вы жертвою пали...

И через мгновение песня побежала во все сто-
роны, разрослась, захватила всю площадь. И вот уже
вся толпа, как один человек, поет. Поет Ленин. Поет
рядом с ним и вместе с ним Цюрупа. Старое-старое
и вечно неожиданное чудо — песня! Боль, радость,
отчаяние, непреклонность сотен, тысяч людей в од-
ном порыве, в строгом, объединяющем всех ритме...

Внезапно Александр Дмитриевич застеснялся:
показалось, что он заглушает голос Ленина и все
смотрят только на него, с осуждением. Он умолк и
стал слушать, как нарождался и умирал в каждом
82 слове, в каждом звуке баритон Ленина, как самозаб-
венно отдавался Ленин песне» В ней не просто отра-
зилось дело его жизни — в ней жило, быть может,
нечто более важное сейчас: то необъяснимое и ни
с чем не сравнимое движение души, когда человек
весь открыт для тысяч других, так же открытых для
него.

И Александру Дмитриевичу вдруг подумалось,
что, быть может, вот только поэтому — потому что
суждены тебе такие мгновения — ты можешь считать
свою жизнь не бессмысленной, не напрасной.

«Кажется, зарапортовался? — прервал себя Цю-
рупа и смущенно оглянулся, точно кто-то из стояв-
ших вокруг и во весь голос певших людей мог услы-
шать его мысли.— Сколько нагородил! А все дело
в одном: музыка. Музыка — вот и все... Мать, пом-
нится, говаривала: «Если Сашу не звать к обеду,
неделю не вспомнит про еду, а без песни дня не мо
жет прожить». Отец улыбался: «Страсть к музыке —
признак человека доброй воли». Доброй воли... По-
чему я об этом вспомнил?..»

Задумавшись, Александр Дмитриевич не услы-
шал, как на площадь вкатили разукрашенные грузо-
вики, и заметил их только, когда первый — с огром-
ным глобусом и портретом Карла Маркса — проплыл
совсем рядом и обдал керосиновой гарью.

Снова шли мимо пешие и конные, штатские и
военные, военные, военные... Цюрупа сразу обратил
внимание на то, что все они в добротных шинелях и
ботинках со свежими обмотками, в руках поблески-
вают ложа новеньких тульских трехлинеек, там и
здесь —• очень густо! — строй нарушен задранными
дулами пулеметов.

После демонстрации, позволив увлечь себя люд-
скому потоку, Александр Дмитриевич поднялся к
Московскому Совету и здесь задержался. Посреди 83
площади вместо памятника Скобелеву возвышалось
теперь сооружение, похожее на ящик, обтянутый
красным сатином. Перед ним собралась тысячная
толпа.

Когда Цюрупа подошел, с деревянных ступенек
трибуны говорил человек в форме французского мо-
ряка. Его сменил турок. Потом на возвышение под-
нялся венгр. За ним — поляк, немец, серб, словак,
финн...

Звучала в холодном воздухе чужая речь, без-
божно перевирали слова переводчики-доброхоты,
но Александру Дмитриевичу все время казалось, что
он отлично понимает каждою оратора.

Над сатиновым кубом вырос молодой чернявый
мастеровой с казацкими усами:

— Товарышшы! — хриплым дискантом выкрик-
нул он, но тут же сорвался, передохнул и заговорил
просто, по-человечески: — Тут многие сомневаются
насчет Рады, что там расстрелы да виселицы. Так я
вам зараз скажу, что правильно сомневаются. Я вам
зараз скажу, что там робится на Украине. Я только
что с Киева. Бежал. Расстрелов да виселиц я не ба-
чил. Немцы уже начали жалеть веревки да пули —
они просто загоняют людей в какой-нибудь амбар и
пушшают туды газы...

Украйна!.. Милая, дорогая сердцу земля твоего
детства!.. Как там сейчас, на Днепре, в родных Алеш-
ках? Подождать бы этого парня — расспросить: мо-
жет быть, он там был?

Но надо спешить!..

Александр Дмитриевич вернулся к «Националю»,
отыскал поджидавший его автомобиль и покатил на
Ходынку: там в двенадцать часов начиналось глав-
ное торжество — первый революционный смотр пер-
54 вой социалистической армии с участием авиаторов!..
А потом, уже после обеда, его снова потянуло на
улицу. В Охотном, па Тверской — всюду в людных
местах какие-то полупьяные мужики и чистенькие
старушки назойливо предлагали прохожим резеду,
гиацинты, нарциссы, тюльпаны и даже розы, бог
весть какими путями доставленные в столицу с юга,
отрезанного гражданской войной. Видно, и правда,
коммерция сильнее войны?

Дспъ разгулялся: припекало солнце, настроение
было весеннее. Александр Дмитриевич шел по тро-
туар у и повторял про себя в такт шагам: «все
равно! — все равно! — все равно!»

Если б его спросить, что именно «все равно», он,
пожалуй, пи за что не ответил бы,— пе определил,
что имеет в виду. Это было и «все равно победим»,
и «все равно увидим небо в алмазах», и еще мно-
гое, многое другое — пе вместишь в строгое опре-
деление, сразу делающее любое чувство плоским и
примитивным. Наверное, даже разумеется, со сто-
роны все это выглядело бы глупо. Но ведь он повто-
рял все это про себя, он никому не навязывал свою
радость, не лез ни к кому с нею. И потом вообще по-
стоянная «умственность» вряд ли служит признаком
постоянного ума. Словом, «все равно!» — вот и все,
хоть ты что!

«Все равно! — все равно! — все равно!» — Он по-
дошел к дядьке с пунцовой лоснящейся рожей, у ко-
торого нарасхват брали нарциссы:

— Почем цветы?

— Два рубля.

— Два рубля?! Букет?

— Какой букет? Штука.

— Одна штука?! Один нарцисс?.. Эх! Была — не
была! — Александр Дмитриевич пошарил по карма-
нам, купил белый с желтой серединкой цветок и по- 85
нес его перед собой, как свечу. Но тут же смутился.
«Какой же у меня глупый вид!» — подумалось ему,
и, заткнув цветок за лацкан пальто, он осторожно
расправил нежные лепестки.

От нарцисса горьковато пахло весной, лужайкой,
счастьем.

Такие же точно нарциссы цвели у них из года
в год перед домом в Бекетове. И дети украдкой от
Маши рвали их. Да и Маша любила их рвать и ста-
вила на стол в его комнате...

Маша! Милая, родная моя! Увидеть бы тебя сей-
час!.. Была бы ты рядом — со мной!.. И ты, и Волик,
и Вадим, и Валюша, и Петя... Петя, наверно, уже
совсем мужчиной стал и рвется в армию — к Мите?..
Может, я напрасно не взял вас с собой? В такое
время надо быть всем вместе — держаться друг за
друга. Что, если белые займут Уфу и узнают, кто
вы?.. Найдутся «добрые» люди: укажут — подскажут,
не спрячешься... Нет! Не хочу об этом думать. Не
могу! Все обойдется, все будет хорошо... И лучше,
что вы пока в хлебной Уфе, а не в голодной Москве.

...В голодной Москве...

И тут же случайно услышанный разговор помог
ему окончательно перейти от праздничного парения
к будничным заботам.

— Вы слышали? — драматическим шепотом (на
всю улицу) сообщал один прохожий другому.—
В Петрограде пуд ржаной муки — тыща рублей!
Люди падают прямо на улицах...

— Эт-то что! — охотно отозвался другой.— На
Лиговке, сват сам видел, в узком переулке — очередь,
человек сто девушек, одна лучше другой, чистые гра-
фини! Купец набирает и отправляет за границу. Вам
ясно, для чего?.. За кусок хлеба!..

86	— Дожила Россия!
— Докатилась!

— Ничего!.. На Охтинском рынке вон уже была
голодная демонстрация. В Новгороде разнесли Сов-
деп — в щепки. Ничего-о!..

— Говорят, государственный запас в январе был
почти три миллиона пудов.

— Негусто.

— А сейчас — только триста тысяч...

«Да, господа хорошие! Это, к сожалению, так.
Так, черт побери!» —с досадой подумал Александр
Дмитриевич и повернул обратно.

Перед тем как войти в гостиницу, он на минуту
задержался, окинул взглядом фасад, лозунги, закры-
вавшие вывески пустых магазинов. Да, именно.
Именно! «Победив капиталистов, мы должны побе-
дить собственную неорганизованность...»

Его почему-то вдруг охватило злое недовольство
собой. Что он, собственно, сделал за эти первые ме-
сяцы после революции? Да ничего! Так, плыл по те-
чению. Вот уже два месяца он народный комиссар,
а воз и ныне там. Под его руководством продовольст-
венный аппарат, созданный до того Временным пра-
вительством, продолжал действовать по инерции.
Местные нродовольственные комитеты плохо ли, хо-
рошо ли, но выполняли хлебные наряды. Потом часть
комитетов была распущена и дела их переданы в про-
довольственные отделы Советов, часть же, в виде
продовольственных управ, продолжала существовать,
подчинившись Советам. А хлебный запас тем време-
нем таял и таял...

Конечно, у правительства все эти месяцы было не
так-то много времени, чтоб заниматься Наркомпро-
дом: львиную долю сил и внимания отнимали пере-
говоры в Бресте, жестокая борьба в ЦК по поводу
заключения мира с Германией, наступление немцев... 87
Но разве он, Александр Цюрупа, не народный
комиссар?

Чего он ждет?

Ведь совершенно очевидно, что так дело идти не
может!

Ведь даже при царе был четкий централизм про-
довольственной системы, строгое соподчинение всей
заготовительной агентуры страны!.. Даже у Времен-
ного правительства — в Министерстве продовольст-
вия, при Прокоповиче, положительно давала себя
знать подчиненность заготовительных и распредели-
тельных органов контролю общественного представи-
тельства — местным продовольственным комитетам!

Постой, постой!..

Что, если?..

Что, если взять у обеих этих систем то, что было
в них рациональное? У царского аппарата — строгую
дисциплину и четкость структуры, у министерства
Прокоповича — гласность, отчетность? И слить во-
едино?

А что, если в самом деле? Пора навести поря-
док.

Пора!

— Владимир Ильич! Я хочу с вами посовето-
ваться.

— Да. Слушаю вас, Александр Дмитриевич! Са-
дитесь.

— Если дальше так у нас пойдут дела с продо-
вольствием, вряд ли мы просуществуем больше двух-
трех месяцев...

— Истина горькая, но справедливая. Однако я
думаю, что вы не намерены ждать сложа руки эти
два-три месяца?

88	— Безусловно...
— Давайте-ка вот что, Александр Дмитриевич,
готовьте в спешном порядке специальный декрет.
Я подумаю и вечером дам вам свои предложения, так,
чтоб уже восьмого мая поставить ваш доклад в по-
вестку Совнаркома...

И вот — восьмое мая, заседание Совета Народных
Комиссаров.

Длинный стол: пятнадцать мест с одной стороны,
пятнадцать с другой. И такая же длинная повестка
дня: от введения военного положения в Кубанской
области до назначения членов коллегии по делам
пленных.

Чичерин просит денег для выполнения Брест-
ского договора.

Стучка докладывает, как проводится в жизнь
закон об отделении церкви от государства, и предла-
гает принять специальный декрет о борьбе со взя-
точничеством.

Свердлов пришел с ходатайством ВЦИК об ассиг-
новании десяти миллионов рублей на усиление куль-
турно-просветительной и литературно-издательской
деятельности.

За столом на своих обычных местах народные
комиссары, их заместители, приглашенные товарищи.

Во главе стола, вернее уже за другим, пристав-
ленным к нему, как вершинка буквы «Т»,— Ленин.
В левой руке — часы, правая — наготове над листком
для заметок.

Александр Дмитриевич поднялся со стула, по-
удобнее разложил на мягком сукне нужные бумаги,
откашлялся, оговорился:

— Это материал, который завтра мы должны
представить на заседание ВЦИК.	89
Все присутствующие повернулись к нему.

Ленин подпер скулу рукой, приготовился слу-
шать доклад о продовольственном положении. А оно
незавидное, ох, незавидное.

И выглядит нарком продовольствия незавидно:
не такой уж старый, ровесник, сорок восемь лет, а
какой усталый, больной, под глазами черные дуги,
нос заострился.

— Пресечение линии Ростов — Воронеж,— глухо
звучит его голос,— и возможность пресечения линии
Тихорецкая — Царицын отрезают нас от Кавказа...

— Тридцать пять и восемь десятых процента
всех паровозов находится в том состоянии, когда их
называют больными...

— Очень часто на местах в порядке совершенной
самочинности и странно понимаемой самостоятельно-
сти местные продовольственные и непродовольствен-
ные органы, в том числе и Совдепы, отменяют закон
о хлебной монополии...

Александр Дмитриевич обвел взглядом присутст-
вующих.

Свердлов переговаривается вполголоса с Чичери-
ным.

Стучка задумался.

Невский подпер голову кулаком и следит за ба-
бочкой, которая бьется о стекло и никак не дога-
дается перелететь на соседнюю — открытую — поло-
вину окна.

Ленин старательно рисует что-то на своем ли-
сточке, и дым от чьей-то папиросы, видно, очень бес-
покоит его.

Но у всех лица одинаково сосредоточенные, оди-
наково хмурые и озабоченно-усталые. Еще бы! Ведь
им говорят сейчас о таких вещах, от которых мороз
90 должен подирать по коже:
Далее следует указать на реквизицию хлеб-
ных грузов в пути,— все так же глуховато, но внятно,
не сбиваясь, продолжает Цюрупа.— Это позволяют
себе учинять и Совдепы, и железнодорожники, и по-
просту группы каких-то лиц, неведомо откуда взяв-
шихся и собирающихся толпами, а в результате хлеб,
уже заготовленный и погруженный, не доходит до
места потребления...

— Бичом продовольственного дела стало мешоч-
ничество. В Курской губернии, например, действуют
до двадцати тысяч мешочников, в Тамбовской — около
пятидесяти тысяч! Все эти люди, идущие из голодных
мест, не останавливаются ни перед чем. Там, где по-
являются мешочники, работа продовольственных
органов прекращается, ибо нарушается жизнь транс-
порта, исчезают твердые цены, и приводит это к тому,
что по твердым ценам никто не желает сдавать хлеб...

— Ваши десять минут истекли,— напомнил
Ленин.

— Картина, к несчастью, ясная и печальная! —
вздыхая, заметил Свердлов.— Но что делать? Вы что-
нибудь предлагаете?

— Ввиду важности вопроса, я думаю, дадим до-
кладчику еще пять минут? — Владимир Ильич по-
глядел вокруг и, определив, что все согласны про-
длить время Цюрупе, снова обратился к нему: — Ва-
ши предложения?

— Я, товарищи, перечислил только беды, так
сказать, организационного порядка. Но сплошь и ря-
дом мы наталкиваемся на нежелание, упорное неже-
лание населения, главным образом, конечно, дере-
венской буржуазии, сдавать хлеб.

— Вот! Вот где корень вопроса! — привстав с
кресла, прервал его Ленин.— Голод не оттого, что
хлеба нет в России, а оттого, что буржуазия и все 97
богатые дают последний решительный бой господ-
ству трудящихся, государству рабочих, Советской
власти на самом важном и остром вопросе, на во-
просе о хлебе!

— Именно поэтому,— все так же уверенно про-
должал Цюрупа,— именно поэтому мы и предлагаем
выход, который, на наш взгляд, кажется единственно
возможным: на насилие буржуазии, владеющей хле-
бом, над голодающей беднотой ответить насилием.

— А конкретно? — прищурился Ленин.

— Ввести в стране продовольственную диктатуру.

— А еще конкретнее?

— Еще конкретнее? — Александр Дмитриевич
передохнул, отхлебнул воды из стакана.— Во-первых,
суровая и непреклонная центральная власть в обла-
сти продовольствия плюс незыблемость монополии и
твердых цен. Во-вторых, беспощадная борьба с хлеб-
ными спекулянтами плюс немедленное изъятие всего
избытка хлеба, сверх запасов, необходимых для по-
сева и личного потребления до нового урожая.

— Так, так, так...— Ленин наклонил голову.—
Интересно!..— И, подумав, спросил в упор: — Значит,
вы намерены стать у нас хлебным диктатором?

— Я или кто другой,— смутился Цюрупа.— Не
в том дело, Владимир Ильич. Но хаос должен быть
решительно отметен, иначе...— Он не договорил и по-
вернулся к наркомам: — Вам, товарищи, уже роздан
проект декрета. Название его говорит само за себя:
«О предоставлении народному комиссару продоволь-
ствия чрезвычайных полномочий по борьбе с дере-
венской буржуазией, укрывающей хлебные запасы
и спекулирующей ими».— Взглянул на председателя,
добавил не без обиды: — Кажется, я уложился в пять
минут? — И сел.

92	— Погодите! Погодите! — Поняв намек, улыб-
ну лея Ленин.— Дадим вам еще пять, еще десять!
Сколько понадобится! — И обратился ко всем осталь-
ным: — У кого какие соображения, замечания по по-
воду проекта декрета?

Но никто не торопился высказываться, все задум-
чиво молчали.

Александр Дмитриевич нетерпеливо смотрел на
лица тех, кто сидел против него, на широкий лоб
Ленина. Бугры над его бровями то напрягались и
сдвигались, то расходились. Но вдруг Ленин помор-
щился, отложил ручку и стиснул голову руками.

Вспомнив железное пожатие этих рук, Цюрупа
подумал о том, как, наверно, сейчас неуютно, как
трудно этой голове. А его голове — а ему, Цюрупе?
Разве ему легче? Сколько сил отдано этому декрету!
И как-то его еще оценят здесь товарищи — Совет
Народных Комиссаров?.. Попробовали бы сами за
неделю — за одну только педелю! — подготовить та-
кой государственный акт!.. Всей коллегией пришлось
заниматься этим, день и ночь обсуждали, спорили,
улучшали: ведь одно неверное слово оставь — и пой-
дет оно по России миллионами «не тех слов», мил-
лионами «не тех дел» обернется. Советовались с рабо-
чими, с партийцами, с ходоками от крестьян, с вид-
ными продовольственниками, со специалистами-уче-
ными, а главное — ездили в деревню обсуждать де-
крет, так сказать, от противного — к «справным»
мужикам. Один из них особенно запомнился Алек-
сандру Дмитриевичу: нестарый еще, лет сорока пяти,
грамотный, бороду бреет, на жену не кричит, сажает
за стол с гостями. На поле у него — правильный сево-
оборот, во дворе — молотилка, сеялка, лобогрейка, в
хлеву — симментал чистокровный кольцом в ноздрях
позвякивает: «хороший бык — половина стада»... По-
сидели за самоваром, посетовали на то, что вот не 93
надо бы, а все льет да льет дождь, и перешли к раз-
говору по душам. И тут вдруг словоохотливый ра-
душный хозяин как-то сразу поскучнел. Что Алек-
сандр Дмитриевич нп спросит, на все отвечает не-
охотно, односложно, не то что насчет перезимовки
пчел или про плодовую почку на яблонях.

— Степан Афанасьевич, не прикинете... хлебу-
шек водится в округе у мужиков?

— Откуда ж ему быть? Весна...

— А прошлогодний?

— Я чужому добру не учетчик! — Степан Афа-
насьевич пододвинул к себе газету «Дело народа»
с шапкой во всю полосу — «Завтра пасха» и стал
внимательно изучать передовицу «Да воскреснет!».

«Многозначительный, многообещающий заголо-
вок»,— невольно подумал Александр Дмитриевич,
вспомнив, как усердно и последовательно эсеровское
«Дело народа» призывает сбросить Советскую власть,
но не отстал, спросил прямо, неделикатно:

— Ну, а у вас есть прошлогодний хлеб?

— У меня?..— Степан Афанасьевич, не выпуская
газеты, гляпул в окно и все так же спокойно, мир-
но: — Смеркается уже. Вы бы, мил человек, поспе-
шали к дому. А то, неровен час... Мужики у нас
серьезные. В прошлый раз повстречали одного тут
возле моста — тоже на машине: комиссар...

И надо было видеть лицо Степана Афанасьевича
в тот момент. Вообще-то ничего особенного, даже
примет особых нет; вот разве что глаз правый голу-
бее левого, или так кажется, оттого что свет из окна
падает, да пшеничный чуб прикрывает не то шрам,
не то ссадину на просторном чистом виске. А так
лицо как лицо — обыкновенное, обветренное, дыша-
щее здоровьем, как у большинства сельских жителей
94 средних лет. Стоит Степан Афанасьевич посреди гор-
ницы, не высок и не мал ростом,— только рука, ском-
кавшая край газеты, выдает волнение. Попробуй
тронь его — скомкает вот так же.

Да, Степаны афанасьевичи — сила. Их немало,
у них своя партия, свои газеты, свои члены ВЦИК,
свои пулеметы и пушки. А главное — у них хлеб.

Нешуточное дело — одолеть их. И для этого Нар-
компроду нужна сила. Сила и власть! Чтоб слуша-
лись в других ведомствах, если речь заходит о хлебе...
Чтоб любого под суд, кто мешает!.. И... Да, да! —
нечего закрывать глаза, со Степаном Афанасьевичем
шутки плохи. Или он нас, или мы его — применять
вооруженную силу.

О-хо-хо! Ну и возок на вас навалился, уважаемый
Александр Дмитриевич Цюрупа!

Говорят, будто кто-то пустил по этому поводу оче-
редную шутку: «Что сделать, чтобы слон нажил
грыжу? — Посадить его решать продовольственную
проблему!..» Конечно, очень неуместное сейчас остря-
чество. Но, что ни говори, доля правды здесь есть. За
полгода после Октября уже сменилось три наркома
продовольствия! Теодорович вышел из правительства
на десятый день своей работы. Шлихтер к началу
февраля успел перессориться и вступить в хрониче-
ские конфликты буквально со всеми. И Первый со-
ветский продовольственный съезд, и Высший совет
народного хозяйства потребовали его отставки.

Теперь он — Цюрупа. С ВСНХ у него тоже не
очень теплые отношения. ВСНХ, особенно Рыков, его
председатель, наверняка против Цюрупы: ведь еще
несколько дней назад, двадцать пятого апреля, на сес-
сии Московского продовольственного комитета пред-
седатель продовольственной управы потребовал не-
медленной отмены твердых цен и предоставления
свободы закупок местным органам. Это бы еще пол- 95
беды, но московских продовольственников поддержа-
ли в ЦК: Рыков и Каменев... Рыков и Каменев под-
держивают не только Московский, но и другие обла-
стные комитеты, которые в последнее время
буквально бунтуют против монополии, против Нар-
компрода, против Цюрупы... Конечно, их можно по-
нять: ведь продовольственное положение с каждым
днем ухудшается — люди все яростнее требуют от них
хлеба, хлеба, хлеба. Но...

— Ну что ж? — Ленин первым нарушил молча-
ние.— В общих чертах товарищ Цюрупа, по-моему,
прав. Суть схвачена верно.

— Дельный декрет,— согласился Свердлов.

— Но...— начал Чичерин и обернулся к Цюрупе,
как бы заранее прося извинения за то, что он, чело-
век, в общем-то далекий от этих проблем, все-таки
вмешивается: — Не слишком ли резко предлагается
здесь поступать по отношению к крестьянству?

— «Резко»?!—удивился Свердлов.— Что значит
«резко», когда в стране идет война? Когда за кусок
хлеба брат убивает брата?!

— Напротив! — подхватил Ленин.— По-моему,
в этой части декрет даже несколько либерален.—
И привстал с места.— Следует сильнее подчеркнуть
основную мысль о необходимости, для спасения от го-
лода, вести и провести беспощадную и террористиче-
скую...

— Террористическую? — вскинул глаза Чичерин
и поморщился.— Это уж, по-моему, слишком, Влади-
мир Ильич. Слишком!

Сразу насторожившись, Александр Дмитриевич
ревниво не сводил с него взгляд: «Тебе бы со Степа-
ном Афанасьевичем потолковать! Посмотреть бы ему
в лицо!..— подумал он.— Впрочем, что это я? Еще не
96 выслушал возражения, а уже не согласен! «Мой де-
крст!» «Мое предложение!» Не смейте касаться! Что
за ограниченность? Слушай лучше: не кто-нибудь —
Чичерин возражает».

— Да, именно. Именно! — настаивал между тем
Ленин.— Террористическую борьбу и войну против
крестьянской и иной буржуазии!

— Не слишком ли? Не слишком ли, Владимир
Ильич? — упорствовал Чичерин.— Ведь, насколько я
понимаю, данный декрет — это не просто комплекс
необходимых чрезвычайных мер, которые должны
снасти революцию от голодной смерти. Речь идет о
пашем отношении к крестьянству вообще. Декрет за-
ложит основы нашей продовольственной политики,
определит отношения...

— Совершенно верно! Согласен с вами, товарищ
Чичерин! Тут надо вот что сделать. И это крайне
важно для всей вашей работы, товарищ Цюрупа!
У вас в проекте декрета сказано, что в случае обна-
ружения хлеба, не заявленного к сдаче, половина
стоимости этого хлеба выплачивается тому, кто ука-
жет на сокрытые излишки. Очень хорошо! Очень пра-
вильная мера! Но надо еще внести добавление о долге
трудящихся, неимущих и не имеющих излишков кре-
стьян объединиться для беспощадной борьбы с кула-
ками. Я тут записал свои замечания. Возьмите,—
Ленин протянул через стол небольшой листок.—
У кого есть еще? Так. Давайте... Мелкие поправки
сделаны прямо в тексте.

— Владимир Ильич,— напомнил Бонч-Бруевич,—
Алексей Иванович просил выслушать заявление об-
ластных продовольственных организаций, прежде чем
принимать декрет окончательно.

— Ах, да! — спохватился Ленин.— У Рыкова есть
особые соображения... Ну хорошо. Думаю, все же це-
лесообразно будет сейчас принять декрет в целом и 97
7 В. Красильщиков
поручить доработать его к завтрашнему заседанию
Совнаркома — к шести часам. Ввиду чрезвычайной
важности вопроса поставить первым пунктом зав-
трашней повестки доклад Цюрупы и содоклад Ры-
кова.

«Ну вот! — с досадой подумал Александр Дмит-
риевич.— Чего больше всего боишься, то и случается!
Держитесь теперь, уважаемый товарищ Цюрупа!..»

И действительно, назавтра заседание Совнаркома
началось боем. Едва только Александр Дмитриевич
прочитал исправленный текст декрета, как слово взял
Рыков:

— Я категорически протестую,— слегка заикаясь,
начал он.— Диктаторские меры в этом вопросе из-
лишни: они ничего не дадут.

— Может быть, вы объясните почему? — насторо-
жился Ленин.— Какие у вас конкретные замечания
по проекту декрета?

— Дело не в отдельных замечаниях. Необходимо
изменение всей продовольственной политики. То, что
предлагает Цюрупа,— это фанатизм человека, отор-
ванного от жизни.— Рыков сделал пол-оборота в сто-
рону Александра Дмитриевича, улыбнулся ему, точно
хотел сказать: «Платон мне друг, но истина дороже»,
и уже мягче добавил: — Вы посмотрите, что делается
вокруг, реально оцените обстановку...

— Нуте-с, нуте-с...

— На юге Акмолинской области еще хранится не-
молотый хлеб урожая тринадцатого года! Крестьяне
говорят: «Берите», но не хотят везти за сотни кило-
метров, чтобы получить приблизительно по восемьде-
сят копеек за пуд по твердым ценам. В Новгородской
98 губернии на протяжении вот уже многих месяцев
результат деятельности заготовительных органов ра-
вен нулю, а между тем из этой губернии даже сейчас
мешочники-спекулянты вывозят сотни, тысячи пудов
по двести рублей за пуд! Я не буду затруднять ваше
внимание другими примерами. Все это очевидные
факты.

— Безусловно,— согласился Ленин.

— Поэтому,— продолжал Рыков,— от имени об-
ластных продовольственных организаций я предлагаю
следующее,— он наклонился, достал из портфеля за-
готовленный листок и, опять распрямившись, загово-
рил, растягивая начала слов: — Установить плату за
провоз хлеба, считая твердые цены франко-амбар, то
есть фактически увеличить их. Второе. Установить
временно премию за провоз хлеба. Третье. Сосредо-
точить все дело в руках государственных органов,
представителей Комиссариата продовольствия, мест-
ных цродкомов (не менее одной трети мест) и других.

— Как понимать «и других»? — спросил Ленин.

— Сейчас поясню. Четвертое. Привлечь к заго-
товке хлеба кооперативные органы, а где они недоста-
точно развиты — частные торговые общества.

— Ого! — иронически заметил Цюрупа.— Вот это
и есть «и других»?..

— Я повторяю: надо реально оценивать обста-
новку! — оборвал его Рыков.— Пятое. Установить
твердые цены на предметы первой необходимости
(главным образом на мануфактуру). Это, как вы по-
нимаете, также дает выгоду мужику в товарообмене
и косвенно поднимает цены на хлеб.

Ленин одобрительно склонил голову и черкнул
что-то на своем листке.

— Наконец, шестое. Ввести в состав коллегии
Комиссариата продовольствия представителей от
крупных областных продовольственных объедине- 99
ний>— Победно глянув на Цюрупу, Рыков добавил: —
То есть не диктатура, а демократия! — усмехнулся
и сел.

— Н-да...— задумавшись, заключил Ленин.— Ес-
ли не считать твердых цен на предметы первой необ-
ходимости, ваше предложение диаметрально противо-
положно тому, что предложил парком продоволь-
ствия...

— Все, что я предлагаю,— это вынужденное ре-
шение,— устало пояснил Рыков.— Если хотите, при-
знание в собственном бессилии тех, кто, простите мне
бесконечное повторение, привык реально смотреть на
жизнь — в глаза правде. Разве в состоянии мы сейчас
провести те практические меры, с помощью которых
можно было бы добиться осуществления диктатуры?

От сизого дыма папирос и трубок даже веки щи-
пало, хотя уже пооткрывали все окна. Ленин помор-
щился, вышел из-за стола, сел на подоконник и вы-
сунулся насколько мог.

— Продолжайте, продолжайте,— обернулся оп.

Рыков снова взглянул на Цюрупу:

— Ну скажите мне, уважаемый товарищ парком
продовольствия! Есть у вас вооруженная сила, чтобы
заставить какой-нибудь, к примеру Елабужский, Со-
вет изменить его «твердые» цены? Это один Совет.
А ведь речь идет обо Bceii России!.. Океан-океанище
хозяйств, хозяйчиков! И каждый сидит на своем
сундуке с хлебом и — убей его! — не отдаст пи
зерна!

— Отдаст! — сорвавшись, перебил Рыкова Цю-
рупа.— Отдаст! Иначе грош нам цена! — и тут же,
взяв себя в руки, продолжал спокойнее: — Именно
это и предусматривает наш декрет — именно меры,
конкретные меры для того, чтобы взять хлеб со всего
100 океана, со всего океанища!
— Ваш декрет лишь констатирует, что власть не
чувствует за собой силы — декларирует чрезвычай-
ные меры, а на деле... Я понимал бы диктатуру, если
были бы в действительности органы, которые могли
бы ее осуществить.

— Будут!

— Когда? Сегодня в «Нашей Родине» пишут, что
каждый москвич получает меньше еды, чем кана-
рейка, живущая в редакции...

— Верно...— поднялся Цюрупа,—Верно, что по-
ложение критическое, что для создания продовольст-
венной диктатуры нужны время и средства. Здесь мы
не расходимся в оценке обстановки, в реальном, как
вы изволили заметить, подходе к действительности.
По разница лишь в том, что фанатик Цюрупа верит
в возможность создания дисциплинированного и все-
объемлющего продовольственного аппарата, а реалист
Рыков не верит. Из этого неверия и проистекают
практические его предложения.

— Это, простите меня!..— взметнулся Рыков.—
Это все слова — поэзия, уместная на митинге.

— Позвольте!

— Нет уж! Вы позвольте! Если нам дорога Со-
ветская власть, надо немедленно начать давать раз-
решения на приобретение хлеба. Если же России ну-
жен свой Скоропадский, тогда нужно строго соблю-
дать хлебную монополию, не изменять твердых цен
и поддерживать декрет о продовольственной дикта-
туре!.. Владимир Ильич! Я все понимаю. Я допу-
скаю, что при свободной выдаче разрешений на за-
купку хлеба мы будем платить по шестьдесят руб-
лей за пуд, а продавать по сорок. Пусть! Но ведь
в этом же наше спасение!

— Не спасение, а гибель! Именно в этом ги-
бель! — горячился Цюрупа.— Ваши конкретные пред- 101
ложения равнозначны сдаче социалистических пози-
ций в коренном вопросе революции.

— Опять поэзия! Вы докажите...

— И докажу. Дайте мне только развить мою
мысль. Я докажу!

— Товарищи! К порядку! — нахмурился Ленин,
встал с подоконника, уселся на свое место.— Нельзя
ли все-таки поменьше курить? — обратился он к Ры-
кову, хотя курили почти все.— Пожалуйста, товарищ
Цюрупа.

— Так вот...— Александр Дмитриевич перевел
дыхание: «Что такое? Почему так покалывает сердце?
Как тяжело дышать...» Он еще раз глубоко вздох-
нул, собрался с мыслями:

— Керенский в свое время поднял твердые цены
на сто процентов. И что же? Несколько крупных по-
мещиков обогатились неслыханно, а через самый ко-
роткий промежуток времени подвоз хлеба прекра-
тился вообще: крестьяне стали ждать дальнейшего
повышения цен. Это, так сказать, из области истории.
А вот современность: Вятский продкомитет поднял
цену в два с половиной раза и... остался без хлеба.
В Харькове (в хлебной Украйне!) благодаря отмене
хлебной монополии Центральной радой пуд хлеба
стоит нынче четыреста рублей! Теперь простой ра-
счет: при месячном наряде в четырнадцать миллионов
пудов хлеба (что фактически является голодной нор-
мой для страны) определяемая товарищем Рыковым
разница между закупочной и отпускной ценой в два-
дцать рублей на пуд даст сумму в двести восемьдесят
миллионов за месяц, или... или... около трех с поло-
виной миллиардов в год!

— Круглая сумма! — невольно вздохнул Петров-
ский.

102	— Товарищи! — жестом успокоил всех Ленин.—
Времени у нас в обрез. Надо успеть на заседание
ВЦИК. Продолжайте, товарищ Цюрупа!

«Как болит сердце! Как щемит, ноет! Вот уж
истинно грудная жаба... Ох...»

Александр Дмитриевич снова попытался набрать
воздуха, который никак не хотел входить в легкие,
словно его вдруг не стало в комнате:

— Итак, три с половиной миллиарда надо будет
откуда-то взять... Но откуда у товарища Рыкова уве-
ренность, что закупочная цена на хлеб остановится
на шестидесяти рублях? У меня такой уверенности
пет. И у вас ее быть не может, товарищ Рыков!
Я полагаю, что первый же опыт «выдачи нарядов
направо и налево» поднимет закупочную цену значи-
тельно выше шестидесяти рублей. И тогда суммой в
три с половиной миллиарда нам не обойтись.

— И хлеба не будет, и финансы подорвем! — про-
изнес кто-то.

— Яс большим интересом слушал товарища Ры-
кова,— продолжал Александр Дмитриевич,— и охот-
но последовал бы за ним в области практических ре-
комендаций, ибо не меньше товарища Рыкова опа-
саюсь за судьбу революции, но... всякий рецепт дол-
жен оправдываться законами экономики, а не душен-
ньш настроением. Экономических же обоснований как
раз и не видно в советах товарища Рыкова: отменить
хлебную монополию или поднять цены на хлеб —
значит обогатить спекулянтов, накормить богатых ж
уморить голодом бедняков. Вот вам и вся «поэзия»!~

Цюрупа с трудом улыбнулся, поднял руку, чтобы
стереть пот со лба, и вдруг рухнул на стул.

Кровь стучала в висках, в ушах звенело. Сердце
колотилось и ныло, к горлу подступил жесткий го-
рячий ком и сводил язык, губы жгущей сухой судо-
рогой. Хоть бы стакан воды, хоть бы глоток!.. Но MS
графин стоял далеко: на столе, перед Лениным, и
неудобно было отвлекать товарищей от решения дела,
которое не могло больше ждать ни минуты. К тому же
не хотелось показывать оппоненту свою внезапную
слабость: пусть думает, что Цюрупе легко даются та-
кие выступления, что он побледнел и опустил очи
долу просто так, в упоении собственным красноре-
чием. Словно сквозь сон, словно из-под воды доно-
сился до него ленинский баритон:

— Голосуем декрет, предложенный товарищем
Цюрупой, со вчерашними поправками... Та-ак... Кто
против? Нет. Кто воздержался?

Напрягая всю волю, чтобы не потерять сознание,
Александр Дмитриевич поднял взгляд: воздержался
Рыков.

В глазах все поплыло, замелькало, смешалось:
и мятый костюм Рыкова, и очки Бонч-Бруевича,
и стол, покрытый сукном... Нет, не надо было всю
ночь сидеть над текстом декрета, хоть бы пару часов
следовало соснуть. Хоть бы часок!

Он уперся кулаками в стол, поднялся, выпря-
мился наперекор всему: «Нет же, нет, пе свалюсь!» —
п пошатнулся. Но в то же мгновение, знакомая — тут
не ошибешься, чья это могла быть еще — рука жестко
обхватила его, поддержала и помогла устоять:

— Что с вами, батенька?

— Ничего, Владимир Ильич.

— Выпейте воды.

Он хлебнул из стакана, и сразу же серая муть
перед глазами прояснилась, очертания предметов
стали резкими, как в синематографе, когда сперва
изображение не в фокусе, а потом вдруг становится
отчетливым. Прямо перед собой Александр Дмитрие-
вич увидел встревоженные глаза Ленина. Вздохнул
104 глубоко, сделал еще глоток, еще, еще:
— Ух!.. Хорошо! Спасибо...

— Как же так, дорогой мой? Почему не бережете
вы казенное имущество?

— Какое казенное имущество, Владимир Ильич?

— Наркома Цюрупу. А ведь вам еще предстоит —
сегодня же! — отстаивать декрет во ВЦИК. А
там один Федор Дан чего стоит! Это вам не Рыков!
Не-ет...

И несколькими часами позже Александру Дмит-
риевичу пришлось убедиться в справедливости этих
ленинских слов.

Просторный и уютный зал ресторана «Метрополь»,
уже привыкший к словесным баталиям с тех пор, как
из него выкинули столики, составили стулья рядами,
а на помосте для оркестра водворили председатель-
ский стол Свердлова, то и дело содрогался словно от
взрывов.

И Дан и Мартов, как дважды два, доказывали, что
ни одна из мер, предложенных народным комиссаром
продовольствия, к желаемому результату не приве-
дет, что надо ждать только краха хлебной монополии
вместе с крахом всего народного хозяйства, что про-
довольственная катастрофа задавит не только Совет-
скую власть, но и саму революцию.

И Дан и Мартов откровенно смеялись в лицо
Александру Дмитриевичу во время его доклада, дер-
жались уверенно, показывая всем, и особенно ино-
странным корреспондентам, что меньшевики живы-
здоровы, что они заседают здесь, в высшей инстанции
страны, в ее парламенте, что они — сила, которую
нельзя сбрасывать со счетов.

Меньшевиков поддержали правые эсеры.

Левые эсеры, как всегда, заколебались.

Но вот Ленин сказал что-то Шлихтеру, сидевшему
с ним рядом.	Ю5
Шлихтер поднялся на трибуну...

Чаша весов начала склоняться в другую сторону:
Шлихтера и Цюрупу поддержали большевики — чле-
ны ВЦИК, и в конце концов Всероссийский Цен-
тральный Исполнительный Комитет большинством
голосов принял декрет о продовольственной дикта-
туре, представленный наркомом Цюрупой.

После заседания Александр Дмитриевич вышел из
«Метрополя» вместе с Лениным.

Владимир Ильич достал часы:

— Батюшки! Семнадать минут второго!

— Да-а...— вздохнул Цюрупа.— Двадцати четы-
рех часов в сутках нам явно недостаточно.

— И все-таки это чертовски здорово: свергать
буржуазию! — довольно улыбнулся Ленин.— Прой-
демтесь пешком? Тут ведь совсем недалеко.— Он
махнул рукой шоферу.— Поезжайте, товарищ Гиль!
Отдыхайте.— И, закинув снятое пальто за спину, за-
шагал, мечтательно поглядывая на ночное весеннее
небо.

«Как он может столько работать? — думал Цю-
рупа, шагая рядом с Лениным по пустынной и тихой
Воскресенской площади.— Как выдерживает? Как
успевает? Ведь одни только наши — продовольствен-
ные — заботы сколько сил и времени отняли! Кроме
декрета о диктатуре обсуждали и приняли еще поста-
новление о мобилизации рабочих на борьбу с голо-
дом. А еще — вместе со мною — Ильич написал те-
леграмму всем губсовдепам и губпродкомам: «Петро-
град небывало катастрофическом положении. Хлеба
нет. Выдаются населению остатки картофельной
муки, сухарей. Красная столица на краю гибели от
голода...» Потом звонил в Главод, чтобы ускорили
перевозки хлеба, в НКПС — требовал детально раз-
206 работать план ремонта больных паровозов. И ведь
все это только по нашим делам! А еще — заключение
перемирия на германо-украинском фронте, статья
«О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности», за-
седания ЦК — внешняя политика. И еще, и еще...»

— Нет! — отвечая на какие-то свои мысли, убе-
жденно произнес Ленин.— Я бы не поменялся судь-
бой ни с кем из живших до нас и ни с кем из тех, кто
будет жить после!.. Какая ночь, а? И звезды! Блед-
ные, точно размытые: едва просвечивают. Но все же
просвечивают! Майские звезды!.. Скажите, вы пом-
ните себя влюбленным?

— А вы? — задумчиво улыбнулся Цюруна.

— Еще бы!

И оба умолкли.

Патрульный, одиноко цокавший коваными каблу-
ками по булыжнику против здания городской думы,
взял на караул.

— Здравствуйте, товарищ! — Ленин приложил ла-
донь к козырьку фуражки, взял Цюрупу под руку,
вздохнул.— Хорошо бы сейчас стоять этак где-нибудь
в лесочке, в таком тихом голубеньком лесочке, чтобы
лопнувшими почками пахло,— ждать с ружьиш-
ком...— И, пройдя еще несколько шагов, вдруг оста-
новился перед столбом на краю тротуара, посмотрел
вверх.— А фонари так и продолжают саботажничать?

— С первого мая,— кивком подтвердил Цюрупа.

— Вы знаете,— обернулся Ленин и снова откинул
мешавшее ему пальто.— Я где-то читал, что первые
уличные фонари появились в Москве в тысяча семь-
сот тридцатом году. И многие почтенные жители то-
гда возражали: «К чему заводить уличное освещение?
Порядочные люди по ночам дома сидят, а ловеласы
и бродяги пусть в темноте расшибают себе носы и
ломают ноги». Точно так же, как Дан и Мартов
возражали вам сегодня!	107
— Вы думаете?

— Уверен! Сделано полезное, нужное дело. Но!..
Это только начало. Надо твердо запомнить, что без
помощи рабочих Компрод есть нуль. Надо реоргани-
зовать всю систему Наркомпрода — превратить ее в
единый и могучий государственный аппарат.

— В министерство?

— Не совсем. Впрочем, называйте как хотите. Не
в названии суть. Далее. Как это вы сегодня говорили
о бедноте в своем докладе?

— Это о тех местах, где деревенская беднота ор-
ганизовалась? И про то, что в этих местах изъятие
хлеба у деревенской буржуазии шло гораздо успеш-
нее?..

— Вот, вот, вот! Очень хорошо! Очень правильно!

— Жизнью проверено, Владимир Ильич. Мы у
себя, в Уфимской губернии, это испробовали — в од-
ном уезде. Результаты блестящие!

— Не сомневаюсь!

— А что, если б нам развить это дело, развер-
нуть на всю Россию, а?

— На всю Россию?..

— Охватить ее сплошной сетью организаций бед-
нейшего крестьянства — комитетов бедноты, скажем?

— Да. Вот тогда мы были бы непобедимы.— Ле-
нин опять посмотрел вверх на слепой фонарь, мрачно
рисовавшийся посреди белесого, посветлевшего
неба.— Не хотят, проклятые, светить за восьмушку!
Не хотят — и баста! Ну что ты с ними сделаешь?! —
И, рассмеявшись, он чуть не выронил пальто, под-
хватил его, снова взял Цюрупу под руку.— Пойдемте,
пойдемте, Александр Дмитриевич! Приходите ко мне
завтра, вернее, уже сегодня, с утра.
Пятая глава

Комиссары продовольственных
отрядов требовали у народ-
ного комиссара боеприпасы, пулеметы.

Солдаты требовали хлеба.

Делегаты Царицынского Совета — карболовую
кислоту, зеленое мыло, кристаллическую соду. Кля-
лись, божились, что Царицын завалит всю Россию
хлебом, дайте только порядок и товары для обмена.

Представитель Витебска стучал по столу кулаком
и кричал, что на губернию надвигается сыпной тиф
и необходимо четыре тысячи пудов мыла, а нет ни
кусочка.

Робкий старичок из зоопарка вкрадчиво убеждал
«его превосходительство народного комиссара това-
рища Цюрупу», что за короткий промежуток времени
мы лишились трех львов, двух барсов, одного ягуара,
зебры, двенадцати обезьян и что, если их превосходи-
тельство безотлагательно не соблаговолит дать зоо-
парку мясо и фрукты, все остальные звери неминуемо
скончаются от голода.

Без перерыва, без отдыха в отяжелевшей голове
гудело, звенело, стонало:	109
— Кострома съела все семена. Для посева просим
сто шестьдесят тысяч пудов овса, пятьдесят тысяч
ячменя, тридцать тысяч яровой пшеницы, десять ты-
сяч яровой ржи...

— Спрос на огородные семена в Москве увели-
чился в несколько десятков раз. Дайте хотя бы семена
огурцов и капусты...

— Виды на урожай в Самарской губернии вели-
колепные, но... Вот если бы не чехословаки!..

— Наркомзем зарегистрировал около четырехсот
земледельческих коммун. Некоторые из них имеют
инвентарь, у большинства же ничего нет...

— Для ремонта больных паровозов нет баббита,
меди. Мало того, мастерские не выдают отремонти-
рованные паровозы, требуют продовольствия...

— Россия обеспечена чаем только на восемь ме-
сяцев — необходимы своевременно семьдесят миллио-
нов рублей для новых закупок...

— Из Перми сообщают, что на соляных про-
мыслах прекратились работы: нет хлеба и фу-
ража...

— Западная Сибирь задыхается от масла. Все
склады союза маслодельных артелей переполнены, и
масло некуда принимать.

Только положишь трубку одного телефона, как
заголосит другой. На этот раз — прямой провод из
Питера:

— Толпы голодающих крестьян засели в лесу под
Тихвином. Когда показался поезд с хлебом, открыли
беспорядочную стрельбу, во время которой десять
человек были ранены и убиты. Овладев поездом, кре-
стьяне отцепили девять вагонов с мукой и тут же на
полотне принялись делить. При дележе произошла
новая свалка. Снова несколько жертв. Три тысячи
110 пудов муки рассыпаны по полотну железной дороги...
И так, в таком же духе, с самого утра до конца
рабочего дня.

Но вот дверь тихонько отворилась, вошла озабо-
ченная, словно испуганная Софья Григорьевна — се-
кретарь:

— Александр Дмитриевич! К вам тут...— расте-
рянно произнесла она.— Вас спрашивают...

— Кто спрашивает?

— Громан.

— Кто-кто?!

— Громан Владимир Густавович.

— Громан?! Меня?! Не может быть! — Цюрупа
встал из-за стола.— Вы что-то путаете.

— Да нет же: Громан! Тот самый. Председатель
Северной продовольственной управы.

— Странно... Очень странно!.. Ну что ж? Пусть
войдет.— Александр Дмитриевич сел, снова поднялся
и снова сел.

Одернув легкий чесучовый пиджак, Громан пере-
ступил порог. Респектабельный, прямой, импозант-
ный, он все же чувствовал себя неловко.

Цюрупа тоже как-то робел. Одно дело схватки с
меньшевиками на митингах — с трибуны, другое —
в более или менее интимной обстановке, в кабинете,
с глазу на глаз, да к тому же еще как-никак с чело-
веком, который сам просит аудиенции. Существуют
же, черт побери, воспитанность, деликатность...

«Но что ему надо? Что его привело? Зачем при-
шел?» — Александр Дмитриевич невольно одернул
свою белую косоворотку.

И так, молча, оба стояли друг против друга. Нако-
нец, когда неловкое молчание стало уж вовсе гнету-
щим, Громан пожаловался:

— Жарко у вас в Москве, очень жарко!

— Да,— поспешно согласился Цюрупа.— Жара в 111
этом году необыкновенная,— и, испугавшись, что раз-
говор тут же увянет, спросил: — Чему обязан? Ка-
кими судьбами?

— Да вот... по делам службы в Москве,— оставив
без внимания первый вопрос, уклончиво ответил Гро-
ман.— Решил заглянуть к вам — все-таки трудимся
на одном поприще.

««По делам службы?» — прикидывал между тем
Александр Дмитриевич, старательно разглядывая бе~
лую костяную пуговицу на громаповском пиджаке.—
Думаешь, мне неизвестно, что уже четвертый день в
Москве идет всероссийское совещание меньшевиков?
Думаешь, не дошло до нас, что Череванин в своем
докладе об экономической политике предсказал ско-
рую гибель Советской власти? Ведь это его слова:
«Чувствуя близкий крах, Советская власть делает
последние судорожные попытки спасти себя. Чем
иным можно назвать отправку в деревню продоволь-
ственных отрядов?» Да-с. И ведь ты, Громан, не воз-
ражал ему. Напротив! Ты поддержал его и предло-
жил немедленно повысить твердые цены па хлеб. Не
возражал ты и Колокольникову, призывавшему лик-
видировать Советскую власть хотя бы ценою голода
и кричавшему: «Вперед, к капитализму!» Так что же
тебя привело ко мне? О чем нам с тобой говорить?»

Все это промелькнуло в голове у Александра Дми-
триевича в одно мгновение. Но вслух он сказал:

— Прошу,— и, кивнув на кресло, пододвинул
графин с водой.— Пожалуйста. Кипяченая.

— Ай, ай, ай, ай, ай,— натянуто улыбаясь, пока-
чал головой Громан и налил в стакан.— Министр про-
довольствия пьет воду, правда кипяченую, но все же
пустую воду!..

Цюрупа сделал вид, будто не понял, куда клонит
112 гость, и не поддержал приглашения к неприятному
разговору. Вместо этого он перешел к другой теме:

— Давно не был в Петрограде. Наверно, хорошо
там сейчас? Белые ночи...

— Белые ночи?..— Громана, однако, не так-то
легко отвлечь от темы, которую он избрал. Отпив еще
воды и вытерев губы снежно-чистым платком, он
скорбно сложил руки и трагически произнес: — Пе-
троград!.. Как-то раз, еще совсем недавно, мы с же-
ной решили прогуляться по Невскому. И вот...— Он
отхлебнул еще и выдержал паузу, чтоб сильнее заин-
тересовать собеседника.— И вот навстречу нам дви-
жутся какие-то невероятные люди в невероятных
одеждах, причем белая ночь придает им совершенно
мистический вид.

«Давай, давай! — про себя поощрил его Цюрупа,
настороженно напрягаясь.— Неужели надеешься
склонить меня в свою веру? Нет. Для этого ты слиш-
ком умен».

А Громан уже сам увлекся своим рассказом:

— Тут и солдаты в гетрах и шелковых носках, й
молодые люди в визитках, с винтовками на плече, и
старые хромающие генералы в рваных шинелишках,
и какие-то мальчики в диких папахах, с ножами на
животе. Проститутки бродят уже не в одиночку, а бу-
квально толпами. И многие из них жалобно просят:
«Накормите. Денег не надо».

«О! Да ты просто Гоголь! — иронически отметил
про себя Александр Дмитриевич и тут же позавидо-
вал: — Талантливо расписывает, что говорить. Од-
нако пора и совесть знать. Регламент, регламент, ми-
лостивый государь!»

Но, видно, у Громана после натянутого молчания
наступило возбуждение, прорвавшееся потоком слов:

— Пустынна и мертва наша бывшая столица,
ставшая ныне «порфироносною вдовой»! Все двадцать 113
8 В. Красильщиков
четыре часа ее суток — сплошная «белая ночь».
Озлобление отощавшего желудка разлито в воздухе.
Под стать голодной меланхолии и нынешняя весна с
дождями и температурой не выше пяти градусов.
Каждый день возле какой-нибудь степы, на которой
треплются оборванные афиши о лекции богоборца
Шпицберга или «сплошной ночи веселья под управле-
нием Саши Вермана», подбирают какого-нибудь со-
млевшего от недоедания «саботажипка»-горемыку, ко-
торому, в сущности, нечего саботировать.— Громан
глянул на Цюрупу с вызовом.— С восьми часов ве-
чера улицы пусты. Одни только «невские бабочки»
«высоко держат знамя», создавая иллюзию большого
города. Обыватель сидит дома, изобретает лепешки из
кофейной гущи и котлеты из картофельной шелухи.
Страха ни в ком уже нет, даже в обывателях, ибо
нельзя же, в самом деле, до бесконечности пребывать
в состоянии страха.

«Так, так... Грозишь? Обывателем стращаешь?
Обыватель, верно, твоя главная и падежная опора...»

— Н-да...— задумчиво произнес Цюрупа после
короткого молчания.— Картинку нарисовали!.. Не
первый раз, однако, вы нас пугаете. Помните продо-
вольственный съезд?

— Что съезд! Я помню и то, как после съезда ко-
миссар Шлихтер арестовал нас всех — всю нашу де-
сятку, как пришлось вмешаться Ленину, чтобы осво-
бодить «саботажников», как потом, когда назначили
вас, вы сумели все же оттеснить нас от руководства
продовольственным делом. И что ж? Чего вы доби-
лись? К чему привели ваши попытки?

— Именно это вы и пришли мне сказать?

— Простите. Нет. Я не счеты пришел сводить.

Нет, нет! Положение сейчас таково, что все нормаль-
но ные, разумные люди должны объединиться. Надо
что-то делать, что-то немедленно предпринимать,
чтобы предотвратить катастрофу.

— Зачем предотвращать? Вы ведь так жаждали
падепия Советской власти!

— Ваше падение откроет дорогу рассейскому Бо-
напарту — наступит злейшая реакция, мрак, средне-
вековье — в крови и зловонии погибнет русская рево-
люция! Революция вообще!

— «Революция вообще»! И это говорите вы — че-
ловек, именующий себя марксистом! Вы еще в про-
шлом году предсказывали близкое наше падение, од-
нако мы держимся вот уже сто девяносто восемь дней.

— Это можно отнести только на счет националь-
ного своеобразия... Для французов оказалось доста-
точным семьдесят два дня, для нас — и ста девяноста
восьми мало. Но... исторический опыт, особенно опыт
последнего времени, убедительно показывает, что
даже русское терпение не вечно. Вы же умный чело-
век, Александр Дмитриевич! Образованный стати-
стик! Я читал ваши работы по экономике Симбирской
губернии. Неужели вы не понимаете всей идиотской,
всей парадоксальной трагичности положения?! Наи-
более отсталая в экономическом отношении страна
берет на себя наиболее прогрессивные, наиболее пере-
довые задачи хозяйственного строительства!!! Неуже-
ли вы не понимаете, что это явная нелепость, явная
несбыточность и, в конце концов, попросту авантюра?

— Знаете что!..— Цюрупа встал и уперся кула-
ками в край стола, но в последний момент сдер-
жался.— По этому пункту нам никогда не сговорить-
ся. Давайте ближе к делу. Чего вы хотите?

— Ближе к делу? — повторил Громан и тоже
встал.— Извольте. Так же, как вы, я прекрасно пони-
маю, что отказ от хлебной монополии и твердых цен
есть отказ от главнейших основ экономической поли- 115
тики революции — если хотите, удар по принципу.
Но иного-то выхода, иного способа накормить голо-
дающую страну сейчас не существует?

— Отказ от хлебной монополии и твердых цен —
это тоже монополия,— спокойно возразил Цюрупа.—
Только монополия для богатых — возможность для
них свободно покупать хлеб по таким цепам, которые
большинству трудящихся недоступны. Удивительно
даже, что мне вам — вам! — это приходится объяс-
нять. Как-то неловко, знаете ли...

— Ну, хорошо,— смутился Громан и отступил на
полшага от стола.— Допустим, допустим, что в на-
стоящее время нет необходимых условий ни для про-
ведения хлебной монополии, ни для полной свободы
торговли. А посему остается единственный реальный
путь: привлечение к делу заготовки хлеба...— Он
взглянул на Цюрупу, запнулся и предупредительно,
точно защищаясь, поднял обе руки.— Нет, нет, ко-
нечно, на комиссионных началах, конечно, под конт-
ролем центральных продовольственных органов! Но
привлечение опытных и знающих людей из частно-
торгового мира.

— Та-ак! — тяжело опустился на свое место Цю-
рупа.— Вот это уже, действительно, ближе к делу.
Непонятно только одно...

— Что именно?

— Почему с этим «делом» вы решили обратиться
ко мне?

— Почему? Потому, прежде всего, что вы каже-
тесь мне наиболее разумным и компетентным из всех
ваших товарищей. И в то же время именно вы,— Гро-
ман придвинулся к столу и, как пистолетом, уперся
в грудь своего собеседника указательным пальцем,—
именно вы повинны в той всеобщей дезорганизации,
776 которую порождает ваша власть и которую, как я
слышал, вы собираетесь усугубить, подготавливая
новый, беспрецедентный декрет о каких-то классовых
организациях в деревне — этих узаконенных основах
для братоубийственной войны и всеобщего грабежа.

— Кто знает? Может быть, эти организации ока-
жутся не так уж плохи? Поживем — увидим,— спо-
койно заметил Цюрупа.

— То же самое вы говорили о Бресте, однако
жареные рябчики германской революции, насколько
мне известно, не влетели прямым трактом в рот?

— Это слова Виктора Чернова!

— А я не боюсь повторять умные слова, чьи бы
они ни были. Вот Ленин говорит вам: без помощи ра-
бочих Компрод есть нуль. А где, где, я вас спраши-
ваю, эта помощь? С каждым днем изоляция ваша ста-
новится все очевиднее, ощутимее!

— Изволите принимать желаемое за действитель-
ное!

— У вас же земля горит под ногами! — сорвался
Громан.

Цюрупа снова встал, и, разделенные столом, слов-
но барьером, они с яростью уставились друг на дру-
га. Не давая противнику раскрыть рот, Громан за-
кричал:

— Вас уже не поддерживают даже те организа-
ции, где нет, или почти нет, ни меньшевиков, ни со-
циалистов-революционеров, где вашей партии при-
надлежит ведущее место. В Твери, на губернском
продовольственном съезде, громадным большинством
голосов принята резолюция о свободной торговле
хлебом. То же самое в Московском продовольствен-
ном комитете, в Саратове, Казани, Воронеже, Пензе...
Я уже не говорю о наших, петроградских, организа-
циях.

— Ваши организации — это еще не рабочий 11*1
класс! — попытался укротить его Александр Дмитри-
евич, но тут же пожалел: напрасно, ох напрасно дал
Громану новый повод.

А тот уже вопил на весь кабинет:

— «Рабочий»?! «Рабочий»?!—и стал вытаски-
вать из кармана какие-то бережно сложенные бума-
жки.— Вот! Вот! И вот! Беру наугад, первую попав-
шуюся! «Общее собрание кондукторов станции Смо-
ленск Александровской железной дороги, обсудив
вопрос о продовольствии, заявляет: так жить невоз-
можно. Мы категорически просим принять меры, что-
бы в кратчайший срок дать нам хлеба! Голодному не
до работы; многие разъехались добывать хлеб для
спасения голодающих семейств. Голодные кондукто-
ра отказываются сопровождать поезда, грозит оста-
новка движения. Терпения больше нет!» Вам мало?
Вот еще! У меня все карманы набиты резолюциями,
телеграммами, сообщениями. Голодные волнения сор-
мовских рабочих вылились в стачку. И вам это, безу-
словно, известно! То же самое в Павловске, в Колпи-
не, Рыбинске! Я опять не говорю, не упоминаю о
Петрограде, где голодные волнения принимают уже
погромную окраску! Вот еще письмо. Вот! Вот! Вот!
В Дулеве остановились торфяные разработки! Выкса
просит: «Не губите завод! Высылайте хлеба! Все ме-
ры исчерпаны!»

Ну что ты с ним сделаешь?! Насел — и ни дых-
нуть, ни охнуть. Тычет прямо в лицо бумаги, шеле-
стит перед самым носом.

— Вот! Вот! Вот! Читайте сами: «На митинг в
Костроме были вызваны местные крупные мукомолы,
которых толпа умоляла (вы слышите: «умоляла»?!)
взять дело продовольствия в свои руки: «Не нужны
нам эти комитеты и контроля, они нас погубили,
£18 пусть будет все по-старому — в торговле купец и по-
купатель, на фабрике — фабрикант и рабочий»». Боже
мой! Боже мой! И это наша страна! Наша родина!
Наш народ, которому мы отдали все, что могли, ради
которого лишили себя юности, шли в ссылку, от всего
отказывались!..— Он вдруг опустился в кресло, зады-
шал тяжело, с надрывом, точно вот-вот готов был
разрыдаться.— Поневоле согласишься с Зинаидой
Гиппиус: «Как в эти дни невероятные позорно жить!»

Громан вскочил, схватился за голову и неожидан-
но, круто повернувшись на каблуках, выбежал из
комнаты.

«Зачем он все-таки приходил? — Александр Дми-
триевич подошел к двери, приоткрыл, выглянул: да,
действительно ушел, совсем ушел.— Чего он хотел?
Прощупать? Сбить с толку? Запугать?.. Скорее всего,
и то, и другое, и третье... Но если отбросить обычную
меньшевистскую истеричность, он прав, во многом
прав... «Без помощи рабочих Компрод есть нуль...»
Н-да-а... Дела!.. Какой, однако, стих! Должно быть,
из последних? «Как в эти дни невероятные позорно
жить!» Н-да... Господи, о чем я думаю?! Им — стыдно
жить... а Ленин гордится, что живет в эти дни...»

От дальнейших размышлений его отвлек вошед-
ший в кабинет курьер Гриша:

— Вот. Срочная. Из Вышнего Волочка.

Александр Дмитриевич развернул телеграмму:

«Москва. Наркомпрод. Цюрупе. Общее собрание
рабочих и служащих фабрик Рябушинского, Прохо-
рова и завода Болотина констатирует, что мы в не-
далеком будущем обречены на голодную смерть, и
требует разрешить нам свободные закупки в произ-
водящих губерниях. В противном случае за последст-
вия, которые произойдут, всю ответственность возла-
гаем на вас и будем считать ваш отказ не государст- 119
венной мудростью, а упорством, не отвечающим ин-
тересам голодного народа!»

— Александр Дмитриевич?!

— Да. Я слушаю.

— Здравствуйте! Фотиева говорит.

— Здравствуйте!

— Александр Дмитриевич! Тут записочка от Вла-
димира Ильича: «Позвоните к Цюрупе (или его за-
местителю), прочтите ему прилагаемые бумаги и ска-
жите, что я настаиваю на посылке нескольких ваго-
нов голодным рабочим этих заводов».

— Каких заводов?

— Сейчас, сейчас. Читаю...

— Так. Я слушаю вас, Лидия Александровна.

— «Кострома. Двадцать третьего мая. Сегодня в
два часа дня прекратили работу три фабрики. На со-
брании рабочих поднимался вопрос о свободной хлеб-
ной торговле, о созыве Учредительного собрания и
создании новой власти. Большевистским ораторам пе
давали говорить. Резолюция: немедленная отмена по
всей России хлебной монополии...» А вот совсем све-
женькая телеграмма. Из Серпухова. Получена сего-
дня: «Положение серьезное. Созрел бунт. Фабрики
приостановили работу на почве голода. Делу револю-
ции грозит опасность. Шлите хлеба. Совдеп...» Вам
хорошо слышно?

— Да, хорошо.

— Читаю дальше: «Владимирская губерния две
недели не получает ни одного вагона хлеба. Запасов
никаких нет. Поступают угрозы на почве голода. Ра-
бочие фабрик, заводов и торфяников бунтуют. Прось-
ба принять экстренные меры к подвозу хлеба в губер-
120 нию, иначе будет поздно...» «В Нижнем Новгороде
двадцатого мая на почве уменьшения пайка толпы
женщин и мужчин, бывшие в хвостах у продовольст-
венных лавок, направились к городской продовольст-
венной управе. По пути к ним примазались любопыт-
ствующие и злостные лица, шнырявшие по рядам.
Возбужденная и возбуждаемая толпа набросилась на
вышедшего к ней комиссара продовольствия и избила
его...»

— Лидия Александровна! У меня весь стол зава-
лен такими телеграммами. В Симбирске на рынке
толпа чуть не убила уполномоченного, который рек-
визировал хлеб. Ярославль уже двенадцать дней не
получает ни вагона. Население захватывает грузы на
станциях. Совещание рабочих Петрограда грозит по-
литической забастовкой на всех заводах! Что еще у
вас?

— Еще? Владимир Ильич набросал телеграмму в
Кинешемский совдеп. Он придает этой телеграмме
очень большое значение и хочет, чтобы вы тоже ее
подписали.

— Хорошо. Я сейчас приду,— Цюрупа опустил
трубку и задумался.

Каждый день до двух, до трех часов ночи бодрст-
вует весь Совнарком: вроде совсем недавно прошел
декрет о продовольственной диктатуре, а уже опять
приходится отбиваться налево и направо — отстаи-
вать новый декрет, развивающий, дополняющий нача-
тое первым.

— Александр Дмитриевич! — напомнила о себе
стенографистка.— Будете диктовать дальше или мне
идти?

— Нет, нет. Это срочно. Давайте быстренько до-
кончим. На чем мы остановились?

— «Вчера Совнарком рассмотрел и одобрил наши
предложения о реорганизации Народного комиссар и- 121
ата. Таким образом, в одном государственном органе
объединится все снабжение населения предметами
первой необходимости и продовольствия, в масштабе
всей страны будет организовано распределение этих
товаров и подготовлен переход к национализации тор-
говли предметами первой необходимости».

— Та-ак. Хорошо. Давайте дальше. Готовы? Дик-
тую. Значительно видоизменив центральный аппарат
снабжения, новые декреты решительно отметают хаос
и в строительстве местных продовольственных орга-
низаций. Отныне во главе всего дела снабжения ста-
новится Народный комиссариат продовольствия. Все
органы, до сих пор ведавшие распределением всякого
рода предметов первой необходимости,— Главтабак...

— «Главтабак» писать с большой буквы?

— Пишите с большой! Запятая. Центросахар,
Главкожа, Центротекстиль и прочие становятся в ка-
честве распределителей лишь отделами Наркомпрода.
Тем самым яснее очерчиваются и функции ВСНХ,
который до сих пор стремился поглотить все хозяйст-
венные ведомства, объять необъятное... Далее. На
местах во главе уездных и губернских органов снаб-
жения теперь становятся комиссары, избираемые
Советами депутатов, причем уездный комиссар утвер-
ждается губернским, а губернский — народным ко-
миссаром продовольствия. Тем самым на деле дости-
гается именно такое сочетание централизма и под-
контрольности, при котором местные интересы не по-
глощают общегосударственных.

— Минуточку, минуточку, Александр Дмитрие-
вич!..

— Жду... Написали? С красной строки. К тому же
при комитетах снабжения учреждаются особые отря-
ды из тех, кого рекомендуют пролетарские организа-
122 ции. Отряды эти, понятно, будут способствовать орга-
низации трудового крестьянства против кулаков. От-
ныне дело снабжения, рассеянное ранее по бесчислен-
ным городам и весям, отданное на усмотрение мелких
представительных органов, зараженных эгоизмом
своей околицы, опирается в лице народного комисса-
ра продовольствия на центральный орган трудящих-
ся классов республики — ВЦИК Советов и собирает-
ся в кулак революционной диктатуры, в результате
которой неуловимые избытки хлеба попадут-таки к
тем, кто мечтает о куске его... Точка! Перепечатайте
и отправьте в редакцию. Они ждут.

«Да, все это, конечно, хорошо, но... продовольст-
венное положение от наших декретов не становится
лучше,— думал Цюрупа на своем пути из Верхних
торговых рядов, где расположился Наркомпрод, в
Кремль — к Ленину.— Надо немедленно начать соз-
давать комитеты бедноты. А что, если и они не помо-
гут? Что, если эта идея ложная?.. Что значит лож-
ная? Это выходит — правы те, кто говорит, будто
классовая борьба — чушь, выдумка, особенно приме-
нительно к деревне?.. И не стыдно тебе так думать?!
Стыдно! А вдруг?..»

Он остановился посреди Красной площади и —
была ли тут какая связь с предыдущим пли не
было — почему-то вспомнил, как позавчера, в пико-
лин день, здесь, на этом самом месте, шло всемосков-
ское молебствие. Выдалось ясное погожее утро, и со
всех концов Москвы извивающимися реками потекли
на площадь крестные ходы. Из окна своего кабинета
Александр Дмитриевич хорошо видел, как перед
Никольскими воротами Кремля, возле часовни с осо-
бо почитаемой чудотворной иконой, собралась толпа.
Ярко сверкали на солнце хоругви, на затянутых
красным сукном щитах, окруженные тесным кольцом
молящихся, медленно плыли иконы. «Христос вое- 123
кресе из мертвых!» — звенело в весеннем воздухе,
перекатывалось по площади. Постепенно принты всех
московских церквей и богомольцы со всей Москвы
грандиозным квадратом расположились перед Крем-
левской стеной, у Иверских ворот и около здания го-
родской думы. В сверкающих ризах появились патри-
арх Тихон и многочисленные священники. Благосло-
вясь, патриарх начал торжественное молебствие. И от
края до края Красной площади разом запела много-
тысячная всемосковская паства: «Христос воскре-
се!» — так что окна кабинета задрожали.

Получасом позднее Цюрупе, так же как и сегодня,
понадобилось перейти Красную площадь: он спешил
в Кремль, на заседание Совнаркома и, с трудом про-
биваясь сквозь толпу, хорошо видел лица людей,
проникнутых верой в святость этих вызолоченных
стягов, слегка позванивающих подвесками. Он, каза-
лось, чувствовал на .себе их единое дыхание. Каза-
лось, под сенью церкви соединились — примирились
все и вся: рабочие и лабазники, горничные в ярких
платьях и адвокаты в черных сюртуках, убогие ста-
рушки в сереньких платочках и розовощекие дети,
которых тоже здесь было немало.

«Господи, благослови!..» — возгласил патриарх, и
разом все, вся Красная площадь — и духовенство и
молящиеся — бухнулись на колени. Перед Александ-
ром Дмитриевичем было сплошное безграничное море
склонившихся людей, уходящее далеко за Василия
Блаженного в одну сторону и за Охотный — в другую.

«Неужели всего несколько дней назад здесь ша-
гали красноармейцы, грохотали броневики с серпами
и молотами на башнях, шли толпы людей, объединен-
ных верой в торжество революции?»

Сейчас площадь была пуста, но булыжники,
124 сплошь устилавшие ее, упрямо напоминали Але-
ксандру Дмитриевичу ту равнину одинаково по-
корных спин, то страшное, угрожающее единство
толпы.

Ленин встретил Цюрупу озабоченный, встрево-
женный, хмурый, без обычной живости, без искорки
в глазах. Поздоровался, усадил, пододвинул бумагу:

— Читайте.

Взгляд привычно побежал по рядам печатных
букв:

— «...Товарищи рабочие, деревенские богатеи
производящих губерний утаивают и не сдают для
голодающих рабочих огромные запасы хлеба...—
читал Александр Дмитриевич,— Городская буржуа-
зия ведет агитацию за уничтожение хлебной монопо-
лии, твердых цен и за введение свободной торговли
хлебом. От агитации буржуазия переходит к прово-
кации, умело и незаметно толкает голодных рабочих
на выступления, волнения и беспорядки, стремясь за-
хватить власть в свои руки...»

Цюрупа поднял голову:

— Владимир Ильич, верно ли это? Ведь часто го-
лод толкает, просто голод!

—* «Просто голод»! — сердито повторил Ленин и
рывком поднялся из-за стола.— Приглядитесь по-
зорче, дорогой товарищ Цюрупа! Всюду — да, да! —
всюду, и Феликс Эдмундович подтверждает это на
основе данных его помощников с мест! — всюду, где
имели место выступления, вожди и вдохновители
их — это пестрая идейная фаланга от черносотенцев
до правосоциалистских групп: эсеров и меньшевиков,
от мелких торговцев до помещиков и фабрикантов.
Пора! — Он остановился прямо перед Цюрупой и тя-
жело опустил ему на плечо руку.— Пора до конца
понять, что на народных страданиях и темноте спе-
кулируют ярые враги народа и мещанская манилов- 125
щипа цензовой интеллигенции! Все — решительно
все! — эксцессы проходят под одним и тем же отчет-
ливо сформулированным — или замаскированным! —
лозунгом: «Долой хлебную монополию!»

— А вместе с нею и Советскую власть.

— Вот именно! Читайте, читайте. Это не терпит
отлагательства.

И снова перед глазами побежали ровные, отби-
тые на машинке строчки:

«Товарищи рабочие, не поддавайтесь на провока-
цию темных сил, не играйте на руку буржуазии и
контрреволюционерам, которые хотят вашими руками
загребать себе жар и погубить все завоевания рево-
люции. Своими необдуманными выступлениями и
самостоятельным товарообменом не вносите дезорга-
низации в тяжелую работу по добыванию вам хлеба.
Совет Народных Комиссаров ведет теперь в огромных
размерах обмен товаров на хлеб, приступил к рекви-
зиции вооруженными отрядами у деревенской бур-
жуазии залежей хлеба. Если хотите помочь, оказать
содействие своей рабоче-крестьянской власти, дейст-
вуйте организованно: выделяйте из своей среды луч-
ших знатоков продовольственного дела для работы в
советских продовольственных органах, вербуйте бое-
вые отряды честных, неподкупных, решительных
революционеров, верных защитников интересов ра-
бочих и крестьянства. Провокаторов и агентов контр-
революции немедленно задерживайте и направляйте
в Москву. Помните твердо: или мы организованно, с
честью, выйдем из всех обрушившихся на нашу го-
лову неслыханных затруднений, или же все немину-
емо обречено на полную гибель. Третьего не дано.
Совет Народных Комиссаров в ожидании близких
результатов этих мер просит у вас, товарищи рабо-
726 чие, революционной выдержки и сознательности для
спасения завоевании революции и торжества проле-
тарской диктатуры.

Председатель Совета Народных Комиссаров

В. Ульянов (Ленин)».

Александр Дмитриевич подумал, пробежал весь
текст еще раз, взял со стола лежавшую перед Лени-
ным ручку и написал рядом с ленинской подписью:
«Народный комиссар по продовольствию А. Цюрупа».

Когда телеграмму унесли за обитую белой клеен-
кой дверь, в коридор, Александр Дмитриевич тяжело
и разочарованно вздохнул.

— Ну? Выкладывайте, что у вас. Что вас угне-
тает? — участливо спросил Ленин и уселся напротив
него — в «посетительское» кресло.

— Да что же, Владимир Ильич...— замялся Цю-
рупа.

— Выкладывайте! Выкладывайте!

— Это ж все воззвания, прокламации, призывы...
Пусть хорошие, правильные, но...

— ...голодных ими не накормишь,— за него до-
сказал Ленин.— Так?

— В общем-то так... Дела с каждым днем все
хуже и хуже. Нужны решительные и притом прак-
тические меры.

— Именно об этом я и хотел посоветоваться с
вами! — Владимир Ильич легко поднялся, обогнул
стол и уселся на свое обычное место.— Послезавтра
в ЦК я буду предлагать их. Но сегодня мне хотелось
бы знать ваше мнение. Что я предлагаю? Вкратце вот
что. Военный комиссариат превратить в Военно-
продовольственный, то есть сосредоточить девять де-
сятых его работы на переделке армии' для войны за
хлеб и на ведении такой войны.

— Да. Это бы хорошо... Только надо, чтобы это
были образцовые части.	127
— Непременно! Придется строжайше наказывать
за всякого рода злоупотребления, за нарушения дис-
циплины.

— И успех отрядов измерять успехами их работы
по добыче хлеба.

— Очень дельное предложение.— Владимир
Ильич склонился над столом и быстро-быстро запи-
сал на листочке то, что сказал Цюрупа. Потом доба-
вил: — В отряды действующей против кулаков армии,
думаю, надо будет включить одну треть или даже по-
ловину рабочих голодающих губерний и беднейших
крестьян.

— Н-да...— Цюрупа недоверчиво нахмурился.—
Это, конечно, правильная мера, боюсь только, что
она сделает наши отряды слишком разношерст-
ными — увеличится опасность разложения.

— Резонно... Резонно...

— Как же быть?

— Вот что надо... Обязательно для каждого от-
ряда издадим две инструкции: идейно-политиче-
скую — о значении победы над голодом, над кула-
ками, о диктатуре пролетариата как власти трудя-
щихся — и военно-организационную — о внутреннем
распорядке, о дисциплине, о контроле и письменных
документах контроля за каждой операцией...

— Много ли значит в наши дни инструкция, Вла-
димир Ильич?!

— Гм... Введем, кроме того, круговую поруку в
отряде.

— Ну разве что так,— согласился Александр
Дмитриевич.— А транспорт, Владимир Ильич, транс-
порт?!. В Сибири у нас — у всего Наркомпрода —
девяносто девять автомобилей. Из них восемьдесят
128 четыре стоят в несобранном виде!
— Я думал об этом.— Ленин снова склонился над
листком для заметок и стал водить по нему жирным
черным карандашом; нарисовал какие-то завитушки,
колеса — автомобиль, потом вывел: «Транспорт» — и
перечеркнул все большим вопросительным знаком: —
Да...— Он вздохнул, прищурился, подпер скулу ку-
лаком.— Транспорт!.. Транспорт!.. Транспорт!..

— А что, если мобилизовать перевозочные сред-
ства богатых лиц?..— предложил Цюрупа.

— Правильно! Все — вы понимаете, все! — пере-
возочные средства, взятые у богатых, для работы по
свозу хлеба!

— В Москве есть отличные автомобили-грузо-
вики.

— И легковые можно пустить в дело! — увле-
каясь, перебил Ленин и встал из-за стола.

— Керосин и бензин мы найдем! — тоже увлекся
Цюрупа.— А сколько лошадей еще в городах! И ка-
кие лошади! Как будто никакой войны не было!..

— Да! Я видел недавно тройку на Тверской! Вы
понимаете, Александр Дмитриевич, настоящую рус-
скую тройку!

— Что тройка! В Тамбове, говорят, один помещик
шестерней еще ездит — цугом!

— Как при Екатерине Великой!..

— Да, вот еще проблема,— спохватился Цюру-
па.— Воровство приняло в последнее время небыва-
лый размах... Надо учесть и записать каждый заго-
товленный фунт, каждую версту пробега, а грамот-
ных людей мало...

— А вы мобилизуйте на должности писарей и
приказчиков представителей состоятельных классов.

— Пожалуй что... Только вот разрешение...

— Какое вам теперь разрешение? Вы же дикта-
тор, продовольственный диктатор страны. Действуй- 129
9 В. Красильщиков
те! — И Ленин, многозначительно усмехнувшись, воз-
вратился к столу.

Когда он сделал еще одну пометку на своем ли-
сточке, Цюрупа спросил:

— Что же, Владимир Ильич, с комбедами пока
подождем?

— Напротив! — Ленин встал и, оживившись, шаг-
нул к нему.— Напротив! Надо готовить декрет и как
можно скорее давать его во ВЦИК. Нужен продуман-
ный, четко разработанный план организации и снаб-
жения деревенской бедноты. Вы понимаете, не только
организации, но и снабжения. Я подчеркиваю. Это
крайне важно.

— Я понимаю, Владимир Ильич!

— И чтобы ни в коем случае не наломать дров!
Не скомпрометировать дело в самом начале! Не со-
рвать его! Сколько вам потребуется еще дней на
окончательную — детальную! — разработку?

— Думаю, через две недели проект декрета бу-
дет готов: мы работаем над ним ночами — всей кол-
легией.

— Да... «ночами»...— Задумчиво и виновато по-
смотрев на усталого, посеревшего собеседника, Вла-
димир Ильич развел руками.— Что поделаешь? — Он
опять сел и стал читать вслух то, что писал на своем
листочке: — При проведении хлебной монополии при-
знать обязательными самые решительные, ни перед
какими финансовыми жертвами не останавливающие-
ся меры помощи деревенской бедноте и меры даро-
вого раздела между нею части собранных излишков
хлеба кулаков, наряду с беспощадным подавлением
кулаков, удерживающих излишки хлеба... Да-а...
А спать все-таки надо по ночам. Надо!

— А вы спите?

130	— Конечно.
— Почему же, когда мы кончаем работу и идем
по домам, ваше окно все еще светится?

— Не может быть! Это не мое окно.

— Разве можно, Владимир Ильич, спутать с дру-
гой вашу лампу под зеленым абажуром? — И Цюру-
па, лукаво улыбаясь, дотронулся до нее.

Ленин тоже улыбнулся и махнул рукой, словно
говоря: «Попался, сдаюсь, что тут поделаешь!»

Провожая Цюрупу, он встал:

— Теперь мы зажмем деревенскую буржуазию!
С одной стороны, военные отряды плюс продовольст-
венные отряды рабочих, с другой — ваши комбеды.—
И Ленин стремительно сдвинул кулаки, так что стук-
нули костяшки.— Давайте скорее декрет.-— В глазах
его заиграли веселые, озорные искорки.— Действуй-
те! И обязательно спите. Спите хотя бы два-три часа
в сутки...

Александр Дмитриевич отхлебнул из стакана
крепкого, горячего чая, взял карандаш и задумался.

Сколько событий за последнюю неделю! Хватило
бы с лихвой на иной год! Что, однако, самое тревож-
ное, что прежде всего приходит на память? Ну, ко-
нечно, прежде всего Грузия. Меньшевики там стали
полными хозяевами.

Затем?

Затем восстание чехословацкого корпуса. Уже за-
хвачена Пенза!..

Что еще?

Командующий Балтийским флотом адмирал Ща-
стный чуть не устроил контрреволюционный перево-
рот...

Москва объявлена на военном положении: рас-
крыт еще один заговор — на сей раз офицеров из
«Союза защиты родины и свободы»...	131
Заговорщики, действующие в разных городах, ча-
сто незнакомые между собой, не подозревающие о
существовании друг друга, все, «в один голос», глав-
ной своей задачей ставят подрыв продовольственного
дела и транспорта...

Александр Дмитриевич машинально дотронулся
до заднего кармана брюк, где лежал револьвер.

Да, он на месте, его браунинг № 107658.

И новый пропуск № 130, выданный только что
«ввиду осадного положения Кремля», тоже на месте.

Цюрупа склонил голову, огляделся, точно не мог
поверить в этот браунинг, в этот пропуск, во все, что
творилось последние дни вокруг него.

Но факты — упрямая вещь, от них не спрячешься.
Контрреволюция оживилась по всей стране. И по-
всюду Степаны афанасьевичи уже открыто, вслух, во
весь голос обещают своим неимущим односельчанам:

— Заставлю вас поставить мне дом двухэтажный
под железом, приберу к рукам всю волость: хватит,
побаловали! У меня враз сопьются все подлецы, так
что никакая слобода никому и не приснится. А кому
приснится... Там, даст бог, заведем и урядников и
становых, будет опять волостное правление, и храм
божий в полную исправность произведем. Буду я
стоять в церкви на первом месте возле самого клиро-
са, будут мне первому выносить просвиру и не в оче-
редь давать лобызать святой крест и евангелие. Бу-
дут!..

И каждый день сюда, к нему, народному комисса-
ру продовольствия Цюрупе, со всех концов России
несутся вопли о помощи.

Вопли эти то облекаются в форму писем: «Голод
обрушился на нас, и кулаки со своими прихвостнями
обрекают нас на голодную смерть... Дайте нам крас-
732 ную боевую армию, и мы сломим буржуазные запоры
и их западни, где спрятана жизнь голодающих лю-
дей», то превращаются в ходоков, приходящих пооди-
ночке и группами.

Изможденные и голодные, оставившие позади не
одну сотню, а подчас и тысячу верст, эти люди могли
только просить — просить и жаловаться:

— Кулаки спрятали хлеб и продают на сторону
из-под полы — в Костромскую губернию, по сто во-
семьдесят, а то и по двести рублей за пуд.

— Меняют на разные товары, а нам говорят:
«Околевайте с голоду — ни зерна не дадим!»

— Если бы нам силу, а то 'ведь где ж ее взять?

«Так,— думал Александр Дмитриевич, слушая
очередного ходока, и прикидывал: — Обязательно на-
до заставить искать хлеб не кого-пибудъ, а самих
голодающих в каждой деревне. И ио просто голодаю-
щих, а объединившихся. Объединившихся! В этом вся
суть. Именно! Так и в декрет записать необходи-
мо. И в жизнь проводить только так! Вот тогда и
сила появится. Совершенно ясно, откуда ее взять.
Ясно...»

А ходоки все шли, все жаловались:

— Богатые хозяева говорят: «Теперь нет зако-
нов, и нам ничего не будет, делай что хошь».

«Нет законов? — снова задумывался Цюрупа.—
Верно подмечено, господа богатые хозяева. Очень
верно! Только будут вам законы, обязательно будут —
и уж тогда не обижайтесь...»

Разговорчивый посетитель между тем развивал
свою мысль, рисовал картину, как две капли схожую
с той, что вчера рисовал другой пришелец из другой
губернии:

— Был у нас в селе сход. Председателем волост-
ного Совета избрали Савву Алексахина, секретарем —
его родного брата Дмигрия Косого, оба завзятые 133
контрреволюционеры. Кулаки и богатеи подвигаются
к выборным, бедняки стоят в стороне. Председатель
рисует мрачными красками власть Советов и говорит,
что Москва не должна совать нос в наши дела — она
нам не указ. Что же в результате? В результате мы
просим отменить свободную торговлю и установить
твердую цену, а они — Савва да Митька то есть и те,
кто с ними,— вольную торговлю не отменяют, а про-
довольственный налог отменяют. А Митька, секре-
тарь Совета, стало быть, так тот еще куражится: «До
Москвы далеко. И она для волости ничего не сделает.
А если приедут комиссары, то этим комиссарам надо
глотку переесть»,— так и говорит!

«Так и говорит, так и говорит...— про себя повто-
ряет народный комиссар и тут же решает: — Тем бо-
лее необходимы комитеты бедноты. Если во многих
волостных Советах верх берут кулаки, мы не будем
сидеть сложа руки. Действовать! Действовать!»

Однако не всегда удается сразу найти верный от-
вет, правильный выход из положения.

Вчера, например, приехал из Попырей комапдир
продовольственного отряда. Толковый, основательный
малый, с усами скобочкой, в тужурке, с маузером па
боку — все как полагается, все чин по чину — питер-
ский кадровый рабочий, партиец с девятьсот шестого,
участник двух революций, Зимний брал, царских ге-
нералов в Ставке арестовывал — словом, бывалый че-
ловек, а приходит, тяжело и как будто виновато опу-
скается у стола напротив Цюрупы и только руками
разводит:

— Просто уж и не знаю, что делать, товарищ на-
родный комиссар...

— Что такое? Говорите толком.

И командир-продовольствепник начинает глухова-
Ш тым, прокуренным баском:
— Значит, так... Хлеба мы нареквизировали там
довольно, товарищ народный комиссар. Отправили
его на ссыпной пункт — вроде бы все идет как надо.
Да... Но не тут-то было. Кулаки по всей округе разо-
слали гонцов: так и так, мол, отбирает Советская
власть все продукты, какие только есть в селах,— не
только хлеб, но и масло, и крупу, и яйца, а скоро и
девок сверх шестнадцати годов реквизировать зачнут.
Да...

— Да вы курите, курите,— подбадривает его Цю-
рупа.— Не стесняйтесь. Я тоже курильщик отчаян-
ный.

— Да...— повторяет рассказчик протяжно, раздум-
чиво и продолжает: — Конечно, вокруг волнение под-
нялось. Отряды ихние, кулацкие то есть, организу-
ются. С винтовками, с обрезами, даже пулемет отку-
да-то взялся — должно быть, с фронта запасливый
хозяин прихватил.

— Даже пулемет?! — искренне удивляется Цю-
рупа.

— Именно! — подхватывает гость, оживляясь.—
На полную серьезность дело идет. По всем дорогам
ихние разъезды. Отряды кулацкие постепенно наш от-
ряд обкладывают со всех сторон, но в бой, правда, не
вступают.

— Не вступают? Отчего же? Как вы думаете?

— Кто их знает, товарищ народный комиссар?
Издали все как-то на нас поглядывают, ждут чего-то
вроде бы.

— А чего ждут? Как вы думаете?

— Чего ждут? Да, наверно, когда еще серьезнее
все это завернется — гражданская война то есть. Да...
Так вот. Только один раз за все время напали на на-
шего сопровождающего — боец из отряда хлеб сопро-
вождал на ссыпной пункт. Остановили в поле четверо 135
верховых, избили, две раны в голову нанесли, преду-
предили, что в другой раз убьют — пусть на себя пе-
няет, если согласится ехать, и все, больше ничего не
было, никаких происшествий за полтора месяца. А
тут вдруг заходим всем отрядом в один хутор, вернее,
в деревню маленькую, всего-то двадцать шесть дво-
ров. Зато дворы — один к одному, сплошь кулацкие.
Обращаемся, конечно, как положено: так и так, гра-
ждане, сдавайте излишек хлеба для голодающих
братьев — рабочих и крестьян. Но никто не сдает.
Хоть бы пудик для смеху!

— Неужели никто? — насторожившись, придви-
гается к нему Цюрупа.

— Обязательно! Это уж у них повадка такая, то-
варищ народный комиссар. Ежели кто первый поне-
сет, тому несдобровать потом: один за всех — все за
одного, сидят по дворам и ни гу-гу, как мыши. Да...
Ну, мы, конечно, ждать не стали, пошли по дворам.
Заходим в первый двор — заборище, что твой часто-
кол крепостной! — отворяем калитку, конечно, при-
кладами... Откуда ни возьмись — пес: рыжий, шерсть
дыбом. Куда твоему волку — медведь, тигр! Не успе-
ли рта раскрыть — он бойца нашего товарища Лю-
това за горло! Ну, я, понятно, товарищ народный
комиссар, в него пол-обоймы высадил, в этого самого
пса. Только Лютову нашему это уже без всякой поль-
зы... Да... Тут как раз хозяин выбегает — мурло вот
такое, поверите? И хозяйка из хаты. И что же вы
думаете? По ком она причитает? Кого ей жалко? «Ах,
Букет ты мой, ах, надежа-хранитель!» Это пса так
зовут, стало быть,— Букет! Вы представляете, това-
рищ народный комиссар?! Ну, я, конечно, вгорячах
всех хотел в расход вывести, а хутор их пога-
ный сжечь, но не знаю, какой ваш на то приказ
/36 будет...
Что же, в самом деле, предпринять? Как решать
такие проблемы? А они ведь возникают каждый
день...

Жечь? Стрелять?

Да ведь этак, чего доброго, не слишком ли много
пострелять и сжечь придется?..

Как же все-таки быть?

Думайте, думайте, Александр Цюрупа, ищите ра-
зумный выход! Ищите — и обязательно найдете, как
уже не раз бывало: найдете, потому что не можете,
не имеете права не найти...

Так бегут сутки за сутками: вечерами — заседа-
ния Совнаркома и ВЦИК, по ночам — спешная под-
готовка декрета об организации и снабжении дере-
венской бедноты, с утра — текущие дела.

Вот входит в кабинет Отто Юльевич Шмидт. Как
всегда, молодцеватый, прямой, весь какой-то начи-
щенный, отутюженный. Цюрупа очень любит его.
Между ними разница в возрасте — двадцать один год,
и Александр Дмитриевич относится к Шмидту с от-
цовским радушием, чуть покровительственно, но
вполне уважительно. Этот молодой приват-доцент, по-
дававший большие надежды и оставивший универси-
тет ради служения революции, в Наркомпроде тоже
оказался на своем месте. Уж если он берется за дело,
то будьте спокойны — можете не проверять исполне-
ние. И так во всем. Шмидт — это образец талантливой
организованности и порядка.

Поднявшись ему навстречу, Александр Дмитрие-
вич долго жмет его большую руку. Но что это с ним?
Всегда такой уравновешенный и приветливый, на-
чальник управления по продуктообмену сегодня чем-
то расстроен.

Докладывает будто нехотя, вяло, как-то безучаст-
но даже:
— ...Снабжение обувью и кожей... вывоз мануфак-
туры... покупка и продажа шерсти — все как будто
идет нормально.— А Шмидт тяжело вздыхает и на-
конец признается: — Не знаю просто, что делать с
Гутуевской таможней, Александр Дмитриевич!

Гутуевская таможня в Петрограде... Когда реши-
ли реквизировать скопившиеся там грузы, это вызва-
ло международные осложнения — протесты, диплома-
тические демарши. Во время знаменитого пожара та-
можни, в январе, не столько погибли от огня, сколько
были разграблены толпой мародеров полторы тысячи
бочек семги, двадцать две тысячи бочек сельдей, пол-
торы тысячи пудов кокосового масла. Но все это —
капля в море. Богатства Гутуевской таможни по-пре-
жнему остались несметными.

Цюрупа насторожился:

— Так что же там, на таможне?

— Вот подробный доклад, Александр Дмитрие-
вич. Я специально посылал контролеров. Расхищение
товаров приняло там, я бы сказал, угрожающий ха-
рактер. Председатель разгрузочной комиссии тамо-
жни Михайлов считает себя, и, видимо, не без осно-
ваний, полновластным хозяином всех товаров.

— Постойте! — перебил Цюрупа.— Михайлов?
Это не тот ли, что во время пожара один бросился на
толпу вооруженных громил?

— Тот самый,— подтвердил Шмидт.— Так вот,
Совнархоз Северной области считает эту комиссию
своим, а не нашим исполнительным органом и распо-
ряжается товарами как хочет.

—- Так, так...

— Взгляните на последнюю телеграмму из Петро-
града,— продолжал Шмидт.— Отдельные члены ко-
миссии по разгрузке выдают разрешения на получе-
138 ние товаров кому хотят и без всяких документов.
— Если не считать документами кредитные би-
леты,— вставил Цюрупа.— Всякие «благодарно-
сти» — «барашки в бумажке» и прочее...

— Видимо, так,— снова вздохнул Шмидт.— На
рынках идет спекуляция товарами из таможни, и это
дело ведется настолько широко, что наша Северная
управа постановила скупить косы, «чудом» перекоче-
вавшие из-за прочных стен нашей же таможни в лав-
ки Александровского рынка!

— Черт те что! — Цюрупа стукнул по столу и
привстал.— Мы тут трясемся над каждой косой, над
каждым серпом для комбедов!.. А они там!..— Он
буквально задохнулся от гнева. С трудом перевел
дыхание, отошел к окну, отвернулся. Попадись ему
сейчас этот Михайлов — он растоптал бы его, стер в
порошок! Видимо, Шмидт затем и рассказал о делах
на таможне, чтобы Цюрупа использовал чрезвычай-
ные полномочия, данные ему декретом о продоволь-
ственной диктатуре, принял крайние меры.

Александр Дмитриевич потянулся к звонку — сей-
час же, немедленно он издаст приказ: «Разгрузочную
комиссию распустить, Михайлова — расстрелять!»

«Но почему этот Михайлов в январе жертвует со-
бой, защищая богатства таможни, а в мае их разво-
ровывает? Почему?!»

«Почему! Почему! — тут же передразнивает он
себя.— О чем ты думаешь, когда речь идет о милли-
ардных ценностях? Но о чем мне думать?.. Во всяком
случае, не о судьбе какого-то перерожденца! Особен-
но сейчас, когда тысячи людей вокруг гибнут от го-
лода! О чем тут еще думать?! Дано же мне право рас-
стреливать?.. И все же!.. Можно ли принимать реше-
ния в состоянии бешенства?»

Цюрупа вернулся к столу, взял уже остывший
стакан, сделал глоток, другой:	139
— Вот что, Отто Юльевич! Поезжайте-ка в Питер.
Давайте разберемся в делах комиссии осмотрительно,
с толком, не торопясь. А с Михайловым пусть решит
суд.

Вслед за Шмидтом в кабинете появился Свидер-
ский. Он вошел, как обычно, прямо, решительно, по-
ходкой независимого и вполне уверенного в себе че-
ловека.

При виде его настроение у наркома несколько
улучшилось: оно всегда улучшалось, когда Александр
Дмитриевич видел Свидерского. Конечно, как у вся-
кого, у Алексея Ивановича есть свои слабости, свои
недостатки. При всей его небрежности и кажущейся
отрешенности от забот о себе он довольно эгоистичен,
а подчас и капризен, кое-кто даже считает его невра-
стеником. Должно быть, набалован еще в детстве, как
необыкновенно способный ребенок. Но в общем это
хороший, очень хороший человек, верный друг, от-
личный работник.

Кто бы лучше него мог организовать всю систему
учета и распределения в Наркомпроде?

Кто так дельно и убедительно выступит в печати
с отповедью меньшевикам или эсерам, мешающим
строить продовольственный аппарат, встречающим
буквально в штыки любое начинание Советской вла-
сти?

Кто объяснит так просто и обоснованно, так до-
ступно и спокойно сомневающимся, колеблющимся
работникам смысл сложнейших экономических про-
цессов в постоянно меняющейся революционной об-
становке и заставит каждого делать нужное дело,
приносить пользу?

Думая о Свидерском, Александр Дмитриевич не-
вольно перешел к мыслям о других своих товари-
140 щах — какая все-таки дружная, дельная подобралась
у них коллегия! В других ведомствах, то и дело слы-
шишь, ссорятся между собой, пишут друг на друга во
все инстанции, поднимают на принципиальную высо-
ту вопросы, которые порой выеденного яйца не стоят.
А у них, в Наркомпроде...

Конечно, и у них бывают разногласия, споры, да-
же стычки! Без этого нельзя, немыслимо: полное еди-
нодушие возможно только на кладбище. Но при всем
при том у них, в Наркомпроде, споры и потасовки
бывают только — да, только! — по действительно
принципиальным вопросам. И в конце концов все
важнейшие вопросы решаются здесь единогласно.
И отношения между членами коллегии остаются по-
прежнему рабочие, дружеские, такие же, как у них
со Свидерским.

— Да, так что же у вас, Алексей Иванович? — об-
ратился к нему Цюрупа.

— Да что же...— развел тот руками так, словно
был в чем-то виноват.— Подбили итоги нашей работы
за май... Вот...

— Садитесь, садитесь! — Александр Дмитриевич
хотел уже взять протянутую бумагу, но вдруг отдер-
нул руку.— Уж не знаю, право, стоит ли смотреть.
Просто боюсь взглянуть, честное слово!

— Да, итоги — мало сказать, плачевные...

— Что ж поделаешь? Возьмем себя в руки.

Помолчали немного.

— Сколько там у нас предполагалось всего для
голодающих губерний? — спросил наконец Цюрупа,
хотя цифру эту он рад бы, да не мог забыть ни днем,
ни ночью, она снилась ему в редкие часы отдыха, не
давала покоя за едой, за работой.

— Девятнадцать тысяч четыреста тридцать ваго-
нов,— удивленно посмотрев на него, напомнил Сви-
дерский.	141
— Та-ак. А сколько отправлено?

— Девятьсот шестьдесят три.

— Девятьсот шестьдесят три вагона?! Всего?! За
весь май?!

— Да. Всего. За весь май.

— Я знал, что положение у нас критическое, по
чтобы до такой степени!..

— Четыре и девяносто шесть сотых процента на-
меченного по плану.

— В чем же основные причины, по-вашему? Тех-
нические я имею в виду, конечно, не политические.

— А их сейчас ведь не разделишь, Александр
Дмитриевич!

— Да, да, понятно! Действительно, сморозил глу-
пость. Расстроили вы меня!.. Ждал, ждал этого... И
все равно... как обухом по голове... Ведь мы же со-
ставили план, исходя из реальных возможностей, из
реальных прогнозов на май! Девятнадцать тысяч
четыреста тридцать вагонов — это и так негусто, это
и так голодная норма для страны!

Свидерский неловко откашлялся и, как бы оправ-
дываясь, продолжал:

— Около половины, а точнее, сорок восемь и
пять десятых процента плана падают на такие
сельскохозяйственные районы, как Таврическая
губерния, область Войска Донского и Северный
Кавказ.

— Да, мудрено сейчас получить оттуда хотя бы
один вагон!..

— Далее идут губернии Вятская, Казанская и
Курская. Из них предполагалось вывезти тысячу
шестьсот тридцать вагонов. По разным причинам не
вывезено ничего или почти ничего. Остальные пять-
десят один и пять десятых процента общего хлебного
142 плана приходятся на долю губерний, могущих вы-
полнить только часть наряда, и притом самую незна-
чительную. Лучше других здесь по-прежнему выгля-
дит наша, Уфимская, губерния,— Алексей Иванович
невольно улыбнулся.

Не сдержался и Цюрупа: прикрыл ладонью рот,
но все равно видно было, как расплылись у пего гу-
бы — широко, добродушно. Подумал: «Вот черт! Экое
самодовольство живет в человеке, экая привержен-
ность к родным местам! И все-таки немало мы с Але-
ксеем Ивановичем вложили в эту Уфимскую губер-
нию и пота и крови, немало! Вот и результат. Не слу-
чайно ведь «лучше других». Разве легче заготавли-
вать там хлеб, чем в Казани или Вятке? Аппарат
есть — вот в чем дело. Крепкий, надежный аппарат
создан. И комитеты бедноты. Пусть пока только в од-
ном уезде, по есть. Есть! И наверняка этот — один! —
уезд дал перевес всей губернии...»

— Молодцы уфимцы, Алексей Иванович!

— Да. Но и там всего-навсего двести пятьдесят
восемь вагонов, или двадцать шесть процентов наме-
ченного по плану.

— И все-таки. Все-таки! — не уступал Цюрупа.—
Больше всех.

— Ну, я знаю, вы известный уфимский патриот —
радетель и заступник.

— Грешен, грешен...— Тут же подумалось о
Маше, о семье, но он не дал этим мыслям захватить
себя.— Что ж? Пойдем дальше.

— Так... Теперь распределение, Александр Дми-
триевич. В Москву направлено четыреста одинна-
дцать вагонов — сорок два и шесть десятых процента
общей отправки, но всего лишь двадцать с половиной
процентов назначенного. В Петроград — тринадцать
процентов назначенного, в Новгородскую губернию —
девять с половиной, в Калужскую, Нижегородскую, 143
Петроградскую — от четырех до двух процентов на-
значенного.

Цюрупа слушал рассеянно — за этими, полными
отчаяния и боли, взывающими о помощи цифрами
перед его мысленным взором вставала истерзанная
Россия. Неоглядный, раздольный простор полей, пло-
дородие которых могло бы, кажется, накормить все
человечество. И над ним, над этим простором, как
символ беспросветного убожества, бабы, впрягающие-
ся в плуг вместо павшего коня, мужик, ковыляющий
за сохой в лаптях — в тех же лаптях, что и при Ека-
терине... Нет, не озолотила мужика, трудового мужи-
ка война. Пусть твердят об этом озлобленные дорого-
визной горожане! Есть же статистика — точные дан-
ные, есть научный подсчет. Ведь если до войны за пуд
хлеба мужик мог купить одиннадцать аршин ситца,
то теперь — только пять. Вот где суть! И нельзя с
этим не считаться, нельзя от этого отмахнуться! И в
декрет о комбедах надо заложить принцип материаль-
ной заинтересованности. Прежде всего! Пронизать
этим принципом весь декрет! Вот тогда это будет на-
стоящий государственный акт, а не прокламация.
Тогда трудовой мужик не на словах, а на деле будет
заинтересован в существовании и прочности нашей
власти...

Врете, врете, господа громаны! Пойдет мужик с
нами! Пойдет, спасая и его и себя, рабочий.

А если нет?

Ведь комитетов бедноты еще нигде никогда не бы-
ло. Этого еще никто в истории не делал...

А Свидерский тем временем все говорил и гово-
рил о том, что вовсе не было отправок в Астрахан-
скую, Могилевскую, Тульскую губернии, в Сормов-
ский район.

144 «Ну как же тут не взбунтоваться?! — рассеян-
но отметил про себя Александр Дмитриевич. —
Другое удивительно: терпение, стойкость, доверие
к нам».

Словно из-под воды доносился густой зычный го-
лос Свидерского. И сам он, с его бородкой и усами, с
пенсне на шнурке, похожий на Чехова, казалось, был
не здесь, а где-то далеко-далеко, где-то в Олонецкой
губернии, в Туркестане или в Кронштадте, куда за
весь май не отправлено ни пуда хлеба.

Сердце вырвал бы — только б не слышать всего
этого!

В приемной между тем нарастал какой-то шум.
И не успел Александр Дмитриевич сообразить, в чем
там дело, дверь распахнулась, мелькнула белая блуз-
ка Софьи Григорьевны, пытавшейся преградить до-
рогу, и в следующее мгновение в кабинет вломилась
толпа — затопила его.

Впереди всех, у самого стола, так близко, что
слышно их горячее дыхание,— женщины. Расхри-
станные, яростные, крикливые. Платки у всех сби-
лись, рукава закатаны: сейчас разорвут на куски. За
ними — мужчины, судя по всему, рабочие. Их тяже-
лое молчание страшнее бабьей ругани.

Александр Дмитриевич встал словно навстречу
катящейся волне и внезапно спокойным, даже каким-
то слишком спокойным голосом произнес:

— Ну, здравствуйте, товарищи! Зачем пожало-
вали?

— В гости к тебе пришли,— пробасил кто-то из
задних рядов, вызвав одобрительный смех в толпе.

— Неплохо придумали,-— пересилив себя, улыб-
нулся Александр Дмитриевич.— О чем будем беседо-
вать?	-

Первый порыв раздражения у ворвавшихся в
кабинет людей угас: люди ждали отпора, окриков, 145
Ю В- Красильщиков
может быть, испуга, а их встретили приветствием,
улыбкой, предложением побеседовать.

Кто-то даже бросил:

— Здравствуй, коли не шутишь.

— Ну, что там, ребята? — напирали задние из
дверей приемной.— На месте этот самый Цюрупа?

Просторный кабинет сразу сделался тесным и ма-
леньким.

Александр Дмитриевич с трудом отстранил кого-
то, дышавшего махрой и луком, усадил в свое кресло
укутанную в платок пожилую женщину, протиснулся
между стоящими по ту сторону стола и возвысил го-
лос:

— Да, Цюрупа на месте. Проходите! Проходи-
те! — и принялся рассаживать незваных гостей.—
Вы — сюда, вы — вот сюда, а вы — здесь устраивай-
тесь. Так... Сюда...— Он взялся за стол, пытаясь его
отодвинуть.

И сразу двое рабочих парней, переглянувшись и
чуть не сбив его с ног, подхватили массивный дубо-
вый стол, передвинули ближе к окну.

— Так. Сюда, сюда давайте. Рассаживайтесь.
Всем хватило места?

— Ладно, чего там...

— Постоим.

— Не баре.

— Так. Я вас слушаю, товарищи. В чем дело?

И в ответ сразу же разноголосица:

— «В чем дело»?!

— Еще спрашивает!

— До каких же пор терпеть?!

— Голодуем!

— Нету никакой нашей возможности!

— Ты тут небось в три горла булки пшеничные
146 жрешь, а мы...
— Вот у ей дочка, семнадцать годов, руки на себя
наложила! «Не хочу, говорит, мама, больше, не могу
больше!..»

— Прихожу со смены, а она висит...

Александр Дмитриевич поглядел на сидевшую на-
против, у стены, женщину: ни слезинки в глазах, ни
тени тоски в блеклом неподвижном лице — как будто
и не о ее дочери говорят. Блеклые ресницы, блеклые
брови, блеклая жидкая прядка волос под выцветшей
косынкой. Сидит, сложив руки на животе, женщина
как женщина — ничего приметного, рано увядшая,
высохшая от тяжелой работы — такая же, как та, что
бросилась когда-то под поезд,— муж, наверно, тоже
убит на фронте.

Только теперь Цюрупа как следует рассмотрел
пришедших: большинство — рабочие, но вот и чинов-
ник в потертом сюртуке. А тот, патлатый, что стоит
привалясь спиной к дверной притолоке и заложив
ногу за ногу, должно быть, непризнанный Ренуар или
Врубель. Но откуда так несет онучами? Ну, конечно!
Вот он — дядя в выходных, с иголочки, лаптях.
Небось на базар вырядился или в Кремль, к чудо-
творной иконе, и, вот вам, пожалуйста, увязался с
толпой.

Александр Дмитриевич огляделся еще раз и вдруг
подумал:

«Да знаешь ли ты, народный комиссар, что такое
твой народ? Какой он? Может быть, ты в простоте ду-
шевной полагаешь, что он состоит всего-навсего из
четырех категорий едоков? Из рабочих, служащих,
людей так называемых свободных профессий и бур-
жуазии?.. А не упрощаешь ли ты, дорогой товарищ?
Что за ерунда лезет в голову?! В такой момент! А мо-
жет, не ерунда? А что, если?.. Что, если ты справед-
ливо разделил все население страны на категории, по 147
которым следует делить продовольствие? Принцип
классового пайка?..»

А вдруг это и есть решение вопроса?

Спохватившись, что посетители ждут, он устало
провел ладонью по лбу и, все еще продолжая озабо-
ченно думать о своем, вздохнул:

— Н-да, товарищи... Что же вам сказать?

— «Что сказать»?! Ты власть, ты и корми,— тре-
бовательно промолвил дядька в лаптях.

— А если нечем?

— Как это нечем? Да я раньше, бывалоча, да ни
за что хлеб считал! Две копейки фунт!.. Хлеба бы-
ло — завались. А выдумали монополию — вот он и
пропал! — Это сказал мрачный человек в выцветшей
солдатской гимнастерке со следами от погон. Он си-
дел на подоконнике, как-то тяжело обмякнув, и пе
спускал напряженного, обжигающего неприязнью
взгляда с сухощавой, теряющейся в людской массе
фигуры наркома.

«Инвалидов приравнять ну хотя бы ко второй
категории»,— заметил себе Цюрупа, а вслух возразил:

— Неверно говоришь. Хлеба в России стало
меньше.

— Куды ж он подевался?

— А война? Разве четыре года русский мужик
пахал и сеял, а не по окопам валялся? Разве посевной
клин рос в те поры?

— Сами же пишете, что в семнадцатом году Рос-
сия собрала хлеба столько, что хватило бы на всех да
еще осталось бы.

— Верно. Хватило бы. Но где тот хлеб? В Ново-
россии, в Малороссии, в Юго-Западном крае.

— Известно,— вздохнула молодая женщина, си-
девшая на диване у стены, рядом с Цюрупой. — Хлеб
148 наш у немцев.
— То-то и оно! — подхватил Александр Дмитрие-
вич.— Осталась нам далекая Сибирь, Приуралье,
часть Поволжья, несколько великороссийских губер-
ний.

— Рожки да ножки.

— Да еще не производящие хлеба губернии. Вот
такая картина.— Он осмотрелся, обвел взглядом лю-
дей, заполнивших до отказа кабинет: «Действитель-
но, общество в миниатюре. Только четвертая катего-
рия блистательно отсутствует — все живущие с дохо-
дов на капитал от разных предприятий, пользующие-
ся наемным трудом...» Лица вокруг истомленные,
хмурые — все понимают, все давно продумали и взве-
сили, но голод ведь и умника дураком делает и доб-
ряка — злыднем.— Что же вы хотите? Чтобы я вам
сказал что-нибудь обнадеживающее? Пообещал? Или
вам правда нужна?

— Правдой сыт не будешь...

— Да, правда такая: до нового урожая, результат
которого может сказаться не раньше середины авгу-
ста, ожидать облегчения не приходится.

— Утешил! — всплеснула руками рыжеватая бе-
ременная женщина, запахнула мужнин пиджак с пу-
тейскими пуговицами, накинутый на плечи, зябко
поежилась и запричитала: — Обнадежил! Уж лучше
бы соврал что-нибудь!

«Куда же этих-то отнести? — раздумывал между
тем Цюрупа, не отрывая взгляда от темноватых пятен
на ее скуластом лице.— А кормящих матерей? А до-
машних хозяек, у которых трое-четверо детей на ру-
ках да еще старики в семье?.. Приравнять к рабочим,
занятым тяжелым физическим трудом? Пожа-
луй... А как же дети? На детей классовый принцип
пайка не должен распространяться. Ни в коем
случае!»	149
А женщина тем временем все причитала и причи-
тала — с раздражением, капризно, плаксиво:

— Не можете править, так не брались бы, «рабо-
чая-крестьянская» власть!

— Брюхо отсрочки не дает! — поддержали се.

— Или дай хлеб немедля, или ступай куда по-
дальше...

— Что делать, вы спрашиваете? — Александр
Дмитриевич пробрался на середину комнаты, выпря-
мился и поднял руку.— Давайте, на радость буржу-
ям, сбрасывайте свое правительство...

— И сбросим! А ты как думал? И вся недолга!

— ...открывайте дорогу новому порабощению.

— Хватит нас агитировать!

— А если так, то не по адресу вы, друзья, обрати-
лись.

— Как так не по адресу?

— Ты комиссар продовольствия или не ты?

— Комиссар — я... А хлеб не у меня. И пшенич-
ными булками я — вот горе-то — не обжираюсь.

— Похоже на то: больно уж ты несправный.

— Больно тошшой...

— Говоришь — хлеб не у тебя! А у кого же?

— У кого хлеб, товарищи? — Цюрупа огляделся и
остановил взгляд на добродушном круглолицем ма-
стеровом лет сорока.

Он сидел перед Александром Дмитриевичем и все
время согласно кивал косматой головой, виновато
улыбался. К нему и адресовал теперь Цюрупа свои
доводы:

— Хлеб у кулака. Война кулаку — мать родная:
денежки — в кубышку, хлебушек — в яму, полежит
пока, а там, бог даст, или цены твердые кончатся, или
Советская власть.

150 Круглолицый сочувственно кивнул.
— И хлеб надо у кулака отнять,— как бы одному
ему предложил Александр Дмитриевич.— Надо всту-
пать в продовольственные отряды и идти походом на
деревенскую буржуазию.

Круглолицый опять кивнул, как бы одобряя ска-
занное, шмыгнул носом и обстоятельно утерся.

— Вот и все, товарищи! Ничего другого я вам
предложить не могу. Ничего другого я не знаю. Дру-
гого выхода у нас нет.

В ответ — гробовая тишина, какая-то осуждающая
неподвижность, оцепенение.

Только круглолицый все кивал, все никак не мог
остановиться: такое, видимо, благодушие и просвет-
ление снизошло на него. Но вдруг он оттолкнулся от
спинки кресла и выпрямился:

— Товарищи! Здесь комиссар говорил, другие
также... Я одобряю, я свое не могу выразить. Меня в
заводе: «Ты кто?» Я говорю: «Ни к кому я не принад-
лежу, я неграмотный». Дай мне работу, я тебя на-
кормлю.— Его круглое доброе лицо, красное от вол-
нения, казалось, излучало дружелюбие, смирение,
расположение ко всему вокруг.— На завод ребята с
газетами приходили, все горлопанили. Я задним сто-
ял, товарищи, я ни к кому не принадлежал, мне ра-
боту дай... Кто погорластее был, он в комиссарах гор-
лопанит, а нам велит: ходи вокруг биржи... Мы вокруг
биржи ходим, потом вокруг Москвы пойдем, потом
вокруг России... Как же так, товарищи? — И кругло-
лицый сел так же внезапно, как поднялся.

«Вот тебе и единомышленник, черт тебя побе-
ри! — с досадой чертыхнулся про себя Александр
Дмитриевич.— Надо же! Выбрал себе собеседника! —
и тут же успел подумать: — Безработных надо в пер-
вую категорию: не виноваты ведь, что без дела си-
дят».— И вслух, сердито, бросил:	151
— Чем ходить вокруг биржи, лучше в продотряд
записался бы!

— Кто?! Это я-то? — круглолицый даже при-
встал.— Да вы что? В своем разуме? Только что с по-
зиций — и опять в отряд?! Ты — власть, ты сам меня
накормить должон. А не то слезай лучше с кресла-то!

— Товарищи! — начал Александр Дмитриевич.—
Неужели вы все с этим согласны?

Но товарищи еще теснее сгрудились вокруг круг-
лолицего и даже похлопали ему. А он счастливо улы-
бался и все твердил:

— Никогда за мной этого не было, чтоб говорить.
Но теперь... Я по всех митингах пойду... Вон чего за-
хотел: «В отряды»! Чтобы я — на свово же мужика!
На свово же брата!.. «В отряды»!..

— Товарищи! Товарищи! — перебил Цюрупа.—
Мы зовем вас в поход не на своего брата-мужика. Не
трудящийся мужик переводит хлеб на самогонку!
У него так же, как у вас, нет хлеба. Мы готовим но-
вый декрет... Мы думаем, что вы поступите неосмот-
рительно, вы станете на защиту кулака, если откаже-
тесь нам помочь!..

Ответом ему было все то же отчужденное молча-
ние. Только беременная женщина как бы сама с со-
бой вслух посоветовалась:

— «Помочь»! «Помочь»! А нам кто поможет?

И люди стали потихоньку, стараясь не глядеть
друг на друга и на Цюрупу, выходить из кабинета.

Яростный — бунтовой — порыв выдохся, угас, и
уходили хмурые, недовольные, обиженные, словно с
похмелья. Казалось, будто здесь, в кабинете, за эти
полчаса произошло что-то стыдное, и вспоминать о
происшедшем неловко, тягостно.

Александр Дмитриевич молча посмотрел па Сви-
152 дерского, затиснутого толпой в дальний угол и стояв-
шего там со своим отчетом, оглядел затоптанный пол,
самокруточный окурок на подоконнике, свое рабочее
кресло, нелепо торчавшее посреди комнаты, стол, от-
ставленный к окну, и с иронией, с горечью, со зло-
стью вспомнил:

«Без помощи рабочих Компрод есть нуль!»

— Владимир Ильич! Нужны какие-то экстрен-
ные, чрезвычайные меры! Нельзя дальше так!
Нельзя!

— Погодите, батенька! Что с вами? Вы на себя
не похожи... Да что с вами, Александр Дмитриевич?

— Сил не хватает! Все бурлит вокруг! Захлесты-
вает! Нельзя так дальше!

— Выдержка, выдержка, друг мой. Уже начинают
разворачиваться наши силы. Вот войдем во ВЦИК с
вашим декретом...

— Да что ВЦИК?! Полтораста человек в зале без-
действующего ресторана!.. А вокруг — море разбуше-
вавшееся! Стихия!

— Да погодите, погодите, Александр Дмитриевич.
Успокойтесь.

— Владимир Ильич! Для ведения новой, еще бо-
лее решительной политики в продовольственном деле
нам нужны силы и поддержка всего пролетариата, а
пролетариат голодает...

— Да, да. Положение серьезное, очень серьезное.

Я понимаю ваше состояние. Не извиняю, но понимаю.

Присаживайтесь. Отдохните. Переведите дыхание.

— Владимир Ильич! Что, если собрать заседание
ВЦИК в Большом театре? Не в «Метрополе», а имен-
но в Большом театре! И не обычное, не очередное, а
экстраординарное! Заседание-бой! Заседание-суд!
Созвать рабочих, депутатов Московского Совета, 153
представителей Всероссийского и Московского сове-
тов профсоюзов, районных Советов, заводских коми-
тетов, всех профсоюзов столицы — одним словом, об-
разовать этакий широчайший, можно сказать, всена-
родный форум.

— Так... И вам на нем выступить?

— Мне? Нет, Владимир Ильич! Тут надо ударить
из главного калибра.

— ...«Из главного»?..

— Непременно. Я готов: пожалуйста, выступлю.
Но думаю, что не тот случай, чтобы мне выступать.
Правильнее будет вам: ведь и вопрос и момент самые
критические, и мы не имеем права упускать хотя бы
малейшую возможность, не имеем права рисковать.

— Да, пожалуй... Надо действовать самым реши-
тельным образом, драться, не щадя сил...

— Только так. Иначе, я не знаю, Владимир
Ильич...

— Гм... Вынести на всероссийский суд нашу про-
довольственную политику в прошлом и планы борьбы
с голодом на будущее? Апеллировать на этом суде к
пролетариату? Гм... Резонно. Вот только противники
наши... Вы не боитесь, что они используют эту трибу-
ну, этот, как вы назвали, форум, против нас?

— Это уж от вас будет зависеть, Владимир Ильич.

— Надо поговорить со Свердловым. Попробуем
соединиться с ним по верхнему коммутатору... Яков
Михайлович? Добрый день! Яков Михайлович! Здесь
товарищ Цюрупа предлагает созвать чрезвычайное и,
как он выражается, всенародное заседание ВЦИК по
продовольственному вопросу — о борьбе с голодом,
выступить мне и дать решительный бой всей контрре-
волюционной сволочи. Да. Я тоже думаю: пора, давно
пора! Даже поздно мы спохватываемся. Вот именно!
154 Да, да. Именно! Он и предлагает в Большом театре.
Когда? Нет, завтра не смогу: не успею подготовиться.
Давайте четвертого июня. Так... Так. Очень хорошо.
Договорились... Лидия Александровна! У вас есть
контрреволюционные газеты? Очень хорошо! Безус-
ловно! Их всегда надо иметь под рукой. Приготовьте
мне, пожалуйста, на вечер все, какие у вас есть, за
последние десять дней.

И вот четвертое июня.

Большой театр, фойе — кулуары ВЦИК. Все в
сборе. Толкуют о новых назначениях, о военных дей-
ствиях на чехословацком фронте, об умершем тридца-
того мая Плеханове. Шумно и людно. Меньшевики
тесной кучкой сгрудились возле входа, на видном ме-
сте.

Александру Дмитриевичу, стоящему со Шмидтом
неподалеку от них, хорошо слышно, как Дан говорит
пощипывающему бородку Мартову:

— Передают, будто бы граф Мирбах, проезжая на
автомобиле по Москве, был крайне удивлен тем, что
на перекрестках столько интеллигентных людей про-
дают газеты. «Неужели,— говорит,— в России так
много интеллигенции, что излишек ее должен торго-
вать газетами?»

Вместе с ними, сверкая очками, смеется Громан.
Он хотя и не член ВЦИК, но пришел на заседание:
ведь оно расширенное...

— Вы слышали? — говорит Мартов, покосившись
в сторону Александра Дмитриевича.— В хлебные гу-<
бернии посылаются чрезвычайные продовольствен-
ные диктаторы!

— Громадная ошибка! — замечает Череванин, тот
самый, что неделю назад, на меньшевистском сове-
щании, предсказал скорую гибель Советской власти. 155
— Безусловно,— продолжает Мартов.— Они же
совершенно незнакомы с продовольственным делом,
а учиться некогда...— И многозначительно смотрит
на Цюрупу.

— Слава богу! — подхватывает Колокольников.
(Это он на том же совещании кричал: «Вперед, к ка-
питализму!») — Слава богу, что за спиной всех этих
диктаторов здравствует и процветает свободный ме-
шочник! Им сыты все, в том числе и диктаторы.

— Сыты? Все? — с деланным удивлением пере-
спрашивает Мартов.— Позвольте! Позвольте! Вы
просто не в курсе. Разве вы не знаете, что мы на всех
парах мчимся к социализму? Что идеал «уравнитель-
ная голодовка» уже близок к осуществлению? Разве
вы не видите вокруг трогательное единение, радост-
ную солидарность в готовности осуществить по-
говорку «На людях и смерть красна»?

— Велик же у этих людей запас злобы! — обра-
щается Александр Дмитриевич к Шмидту, но так,
чтобы и «этим людям» было слышно.

— Нет! — в том же тоне подхватывает Отто Юль-
евич.— Им просто весело! Их очень веселит народное
бедствие.

— Да. Пожалуй, вы правы. Ведь чем крепче
хватка пресловутой костлявой руки, тем чаще будут
сообщения о разгромах Советов, убийствах комисса-
ров и других событиях того же рода.

— Безусловно! Безусловно! — соглашается
Шмидт.— Не так уж трудно понять истинные мотивы
красноречивой травли всех наших мероприятий
со стороны этих милых, высококультурных джен-
тльменов... Постойте! Кажется, Владимир Ильич
подъехал?

Заметив входящего Ленина, Мартов отвернулся и
156 нарочито громко, специально для него, сообщил:
—- Говорят, у гроба Георгия Валентиновича был
венок с такой надписью на ленте: «Русские бы дик-
товали мир в Берлине, если бы русские социалисты
в дни мрачных бурь шли по пути, указанному тобой».

Сосредоточенный, собранный, весь уже в пред-
стоящем выступлении, Ильич замедлил шаги, увидел
нескольких рабочих, сочувственно Толкущихся вокруг
меньшевиков, обернулся к Мартову:

— Говорят, там был и другой венок: «Политиче-
скому врагу, но великому русскому патриоту от мо-
нархиста В. М. Пуришкевича»...— и пошел к выходу
на сцену.

Наконец все расселись: правые — справа, левые —
слева, потом почтили память Плеханова, и Яков Ми-
хайлович дотронулся до своего колокольчика.

— Слово имеет докладчик от Совета Народных
Комиссаров товарищ Лепин,— объявил он.

Александр Дмитриевич, устроившийся в партере,
среди своих (с одной стороны — Шмидт, с другой —
Свидерский), оглядел притихший зал: галереи, бель-
этаж, амфитеатр. Сверху донизу все забито, все за-
полнено до отказа, некуда яблоку упасть. Темные
косоворотки с белыми пуговицами, выцветшие гим-
настерки, блузы, блузки, поддевки, тельняшки, пере-
крещенные пулеметными лентами, несмотря на
жару. Сосредоточенные, настороженные, ждущие
лица.

В ложах — корреспонденты, толпы корреспонден-
тов: знакомые френчи вперемежку с клетчатыми пид-
жаками, визитками, смокингами иностранцев.

Взгляды всех, как в фокусе, сходятся на невысо-
ком человеке за кафедрой, стоящей на сцене.

Не торопясь, так, чтобы всем было слышно, он го-
ворит:

— Везде, как в воюющих, так и в нейтральных 157
странах, воина, империалистическая воина двух
групп гигантских хищников несла с собою полное
истощение производительных сил. Разорение и обни-
щание дошли до того, что в самых передовых, циви-
лизованных и культурных странах, в течение не
только десятилетий, но и столетий не знавших, что
такое голод, война довела до голода в самом подлин-
ном, в самом буквальном значении слова...

Александр Дмитриевич повернулся, отыскал впе-
реди неподалеку большую, посеребренную сединой
голову Громана.

Тот сидел в углу, на крайнем кресле первого ряда,
возле Мартова. Лицо его было невозмутимо спокойно.
Казалось, ничто сказанное никак его не затрагивает,
и даже обычной издевки нет в его взгляде. Со скукой
слушает он что-то давно ему известное, решительно
его не касающееся.

А между тем Ленин вспоминает как раз о том, что
должно больше всего на свете волновать и заботить
Громана:

— Голод масс служит теперь во всех империали-
стических странах лучшим полем для развития самой
бешеной спекуляции, для наживы неслыханных бо-
гатств... Идти по этому пути мы не желаем, кто бы
нас на этот путь ни толкал сознательно или бессозна-
тельно... мы стояли и будем стоять рука об руку с
тем классом, с которым мы выступали против войны,
вместе с которым свергали буржуазию и вместе с ним
переживаем все тяжести настоящего кризиса. Мы
должны стоять за хлебную монополию до конца, но
не так, чтобы узаконять капиталистическую спеку-
ляцию в крупных или мелких размерах, а чтобы бо-
роться с сознательным мародерством. И здесь мы
видим большие трудности, более тяжелые опасности
158 борьбы, чем когда перед нами стояли вооруженный до
зубов против народа царизм или вооруженная до зу-
бов русская буржуазия, которая не считала преступ-
лением проливать кровь тысяч и сотен тысяч русских
рабочих и крестьян в июньском наступлении прош-
лого года, с тайными договорами в кармане, с уча-
стием в дележе добычи, и которая считает преступле-
нием войну трудящихся против угнетателей, единст-
венную справедливую, священную войну, о которой
мы говорили в самом начале империалистической
бойни и которую теперь неизбежно все события на
каждом шагу связывают с голодом.

«Не слишком ли просто Ильич говорит? — забес-
покоился Цюрупа.— Никакой пиротехники, никаких
барабанов... Не слишком ли спокойно и буднично для
той задачи, которую предстоит нам сейчас решить?»

Но тут же он услышал чей-то громкий шепот с
другой стороны прохода — с эсеровских кресел:

— ...Счастливое исключение в ряду советских
краснобаев — таких пустомель и иудушек головлевых
от большевизма, как Зиновьев.

— Да. Лютый враг революционной фразы! Про-
тивник ложноклассических поз.

— Не любит потрясать картонным мечом и извер-
гать словесную вату.

— Ему совершенно чужда алармистская шумиха,
избегает словесных громов, которые никого не устра-
шают, и молний, которые никого не испепеляют.

Александр Дмитриевич несколько успокоился,
одернул шептавшихся:

— Тише, пожалуйста! — и стал опять слушать
Ленина.

— Буржуазия увидала себя побежденной,— спо-
койно продолжал Ленин развивать свою мысль.—
И тут начинается раскол российской мелкой буржуа-
зии: одни тянут к немцам, другие — к англо-фран- 159
цузской ориентации, и оба направления сходятся в
том, что голодная ориентация их объединяет.

На креслах, где расположились большевики,
встрепенулись -г заплескались аплодисменты.

Громан вздрогнул и насторожился.

— Чтобы показать вам, товарищи, наглядно, как
не наша партия, а ее враги и враги Советской власти
объединяют спор между немецким ориентированием
и англо-французским ориентированием на одной про-
грамме: вследствие голода свергнуть Советскую
власть,— чтобы вам показать, как это происходит,
я позволю себе вкратце процитировать отчет о по-
следнем совещании меньшевиков. Этот отчет был по-
мещен в газете «Жизнь».

— Ложь! — взвился над партером Колокольников.

— Клевета! — завопил Громан.

— Позор!

— Долой! Долой!

И Мартов, и Дан, и Суханов, и все рядом с ними
затопали, зашумели, задвигались.

— Так их! — захлопали в другой стороне пар-
тера.

— Браво!

— Правильно!

Свердлов встал и затряс колокольчиком:

— Покорнейше прошу собрание успокоиться!

Ленин провел ладонью по голове, словно поправ-
ляя волосы.

— Мы узнаем из этого же отчета,— невозмутимо
продолжал он,— как присутствующий на заседании
председатель Северной продовольственной управы
Громан, пользуясь, как сказано там, огромным запа-
сом личных наблюдений и опытом всяческих наблю-
дений,— я добавляю от себя, только в буржуазных
160 кругах,— делал такие выводы: «надо,— он говорил,—
два средства применить: первое — нынешние цены
должны быть повышены, второе — должна быть на-
значена особая премия за срочную доставку хлеба»...

— Ну и что же? — крикнул Громан, обращаясь к
галереям.

— Почему же это плохо?! — поддержал Мартов,
по-прежнему не меняя своей нагловато-вызывающей
позы — все так же развалясь в кресле первого ряда,
положив ногу на ногу и скрестив руки на груди.

— Да, придется услыхать, как это плохо,— стре-
мительно повернулся к нему Ленин и тут же, обра-
тясь ко всем, продолжал: — хотя оратор, и не полу-
чивший слова, но пользующийся им из этого угла,
думает вас убедить в том, что ничего плохого нет...

И опять захлопали слева, и опять безмолвство-
вала галерка, а справа смеялись — нарочито, не-
искренне, но смеялись. Смеялся Мартов, смеялся
Громан, Колокольников, Череванин, Дан.

И снова Александр Дмитриевич забеспокоился,
напрягся.

А Владимир Ильич чувствовал себя отлично и
продолжал говорить как пи в чем не бывало:

— Да, как бы над этим вы ни смеялись, но это
остается фактом,— представители меньшевиков, в
связи с продовольственным отчетом, Советскую
власть называют не пролетарской, а негодной орга-
низацией.

Шумом, криками взрывается с таким трудом во-
дворенная тишина.

— Гражданин Ленин! — Порывисто поднявшись,
Дан трясет кулаками.— Как же иначе? Неужели
всерьез принимать ваши донкихотские потуги одо-
леть голод?!

— Ваша власть,— вторит Громан,— делает все,
чтобы не дать населению продовольствия!

11 В. Красильщиков
«Это уж прямой камешек в мой огород»,— не-
вольно констатирует Александр Дмитриевич.

— Главная причина — Брестский мир! — дуэтом
кричат эсеры Ильин и Дислер.— Сосчитайте, сколько
хлеба вы оставили немцам!

— И от нас, от Череванина и Громана, Ленину
не так-то легко будет отмахнуться!

— В такой момент...— пробует начать Ленин.

Но шум и крики заглушают его слова, в шуме и
криках захлебывается колокольчик Свердлова. Ра-
зойдясь, Дан свистит, как ушкуйник. Мартов с остер-
венением топает.

— Спокойствие! Спокойствие! — призывает Яков
Михайлович.— Гражданин Мартов!.. Гражданин
Дан!.. А вы вообще не имеете права, гражданин Гро-
ман! Я вынужден буду вас удалить, или ведите себя
как подобает гостю...

— В такой момент,— повторяет Ленин,— когда
восстание контрреволюционеров в связи с голодом и
в использование голода стало на очередь дня, тут ни-
какие опровержения и никакие хитросплетения не
помогут, а факт остается налицо.

Он выходит из-за трибуны и бесстрашно движется
вдоль рампы в ту сторону, где сидят раскраснев-
шиеся, распоясавшиеся меньшевики:

— Перед нами политика в указанном вопросе,
прекрасно развитая и Череваниным, и Громапом,
и Колокольниковым.— Он останавливается прямо
против них.— Перед нами оживление гражданской
войны, перед нами поднимающая голову контррево-
люция...

И, указав рукой на своих противников, Ленин
смотрит вверх, словно приглашая всех взглянуть па
162 живую контрреволюцию.
— Смотрите-ка! — толкнул Александра Дмитрие-
вича Свидерский.— Молчат! Что это с ними?

Между тем Ленин вернулся к трибуне, облоко-
тился об ее край и перевел дыхание:

— Победа в восстании неизмеримо легче. Победа
над сопротивляющейся контрреволюцией в миллион
раз легче победы над задачей организационной... Та-
кие трудности не преодолеваются в месяц. В истории
пародов бывали десятилетия, посвященные преодоле-
нию меньших трудностей, и эти десятилетия вошли
в историю, как самые великие и самые плодотворные
десятилетия. Никогда неудачами первого полугодия
и первого года величайшей революции вы не посеете
в нас уныния.

Александр Дмитриевич огляделся, и ему показа-
лось, что за барьером верхнего яруса сидит тот самый
безработный — тот круглолицый, что приходил с
толпою к нему в кабинет. «Да нет, это не он. Как он
сюда попадет? И что ему тут делать?»

— Когда нам будут указывать,— говорил Ле-
нин,— как указывает Громан в своем докладе: «ваши
отряды, которые идут собирать хлеб, они спиваются и
сами превращаются в самогонщиков, в грабителей» —
мы скажем: мы прекрасно знаем, как часто это бы-
вает, в таких случаях мы это не прикрываем, не при-
крашиваем, не отмахиваемся от этого якобы левыми
фразами и намерениями. Да, рабочий класс китай-
ской стеной не отделен от старого буржуазного обще-
ства. И когда наступает революция, дело не происхо-
дит так, как со смертью отдельного лица, когда умер-
ший выносится вон. Когда гибнет старое общество,
труп его нельзя заколотить в гроб и положить в мо-
гилу. Он разлагается в нашей среде, этот труп гниет
и заражает нас самих.— Ленин снова посмотрел на
Мартова и его окружение.	^3
Цюрупе даже неприятно стало — неловко, страш-
но. Как же так? Не слишком ли? Не в духе Ленина
так грубо говорить о противнике, а тем более о Мар-
тове, с которым он участвовал в организации петер-
бургского «Союза борьбы», редактировал первые но-
мера «Искры»... Ну, а если бы Мартов был сейчас на
месте Ленина?.. Стал ли бы он миндальничать, когда
речь идет о жизни и смерти, когда в драке некогда и
невозможно определить, какой удар необходим, а ка-
кой лишний?

Ленин выждал, передохнул несколько секунд и
продолжал:

— Иначе па свете не происходило ни одной вели-
кой революции и не может происходить... Иначе со-
циалистическую революцию никогда родить нельзя,
и иначе, как в обстановке разлагающегося капита-
лизма и мучительной борьбы с ним, пи одна страна
от капитализма к социализму не перейдет. И по-
этому мы говорим: наш первый лозунг — централиза-
ция, наш второй лозунг — объединение рабочих. Ра-
бочие, объединяйтесь и объединяйтесь! Это старо, это
не кажется эффектным, новым, это не обещает тех
шарлатанских успехов, которыми манят вас...

Александр Дмитриевич опять посмотрел вверх: да,
пожалуй, это он — тот круглолицый. Ведь безработ-
ные тоже получили право послать сюда своих пред-
ставителей. Вцепился обеими руками в борт, подался
вперед, весь — внимание. Неужели все это ему до-
ступно? Интересно? Нужно? Трудно поверить! После
того как он так своеобразно «понял» Цюрупу?! Нет,
это не он. Вон как слушает! Не моргнет, пе дышит —
ловит каждое слово, несущееся с трибуны:

— ...У нас нет иного аппарата, кроме сознатель-
ного объединения рабочих. Они выведут Россию из
164 отчаянного и гигантски трудного положения. Объеди-
пение рабочих, организация рабочих отрядов, органи-
зация голодных из неземледельческих голодных уез-
дов,— их мы зовем на помощь, к ним обращается
наш Комиссариат продовольствия, им мы говорим:
в крестовый поход за хлебом, крестовый поход про-
тив спекулянтов, против кулаков, для восстановления
порядка.

— Что еще за крестовый поход? — крикнули с га-
лерки.

— Крестовый поход, это был такой поход, когда
к физической силе прибавлялась вера в то, что сотни
лет тому назад пытками заставляли людей считать
святым. А мы хотим и думаем, и мы убеждены, и мы
знаем, что Октябрьская революция сделала то, что
передовые рабочие и передовые крестьяне из бедней-
шего крестьянства считают теперь святым сохране-
ние своей власти над помещиками и над капитали-
стами.

Аплодисменты, вспыхнувшие в левой части пар-
тера, поднялись к амфитеатру, к бельэтажу, переда-
лись, как эхо, в первый ярус и затихли.

— ...Мы строим диктатуру,— продолжал Ленин,—
мы строим насилие по отношению к эксплуататорам,
и всякого, кто этого не понимает, мы с презрением
отбрасываем...

И опять аплодисменты из левой части партера
поднялись к ярусам, правда дружнее, но все же не до-
шли до самого верха, угасли где-то на полдороге.

— Объединяйтесь, представители бедноты,— вот
наш третий лозунг. Это не заигрывание с кулаками и
не нелепая мера повышения цен. Если мы удвоим
цены, они скажут: нам повышают цены, проголода-
лись, подождем, еще повысят... Во всем мире пере-
довые отряды рабочих городских, рабочих промыш-
ленных объединились, объединились поголовно. Но 165
почти нигде в мире не было еще систематических,
беззаветных и самоотверженных попыток объединить
тех, кто по деревням, в мелком земледельческом про-
изводстве, в глуши и темноте отуплен всеми усло-
виями жизни. Тут стоит перед нами задача, которая
сливает в одну цель не только борьбу с голодом,
а борьбу и за весь глубокий и важный строй социа-
лизма. Здесь перед нами такой бой за социализм, за
который стоит отдать все силы и поставить все на
карту, потому что это — бой за социализм...

Снова раздались дружные хлопки, взмыли по
ярусам.

— Пусть трубят во все трубы, пусть сеют панику
с череванино-громановской колокольни голоса, при-
зывающие к уничтожению и снесению Советской вла-
сти. Кто занят работой, этим сеянием паники будет
меньше всего обеспокоен: он будет останавливаться
на фактах, будет видеть, что работа идет и что новые
ряды объединяются, что такие ряды есть.

Цюрупа, не отрываясь, смотрел на Ленина и пе
узнавал его. Нет, это был уже не тот человек, к кото-
рому он привык, с которым пил чай, который
смеялся, когда рассказывали смешной анекдот. Всего
этого просто не мог тот Ленин, который был сейчас
перед ним: весь движение, порыв, сосредоточенность,
убежденность, сила.

«Логика боя» — вдруг припомнилось Александру
Дмитриевичу чье-то сравнение. Почему именно сей-
час пришло ему в голову это сравнение, сразу не оп-
ределишь. Но он почти осязаемо представил себя в
бою — тяжелом, жестоком, вершащем судьбы. И надо,
необходимо сейчас же, немедля из всех возможных
решений принять одно — единственно верное, потому
что только в нем выход, только в нем спасение и для
166 тебя и для множества других людей.
— Товарищи, работа пошла и работа идет. Мы
не ждем головокружительного успеха, но успех бу-
дет. Мы знаем, что вступаем теперь в период новых
разрушений, в полосу самых трудных, самых тяже-
лых периодов революции. Нас нисколько не удивляет,
что контрреволюция поднимает голову, увеличивается
сплошь и рядом число колеблющихся, число отчаяв-
шихся в наших рядах. Мы скажем: бросьте ко-
лебаться, проститесь с вашим настроением отчаяния,
которое хочет использовать буржуазия, ибо в ее ин-
тересах сеять панику, беритесь за работу, мы стоим с
нашими продовольственными декретами, с планом,
опирающимся на бедноту, на единственно верном
пути. Перед новыми историческими задачами мы
призываем вас еще и еще к новому подъему.— Ленин
сошел с трибуны, приблизился к рампе и стоял теперь
прямо перед Александром Дмитриевичем, перед всем
залом, расставив ноги и чуть занеся назад обе руки,
словно атлет, готовящийся поднять непомерную тя-
жесть и уверенный в том, что поднимет ее.— Эта за-
дача неизмеримой трудности, но повторяю еще раз,
необычайно благодарная задача. Мы здесь боремся за
основу коммунистического распределения, за дей-
ствительное создание прочных устоев коммунистиче-
ского общества.— Ленин вытянул вперед правую
руку, точно указывая на то, что хорошо видел.— За
работу все вместе. Мы победим голод и отвоюем со-
циализм.— И на мгновение он застыл, замер, точно
отлитый,— весь неподвижность и весь движение, це-
л еустр емл енность.

— Все равно вы обречены! — первым пришел в
себя Мартов.

Но его реплику уже почти никто не услышал.

Зал шелохнулся — весь, целиком. И в то же мгно-
вение — Цюрупа даже вздрогнул — лавина аплоди- Z67
сментов ринулась с галерки, с ярусов, затопила пар-*
тер, заглушила выкрики меньшевиков, вопли эсеров,
отдельные голоса их соседей. Казалось, эти стены,
привыкшие к неистовствам поклонников Неждановой,
Собинова, Шаляпина, не выдержат и вот-вот обру-
шатся.

Зал бушевал — только бурей он мог вознаградить
себя за те минуты напряжения, в которые молча ста-
рался не пропустить, не потерять ни единого слова
из тех, что бросал в него невысокий плотный чело-
век, спокойно стоявший теперь на сцене.
Шестая глава

11ще в тот день, когда де-
легаты Царицынского Совета
расписывали, сколько хлеба могли бы они дать —
будь у них настоящий порядок, Александр Дмитрие-
вич подумал:

«Как же использовать эту отдушину? Как вывезти
оттуда запасы зерна?»

И теперь он решил посоветоваться об этом с то-
варищами на очередном заседании коллегии.

— Да,— задумчиво произнес в ответ на его во-
прос Николай Павлович Брюханов.— В хозяйствен-
ной жизни там сейчас царит неразбериха.

— А точнее сказать, там полный развал,— попра-
вил его Свидерский.— После сдачи Ростова Царицын
как ноев ковчег: нахлынуло все — и чистые и нечи-
стые. Схватки с анархистами сопровождаются артил-
лерийской перестрелкой.

— Да,— вновь заметил Брюханов, откинулся на
спинку стула и пустил густую струю табачного
дыма.— Можно представить, в каком состоянии там
заготовки, транспорт и продовольственное дело во-
обще...	169
— И все-таки!..— поднялся со своего места Алек-
сандр Дмитриевич. Он всегда обращался к товарищам
по коллегии только стоя.— Все-таки... Нет, не может
быть такого положения, чтобы нельзя было навести
порядок.

— В Нижнем Поволжье работают тысячи ком-
продовцев,— поддержал его Мирон Константинович
Владимиров.— Там есть заготовительный аппарат.
И руководит им такой умелый, такой энергичный ор-
ганизатор, как Якубов.

— Аппарат есть, продовольственники есть,— оза-
даченно вздохнул Цюрупа,— а между тем в хлебном
Царицыне, в Астрахани, в Саратове твердых цен нет
и в помине.

— Вот именно!—подхватил Брюханов.— Мест-
ные Советы постарались! Отменили! И, как говорили
делегаты оттуда, там идет настоящая вакханалия спе-
куляции.

— Но ведь можно через ВЦИК и Совнарком на-
жать на тамошние Советы,— заметил сидевший
у окна и до сих пор молчавший Шлихтер.

— Можно,— согласился Брюханов.— А транс-
порт? По слухам, он там вконец разрушен.

— Но, по тем же слухам,— не уступал Шлих-
тер,— на маленьких станциях вокруг Царицына, по
заводам и по депо разбросано множество почти здо-
ровых паровозов. Об их существовании власти и не
догадываются! А если их использовать, то по линии
Царицын — Поворино — Рязань можно пустить на
Москву до десяти маршрутных поездов в сутки!

Александр Дмитриевич с благодарностью посмо-
трел на него: ему хотелось, очень хотелось сдвинуть
это дело с мертвой точки, и каждое возражение Брю-
ханова со Свидерским коробило его, хотя они гово-
179 рили правду, чистую, но горькую правду.
— Пустить-то можно,— опять вздыхал Николай
Павлович и смотрел на Владимирова, который сочув-
ственно кивал ему,-— а с чем? Вы попробуйте набе-
рите столько хлеба! Десять маршрутных поездов в
сутки!..

— Ну, пусть не десять,— возразил Цюрупа, по-
прежнему стоя и не выпуская из виду Шлихтера,
словно держась за него и опираясь на него.— Пусть
восемь маршрутов в сутки. Это же двести тысяч пу-
дов! Пять дней — и миллион! Месяц поработать как
следует, и продержимся до нового урожая.

«Только бы вышло! Только бы не сорвалось!» —
думал он, оглядывая молчаливых, насупившихся то-
варищей.

Один только Шлихтер, оживившись, поднял го-
лову, встал и, направляясь поближе к Цюрупе, уже
хотел было что-то сказать.

По в этот момент опять вмешался Свидерский:

— Свет клином сошелся на этом Царицыне! По-
чему бы нам не использовать другие районы? Почему
не нажать на них изо всех сил, не бросить туда все
имеющиеся для товарообмена запасы? В Вятской гу-
бернии тоже немало хлеба. И в Тамбовской. В Воро-
нежской, Курской...

— Все это так,— примирительно поднял руки
Александр Дмитриевич.— И другие районы мы бу-
дем использовать. Но ведь после захвата белогвар-
дейцами и австро-германцами Ростова путь через Ца-
рицын — единственная ниточка, связывающая нас с
Доном и Кубанью, а сам Царицын — ключ к богат-
ствам Юго-Востока — к хлебу, прежде всего, конечно.

— К мясу, рыбе, нефти! — опять поддержал его
Шлихтер и подсел на свободный стул у самого стола
Цюрупы.

— Безусловно,— кивнул Александр Дмитрие- 171
вич.— Именно там, на юго-востоке Европейской Рос-
сии, основные запасы, на которые в создавшейся об-
становке нам можно рассчитывать, чтобы продер-
жаться до нового урожая.

Наступило молчание. Все о чем-то думали, ста-
раясь не глядеть в сторону Цюрупы.

Наконец Брюханов, смотревший в окно — на
Красную площадь, повернулся, придушил в пепель-
нице-подкове окурок и встал.

— Пожалуй, вы правы,— признался он и тут же
оговорился: — Но надо послать в Царицын очень
крепкого, очень надежного человека. Такого, чтоб
навел — обязательно навел! — порядок. И гнать,
гнать оттуда все съестное, пока есть возможность.

— Я тоже так думаю,— тихо, но твердо произнес
Александр Дмитриевич.— Или это будет сделано,
и мы получим оттуда хлеб, или...— Он недоговорил и
тяжело опустился на свое место.

Сразу после коллегии им пришлось ехать в Ха-
мовники — на интендантские склады.

По странному, не раз осмеянному товарищами
предрассудку, Александр Дмитриевич опасался, что
взорвется бензин, и, как всегда, уселся на заднем си-
денье автомобиля.

Плотный, пышущий теплом уходящего дня,
Шлихтер, должно быть, постеснялся занять место
впереди,— устроился рядом.

Цюрупа молча придумывал, что бы сказать, чем
разрушить это тягостное, отчужденно-неловкое мол-
чание, возникавшее всякий раз между ними, когда
они оставались с глазу на глаз в нерабочей обста-
новке.

172 Заговорить о погоде?
Глупо.

Поинтересоваться здоровьем жены?

Но они ведь не так уж близко знакомы, чтобы во-
прос этот не был расценен как пустая любезность.

Что же еще? Что еще говорят в подобных случаях?

Целую вечность шофер раскручивал неподатли-
вый мотор, усаживался за руль, выводил автомобиль
к Иверским воротам. Мучительно медленно потяну-
лись мостовые Воскресенской площади, Охотного
ряда, Моховой в затейливом узоре свежей весенней
травки, пробивающейся между булыжниками. Про-
плыли мимо университет, манеж, Румянцевский
музей.

Шлихтер повернулся, хотел что-то сказать, но
только отмахнулся от осы, залетевшей в кабину,
и вздохнул.

Молчал по-прежнему и Цюрупа. Он покосился на
соседа и вспомнил рассказ Свердлова о том, как из
Смольного он приехал в Аничков дворец и объявил
Шлихтеру, что президиум ВЦИК решил заменить его
на посту народного комиссара продовольствия дру-
гим товарищем.

Почему? — стараясь скрыть волнение, поднял
взгляд Шлихтер и тут же отвел его.— Разве прези-
диум находит неправильной мою позицию?

— Нет. Наоборот. Но вокруг вашего Имени
у группы продовольственников создалась такая атмо-
сфера недоброжелательства, что это не может не по-
мешать вам наладить работу...

— Находит ли нужным президиум, чтобы я ушел
вообще от продовольственных дел?

— Нет. Президиум не будет возражать против
того, чтобы вы остались в коллегии, но я имел в виду
предложить вам какую-нибудь иную, равнозначную
нынешней, работу.	ПЗ
«Он не спросил у меня ни тогда, ни после,— рас-
сказывал Цюрупе Свердлов,— какой именно пост
имел в виду для него президиум ВЦИК. Сказал
только, что останется в коллегии Наркомпрода и не-
медленно поедет в Сибирь, чтобы побыстрее наладить
продвижение хлебных транспортов в Петроград и
другие важнейшие центры».

И поехал! И привез хлеб! Много хлеба! Правда,
отношения с ним у Цюрупы сложные, но работник оп
великолепный — этого отрицать нельзя.

«Отрицать нельзя...— недовольно подумал Алек-
сандр Дмитриевич, укоряя себя. — И откуда эта кан-
целярская чопорность, эта убийственная холодность
в моем отношении к товарищу? — Положив ладонь
на теплый подлокотник, он опять покосился в сторону
Шлихтера.— Почему бы не взять да и не сказать:
«Слушай, Александр Григорьевич! Плюнем на все,
что стоит между нами, и будем...»»

Но разве Шлихтер ведет себя как-нибудь не так?
Разве он дает повод для подобных излияний? Ни сло-
вом, ни делом он за все время их совместной работы
ни разу не то что не подорвал престиж наркома — ни
разу не посягнул на него. А как он выступил тогда,
во ВЦИК, когда пробивали декрет о продовольствен-
ной диктатуре!.. От Мартова и Дана только пух ле-
тел: задавил их, совершенно забил фактами, опытом,
знанием жизни... Настоящий практик — Практик с
большой буквы — умелый, знающий, дельный. Что
он, Цюрупа, видел от Шлихтера? Только помощь, по-
мощь и еще раз помощь. А что касается взаимных
лобызаний... Словом, тут уж насильно мил пе
будешь.

А жаль...

Словно услыхав его мысли и как бы в ответ на них
174 Шлихтер вдруг улыбнулся чему-то и просто, без вся-
кого нажима, без насилия над собой нарушил молча-
ние, казавшееся нерушимым.

— Знаете что, Александр Дмитриевич? — обра-
тился он к Цюрупе и глянул прямо в глаза.

— Да? — с готовностью насторожился тот.

— Я вот все думал, думал после пашей коллегии...
Это очень правильно — сделать основную ставку сей-
час на Царицын. Хлеб там есть. Есть,— повторил он
убежденно и снова приветливо, как-то совсем по-но-
вому посмотрел на Цюрупу.— Сколько хотите! Я по
примеру Сибири знаю. Только взять этот хлеб можно
не иначе, как применив принцип классовой борьбы.

— «Принцип классовой борьбы...» — задумчиво
повторил Александр Дмитриевич, провожая взглядом
каменную глыбу храма Христа-Спасителя, облупив-
шиеся стены домов, афишную тумбу на углу Осто-
женки, у Пречистенских ворот.— И Ленин, и все мы
считаем этот принцип основой основ. Для нас это аз-
бучная истина. Но нельзя все надежды возлагать
только на вооруженную силу. Не следует забывать и
о товарообмене.

— Товарообмен товарообменом,— возразил Шлих-
тер, привычно подкрепляя свои доводы неторопли-
выми вескими жестами больших сильных рук.— Но,
мне кажется, прежде всего надо иметь в виду вот что:
в Западной Сибири я повидал не так уж мало хозяев,
у которых есть излишки хлеба в пять, в десять, а то и
в тридцать тысяч пудов.

— Тридцать тысяч пудов!..— покачал головой
Цюрупа.— На одну семью!..— И заметил: — В Цари-
цынском районе наверняка картина та же. А может,
излишков там и побольше?

— Вот именно! — подхватил Шлихтер.—Хо-
зяин, имеющий тридцать тысяч пудов хлеба, продаст
нам его в обмен на ситец далеко пе весь. Далеко не 175
весь! Это само собой разумеется, это естественно. Он
продаст, вернее, обменяет столько, сколько ему надо
будет, чтобы получить совсем немного ситца. Совсем
немного! Только лишь необходимое для его семьи ко-
личество. Вот в чем корень продовольственной про-
блемы не вообще, а в ее ограниченном смысле.

— Попросту говоря, для получения хлеба сейчас,
немедленно?

— Да. Для получения хлеба сейчас, немед-
ленно,— подтвердил Шлихтер.

— Пожалуй, вы правы... Даже безусловно правы.
И это надо обязательно иметь в виду при выборе
человека для командировки в Царицын и ему са-
мому — тому, кто поедет туда...

Когда автомобиль остановился у интендантских
складов, первым из него вышел Шлихтер.

— Спасибо вам, Александр Григорьевич,— вслед
ему произнес Цюрупа.

— За что? — удивленно обернулся Шлихтер.

— За все,— чуть заметно улыбнулся Цюрупа, вы-
бираясь из машины.

На ближайшем заседании Совнаркома Александр
Дмитриевич спрашивает Ленина запиской:

«Владимир Ильич! Как решен вопрос об использо-
вании армии для борьбы для взятия хлеба? И если он
решен утвердительно, то как это дело будет оформ-
лено — в порядке ли соглашения с Комиссариатом
Военным или в порядке издания декрета?»

Ленин дважды подчеркивает слова:

...«в порядке ли соглашения с Комиссариатом Воен-
ным», переворачивает листок, отвечает на обороте:

«Именно в таком порядке. Сегодня же (из моей
будки) созвонитесь с Троцким, дабы завтра он все
176 пустил в ход.
Сейчас только я написал Шляпникову, чтобы
он ехал на Кубань. Он сегодня должен договорить-
ся с Вами. Советую сегодня же назначить его
от СП К».

Цюрупа вырывает из своего блокнотика листок,
передает новую записку:

«Сталин согласен ехать на северный Кавказ. По-
сылайте его. Он знает местные условия. С ним и
Шляпникову будет хорошо».

И Ленин отвечает:

«Я согласен вполне. Проводите обоих сегодня».

Солнечный лучик пробился между шторами, осве-
тил генеральский нос, мягко шибанул в глаза.

Петр Николаевич потянулся, чихнул и легко при-
поднялся на широкой постели. Потом встал, по теп-
лому домотканому половичку подошел к окну и раз-
двинул занавески:

— Господи! Благодать-то какая!

В ясном утреннем небе над городскими крышами,
еще тронутыми росой, играли, переливались розо-
выми бликами, синевой, багрянцем, голубизной золо-
тые главы собора. Слева от них простирался изум-
рудный луг, сплошь распоротый черноземными шра-
мами рвов. За последние недели там пришлось рас-
стрелять ни много ни мало — четыре тысячи человек.

Генерал поспешил перевести взгляд вправо.

Где-то там, на гордом обрыве, бронзовый Ермак
все так же, как и вчера, и в прошлом году, и в детстве
его превосходительства, протягивал сибирскую ко-
рону московскому царю. А еще дальше, за поросшим
кустами займищем,— Дон, и за Доном уже не брон-
зовые Ермаки все так же крепко поддерживают ко-
рону...	177
— Мы еще посмотрим! Мы еще увидим! — произ-
нес генерал больше для себя, чем для кого бы то ни
было. И действительно почувствовал, как эти слова
пробудили в нем ослабевшую было уверенность, что
все кончится благополучно.

— Ты что, Петя? — приподнялась на локте жена.
Посвежевшая, разрумянившаяся, она еще не совсем
проснулась.— Опять сочиняешь?

— Сочиняю?.. Да, пожалуй,— чуть смущенно со-
гласился он.— Вспомнилось, как шел на встречу с
главным болтуном всея Руси...

— Когда? В прошлом году? В октябре? В самую
смуту?

— Что, если записать, а? Ведь забудется потом.
А сейчас так явственно, так отчетливо все предста-
вилось...

— Господи! Что за несчастье быть женой сочини-
теля! Да еще генерала! — кротко улыбнулась она,
взяла со столика свой петербургский блокнот в сафь-
яновом переплете, карандаш и, все так же лежа, при-
готовилась.— Ну, я слушаю тебя.

— Что, если начать, ну, скажем, так?.. «Месяц
лукавым таинственным светом заливал улицы старого
Пскова. Романтическим средневековьем веяло от кру-
тых стен и узких проулков. Мы шли, как заговор-
щики... Да, по существу, мы и были заговорщи-
ками — двумя мушкетерами из старого романа. Ночь
была в той поре, когда, утомленная, она готова усту-
пить утру и когда сон обывателя становится особенно
крепким, а грезы фантастическими. И временами,
когда я глядел на закрытые ставни, на плотно опу-
щенные занавески, на окна, затуманенные каплями
росы и сверкающие отражениями высокой луны, мне
казалось, что я сплю, и этот город, и то, что было,
178 и то, что есть, не более как кошмарный сон. Я шел
к Керенскому, к тому самому Керенскому, который...»
Ну, как, не слишком длинно?

— Немного вычурно, по-моему.

— Ничего. Потом уберем. Давай дальше: «Нет!
Я никогда, ни одной минуты не был поклонником
Керенского. Я никогда не видел его, очень редко чи-
тал его речи, но все мне было в нем противно до гад-
ливого отвращения. Противна была его самоуверен-
ность и то, что он за все брался и все якобы умел.
Когда он был министром юстиции, я молчал. Но когда
Керенский стал военным и морским министром, все
возмутилось во мне. «Как,— думал я,— во время
войны управлять военным делом берется человек, ни-
чего в нем не понимающий?! Ведь военное искус-
ство — одно из самых трудных именно потому, что
оно помимо знаний требует особого воспитания ума
и воли. Если во всяком искусстве дилетантизм неже-
лателен, то в военном искусстве он совершенно не-
допустим. Керенский—полководец!.. Петр Великий,
Румянцев, Суворов, Кутузов, Ермолов, Скобелев и...
Керенский!..»»

— Ты бы хоть оделся! — прервала жена.— Ну что
ты машешь руками у окна. Да еще в одном белье?
Увидит еще кто — подумает, генерал Краснов не в
себе...

— Ах, право, друг мой! Ты меня сбиваешь! —
Петр Николаевич недовольно поморщился, но все же
отошел от окна и продолжал диктовать, уже расха-
живая по спальне.— «Он разрушил армию, надру-
гался над военной наукою. За то я презирал и нена-
видел его. А вот иду я к нему этой лунной волшеб-
ной ночью, когда явь кажется грезами, иду, как к вер-
ховному главнокомандующему, предлагать свою
жизнь и жизни вверенных мне людей в его полное
распоряжение? Да, иду. Потому что не к Керенскому 179
иду я, а к родине, к великой России, от которой от-
речься не могу. И если Россия с Керенским, я пойду
с ним. Буду ненавидеть и проклинать его, но служить
и умирать пойду за Россию. Она его избрала, она по-
шла за ним, она не сумела найти вождя способнее;
пойду помогать ему, если он за Россию...»

Генерал опустился на край кровати, положил руку
на талию жены, ободряюще, успокоительно погладил
ее, но внезапно сгорбился и, с трудом сдерживая ры-
дания, прошептал:

— Ничего... Ничего... Ничего, друг мой...

Ему вспомнился весь тот бессмысленный, удру-
чающий поход на Петроград вместе с Керенским,
когда выяснилось, что защищать этого демократа,
кроме горстки корниловцев-монархистов, некому.
Вспомнилось, как он велел Керенскому бежать из
Гатчины буквально за несколько минут до прихода
большевистского отряда матросов. Потом — плен, по-
ездка с комиссарами в Смольный, лица солдат
у входа, крики: «К стенке, к стенке лампасников! Ни-
каких переговоров!» Потом — домашний арест на пе-
тербургской квартире, свобода под честное слово,
прогулка на автомобиле по городу, потом Новгород-
ское шоссе, ночь и голос шофера в темноте: «Любые
деньги за. бидон бензина, плачу золотом!» Наконец,
родной Новочеркасск, войсковой круг, выборы ата-
мана... Он выбран...

В свои сорок девять генерал Краснов был вполне
еще свеж, брав, розовощек, пе жаловался на желудок
и не менял привычек.

И сегодня, как всегда, сразу же после зав-
трака, он отправился в кабинет, уселся в кресло и
принялся перебирать газеты. Просматривал он их с
особым удовольствием — с пристрастием и любовью,
180 свойственными только причастным к нелегкому га-
зетпому делу людям. Сейчас генерал выискивал вести
«оттуда» —с большевистского севера совершенно так
же, как некогда он, военный корреспондент на рус-
ско-японской войне, искал на газетных листах свои
первые сообщения об охране побережья у Кайджао и
боях за Дашичао.

Наметанный его глаз, быстро пробегая строки, не
содержащие нужных сведений, легко выхватывал
главное.

Вот развернута «Великая Россия»...

«Обязательные постановления Советской вла-
сти...» «Сообщения с Европейского театра военных
действий...» «Обстрел немцами Парижа...» Так...
Так... «Ограбление Народного комиссариата земледе-
лия начальником караула Цепляевым... Сам поставил
часового, сам обезоружил и затолкал в кухню рядом,
сам привел под револьвером кассира. Похищено два
миллиона...» Ерунда! «В воскресенье вспыхнул по-
жар на Казанском вокзале. Взрывы вагонов со снаря-
дами были слышны по всей столице...» Ерунда! «Па-
роходное движение на Волге приостановлено. Грузы
подвергаются опасности разграбления, что уже и
было с пароходом «Суворов»...» Хм! «Что уже и
было»! Так, так, так. Что еще? Ага! Вот: «На Тих-
винской улице, в доме сорок восемь, повесился от го-
лода тринадцатилетний мальчик Михаил Кошелев...»
Жаль мальчишечку, жаль, по... «На Брянской улице,
в доме семь, застрелилась девица М. А. Овчинникова,
двадцати четырех лет. На Второй Брестской улице,
в доме двадцать, застрелилась М. П. Крашенинни-
кова...» Любопытственио! Любопытственно... «Пове-
сился от голода!..»— «От голода»! Любопытственно...
Так. Что у нас там следующее? Всероссийская сплет-
ница, знаменитая в прошлом госпожа «Копейка» —
ныне «Газета для всех»? Ну-с? Что там для всех? 181
«Холера... Сыпной тиф...» Вздор! Дальше: «По вече-
рам за «Питторесками», где заседают Бурлюки и ду-
ют, скрыты занавесками, испытанные коньяки, где
«незнакомка» мейерхольдится, чтоб местный ужин
оплатить, сыскной милиции приходится весьма рачи-
тельно следить...» Лихо, но маловразумительно! Бур-
люки? Постойте, это же те самые? Выпивохи-худож-
ники? Приду — распоряжусь, чтобы высекли их на
Красной площади за надругательство над искусством.
Так... Так... «Цирк Никитиных. Грандиозное пред-
ставление. Последняя новинка! Пантомима с прозой
на сцене и арене: «Герой старого режима Гр. Распу-
тин» в шести актах с апофеозом. Участвуют более ста
персон и знаменитый хор московских цыган Папина,
при участии Ильмановой. В заключение грандиозный
блестящий апофеоз «Свободная Россия»». Ишь ты!
«Пантомима с прозой»! Ловко!—усмехнулся Крас-
нов, помотав головой, и снова углубился в чтение.

Через некоторое время он позвонил.
Вошел адъютант, щелкнул каблуками.
— Будьте добры, голубчик, пригласите ко мне
полковника Мамонтова и генерала Фицхелаурова.

Вскоре явились полковник и генерал. Поздорова-
лись.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, господа.

— Позвольте полюбопытствовать,— не дав хо-
зяину рта раскрыть, приступил к нему с расспросами
нагловатый, никогда не дающий забыть о силе его ка-
валерийских дивизий Фицхелауров.— Позвольте по-
любопытствовать, Петр Николаевич, чем завершилась
ваша поездка для встречи с Антоном Ивановичем в
станицу Манычскую?

«Будто не знаешь! —подумал Краснов.— И все-
таки спрашиваешь, чтоб еще раз подчеркнуть, что
182 ты — моя главная и основная сила? Или чтобы на-
мекнуть на то, что в случае чего переметнешься к
нему? Или просто так — кольнуть лишний разочек?
Или и то, и другое, и третье?»

Но вслух генерал как можно любезнее объяснил:

— Я прямо сказал Антону Ивановичу: «Движе-
ние на Царицын при том настроении, которое заме-
чено в Саратовской губернии, сулит вашим добро-
вольцам несомненный успех. Царицын даст вам хоро-
шую, чисто русскую базу, пушечный и снарядный за-
воды и громадные запасы войскового имущества, не
говоря уже о деньгах».

— Ну, а он что же, Деникин?

— Да как-то, знаете ли, все неопределенно: ни да
ни нет. «Подождать надо», «повременить», «поду-
мать», «пе зря молва окрестила Царицын Красным
Верденом...»

— Чего тут ждать?! — вспыхнул Мамонтов.— За-
нятие Царицына сблизило бы, а может, и соединило
бы нас с чехословаками и Дутовым, создало бы еди-
ный грозный фронт. Это же малому ребенку ясно! По-
звольте мне, ваше превосходительство! Я его и без
Антона Ивановича — с налету возьму, этот «Красный
Верден»!

— Не увлекайтесь, голубчик! Не увлекайтесь! —
попридержал Мамонтова Краснов, мягко улыбаясь.—
Но бесспорно одно: опираясь на Войско Донское, обе
наши армии — добровольцы Антона Ивановича и
наша — могли бы начать марш на Самару, Пензу,
Тулу, запять Воронеж...

— Что он, в самом деле?!—грозно, с темпера-
ментом истого южанина бросил Фицхелауров и, на-
супившись, сдвинул свои густые чернющие брови.—
Наверно, один хочет, без нас?

— Но не в этом дело сейчас, господа.— Краснов
встал, всем своим видом давая понять, что если общие 183
заботы о судьбе родины делают его и его собеседни-
ков в какой-то степени равными, то все же здесь ар-
мия и старший в ней — он.— Я вас позвал сейчас
вовсе не за этим. Получено важное известие из Мо-
сквы.

— Из Москвы?!

— От кого?

— Вот. Читайте.— Краснов протянул им газету.

— Что это?!

— «Правда»?! — изумился Мамонтов.— Старая
окопная знакомая, чтоб ей ни дна ни покрышки!

— Да,— усмехнулся Краснов,— главная больше-
вистская газета за тридцать первое мая.

— За тридцать первое мая?! — в недоумении пе-
респросил Фицхелауров и тут же вспомнил.— Ах, да!
У них же свой стиль! По-настоящему это что же —
за восемнадцатое мая, что ли, газета? Не слишком-то
свежая, однако...

— Что поделаешь? — вздохнул Петр Николае-
вич.— Читайте, читайте, господа!—И указал длин-
ным пальцем на столбец.— Вот хотя бы это.

— «Немецкий генерал Эйхгорн,— принялся то-
ропливо читать вслух Мамонтов,— подал руку рус-
скому генералу Скоропадскому, а Скоропадский по-
дал руку казачьему генералу Краснову. И три гене-
рала, поддерживаемые германскими штыками...» —
Он осекся и взглянул на Краснова.

— Н-да,— вздохнул тот и отвел сразу потяже-
левший взгляд.— Должно быть, именно это и сму-
щает Антона Ивановича: наша ориентация, наши
взаимоотношения с немцами...

-т- Ручки боится испачкать! — словно выругался
Мамонтов.

— Экая чистюля этот Аптон Иванович! — подоса-
284 довал и Фицхелауров.
— При чем здесь «чистюля», «ручки»?! — вдруг
вспылил Краснов.— По слухам, англичане обещают
ему даже танки.

— Даже танки?!

— А вы как думаете?.. Отбросим эмоции, гос-
пода! — Он распрямился и принял строго официаль-
ный вид.— Теперь читайте вот это.

— «Член Совета Народных Комиссаров,— опять
зачастил Мамонтов,— Народный Комиссар Иосиф
Виссарионович Сталин назначается Советом народ-
ных комиссаров общим руководителем продовольст-
венного дела на юге России, облеченным чрезвычай-
ными правами. Местные и областные совнаркомы,
совдепы, ревкомы, штабы и начальники отрядов, же-
лезнодорожные организации и начальники станций,
организации торгового флота, речного и морского,
почтово-телеграфные и продовольственные организа-
ции, все комиссары обязываются исполнять распоря-
жения тов. Сталина. Председатель Совета Народных
Комиссаров: В. Ульянов (Ленин). Управляющий де-
лами Совета: Влад. Бонч-Бруевич. Секретарь Совета:
Н. Горбунов».

— Та-ак,— произнес Мамонтов и задумчиво по-
вторил: — Сталин... Не слыхал.

— Кто он такой? Вы его тоже не знаете? — спро-
сил Краснов у Фицхелаурова.

— Его настоящая фамилия Джугашвили,— заме-
тил тот.

— Черт их там разберет с их фамилиями! — про-
ворчал Мамонтов.

— Э-хе-хе, Константин Константинович!..—вздох-
нув, с укоризной заметил Краснов.— Надо знать.
Надо знать своих противников.

Извините, если что не так, Петр Николае-
вич! — вытянулся Мамонтов.	1S5
— Полноте. Так вот. На него возлагается, как вы
понимаете, недвусмысленная задача. Большевистский
комиссар продовольствия Цюрупа строит на хлебе,
который добудет Сталин, весь июньский план снаб-
жения.

— Весь июньский план?!

А как же? Запасов у них — никаких. Сибир-
ская железная дорога отнята. Сообщение по Волге
прервано. В Поволжье — чехословаки. Не случайно
же Ленин — сам Ленин — заботится о том, чтобы
были приняты срочные меры для охраны железнодо-
рожных линий Тихорецкая — Царицын и Лихая —
Царицын.

Краснов подошел к огромной карте юго-востока
России, висевшей на стене, и отдернул легкую штору.

— Ясно как божий день! — перебил его Фицхе-
лауров.—По этим направлениям кубанский и дон-
ской хлеб они хотят перекачать в Царицын, чтобы
оттуда...

— Вот именно,— кивнул Краснов.— Неплохо бы,
кстати, оповестить об этом наших станичников — как
можно шире. Вы понимаете меня?.. Да-с... И о том,
что по линии Царицын — Поворино предполагаемый
хлеб должен переправляться в Москву. Неплохо при-
думано! — перебил сам себя генерал и нагнул голову,
прищурился, точно оценивая противника и собираясь
его боднуть.— Неплохо! В создавшемся положении
это для них самое мудрое решение. Видно, этот Цю-
рупа, держащийся в тени на шумных большевист-
ских митингах, вовсе не отличается застенчивостью,
когда речь заходит о решающем деле? Однако...—
Он понизил голос и поднял указательный палец.—
Вы понимаете меня? Хлеб должен пе-ре-прав-лять-
ся! — Краснов возвратился к столу, уселся в свое
186 кресло.— Вот именно! —Пе-ре-прав-лять-ся...
— Но вряд ли, ваше превосходительство, у нас
хватит сейчас сил, чтобы взять Царицын,— обернулся
к нему Фицхелауров.

— А зачем нам его брать? — Краснов посмотрел
на Мамонтова и тут же поправился.— То есть мы его
возьмем, непременно возьмем в свое время. Может
быть, даже вместе с Антоном Ивановичем! Но пока...
Вы взгляните на карту, господа! Это, пожалуй, как
раз тот нечастый случай, когда вполне оправдывается
девиз «с нами бог». Действительно,— он легко встал
и проворно подошел к карте,— чтобы господин Цю-
рупа получал от своего царицынского эмиссара хлеб,
нужно, чтобы все линии — поставляющие и осо-
бенно линия на Москву — действовали бесперебойно.
А чтобы господин Цюрупа не получал хлеб, доста-
точно перерезать одну линию, связывающую Цари-
цын с центром, ну, хотя бы, скажем, вот здесь.—
И красивый белый палец генерала остановился возле
крошечного кружочка с надписью «Станция Алекси-
ково».

— Станция Алексиково...— повторил Ленин и
отошел от карты, закрывавшей всю стену между
дверьми в коридор и в зал заседаний Совнаркома.—
Станция Алексиково...— Он снова подошел к карте и
снова впился взглядом в маленький кружочек, назва-
ние которого никому ничего не говорило еще неделю
назад.

Казалось, спина Владимира Ильича, всегда туго
наполнявшая черный пиджак, сделалась уже и как-то
ссутулилась, сникла. Под недавно стриженным за-
тылком пролегла темная складка — словно он хотел
вобрать голову в плечи.

Александр Дмитриевич почувствовал: нет, не смо-
трит он на карту, вернее, смотрит, да не видит ее. 187
И чего там смотреть? Все уже тысячу раз смо-
трено-пересмотрено!

Седьмого июня чехословаки заняли Омск.

Восьмого — Самару,

Девятого на столе наркома путей сообщения
Александр Дмитриевич видел список городов, в кото-
рые из Москвы нельзя ехать: Архангельск, Бологое,
Валдай, Владивосток, Вологда, Вятка, Мурманск,
Ново-Сокольники, Оренбург, Орша, Одесса, Опочка,
Пенза, Симбирск, Смоленск, Ямбург...

Десятого июня Сталин телеграфировал из Цари-
цына:

«Поезда и отдельные группы вагонов с продоволь-
ственным грузом стоят на станции без движения
ввиду разгильдяйства служащих или вмешательства
отрядов, без толку заполняющих запасные пути».

За один день и ночь Александр Дмитриевич со-
брал и отправил на помощь самых лучших, самых че-
стных продовольственников-практиков, чтобы скорее
навести порядок на пути продвижения хлеба! Нала-
дить заготовки! Укрепить продовольственный аппа-
рат! (Как хорошо все-таки, что вовремя позаботи-
лись, и этот аппарат там уже в основном создан.)

Двенадцатого июня в Царицыне уже «стояли на
колесах и отправлялись на Москву пятьсот тысяч пу-
дов хлеба и полторы тысячи голов скота».

Но.;. В ночь на тринадцатое июня белоказаки
Краснова захватили станцию Кривая Музга — на ли-
нии, ведущей к Дону, и станцию Алексиково — наПо-
воринском направлении, отрезав Царицын от Москвы.

Пятнадцатого июня Сталин телеграфировал:

«Музга взята нами, Алексиково и Урюпино также.
Железнодорожное сообщение восстановлено. Сегодня
отправляю Москву и на север пятьсот тысяч, полмил-
188 лиона пудов хлеба».
А шестнадцатого июня — новая телеграмма:
«Сегодня к утру положение круто изменилось. От
Алексиково к северу казачья кавалерия сняла нашу
пехоту и отобрала орудия. Железная дорога прервана.
Хлеб направляем обратно в Царицын».

«Станция Алексиково»!

Цюрупа представил себе: вот так же, как они с
Лениным, с тревожной надеждой и отчаянием на эту
крохотную точку смотрит сейчас вся оставшаяся
внутри кольца фронтов Россия. Нет, не вся: многие,
очень многие смотрят со злой радостью, с упованием.
И ему невольно вспомнилось, как совсем недавно,
проезжая мимо Сухаревской башни, он попросил шо-
фера остановиться.

Кто знает, может, просто прихоть это была, а мо-
жет... Еще с юности Александр Дмитриевич любил
бродить по базарам — любил их неукротимое движе-
ние, хлесткий говор, пестрое многолюдство, яркую
россыпь товаров, по которой всегда можно узнать, как
и чем живет округа, съехавшаяся сюда торговать. Да,
базар всегда лицо города, может быть, и не в фас и
даже не в профиль, но все же лицо. Каково-то оно
теперь — это лицо — у главного города страны? Сло-
вом, так или иначе, но в тот раз он остановил машину
и отправился на Сухаревскую толкучку.

И сразу она обдала его, так сказать, «духом вре-
мени». Мальчишка, торговавший с лотка папиросами
«Ира», привлекал к себе внимание покупателей, по-
крикивая:

Революция заграничная,
Вещь, само собой, отличная,
Но пока что вот синица!
Шлет Мирбахов заграница!

— и приплясывал «Барыню» на манер фокстрота. 189
Прохожие оглядывались, посмеивались, охотно
покупали папиросы: и приезжие и москвичи, среди
которых заметно было немало людей в штатском, но
с военной выправкой.

Монахи, устроившиеся возле торговых рядов с
плетеными корзинами, разложили на чистеньких тря-
пицах белые булки с воткнутыми в них аккуратно
обструганными палочками. На палочках, как ма-
ленькие флаги, красовались бумажки с надписями:
«1 ф. 8 р.», сливочное масло— «1 ф. 29 р.», табак —
«1 ф. 60 р.». Были здесь и шоколад, и колбасы до-
машнего производства, и настоящее малороссийское
сало.

— Пожалуйте, пожалуйте, ваше сиятельство! —
зазывали они и обтрепанную цыганку, и отставного
генерала, и Александра Дмитриевича, и штатских с
военной выправкой.

— Постимся, братие, постимся,— отмахнулся Цю-
рупа, лукаво и чуть виновато улыбаясь.

— Вроде бы не время! — заметил один из мона-
хов — тучный, с одутловатым плоским лицом, похо-
жим на сковороду.

— По новому стилю завсегда время! — лихо вме-
шалась личность неопределенного возраста и неопре-
деленного цвета, но с определенным запахом сивухи
и с лотком, висящим на шее. А на лотке чего только
не было! Пуговицы и подтяжки, дамские украшения
и аптекарские товары, колоды карт и молитвенники,
детские соски и порнографические картинки — ни
дать ни взять, ходячий универсальный магазин Мюра
и Мерилиза.

А вот еще один торговец — китаец. Весь обвешан
сорванной со стен чьей-то спальни обивкой и какой-
то невообразимо пыльной дрянью, но не унывает,
190 а знай нахваливает товар:
— Шибко шанго! Шибко Шанго!

Еще «коммерсант» —уже из другого клана торго-

вого интернационала: татарин. Еще... Еще!..

Да, ходячих мюров и мерилизов здесь хоть от-
бавляй.

Из корзины, неизвестно как держащейся на чьей-
то голове, нарасхват идут копченые куры: покруп-
нее — десять рублей, помельче — семь.

— Отчего так дешево?

— Оттого что копченые.

— А отчего копченые?

— Оттого что несвежие,— философски замечает
подвыпивший лоточник и многозначительно подмиги-
вает Цюрупе.

Оживленно и весело в толпе. Разговоры вокруг са-
мые что ни на есть животрепещущие:

— Вы слышали? Объявлена регистрация ценных
бумаг.

— То аннулируют, то регистрируют! Вы пой-
дете?

— За кого вы меня принимаете?!

— Если регистрируют, значит, признают их цен-
ность. Думаю, самое время скупать.

— Вы полагаете?

— А как же! Вон Краснов-то!.. Вы что, не слы-
шали?.. То-то и оно! И так уже по семьдесят пять
процентов дерут — это за аннулированные-то бумаги!
Хи-хи-с!

— За «аннулированные»? Надо же!

— Почем червячки?

— Шестьдесят рублей фунт.

— Господи! Разорение! Хоть выброси аквариум.

— Ничего, мадам! Скоро черви подешевеют.
Скоро все станем кушаньем для червей, как сказал
Гамлет — принц датский...	191
—- Не забыли— завтра состязания — полуфинал?
Пойдете?

— А! Чего я там ие видел?

— Ну уж это вы зря, мамочка! Команда «СКЗ»,
я вам доложу!.. Один голкипер Соколов!.. А бек Бо-
чаров?! А центрхавбек Селии?! Если б не ударялся
иногда в виртуозность, больше б думал об успехе всей
команды!..

— А вот кто забыл купить рыболовные крючки?!
Крючки рыболовные — самоловные! В паши дни рыб-
ная ловля не развлечение, а пропитание.

«В самом деле!» — усмехнулся Александр Дмит-
риевич, вспомнив, сколько удильщиков сидит сейчас
от зари до зари по берегам Москвы-реки.

— Норвежские крючки! Не нужны червячки!..

— А вот вафли — слаще меда, фабричная упа-
ковка, пять рублей — дешевка.

— Знаем мы ваши вафли! Надысь принесла до-
мой, а там щепки да битый кирпич. «Фабричная упа-
ковка»!..

От края до края широкой улицы с бульваром посе-
редине — платья, обувь, старая мебель, снедь.

— Сережки бриллиантовые есть.

— Почем?

— Семь тысяч.

И с видом заговорщиков двое отходят в сторонку —
к стене Спасских казарм.

А у стены играют в «три листика». «Игроков» це-
лая труппа: парнишка-банкомет лет семнадцати и
четверо бритых, как актеры, господ в чесучовых пид-
жаках, в жестких соломенных шляпах, с золотыми
перстнями на пальцах. Эти «партнеры» делают
игру — заманивают какого-нибудь дядю, выгодно
опроставшего свой мешок от сервиза из фамильной
192 коллекции графа Юсупова, и банкомет забирает
у. него деньги с помощью нехитрой карточной мани-
пуляции.

Разнообразие товаров вокруг удивительное, и по-
купатель находится на все, даже на сережки за семь
тысяч!

Но и здесь Александр Дмитриевич был поражен
тем, что увидел у обочины тротуара. Сидя па камен-
ных плитах, пристроился торговец с большой белье-
вой корзиной. Торговец как торговец, ничего особен-
ного. Подвернутый фартук, смазные сапоги, картуз.
Видно, что не здешний (похож на прасола — в Мо-
скве такие не живут).

— Откуда? — спросил у пего Цюрупа.

— Курские мы.

В корзине у торговца — хлебные куски, навалом,
гора кусков. Черствые. По фунту, должно быть, и бо-
лее. Хлеб всех сортов. Александр Дмитриевич давно
уже не видал такого: добрый, ржаной,.испеченный в
русской печке, со следами угольков и золы.на нижней
корочке, сеяный, белые, пшеничные горбушки,
даже краешек кулича вызывающе смотрит из. угла
корзины изюмными глазками.

— Почем торгуем?	. . ,

— Разно. Этот вот пять рублей, то — девять, эта
краюха — десять... шесть, восемь. Какую возьмете...

— Чего ж так дорого?

— Да нешто эго дорого? Прошлый раз я до .Пи-
тера добрался — вот. там да! Там поторговал! Этакий
вот кус — четвертная, а то и тридцатка! И только дай,
только покажи! «Дорого»!.. Видал.бы ты меня здесь,
кабы не заградиловка тамошняя: ни .умаслить ее, ни
обойти — лютует...

— Откуда ж у тебя столько кусков?

— А это, видишь,— охотно объяснил «прасол»,—
у нас в Курске компания образовалась... вроде как.бы 19$
13 В. Красильщиков
нищих. Побирушками их у нас зовут. Вот они, зна-
чится, нанимают мужиков, которые посправнее, во-
зить куски в голодные, значится, края.

— Христорадный хлеб...— задумчиво произнес
Александр Дмитриевич.

— Да, так и называют. Богатеющие эти поби-
рушки, я вам доложу! Жаднющие! Три процента нам
положили и проезд — без харчей! Сроду не видал та-
ких жадных!

— Н-да-а...

— Эх, кабы не заградиловка! Я б им!.. Они, ви-
дишь, с нас по московским ценам считают...

Александр Дмитриевич помешкал, взял кусок ку-
лича, но тут же смущенно оглянулся: ничего не ска-
жешь, хороша картинка — народный комиссар про-
довольствия покупает на Сухаревке христорадный
хлеб!.. Увидел бы корреспондент какой меньше-
вистский! Или сфотографировал бы!..

Он поспешно положил обратно злополучный
кусок.

«Прасол» заботливо поправил его, проворчав:

— Чего лапать было, коли денег нет? Ты допреж
заплати, а там уж и лапай.

Александр Дмитриевич отдал деньги, сунул сухой
обрезок кулича в карман и в совершенном расстрой-
стве повернул к машине.

И сейчас, когда все это пронеслось у него в па-
мяти, он, глядя на Ленина, по-прежнему стоявшего
у карты, с досадой и горечью думал: да, та Россия,
которую, кажется, опрокинули в октябре прошлого
года, здравствует и поныне. Она всюду — в жуликах,
бандитах и ворах, которых развелось видимо-неви-
димо и которые грабят сейчас, применяя наркоз, пы-
тая свои жертвы тупыми ножами, прыская одеколо-
194 ном на раны. Та, будто бы повергнутая Россия,—
в надеждах биржевых спекулянтов, в молебствиях,
в красноречивом витийстве меньшевиков, в едином
фронте от курского побирушки, богатеющего на го-
лоде, до генерала Краснова, перерезавшего главную
артерию революции.

Как совладать со всем этим? Как устоять, как вы-
держать?

А Ленин все как будто искал и искал на карте ни-
точку дороги от Царицына к Москве.

И Александру Дмитриевичу вдруг показалось, что
вот-вот он найдет выход, придумает, как пролезть в
игольное ушко, пробежать по острию ножа.

Но все так же скорбно сутулилась у карты спина
Ленина.

И чтобы своим присутствием не ставить товарища
в еще более мучительное, в более тягостное и нелов-
кое положение, Александр Дмитриевич, осторожно
ступая, пошел к двери.

Но именно в этот момент Ленин резко повернулся
к нему и спросил в упор:

— Ну-с? Что вы предлагаете делать?

Человек, много знающий и всегда могущий под-
сказать тебе решение, до которого ты подчас не доду-
мался бы, он, как всегда, не спешил высказать свое
собственное мнение. Он умел и хотел слушать других,
умел и любил советоваться. И сейчас в словах его,
в тоне вопроса не было ни претензии, рожденной смя-
тением, ни раздражения, свойственного администра-
торам, растерявшимся и готовым винить всех вокруг,
без разбору. Вот так же просто он бы, наверно, спро-
сил, что сегодня на обед.

Без паники, без истерики он хотел решить очеред-
ную революционную задачу, такую же трудную и ка-
жущуюся неразрешимой, как все революционные за-
дачи. Но он, Ленин, привык к тому, что все неразре- 195
шимые задачи в конце концов решаются. И сейчас
он собрался просто, буднично, по-деловому заставить
своего товарища . и сотрудника поработать — поду-
мать.

От спокойного тона Владимира Ильича, от его
уверенности Александру Дмитриевичу стало как-то
полегче. Он подошел к карте, пристально посмотрел
на нее и тут же вспомнил все свои недавние сомне-
ния и опасения на тот случай, если окажется пре-
рванным железнодорожное сообщение.

«Фу ты, дьявольщина!.. Ведь это же просто как
божий день! Это же единственно возможный выход!
И наверняка Ленин уже принял это решение... Нет,
самое страшное — не обстоятельства, а ты сам, если
теряешь голову...»

— Что делать? — переспросил Цюрупа.— Я уже
прикидывал, Владимир Ильич. По-моему, вот так...—
И палец его поплыл от Царицына вверх по голубой
ленточке Волги.

— Водой? — произнес Ленин. А куда? Самара
исключена. И Сызрань также. Остаются Саратов и
Камышин — две более или менее надежные точки
соприкосновения Волги с железной дорогой.

— Думаю, что Саратов будет вернее: дорога
Саратов — Тамбов дальше от Краснова.

— Но зато она ближе к чехам...

— В Саратове большой порт, Владимир Ильич.

— Вы думаете, что там быстрее смогут принять и
переотправить всю эту уймищу хлеба?

— Об этом я позабочусь, Владимир Ильич...

И весь день, до позднего вечера, Александр Дмит-
риевич звонил на пристани, слал телеграммы уполно-
моченным Наркомпрода, требовал, чтобы дополни-
тельно были подготовлены паровозы и вагоны, под-
796 бирал и срочно отправлял надежных людей в те
места, которые через несколько дней наверняка ока-
жутся решающими.

Усталый до изнеможения вернулся он в свой го-
стиничный номер, глянул на часы — полночь. Раз-
делся, повалился на кровать и только заснул, как раз-
дался стук в дверь.

— Что там такое?

— Телеграмма.

— А! Будь ты неладна! Ну? Что там?.. «Передать
срочно: ввиду перерыва железнодорожного сообще-
ния севернее Царицына мы решили весь груз напра-
вить водой, стянуть все баржи...» Правильно! Очень
хорошо! — Цюрупа притворил дверь и так, не оде-
ваясь, стоя посреди номера под тускло светившейся
лампой, продолжал читать.— «Отправляем полмил-
лиона пудов, главным образом пшеницы, тысячу
пятьсот голов скота. Несколько десятков тысяч пудов
хлеба уделили Туркестану, Баку. Погрузку начинаем
утром, кончим в два дня и направим весь караван.
Укажите срочно по прямому проводу, а не телеграм-
мой, ибо телеграммы запаздывают, укажите, куда на-
править груз, на какую пристань. Йодробности сооб-
щим завтра дополнительно. Сталин. Якубов. 17 июня
12 час. ночи».

Так хотелось спать! Так не хотелось одеваться и
идти к прямому проводу! Но ведь ответить надо
срочно...

Когда Цюрупа возвратился в свой номер, сна как
пе бывало. Он ворочался, ворочался с боку на бок, ду-
мал о Царицыне, о том, что если удастся переправить
оттуда хотя бы два с половиной миллиона пудов
хлеба, то можно будет продержаться до нового уро-
жая; потом представилась ему Маша. Тоже, наверно,
не спит сейчас? Ох как ей несладко теперь там,
в Уфе!..	197
Потом вспомнилось ему, что со всеми этими цари-
цынскими делами в наркомате как-то ослабло внима-
ние к заготовкам в Воронежской, Курской, в Тамбов-
ской губерниях, а они могли бы дать свой миллион.
Два с половиной миллиона из Царицына да миллион
из этих губерний — вот и было бы совсем непло-
хо... Завтра же надо этим заняться. Не забыть бы
только!

Он встал, зажег лампу, записал в блокнот, опять
лег.

Да! Вот еще что! Обязательно надо настоять, чтоб
немедленно отбили всю линию Царицын — Повориио!
«Отбили»! Смешно! Будто без тебя этого не знают
или не хотят... И все же. Все же! Вернуть ее! Восста-
новить! И держать! Держать под усиленной охраной!
Во что бы то ни стало! Чего бы ни стоило!..

За всеми этими размышлениями он и не заметил,
как пролетела короткая светлая ночь. А утром —
снова телеграмма из Царицына:

«Я уже сообщал вам, что баржами мы себя обес-
печили. Весь караван направим Саратов па Москву.
Дополнительно о руководителе, о сортах хлеба и про-
чем могу сообщить только завтра. Караван будет со-
провождать усиленный отряд. Погрузка продлится
два дня. Все рабочие порта поставлены на ноги...»

И снова хлопоты, заботы, снова водоворот спеш-
ных, неотложных дел.

В Камышине установлен кордон, которым коман-
дует особоуполномоченный по продовольствию Васи-
лий Клинов. Это может дать в дополнение к основ-
ным заготовкам тысячи пудов хлеба, добытого у ме-
шочников, не считая мануфактуры и других товаров,
тоже годных для обмена на хлеб.

Но прежде всего надо, чтобы Наркомпрод утвер-
198 дил этот кордон, так сказать, в правах гражданства.
Александр Дмитриевич немедленно делает это.

Следующее «но». Кордон останется пустой затеей,
если пароходы, команды которых прослышат о нем,
не станут заходить в Камышин.

И Цюрупа созванивается с наркомом путей сооб-
щения Невским, едет к нему — добивается, чтоб
НКПС дал распоряжение всему торговому флоту на
Волге — всем пароходам, идущим сверху и снизу,
обязательно заходить в Камышин, а командам при-
каз допускать на борт представителей кордона и не
препятствовать осмотру судов.

Следующее «но». Камышинский совдеп всеми си-
лами мешает Василию Клинову и его кордону в их
деятельпости.

Александр Дмитриевич спешит к Свердлову, к Ле-
пину. В результате ВЦИК и Совнарком приводят в
чувство Камышинский совдеп.

И таких дел за день набираются десятки.

А вечером, как всегда, Александр Дмитриевич на
заседании Совета Народных Комиссаров.

Но почему так пристально, так странно смотрит
па него Владимир Ильич?.. Склоняется над столом,
продолжая слушать очередного товарища, что-то пи-
шет и передает по рукам записочку. Кому бы это?
Ему?!

Оказывается, ему:

«Смотрю на Вас и жалею Вас: надо бы Вам заме-
нять себя Свидерским и отдыхать (в случае крайности
он бы Вас вызывал)»,— торопливо написано на ли-
стке.

Александр Дмитриевич взглянул на Ленина, чуть
виновато усмехнулся и как бы в оправдание достал
часы, черканул на записке: «3 часа ночи»...

«...Заменять себя Свидерским?» — думал он по до-
роге в гостиницу.— Пока стою на ногах, пока не ва- 199
люсь,— извините.,. Вот доведу эту царицынскую эпо-
пею до конца, тогда посмотрим... Сдохну, а доведу!..»

Он остановился у ограды Александровского сада
и жадно вдохнул свежий, чуть сыроватый воздух.

Было уже совсем светло: стояли самые длинные
дни — июнь — румянец года, лето в зените. Трава за
оградой чистая-чистая, изумрудно-серебристая от
росы, пахнет речкой и лесом. Липы, должно быть,
вот-вот зацветут. Воробьи носятся по дорожке, отча-
янно кричат и дерутся не на живот, а на смерть из-за
конского «ореха». Им тоже туго сейчас — воробьям...

Александру Дмитриевичу вдруг представилось,
как далеко-далеко отсюда, за белесой дымкой, по за-
тихшей, затаившейся в предрассветном оцепенении
Волге плывет на север караван. Притушены огни на
баржах. Прикорнули на мешках красноармейцы. Но
не спят часовые, настороженно вглядывающиеся в об-
манчиво спокойные берега, не спят вахтенные у
штурвалов.

Пыхтят, отдуваются буксиры, и дымные, тяжкие
их вздохи стелются в безветрии по водяным просто-
рам, всполошенным неторопливыми волнами:

— Хлеб идет! Хлеб идет! Хлеб идет!..

А там, дальше, в осажденном, отрезанном Цари-
цыне, сбиваясь с ног, спозаранку спешат по зыбким
трапам горластые грузчики, спешат, поворачиваются,
хрипло покрикивают друг на друга.

Хлеб идет! Хлеб идет! Хлеб идет!..

Живым, ни на мгновение не затихающим пото-
ком сыплется в необъятное брюхо баржи золотое зер-
но, сыплется, чтобы стреляли красноармейцы и не
плакали от голода дети, чтобы стояла, высилась крас-
ная Москва и жила, не сдавалась Революция.

Цюрупа еще раз глубоко вздохнул, с трудом вы-
200 прямился, но зашагал бодро, как юноша. Добравшись
до постели, он заснул как убитый: даже цифры за-
готовленных пудов и отправленных вагонов на этот
раз ему не снились.

Новый день новые заботы.

Александр Дмитриевич еще больше осунулся —
просто кожа да кости. Седина на висках, казалось,
готова охватить всю голову. Только усы, небольшие,
коротко подстриженные, воинственно щетинились,
когда он поджимал губу, старательно записывая,
сколько хлеба пришло за день, да глаза смотрели на
окружающих все так же с интересом, увлеченно, о
вызовом. Он словно игру затеял и вел ее азартно,
очертя голову: ведь игра-то шла не на жизнь, а на
смерть. Жадно выжидал, подстерегал противника и
ловил, выхватывал у него новые и новые пуды, ва-
нты, маршруты.

Одна за другой копились на столе наркома — в
особой стопке — телеграммы:

«...Тридцать барж...»

«Пятьсот вагонов хлеба...»

«Четыреста голов скота...»

Вскоре советские войска отбили у белоказаков
станцию Алексиково. И хлеб — другого слова не под-
берешь — повалил по трем направлениям: из Цари-
цына, из Саратова, из Камышина.

«...Четыре маршрутных поезда под литерами «Н»,
«О», «П» и «Р» — сто вагонов зерна и двести голов
скота...»

«Еще четыре маршрутных поезда — «С», «Т», «У»,
«Ф» и сборный состав номер двести одиннадцать...»

«X», «Ц», «Ч», «Ш», «Щ»!..

— Уже алфавита не хватает! — улыбнулся Алек-
сандр Дмитриевич, бережно отложил телеграмму и
покосился на листок семидневки.,— Что у нас на сего-
дня? Та-ак. Дайте Невского, пожалуйста! Владимир 201
Иванович? Доброе утро! Как же так, Владимир Ива-
нович? Что там получается на линии Камышин — Ба-
лашов — Козлов? Вот именно, ничего не получается!
Как же так? Я понимаю, что грузопоток небывалый...
Но это значит, что надо освободить пути! Очистить
все узлы и станции! Принимать и пропускать только
продовольственные грузы!.. Да. Машинистов и коче-
гаров на этой станции будут кормить — я уже теле-
графировал тамошнему продкомиссару: все будет
сделано... Договорились? Всего хорошего. Так... Что
там еще? «Брюханов! — Разобраться!»

Николай Павлович упорно не дает рельсы для
строительства дороги Кизляр — Каспийское морс, а
Сталии шлет телеграмму за телеграммой — доказы-
вает, как нужна эта дорога для расширения загото-
вок, утверждает, что продовольственного значения ее
сейчас не признают только невежды или живущие па
луне.

«Все это было бы так, если б Деникин не занял
уже Тихорецкую и Армавир, не наступал на Екате-
ринодар... Да. Пожалуй, все-таки прав Брюханов:
вряд ли мы успеем достроить дорогу. И все же. Все
же! — Александр Дмитриевич подчеркнул слово
«разобраться», помешкал, подчеркнул еще, задумал-
ся.— Пожалуй, надо расширять заготовки не на юг,
а на север от Царицына: здесь наши военные пер-
спективы куда лучше...»

Он записал на листке:

«Новый хлебный район: Саратов — Самара. Вы-
яснить. Готовиться. Все предназначенные на обмен
товары — Царицыну».

Поднял голову:

— Что там, Софья Григорьевна?

— Вот, Александр Дмитриевич, новые теле-
202 граммы.
— Давайте, давайте их сюда! Так. Ну-ка, ну-ка,
что там?! «Восемнадцать цистерн бензина». Очень
хорошо! «Три цистерны подсолнечного масла, два
вагона кофе, пять вагонов груш, тридцать пять ваго-
нов сена»... Прекрасно!

Каждое новое получение радовало Александра
Дмитриевича, как ребенка. Он, в полном смысле, от-
давался работе. И она приносила ему не только мак-
симум деловых успехов, но и каждый день ни с чем
пе сравнимое удовольствие. Ведь все желания и
стремления его, все помыслы, все горести и радости
сосредоточились в ней — в работе, которой весь он
был поглощен. И каждый успех в работе стал
для него настоящим праздником, настоящим торже-
ством.

Действовать, действовать, действовать! Виды на
урожай в Царицынском районе обнадеживающие.
К тому же и старые запасы еще не исчерпаны. Ведь,
по расчетам специалистов, не взято и тридцатой доли
того, что есть, что буквально лежит под руками!
Сколько там скота! Только в одном районе Котельни-
ково, говорят, около сорока тысяч голов! И столько
же в Астрахани...

«Там». Вот в чем беда: там, а не здесь. И пере-
править такую массу скота невозможно: нет сена.
Нужны — там нужны! — бойни, холодильники, кон-
сервные фабрики, солильни, мастерские для выделки
кож. Ничего этого нет и в помине. Здесь — голод, а
там гибнут ценнейшие продукты. Доколе же ВСНХ
будет бездействовать?!

Цюрупа едет к Рыкову, доказывает, убеждает,
воюет. Сам делает все, чтобы добыть необходимое
оборудование, соль, консервную жесть, послать спе-
циалистов, сберечь драгоценное мясо, во что бы то ни
стало сберечь, сохранить!	203
А продукты все идут и идут из Царицына, из Са-
ратова, из Камышина...

Под вечер Цюрупа на элеваторе. Подходит марш-
рут с хлебом. Александр Дмитриевич идет вдоль
вагонов, поднимается в один из них. При свете «лету-
чей мыши» тускло мерцают стволы ружей, тепло ро-
зовеет насыпанная двумя холмами пшеница. Он не-
вольно притрагивается к пей, точно гладит^ ласкает
зерно, берет в горсть, задумчиво смотрит.

По что это? Что-то тяжелое...

На ладони — пуля.

Кто-то, плохо видный ему, пе то жалуется, не то
хвастает из угла:

— Возле Раковки в два часа ночи паровоз и пять
вагонов с рельсов сошли: казаки шашки подложили
пироксилиновые. Ну, мы, понятно, в цепь рассыпа-
лись, ждем... Броневик пришел на подмогу — отби-
лись... Целый день простояли на этом месте... Весь
груз — мануфактуру там и прочее — все в целости
довезли, сдали... Обратно едем — та же песня. Ночью
прибыли на станцию Филоново, а казаки окружили
ее. «Ура!» —кричат, свистят, матерятся, из пулеме-
тов бьют. До одиннадцати часов утра бой шел, едва
вырвались. Только отъехали — впереди путь разо-
бран, на целые три версты!..

— Здравствуйте, товарищи! — прервал их Цюру-
па, входя в полосу света.— С приездом вас, с возвра-
щением благополучным!

— Спасибо. На этот раз вроде верно — все живые
воротились...

«На этот раз»!..— Александр Дмитриевич пригля-
делся: в углу вагона, рядом с тем бойцом, что расска-
зывал, на небольших тесовых нарах полулежал юно-
ша — совсем еще мальчик — в тельняшке, которую
204 он, видимо, где-то выменял, в матросских «клешах»,
подхваченных гимназическим ремнем. Голова его и
правое плечо белели в полутьме уже несвежими по-
вязками.

«Вот так же и мой Митя где-нибудь...— подумал
Цюрупа о старшем сыне.— Доброволец! Красногвар-
деец семнадцати лет!.. Кажется, их полк сняли с
фронта и перебросили куда-то под Тамбов — рекви-
зировать хлеб». И с какой-то непонятной, нелепой
надеждой он вдруг спросил юношу:

— А под Тамбовом вам бывать не приходилось?

— Ну как же! — ломающимся баском самодо-
вольно ответил тот.— Как же! В самую заваруху:
семнадцатого — восемнадцатого июня, когда беляки
Тамбов захватили. Что там делалось, мать честная-
рбдиая! Дорогу на Москву банды обложили. Наши
все заградительные отряды сняли, все реквизицион-
ные — все на дорогу! Станция Токаревка — на всю
жизнь запомню! В одиннадцать вечера поезд наш
тронулся, при потушенных огнях, самым тихим хо-
дом. А мы цепью рассыпались вдоль полотна. А у
них три пулемета на тачанках... Верст семь так
шли — раненых не смогли подобрать, но хлеб спасли.

«...Не смогли подобрать»! — вздрогнул Александр
Дмитриевич.— Что, если Митя?.. Нет! Нет! Не может
быть!»

Все же он спросил:

— Дмитрия Цюрупу не встречали там, случайно?
Тоже воюет... Такой же, как вы, молодой...

— Цюрупу? Что, наркомов сын, что ли? Ваш
то есть?

— Да нет. При чем тут я? — смутился Александр
Дмитриевич: не козырять же перед ними тем, что у
пего, у наркома, сын вот тоже воюет, как все, рядо-
вой солдат.— Не встречали, значит?

— Кто его знает? Да не приходилось, вроде.

205
«Боже мой! Боже мой! Слово «хлеб» стало вплот-
ную со словами «кровь», «смерть»!.. С разведчиками
так не расправляются, как с продовольственниками.
В станице Платовской генерал Попов застал прод-
отряд, которому население сдавало хлеб,— командир
и комиссар распяты, порублены все продотрядовцы
и триста пятьдесят местных жителей — старики, жен-
щины, дети...»

И среди всего этого — его сын, его первенец —
Митя!..

— Да уж лучше на фронте, чем на этой работе,—
как бы подтверждая его мысли, вслух подумал ране-
ный юноша.

Поговорить бы с ним еще, походить по составу,
расспросить других: может, кто видел Дмитрия Цю-
рупу? Но пора на заседание Совнаркома.

Александр Дмитриевич дотронулся до шершавой
обветренной руки юноши, порывисто сжал ее, потом
нащупал у себя в кармане теплый жесткий комок,
завернутый в бумагу. Он берег его с утра на ужин:
без всего привык обходиться, даже голод терпел, не
мог обойтись только без одного — без чая с сахаром.

— Возьми-ка, сынок! — Цюрупа оставил белый
комочек раненому и поспешил к двери.

Но как ни торопил Александр Дмитриевич шо-
фера, как ни гнал тот машину, все равно опоздали.

Хмурясь, Ленин поднялся и вместо приветствия
укоряюще протянул навстречу часы:

— Придется объявить вам выговор и занести в
протокол.

— Мне — выговор?..

— Да-с. Вам. За опоздание.

— Йомилуйте, Владимир Ильич! — шутливо
начал выкручиваться Александр Дмитриевич.— По-
206 слушайте сначала, что я вам скажу...
— Ну? Что?

— Вот телеграмма Якубова из Царицына. Адре-
сована мне... Всего за июнь отправлено две тысячи
триста семьдесят девять вагонов продовольствия.
В том числе пшеница... ячмень... крахмал... жмыхи...

— Звучит просто как музыка,— покачал головой
Ленин.

А Цюрупа, вдохновляясь, словно стихи деклами-
руя, продолжал и продолжал перечислять:

— ...Мука... масло подсолнечное... семя льняное...
хлеб ржаной... Все это отправлено в Петроград, в Мо-
скву и Московскую губернию, в Смоленск, в Тулу,
в Ярославль, во Владимирскую, Псковскую, Тверскую
губернии... Йрибавьте к этому шестьсот шестьдесят
семь вагонов, заготовленных помимо Царицына! При-
бавьте сто девятнадцать вагонов, переотправленных
из Нижнего! Прибавьте отправки по воде: хлеба —
триста шестьдесят четыре тысячи триста один пуд,
зернового фуража — сто шестьдесят три тысячи семь-
десят семь пудов, семенных грузов — тысяча двести
пудов, всего...— Он покачнулся и упал.

Бросившиеся к нему товарищи подняли его, уло-
жили на диван:

— Что такое?!

— В чем дело?!

— Доктора!

— Доктора скорее!

— Позвоните в амбулаторию...

Прибежал запыхавшийся врач, осмотрел, выслу-
шал, постукал.

— Что с ним? — спросил Ленин.

— Это сейчас пройдет, Владимир Ильич... Надо
дать ему чаю... Это голодный обморок.
Седьмая глава

71* орогой Александр Дмитрие-
/Авич! Вы становитесь совер-
шенно невозможны в обращении с казенным имуще-
ством.

Предписание: три недели лечиться! И слушаться
Лидию Александровну, которая Вас направит в сана-
торий.

Ей-ей непростительно зря швыряться слабым здо-
ровьем. Надо выправиться!

Привет! Ваш Ленин».
«13.VII. 1918 г.

Наркому тов. Цюрупе предписывается выехать
для отдыха и лечения в Кунцево в санаторию.

Предс. СНК В. Ульянов (Ленин)».

Александр Дмитриевич спрятал два листочка из
ленинского "блокнота, которые бережно хранил, и вы-
глянул в окно.

Экое буйство зелени! Вековые вязы лениво рас-
качиваются нод напором теплого ветра. Скворцы,
уже ожиревшие-, выкормившие птенцов, важно рас-
хаживают по утоптанному песку аллеи.

208 Тишина, безмятежность, минувший век! Трудно
поверить, что вокруг бурлят страсти — миллионы
людей воюют. Деникин занял Тихорецкую и Арма-
вир. Расстрелян Николай Романов. Чехословаки за-
хватили Симбирск и Уфу.

Да, Уфу!

А Маше с детьми не удалось выехать. И от них
никаких известий.

Нет! Невозможно, невозможно сидеть сложа руки
в этом усадебном благополучии!

Он схватил пиджак и стремительно вышел из душ-
ной комнаты. Пройдя через парк, поднялся на косо-
гор — и перед ним открылось ржаное поле. Рожь,
цветущая рожь, рассеченная межами, колыхалась
под ветерком до самого леса. И тучки золотистой
пыльцы там и тут носились над упругими голубова-
тыми волнами хлебов.

Как хорошо! Легкость какая! Кажется, сразу два
десятка лет скинул. Вскочить бы сейчас в седло и
скакать, скакать!..

Он занес ногу, чтобы шагнуть, но под ней, как жи-
вые, зашевелились хлебные стебли. Остановился.
И не сорвал, а только прикоснулся к ближнему коло-
ску, оглядел торчавшие из-под чешуек пыльники,
прикинул, как бы взвешивая: «Нет, еще пустой.
Скоро будет новое зерно. Скоро... Скорее бы!»

А пока — пустой...

Никогда еще не ждал он так урожая, никогда так
нетерпеливо не вглядывался, не вслушивался в при-
роду. Конечно, и раньше ему было знакомо нетерпе-
ние земледельца, ожидающего плоды своего труда.
Но теперь, теперь было совсем другое. В этом ма-
леньком цветущем колоске, известном еще людям
бронзового века и не подвластном ни войнам, ни ре-
волюциям, воплотились сейчас судьбы и войны и ре-
волюции.	209
Александр Дмитриевич выпустил колос, подтолк-
нул его ладонью, словно напутствуя, помог распря-
миться и задумчиво двинулся дальше по тропе вдоль
межи.

И сразу же мысли вернулись к семье.

Маша! Маша! Как я люблю тебя!.. Помнишь, как
мы увидели друг друга в первый раз на собрании
кружка ссыльных, в Уфе? Ты сказала мне: «Здрав-
ствуйте, товарищ!» И я назвал тебя так же — «това-
рищ». Будто бы ничего особенного, а вот, поди ж ты,
помнится, словно вчера было... А потом в вашем ста-
ром доме, где так любили музыку и любили танце-
вать — ты, и твои милые сестры, и я вместе с вами...
Помнишь, как мы читали тургеневские «Вешние
воды» и клялись, что никогда в жизни не расста-
немся? И мы ведь сдержали слово. А теперь... теперь...
Нет! Не могу, не хочу об этом думать!.. И ведь ты
могла бы выйти замуж за человека из своей среды —
сидела бы в родовом имении, занималась бы хозяй-
ством, заботилась, чтобы побольше варенья, солений,
грибов на зиму запасли... А ты выбрала меня и со
мной — тюрьмы, неустроенность: с малолетним сы-
ном на руках, ожидая второго,— за мной в ссылку!
В тар-тарары! И ни словом, ни взглядом никогда не
упрекнула! Не пожаловалась. Ни упрека, ни вздоха
за всю жизнь!

Он с трудом оборвал ход своих мыслей и взглянул
на поле слева: «Эх, разве так пашут?! Горе-земле-
дельцы! Ведь не лебеду же вы, в самом деле, сеять
собирались... Вот справа пропахано! И посеяно —
так что хлеб даже васильки душит. Степана Афа-
насьевича какого-нибудь надел. А то комбед пахал,
наверняка!»

Он повернул к Москве-реке, спустился по свалу.
210 Березы да елки сменились вековыми осокорями с
толстой растрескавшейся корой. В проеме листвы
сверкнула вода. Возле нее под кустами молодого
тальника на опрокинутой бадейке сидел дряхлый
дед — ловил рыбу.

Цюрупа осторожно, чтобы не помешать, прибли-
зился к нему.

— Ништо,— не оборачиваясь, прохрипел дед.—
Все одно не клюет: должно, к перемене погоды.

— Пожалуй, — Александр Дмитриевич посмотрел
на небо, увидел легкие белые полосы, тянувшиеся с
северо-запада и разраставшиеся над самой головой.—
К ночи, глядишь, дождик надует.

— Ни к чему бы теперь,— вздохнул дед.

— Да,— согласился Александр Дмитриевич, при-
саживаясь неподалеку от него на свой пиджак.— Са-
мое цветение хлебов.

— Закурить у вас не будет?

— Как же?! Пожалуйста.

— Ух ты! «Ира»!—Заскорузлыми черными
пальцами дед было полез в протянутую коробку, но
тут же спохватился, обтер их о полу старенького
армячишка, бережно взял папиросу, причмокнул.—
Другой год, поди, и не видал таких — не то что ку-
рить.— Он посмотрел на папиросу с сожалением:
зажигать или не зажигать? — и, словно отчаявшись
(все равно, мол, и не такие ценности гибнут теперь
в этом непутевом мире), припалил от папиросы
Александра Дмитриевича, сильно, глубоко затянул-
ся, закашлялся,— А, будь ты!.. Не принимает душа
посля махры.— И запричитал вдруг, заохал: — Ноне
все не ко времени, все некстати. Льет — без ну-
жды, сушит — когда полив позарез. Бога прогне-
вили!

Покуривая, Цюрупа не перебивал. А деду, видно,
только уши чьи-нибудь и нужны были — не спросил 211
даже, кто, зачем, откуда: лишь бы живая душа, чтобы
излить наболевшее, накипевшее.

— Аким, старшой мой, забодай его комар! — жа-
ловался он.— Как же?! Председатель хамбеда.— Он
нарочно сказал не «комбеда», а «хамбеда» — видно,
чьим-то злым языком пущенное словцо накрепко
прилепилось в последнее время к новорожденной
этой организации.— Как же?! Николая-угодника из
переднего угла долой: «предрассудок темной массы»!
Из Москвы привез старика с белой бородой —
Карла Марксов, вишь. Ему первое место. По бо-
кам еще двоих прибил: один — глаз прищурил, дру-
гой — в шапке, борода клинышком, лицо немужиц-
кое... Сидит под ними, ровно под святой троицей.
Всю избу бумажками залепил: курить нельзя, пле-
вать нельзя, матерным словом нельзя. Земельный
декрет, продовольственный декрет, по бабьим делам
декрет...

Цюрупа слушал с ревнивой настороженностью.
Было обидно слышать, как пренебрежительно отзы-
вались о его детище. Но, с другой стороны, и инте-
ресно. И хотелось поподробнее расспросить болтли-
вого и, видно, неглупого старика.

А тот меж тем поправил опарыша на крючке,
перебросил удочку и снова предался витийству:

— Приехал тут один из Москвы, в кожаном кар-
тузе, начал нас речами охаживать: «Вы,— говорит,—
крестьяне,— серпы, мы — молотки. Давайте союз дер-
жать!» Союз, бодай тебя комар. У Лисеева — работ-
ники, а у нас?.. Отсеялись — это еще полбеды —
лукошко выручило. Уберем, бог даст, серпом да ко-
сами, а молотить как? А у Лисеева — молотилка па-
ровая! Наши бабы, когда начали усадьбу княжескую
шерстить, все больше на посуду, на занавески нале-
272 гали, а Лисеев... У него и до того шесть коней было,
так он еще трех першеронов с княжеской конюшни
свел. Э-хе-хе!.. Семь бед — один комбед...

Когда старик выговорился, Александр Дмитрие-
вич деликатно попросил его познакомить с сыном.

— А ты кто такой? — удивился дед, словно толь-
ко что увидал пришельца.

— Я агроном.

— А-а...— разочарованно протянул дед, но в де-
ревню все-таки свел.

Аким оказался вполне толковым и дельным ма-
лым. Прошел всю империалистическую фельдфебе-
лем, в окопах подружился с большевиками, раздавал
солдатам «Правду», собирал для нее серебряные
георгиевские кресты и медали, потом, уже во время
июньского наступления, в прошлом году, «принял
полную дозу свинца», после чего вернулся домой и
взялся за дела.

— Город ведь нам помог, а ежели мы городу не
поможем, опять помещик вернется: все назад от-
дай — и землю и прочее.

Но дела у Акимова комбеда шли еще хуже, чем
расписывал отец. Княжеское хозяйство растащили,
а своего не наладили.

— Уж больно народ обозлился,— оправдываясь,
объяснял Аким.— «Бей, круши!»—и вся недолга.
Триста лет терпели. И своего-то не щадят — не то что
помещицкого. Вон, к примеру, в Воскресенском по-
саде ограбили недавно дом Овчаренки, жену убили и
свояченицу. Ну, милиция тут же поймала которые
убийцы: Гришка Шелаев, Федот Матвеев и Федька
Барыбин. Самый старший из них — Федот, восемна-
дцать лет. Сбежалась толпа, человек триста. Отняли
ребят у милиции, милиционеров в подвал, на замок,
и давай самосуд чинить: прямо на площади, посреди
посада. Сперва плетьми били, потом железными 213
прутьями, уши резали, потом, еще живыми, в огонь
бросили. А на другой день объявилось, что не они во-
все и убивали-то...

Александр Дмитриевич походил с Акимом по по-
лям, посоветовал, где лучше расположить тока, как
правильнее на будущий год навозом распорядиться,
и невеселый, расстроенный вернулся в санаторий.

Да, мало, мало декретировать комбеды, надо еще
и поставить их на ноги.

Вечером, за ужином, к нему подсел приехавший
навестить его Свидерский. Как всегда, полный сил,
бодрый, порывистый, он сразу напустился на Але-
ксандра Дмитриевича:

— Что это вы такой грустный?! Родина его рисо-
вой кашей кормит, а он — очи долу, нос повесил...
Негоже, негоже, дорогой мой! Ну, хотите, я вас раз-
веселю?

— Не развеселите.

— А вот и развеселю! Ну? Побьемся об заклад?

— Рад бы в рай, да грехи не пускают.

— Ну, сколько ставите?.. Если я выиграю, вы бро-
саете курить, если проиграю — можете отстричь мне
усы. Хорошо?

— Боюсь, что вам придется ехать отсюда бри-
тым...

— Вот! Вот вы уже и улыбаетесь. Так что же,
идет?

— Идет,— согласился Цюрупа.— Только...

— Без всяких «только»! Слушайте!—перебил
Свидерский, опрокинув солонку и поспешно собирая
ножом соль.— Вам что-нибудь говорит имя: Малы-
шев Сергей Васильевич?

— Ну как же! Наш первый красный купец.

— Вот именно. Мы его отправили недавно на трех
214 баржах из Нижнего по Волге для прямого товарооб-
мена. Нагрузили на баржи ситцу, мыла, гвоздей —
словом, наскребли все, что было, все, что смогли до-
стать. Плывет он день, плывет другой — никакого
результата: деревни далеко, никто про красного куп-
ца не знает. Ситец, гвозди лежат нетронутые в трюме,
хлеба — ни фунта. Тогда Малышев причаливает к
берегу, реквизирует у батюшки из ближайшего при-
хода граммофон и единственную пластинку...

— Вечно вы с вашими анекдотами! — недо-
вольно отмахнулся Цюрупа.

— Какие анекдоты?! —всплеснул руками Свидер-
ский и снова рассыпал по скатерти только что собран-
ную соль.— Быль! Чистая правда! Малышев сам мне
рассказывал! И комиссар подтверждает. Принесли
они граммофон на баржу, поставили пластинку да
как грянули... «Боже, царя храни!» Всполошились
вокруг: «Что такое? В чем дело? Уж не государь ли
убиенный воскрес из мертвых?» Со всех деревень
сбежались крестьяне. «Да ты что делаешь?!» — кри-
чит Малышеву комиссар. А тот смеется: «Пускай!
Лишь бы хлеб несли...» И понесли со всех деревень
да принялись менять на ситец, на веревки, на топо-
ры. В общем, до Казани не доплыл — вернулся с
тремя полными баржами: двести сорок тысяч пудов.

— Двести сорок тысяч?! — недоверчиво переспро-
сил Цюрупа.

— А вы как думали?!

— Вот тебе и «Боже, царя храни»! — Александр
Дмитриевич затрясся от гулкого басовитого смеха.—
Гу-гу-гу!..— да так, что из-за соседних столов оберну-
лись.

Он смутился, замолчал и виновато нахмурился.

— Ну вот,— улыбнулся Свидерский.— Давайте
сюда папиросы. Хоть бы на ночь не курили! И ешьте,
ешьте, пожалуйста: стынет ведь.	215
Александр Дмитриевич неохотно ткнул ложкой:
как-то в горло ничего не шло. Он вот тут ест кашу на
молоке, а в Питере суточный паек красноармейца —
восьмушка хлеба и четверть фунта сухарей. И надо
воевать, двигаться, работать.

И где-то на Южном фронте на подобном пайке
воюет Митя, его Митя, сын...

Посреди ночи грянула гроза. Александр Дмитрие-
вич проснулся, испуганно приподнялся и сел на кро-
вати.

Как, однако, легко дышится. Не то что с вечера,
когда он с трудом уснул. И листьями мокрыми пах-
нет...

Ослепительная ломаная трещина расколола небо
в окне, и по крыше, по разбушевавшимся вязам
лихо забарабанил дождь.

«Хорошо! Закурить бы,— он протянул руку под
подушку.— Экая досада: отдал Свидерскому послед-
нюю коробку... А вдруг все это зря — с комбедами?
Ведь предупреждали: и Дан, и Мартов, и эсеры —
предупреждали, что комбеды только деморализуют
деревню. Особенно если дать им право распределять
хлеб, мануфактуру, плуги и лопаты со скидкой — в
зависимости от хода заготовок в данном селе...»

Новая вспышка ослепила его.

«Бум, бум, бум, бу-бум...» — покатилось по лесам,
по полям, по долам.

Александр Дмитриевич притворил окно, задвинул
шпингалеты, присел на подоконник, но тут же под-
нялся:

«А разве деморализация деревни самогонщи-
ками — меньшая опасность? А кулацкие подачки и
216 всевозможные вспомоществования под разными пред-
логами? Разве они не привязывали бедноту к
«справным мужикам»? Нет, господа хорошие! Чтобы
там ни толкуйте, а принцип материальной заинтере-
сованности мы провели через весь декрет правильно.
Правильно! Теперь трудовой мужик прямо заинтере-
сован в том, чтобы поскорее выкачать излишки из
крупных кулацких хозяйств. Задумано верно, и гос-
пода даны просто сердятся, и сердятся оттого, что
комбеды зачеркивают еще одну их надежду на креп-
кого мужичка... Задумано верно, но вот как все это
провести в жизнь?»

«Как?»

Опять беловатым заревом вспыхнуло небо, и за-
дребезжали стекла от громового удара.

«Нужна какая-то неистовая, всеопрокидывающая,
все ставящая на место сила... Такая вот, как эта мол-
ния...»

И тут ему вспомнился десятый или одиннадцатый
год. В ту пору он был управляющим в имении князя
Кугушева под Уфой. И однажды в разгар уборки
хлеба крестьяне отказались работать: было воскре-
сенье. На выручку разбитной приказчик послал три
ведра заводского спирта, и это всемогущее средство
сделало свое дело. Молотьбу окончили около четырех
часов и здесь же, на току, распили спирт. Из сотни
людей половина была — местные, другая половина —
пришлые. И вот под влиянием винных паров кто-то
кому-то бросил обидное слово, тот ответил тем же, и
глупейший, вздорный антагонизм, подогретый спир-
том, прорвался наружу. Вспыхнула драка — сначала
между двоими, но затем побоище разрослось и охва-
тило всех. Урядник и три стражника оказались бес-
сильными сделать что-либо. И тогда приказчик по-
слал за Цюрупой.

Когда Александр Дмитриевич прискакал, дрались 217
218

уже чем попало и из соседних деревень сбегались на
выручку доброхоты — ик той и к другой стороне.
Цюрупа успел увидеть, как здоровенный бородатый
дядя взмахнул косой — и как не было правого уха у
его «супостата». Тот пригнулся, съежился, завере-
щал по-звериному, а на дядю уже насели втроем —
с вожжами, с вилами, с вальцом от молотилки.

Александр Дмитриевич до сих пор хорошо пом-
нил, как все это было страшно, жутко, отвратитель-
но... Однако он спрыгнул с лошади и, не раздумывая,
кинулся в самую гущу дерущихся, в самую кашу
озверевших, слепых от ярости людей. Оттолкнул од-
ного, отшвырнул другого, третьего, спокойно поднял
руку и крикнул:

— Прекратить сейчас же!

Почему они сразу остановились? Почему послу-
шали его? Пожалуй, он и сам тогда не смог бы этого
объяснить. Но сто человек побросали колья, выхва-
ченные из плетней, вилы, камни, кнуты, неохотно, но
побросали. Видно, во взгляде его, в голосе, в движе-
ниях была какая-то необычная, неожиданная сила?

Да, да, именно так — была прежде всего такая
подчиняющая убежденность, что нельзя было не ус-
лышать, не почувствовать ее в каждом его слове, в
каждом шаге...

Вот что нужнее всего и сейчас: сила, убежден-
ность, решимость.

И если ты претендуешь на то, чтоб сейчас руко-
водить людьми, если тебя поставили на такое место,
то уж изволь полной мерой реализовать свои благие
порывы, так же как тогда, на том побоище.

Капризный излом снова вспорол небо, врезался в
самую гущу черной листвы:

«Трах-та-ра-рах-тах-тах...» — садануло прямо над
головой.
Александр Дмитриевич невольно отпрянул, но тут
же вернулся, распахнул настежь обе створки окна и,
придерживая их, раскинул руки, подставил грудь
порывистому острому ветру:

«Что там толкуют о шаровой молнии? Плевали
мы на молнию! Двум смертям не бывать!.. Зато как
хорошо дышится! Как хорошо думается! Все сде-
лано правильно. Надо только собраться, сосредото-
читься и сделать еще один, самый важный, решаю-
щий шаг, как тогда, в имении, против страха, против
сковывающего оцепенения...»

Утром он выписался из санатория и в полдень
был уже в кабинете Ленина.

Владимир Ильич встретил его, словно продолжая
разговор, начатый вчера:

— Что это такое?! Что такое, я вас спраши-
ваю?! — раскатисто звенел его голос.

— Что, Владимир Ильич? В чем дело? — В пер-
вый момент Александр Дмитриевич решил, что Ле-
нин сердится оттого, что он до срока вернулся из
санатория.

Но слишком уж разгневан он был. Не ходил, а
метался из угла в угол, не говорил, а метал слова:

— Безобразие! Насмерть ругаюсь с вашим заме-
стителем. Продовольственное положение из рук вон!
Момент наивысшего напряжения: обострение борьбы
с контрреволюцией, кулацкие восстания, принимаем
специальные декреты о привлечении к заготовке
хлеба рабочих организаций, об уборочных отрядах...
А Брюханов, изволите ли видеть, когда я ему напо-
минаю, что надо всеми силами налечь на то, чтобы
оба декрета на практике слились и дали нам наши
отряды, Брюханов отвечает, что, по его наблюде-
ниям, у рабочих особого желания принять участие в
уборке не замечается!..	219
— Может быть, он попросту хотел констатиро-
вать факт,— заступился Цюрупа.— А на практике
предпримет все возможное?..

— «Попросту»! — набросился на него Ленин и с
маху хлестнул свернутой в трубку бумагой по
столу.— Вы почитайте, что он пишет дальше.
«Попросту»! Из его записки я заключаю, что Ком-
прод неправильно понимает и применяет декреты.
Видите ли, «у рабочих особого желания не заме-
чается»!..

Он иронически, с каким-то задорным, недобрым
вызовом склонил голову набок, остановился прямо
против Цюрупы и заглянул ему в глаза так, словно
требовал сейчас же, немедля душу перед ним выло-
жить:

— Где доказательства? Где обращение Ком-
прода? От какого числа? В какие заводы разослано?
Когда и сколько?.. Боюсь, что Компрод ничего этого
не сделал (судя по молчанию товарища Брюханова),
а занимался черт знает какой бюрократической воло-
китой?

Он был обижен и потрясен одновременно: ведь
мешали его работе, его делу, и это лично задевало
его, возмущало все его чувства.

— Владимир Ильич! — начал Цюрупа.— Я, при-
знаться, пришел, чтобы посоветоваться именно об
этом. Надо бы, мне кажется, двинуть не только за
хлебом, но и на помощь комбедам отряды рабочих.
Однако...

— «...Но и на помощь»,— повторил Ленин.— Са-
дитесь,— и, чуть успокоившись, отошел за стол, к
своему креслу, задумался.— Ну-с. Так что вас сму-
щает?

— Я сомневаюсь: смогут ли рабочие, сумеют ли?
220 Ведь сейчас не то, что полгода, не то, что даже три
месяца назад. Сейчас в деревне ни в коем случае не-
льзя перегибать.

— Да. Это бесспорно. Наверно, вы, вместо того
чтобы отдыхать в санатории, ходили по соседним де-
ревням?

— Что вы, Владимир Ильич! Разве я первый раз
в село попал? И потом — можно ли его узнать с на-
скока, за один визит? Просто я на досуге много ду-
мал...

— Безусловно! — оживился Ленин.— Средняя
часть крестьянства колеблется.

— Колеблется, несмотря на наши промахи и
поражения,— задумчиво произнес Александр Дми-
триевич.— Землю-то мы ей дали, не кто-нибудь,
а мы.

— И она готова нас поддержать,— за него доска-
зал Ленин.

— Убежден! — подхватил Цюрупа.— Но сред-
нему крестьянству очень не нравятся наши крайно-
сти. Очень! И поэтому я не уверен, смогут ли рабочие
провести такой сложный, требующий, если хотите,
известных дипломатических навыков и способностей
курс. Речь идет об отношении к нам большей части
крестьянства. Это очень важно...

— Да, безусловно, это вопрос нашей жизни п
смерти.

— И это очень трудно,— продолжал Цюрупа.

— Трудно, дорогой Александр Дмитриевич, труд-
но...— Ленин задумался, встал, походил по кабинету
и как бы вдруг спохватился: — Но возможно.

— Надо обладать находчивостью,— помолчав, за-
метил Цюрупа,— умением, выдержкой и гибкостью
настоящих политиков...

— А почему вы думаете, что у рабочих всего
этого нет? Конечно, мы отберем для такого дела 221
лучших из лучших. Наше время, я совершенно убе-
жден, выдвигает таланты, которые раньше казались
невозможными.— Ленин пристально и многозначи-
тельно оглядел Цюрупу и тут же, словно извиняясь
за недавнюю горячность, присел рядом с ним в дру-
гое, посетительское кресло и спросил: — А как вы от-
дохнули? Поправились? Как самочувствие?

И, уже провожая, остановился у двери, добавил
на прощание, жестко, не допуская никаких скидок на
особое, товарищеское, отношение, дав понять, что,
ругая Брюханова, он и его, Цюрупу, отчитывал:

— Либо мы поднимем рабочие массы на серьез-
ное движение за хлебом и за удушением кулаков —
этого Компрод пока не делает,— либо никакой Ком-
прод вовсе и не нужен.

За несколько дней сколотили отряды, собрали в
них самых умелых, самых сметливых, чтобы могли
и молотилку наладить, и локомобиль пустить. Коман-
довать поставили тех, кто постарше да поопытнее.
И вот они сидят перед отъездом в кабинете Цю-
рупы — сталевары с «Гужона», токари с Рогожской,
кузнецы, клепальщики, слесари — все видавшие
виды, не так чтобы старые, но и не молодые уже
люди: помнят и Баумана и баррикады на Пресне.

После выступления наркома поднимается с места
Сергей Михайлович Бирюков — партиец из рабочих,
член исполкома Моссовета, крепкий, ладный, надеж-
но сбитый мужичок. Видать, что еще и себе на уме —
такого надолго хватит.

— Попробуем,— обещает он за всех,— поста-
раемся с умом, без применения силы.

— Смотрите! — напутствует их Цюрупа.— Ну,
222 желаю удачи!
...А днем позже Бирюков и его товарищи выез-
жают из Москвы. И скоро начинает идти хлеб и из
Курской губернии, и из Саратовской, из Тульской,
Орловской, Рязанской. Маршрут за маршрутом...

Наконец заявляется и сам Бирюков — посвежев-
ший, обветренный, загорелый.

— Ну, рассказывайте, Сергей Михайлович, как и
что.

— Да что же?..— мнется Бирюков, но не может
сдержать довольную лукавую улыбку, в которой рас-
плывается бее его широкое лицо.— Отмолотились,
стало быть. Одних токов крытых поставили шестнад-
цать штук — по всему уезду. Общественную мель-
ницу пустили, крупорушку. А коней перековали,
плугов, телег перечинили — без счета.

— Ну, а с хлебом-то, с хлебом как же?

— С хлебом? Да очень просто. Приезжаем в во-
лость всем отрядом... Председателем комбеда Зайцев
там Иван Иванович, солдат бравый, хоть и об одной
ноге. «С этакой, говорит, командой? Да я мигом все
до зернышка у них отберу!» — «Нет, погоди, доро-
гой товарищ! Об этом и думать забудь: Ленин не ве-
лел». Тут он сразу приуныл: «Ах ты, мать честная!
Что же делать-то?» — «Давай, говорим, мозговать».
А тут как раз на сахарном заводе оркестришко
остался: две трубы, барабан, скрипка. Ну, собрали
сход, Зайцев выступает: так и так, мужики! Между-
народное положение... Внутреннее положение. Вот
письмо Ленина и Цюрупы — обращение, стало быть,
ваше читает от Совета Народных Комиссаров ко всем
трудящимся. Прочел и спрашивает: «Даете хлеб или
как?» Все молчат. «Петров, даешь хлеб?» — «Пого-
жу» — «Оркестр! Играй ему похоронный марш!» Ав
окнах народ, глазеют во все глаза. Сыграли похорон-
ный марш, Зайцев опять: «Сидоркин, даешь хлеб?» — 223
«А! Мать вашу! Даю!» — «Ладно! Играйте
ему «Интернационал»!» Так и пошло. Поехали в дру-
гое село: на одной телеге — музыканты, на других —
пустые мешки. Перво-наперво созываем сход: «Ну,
мужики, с чего начнем — с похоронного марша или с
«Интернационала»?» А мужики уже в известности,
уже прослышали про наш порядок. Да и помогли мы
им маленько как-никак, и не даром — за хорошую
цену хлеб берем — вот что главное. «Эх, туды вашу
растуды! — кричат.— Катай «Трынцанал»!»

Александр Дмитриевич поднял трубку телефона:
— Владимир Ильич? Здравствуйте! Тут Бирюков
приехал из Курской губернии... Да, да, тот самый: де-
путат Моссовета. Рассказывает очень любопытные
вещи. Хорошо. Сейчас придем.

В кабинете у Ленина Сергей Михайлович повто-
рил свой рассказ.

Ленин посмеялся, а потом к Цюрупе:

— Вот видите. А вы сомневались...

Когда Александр Дмитриевич вышел из Кремля,
в голове у него вдруг зашумело, она сразу стала тя-
желой, словно чем-то налитой. А в груди — не про-
дохнешь, похоже, как если бы и в самом деле жаба
заворочалась.

Он вернулся и тяжело присел на лавочку возле
чудотворной иконы, и сейчас густо осажденной бого-
мольцами, осторожно погладил левый бок:

«Ох! Неужели опять?..»
Восьмая глава

Новый урожай...

С таким нетерпением, с
такой тревогой ждали его и, кажется, дождались на-
конец.

Но...

Заместитель народного комиссара продовольст-
вия Николай Павлович Брюханов докладывал Ле-
нину положение дел:

— Начавшаяся в свое время повсеместно жатва
недоспелого хлеба сильно повредила нам — снизила
и без того незавидный урожай.

Ленин сидел как-то бочком. Правая рука его, по-
ложенная на стол, ни секунды не оставалась без
дела: то скользила по листку для заметок, то перево-
рачивала карандаш и пристукивала им в такт словам
Брюханова, то отодвигала в сторону и листок и ка-
рандаш. По временам он вскидывал взгляд на Брю-
ханова и хмурился.

Тогда Николаю Павловичу вдруг начинало ка-
заться, что Ильич думает о заболевшем Цюрупе, и он
сбивался.	225

16 В. Красильщиков
— Классовая борьба в деревне принимает все бо-
лее изощренные формы,— собравшись с мыслями,
продолжал Брюханов.— В Пермской губернии, на-
пример, духовные отцы зовут свою паству к сверже-
нию Советской власти не вообще, а путем разгрома
комитетов бедноты. Любопытнейшее сообщение полу-
чено вчера из Тверской губернии. В деревне Соро-
кине Савцынской волости до сих пор властвует по-
мещик.

Рука Ленина замерла на несколько мгновений.
— Да, до сих пор. Вот письмо.

— Нуте-с, нуте-с!

— «Наша деревня — это нынче особенная де-
ревня, ибо у нас еще есть поработители и их рабы,—
читал Николай Павлович,— и только маленькая
кучка свободных граждан. До сих пор крестьяне не
выгнали помещика-миллионера Бориса Голубева.
Больше того, многие продолжают работать на него...»

— Черт-те что! — Ленин отошел к окну, стал
смотреть на сбегавшие по стеклу капельки дождя, но
вдруг обернулся.— И все же это пустяки! Да, именно
пустяки по сравнению с главным. А главное в том,
что хлеба нам по-прежнему не хватает. Не хва-та-
ет,— повторил он раздельно и снова умолк.

Соглашаясь с ним, Николай Павлович тяжело
вздохнул. Да и как же не согласиться с Владимиром
Ильичем? В городах и на фабриках Смоленской гу-
бернии пять дней уже не выдают ничего. Ярославль
снова сидит без хлеба. В Наркомпрод, в Совнарком,
к Ленину приходят тысячи писем: рабочие требуют
отменить запрет на провоз продовольствия из сел в
города, разрешить закупки и обмен всем, кто поже-
лает. Даже такая крупная организация, как Москов-
ский Совет, добивается права на самостоятельные за-
226 готовки и свободный провоз хлеба...
— Что вы думаете о разрешении на льготный
провоз хлеба в города? — перебил его мысли Ленин.

— Что я думаю? — переспросил Брюханов.—
Я, Владимир Ильич, целиком поддерживаю Але-
сандра Дмитриевича: нельзя отступать от монополии
ни на шаг.

— Но рабочие вполне резонно говорят нам: вы
не можете накормить нас с немощью своей монопо-
лии — дайте нам возможность самим накормить себя.
Что вы на это скажете?

— То же самое: отступать от монополии нельзя.

— А если временно?

— Ни на час. Ни на минуту.

— Это твердое убеждение?

— Да, Владимир Ильич. Безусловно.

Ленин подошел к нему, глянул в упор и словно
признался:

— Невыносимо видеть страдания голодающих ра-
бочих. Просто невыносимо...

Сергей Михайлович Бирюков отворил дверь слу-
жебного входа, вошел в пустую комнату директора-
распорядителя, пристроил пальто на вешалке у
стены, повернулся. Глядь — рядом человек, и уж
очень знакомая спина.

Да ведь это Ленин!

— Здравствуйте, товарищ Бирюков!

— Здравствуйте, Владимир Ильич!

— На спектакль?

— Да вот, новую пьесу посмотреть. Говорят, уж
очень хорошо Алексей Максимович написал.

— Мне тоже хвалили. Ну что ж? Пойдемте...

Никем не встреченные, они прошли в директор-
скую ложу, а там народу — не протолкнуться. От- 227
куда только набились? Все больше женщины. Прина-
ряженные, шумливые, разгоряченные чем-то, должно
быть ожиданием.

Едва удалось Бирюкову с Лениным усесться: спа-
сибо, капельдинер принес два стула.

А женщины никакого внимания на пришедших пе
обращают — тараторят о своем:

— Вы на Зацепе, на Зацепе посмотрите, что де-
лается!

— Да что ваша Зацепа? Вот у нас, на Трубе!..

— Спекулянтам везде рай божий.

— На Таганке прямо с возов мука белая — круп-
чатка. Как в мирное время!

— Да, поди укупи ее — «как в мирное»!.. Вы
сколько за свой оренбургский платок взяли?

— Шесть фунтов.

— Шесть фунтов за такой платок! Он до войны
шесть рублей золотом стоил! Ручная работа! Чистый
пух!

— Это еще хорошо. Конечно, если бы не в Мо-
скве, если б за Серпухов съездить...

— Там бы да! Там за такой платок целый пуд бы
взяли, не меньше.

— Да как же! Выпустит тебя заградиловка!

— А и выпустит, так оттуда не привезешь: все
до фунтика отберут.

— Да угомонитесь вы! — цыкнул Сергей Михай-
лович.

Но Ленин остановил его:

— Оставьте. Пусть отведут душу.

Вот уж и свет меркнуть стал, а они все никак не
уймутся:

— Чего она этим добивается, наша власть? Все
равно ж мы свое, последнее меняем. А поехали бы —
228 так выгоднее сменяли б, для рабочего выгоднее.
— Они свой товар везут, мироеды-спекулянты:
им и заградиловка нипочем. А мы — не смей!

— И кто это все только придумал?!

— Э-хе-хе! Верно говорят: справедливости до-
биться можно, только для этого не хватит жизни...

Едва закончилось действие и поплыл занавес, все
женщины повскакали, как по команде, и бросились
вон. Одна из них задержалась возле Ленина:

— Чего ж вы сидите? В буфете другой раз чай с
сахарином дают и печенье!..

— Это что! — продираясь сквозь стулья, заметила
вторая театралка.— Вот в Большом — там чай с са-
харом бывает!

— Благодарю вас,— привстал, пропуская их,
Владимир Ильич.— Мы с товарищем только что
пили.

Появился импозантный, величественный Сумба-
тов-Южин, директор театра:

— Владимир Ильич! Извините, что так плохо
приняли! Проглядели! Прошу вас... пойдемте, усадим
вас в другом месте.

— Ничего, ничего! Зато я получил из первых рук
сведения о спекуляции на московских рынках. А вы,
товарищ Бирюков, с нами пойдете?

— Да нет. Разрешите уж мне здесь остаться,
Владимир Ильич.

Прозвенел звонок — и ложа постепенно наполни-
лась.

— А где же товарищ ваш? — спросила Сергея
Михайловича та женщина, которая предпочитала
оперу драме.

— А это ведь Ленин был,— улыбаясь, объявил он
ей.

— Ленин?!. Побожитесь!.. Ой, мамоньки! Рас-
сердился небось на нас, болтливых?

229
— Наоборот. Спасибо вам велел передать: за ин-
формацию.

— Александр Дмитриевич?! — Ленин удивленно
развел руками и остановился посреди светлого сов-
наркомовского коридора, преградив дорогу.— Вы по-
лучили мое предписание?

— Да, получил.

— Что там говорится?

— Ну, мало ли...

— А все-таки?

— Я забыл...

— Забыли?! Тогда я вам напомню: «За неосторож-
ное отношение к казенному имуществу (два при-
падка) объявляется А. Д. Цюрупе первое предосте-
режение и предписывается немедленно ехать до-
мой»... Домой! Ясно, кажется?

— Ясно.

— Почему же вы здесь?

— Владимир Ильич, я приехал с разрешения
врача и в его сопровождении для разговора с вами.
Всего десять минут! Очень прошу! Если заняты, я
подожду в соседней комнате. Буду ждать до беско-
нечности!

— Лучше уж тогда ждите дома у себя или у меня.
Я постараюсь... Приду, как только освобожусь. Впро-
чем... Десять минут? Зайдите в кабинет...

— ...Владимир Ильич! Я просто отказываюсь по-
нимать! Отказываюсь верить своим ушам!.. Сейчас
объявлено постановление президиума Московского
Совета, подрывающее всю нашу продовольственную
политику,— и мне говорят, что вы, вы — первая
наша опора, первый и самый надежный защитник
230 монополии! — поддерживаете его!.. А в постановле-
нии этом устанавливается право на льготный провоз
по полтора пуда хлеба в голодные местности для ра-
бочих!..

— Временно, временно!

— Так, значит, это правда?..-— Цюрупа тяжело
опустился в кресло.

— Временно. И при условии особого свидетель-
ства и особого контроля,— добавил Ленин.

— Это не меняет дела.

— Вы уверены?

— Я убежден! Вы представьте, какая вакханалия
начнется! Как только будет опубликовано соответст-
вующее разрешение, тысячи, да что — миллионы го-
лодных людей хлынут в деревню! За вашими «осо-
быми свидетельствами» дело не станет! Вся заготови-
тельная работа будет дезорганизована. О транспорте
я уж и не говорю!..

— Да, это можно себе представить,— устало
вздохнул Ленин.— И все же. Рабочие буквально бо-
леют от голода. Отчаяние овладевает массами. За-
пасы съедены, поступлений мало. Наступил самый
трудный, критический момент для социалистической
революции... В этих условиях нужна гибкость, тон-
кость, умение сообразовываться с обстановкой. Необ-
ходимо маневрировать. Надо сделать все от нас зави-
сящее, даже пойти на уступки.

— Это не уступка, Владимир Ильич, а гораздо
хуже. Вы же знаете, что льготный провоз ничего не
даст. Вон в Петрограде уже попробовали, и что же?

— Да, я знаю. Первые дни льготный провоз вы-
звал благоприятный для нас политический перелом и
частичное облегчение продовольственного кризиса, но
потом дело еще ухудшилось.

— Вот видите, Владимир Ильич!

— И все же, все же, дорогой Александр Дмитрие- 231
вич!.. Во-первых, все-таки было «частичное облегче-
ние». А во-вторых, мы должны пойти на этот льгот-
ный провоз хотя бы ради того, чтобы на примере, на
фактах показать сомневающимся рабочим и партий-
ным работникам, что всякая иная продовольственная
политика, всякое колебание в проведении монополии,
всякое отступление от нее может привести к гибель-
ным последствиям.

— Ну это уж слишком дорогая цена за подобный
урок. И слишком велик риск...

— Во-первых, должен заметить вам, что делать
революции вообще рискованно и опасно. Это во-пер-
вых. А во-вторых, что мы можем сейчас предпринять?
Какой у нас выход еще? Все паши заготовки до сих
пор носили эпизодический, да, да, даже, если хотите,
партизанский характер. Пока у нас нет стройной, по-
настоящему государственной системы налогов и за-
готовок, мы вынуждены будем изворачиваться, идти
на всевозможные ухищрения — словом, заниматься в
конечном счете все той же партизанщиной и кустар-
щиной.

— Бесспорно, Владимир Ильич! И мы уже гото-
вим переход к такой системе, которая гарантирует
нам ежегодный минимум в триста шестьдесят мил-
лионов пудов. Но сейчас речь об этом злополучном
полуторапудничестве.

— Да поймите же, Александр Дмитриевич! Это
крайняя мера. Выход из безвыходного положения.
Своего рода продовольственный Брест, после того как
Деникин занял Северный Кавказ и Царицын почти
перестал нас кормить... Лучше, в конце концов, пойти
на некоторую уступку свободной торговле, но зато
помочь голодающим рабочим. Именно сейчас, в кри-
тический момент, когда можно потерять все, мы дол-
232 жны поддержать рабочий класс.
— Как будто я против этого!.. Но ведь путь-то,
путь выбран ложный!

— Путь не выбран. Вы ошибаетесь. Путь для нас
остался один-единственный: временное разрешение
льготного провоза хлеба.

— Не знаю, не знаю, Владимир Ильич!.. Под-
держку рабочему классу это разрешение окажет на
копейку, а Компрод развалит на сто рублей!

— Трудно вас переубедить.

— Да, я по-прежнему категорически против орга-
низованного да еще санкционированного сверху ме-
шочничества.

— Тем не менее должен напомнить, что соответ-
ствующее решение принято, и вам придется его вы-
полнять.

— Хорошо. Я подчиняюсь. Заградительные от-
ряды будут свободно пропускать рабочих, везущих
продукты, но...

— Принимаем ваше заявление к сведению без
всяких «но».

«...Усердно прошу товарищей продовольственни-
ков понять необходимость этой меры. Прошу товари-
щей употребить совершенно исключительные усилия
для увеличения заготовок...

Наркомпрод А. Цюрупа».

В кабинет решительно вошел Леонид Исаакович
Рузер — член коллегии, ведавший заградительными
отрядами, то есть практически всей борьбой с мешоч-
ничеством. Но решимости его хватило ненадолго. Как
только взгляд его встретился со взглядом поднявше-
гося ему навстречу наркома, вид у Рузера стал расте-
рянный. Он замешкался, поплотнее притворил дверь 233
п только после этого положил на стол перед Цюрупой
неровно исписанный листок.

Ну, так и знал! — конечно, заявление:

«Прошу освободить меня от работы, так как я не
нахожу больше формулировки ни для одного распо-
ряжения по запросам мест...»

«А я будто бы нахожу?! — раздраженно, с доса-
дой подумал Александр Дмитриевич.— И однако же
не пишу заявлений...»

Он поднял взгляд на скорбно ссутулившегося то-
варища, чтобы сказать что-нибудь вроде — «надо,
необходимо, как же в такой момент», но ведь и сам
он не верил во все это. Что, если завтра его поставят
на место Рузера? Ведь Рузер будет вправе над ним
смеяться, а может быть, даже злорадствовать. И спра-
ведливо!

Взгляды их встретились снова.

«Дела-а...— все раздумывал Александр Дмитрие-
вич.— Уж если такой человек, как Рузер!.. В партии
с восемьсот девяносто девятого, участник трех рево-
люций, до назначения в Наркомпрод был заместите-
лем председателя исполкома объединенных советов
Румынского фронта, Черноморского флота и Одес-
ского военного округа. Насмотрелся всякого, не дрог-
нул, когда пришлось топить боевые корабли в Ново-
российской бухте. Совсем недавно введен в колле-
гию — на самый трудный, самый, можно сказать,
мучительный пост, а уже успел навести порядок во
многих губерниях, на важнейших дорогах и вокзалах,
даже в столице. Недаром слово «заградиловка»
стало едва ли не самым страшным для мешочников
всех мастей. Да-а, дела!..»

Теперь только Александр Дмитриевич по-настоя-
щему понял, даже не понял, а скорее ощутил, серд-
234 цем почувствовал, какую опасность несет с собой этот
злополучный льготный провоз. И тут же выругал
себя за покладистость. Надо протестовать, надо бо-
роться!

«Бороться?.. Но ведь Ленин настроен решитель-
но... Он, пожалуй, ни перед чем сейчас не остано-
вится, и дело может дойти до моей отставки».

«Ну и что же? Нашел о чем думать в такой мо-
мент! А ты подумай о других, обо всех. Раз убежден,
что прав, иди до конца,— продолжал Александр
Дмитриевич разговор с самим собой.— Иди и не огля-
дывайся, иди против кого угодно, хоть против папы
римского, хоть против самого господа бога».

— Хорошо,— спокойно сказал Александр Дмит-
риевич,— обсудим это все вместе.

И после бурного заседания коллегии он понес
Ленину заявление Рузера:

— Никто из членов коллегии, Владимир Ильич,
ни коллегия в целом не нашли тех формулировок, ко-
торых не нашел и Рузер...

— Гм... Что это, не то ультиматум — отставка
всех, не то колебания всех при решимости од-
ного?

Цюрупа отвел взгляд, но промолчал.

— Не советую сейчас так ставить,— убеждал его
Ленин.— Лучше налечь изо всех сил на заготовки в
Ельце, Петровске плюс другие образцовые уезды и,
только получив известие: идут столько-то сот ваго-
нов, поставить вопрос тверже.

— Не могу я! Не могу, Владимир Ильич!..— сор*
вался Цюрупа.— Так невозможно работать.

— Ну что ж...— твердо и, как послышалось Цю-
рупе, с сожалением и укоризной сказал Ленин.

— Лучше действительно в отставку! — словно
бросаясь куда-то очертя голову, произнес Александр
Дмитриевич.	235
Произнес — и тут же испугался: что, если в са-
мом деле придется расстаться с этой работой?

Ну и что же?..

Нет, не «ну и что же»! Наркомпрод — его дом, его
труд, его радость. Как представить себя без колле-
гии, без товарищей, без вечных хлопот о хлебе на-
сущном — не для себя, для людей?

Прежде ему казалось, что он не слишком-то любит
свою работу. Он словно пренебрегал ею, даже слегка
бравировал этим пренебрежением. И вдруг выясни-
лось, что дороже ее для него нет ничего на свете.

— Хорошо,— все так же твердо заключил Ле-
нин.— Пока идите, а завтра на Совнаркоме разбе-
ремся...

Это было двадцать девятого августа.

А назавтра, тридцатого августа, во дворе завода
Михельсона после митинга прогремели три выстрела
из револьвера.

Но Александр Дмитриевич не слышал их и не
знал о них пока. Как всегда в «партийные дни», он
выступил на одном из тех рабочих собраний, которые
стали обычными по пятницам, поговорил с обступив-
шими его товарищами, распрощался и поспешил в
Кремль к половине восьмого — на заседание Совнар-
кома.

Стрелки часов показывали без двадцати восемь, а
заседание не начиналось: не приехал Владимир
Ильич.

«Что такое? — забеспокоился Цюрупа.— В чем
дело? Ленин никогда не опаздывает. Никогда?..
Именно — никогда. В этом, между прочим, прояв-
ляется его уважение к другим. Да, да. И пора бы уже
236 перестать удивляться его внимательности, чуткости,
заботливости... Как же иначе? Разве может быть
иначе? После веков хамского барства и барского хам-
ства царских сатрапов впервые во главе Российского
государства утвердился разум труженика, его истин-
ная, в высочайшем смысле слова интеллигентность и
воля... Таким, и только таким, должен быть Ленин.
И надо, не боясь, не стесняясь показаться неориги-
нальным, подражать ему во всем этом».

Без десяти восемь, однако, а Ленина по-прежнему
нет...

Все наркомы в сборе. Расселись. С недоумением
поглядывают друг на друга. Молчат, словно предчув-
ствуя что-то недоброе.

Может быть, Владимир Ильич задержался на ми-
тинге: ведь у него сегодня не обычный «партийный
день» — не одно, а два выступления перед рабочими.
Положение в стране напряженное, обстановка нака-
ляется до предела, продовольственный кризис, ка-
жется, достиг апогея. Еще вчера убийство Урицкого
могло показаться нелепым вымыслом, а сегодня...

Сегодня Урицкого уже нет в живых.

Восемь часов ровно! Нет, надо что-то делать,
куда-то идти...

Александр Дмитриевич встал, но тут же сел.

Он переглянулся с Петровским, посмотрел на
стоявшего возле окна Бонч-Бруевича, снова достал
часы.

Две минуты девятого...

Три минуты...

Пять минут...

«Урицкий... Урицкий... Эсеры... А если они
опять?..»

Нет! Невозможно, невыносимо так ждать...

Ленин!

Однажды на заседании Совнаркома он все писал, 237
писал что-то, старательно подчеркивал, подрисовы-
вал, обводил. А когда вышел, Цюрупа украдкой гля-
нул на оставленный листок. Там во всю ширь чернело
только одно слово:

«Время!»

Выше всего, пуще всего он бережет время. «День,
потерянный для работы, никогда не возвратится».
И он работает больше всех — по восемнадцать часов
в сутки.

«Время!»

Неужели действительно что-то стряслось?

Нет! Нет! Не должно быть! Такой живой, такой
веселый!.. Как он приехал тогда к нам в Уфу, в конце
девятнадцатого — в начале двадцатого века?!.. Пло-
хонький провинциальный отель, потом квартира ста-
рого народовольца, самовар, табачный дым, споры,
словесные сражения до хрипоты — и он, тогда моло-
дой порывистый человек, увлекает нас планом созда-
ния в России революционной марксистской партии...

А в пятом году? Когда я приехал в Петербург и
мы вместе шли с конспиративной квартиры на заседа-
ние ЦК?..

Я рассказал ему тогда, как однажды ночью к
уфимской типографии Гирбасова подкатило несколь-
ко саней с рабочими-боевиками, как они связали
сторожа, разобрали станки, погрузили в сани и — по-
минай как звали. Потом пришлось подыскивать на-
дежного, знающего гравера, добывать краски, бумагу,
шрифт — словом, начала выходить одна из самых
крупных большевистских газет — «Уфимский рабо-
чий».

Понятно, обо всем этом Александр Дмитриевич
рассказал, умолчав о том, что все это было сделано
при его участии. Но Ильич, конечно, догадался — со-
238 щурился, сказал, отвечая на свои мысли:
— Вот любят у нас жаловаться, что людей нет.
А ведь, как только возникает дыхание революции, на-
стоящие люди находятся...

Зачем, зачем он ездит без охраны?! — перебил
себя Цюрупа. Сколько раз ему говорили! Предупреж-
дали!.. Известно же, что многие «миролюбивые»
купцы обещают миллион тому, кто убьет Ленина! Что
за легкомыслие, черт возьми!..

Никогда, никогда он не заботился, не думал о
себе. Каких трудов стоило собрать для него особый
паек! А что вышло? «Поймите, наконец! — сердился
он, сразу же отослав в детский дом и масло, и сахар,
и гречневую крупу.— Поймите, что из подобных ме-
лочей люди делают вывод: «нам — одно, им — дру-
гое...». А уж коли возникнет этакое разделение, о
какой рабоче-крестьянской власти может идти речь?»

А что было, когда он однажды вошел в кабинет
Цюрупы и увидел на стене свой портрет! Скосил гла-
за, недобро прищурился и спросил:

— А где же ризы? Оклады? И прочее кадильно-
елейное убранство?

И в то же время как тонко он умеет выйти из не-
ловкого положения или сгладить впечатление от не-
ловкости товарища! На первом заседании Совнар-
кома, где присутствовал Александр Дмитриевич, об-
суждали, как управлять водным транспортом. Вла-
димир Ильич предложил увеличить коллегию до два-
дцати человек. Цюрупе это показалось безумием, и он
сгоряча выступил против. При голосовании сразу же
выяснилось, что все, кроме него, за предложение Ле-
нина. Тогда, не спрашивая, кто против, Ильич дели-
катно помог Александру Дмитриевичу снять его воз-
ражение, сделал вид, будто ничего не случилось, и
тут же перешел к следующему вопросу.

И свою собственную неправоту он умеет призна- 239
вать по-своему, по-особенному: не роняя достоинства,
но и не обижаясь, так, как подобает Интеллигенту с
большой буквы. На другом заседании Совнаркома
обсуждали проект декрета, написанный Владимиром
Ильичем. В нем говорилось, чтобы кулаки сдавали
хлеб в срок под расписку, иначе — самые строгие
меры, вплоть до расстрела. Цюрупа сказал:

— Что же мы, будем массовые расстрелы произ-
водить?

Ленин покосился на него и ответил, спокойно, буд-
то ничего не произошло:

— Пожалуй, возьму свое предложение обратно.

В результате такой декрет не появился.

На первых порах продовольственный вопрос был
для Владимира Ильича новой областью, но он очень
быстро вошел в круг дел, и Цюрупа приобрел в нем
надежного защитника и в Совнаркоме и в ЦК. Од-
нако это не мешало Ленину неизменно присылать
Цюрупе для просмотра свои статьи о продовольст-
венной проблеме:

— Прочтите, нет ли тут чего-нибудь подходя-
щего.

Статьи эти были написаны без поправок и пере-
черкиваний, видно было, что человек задумал, сел и
написал.

Ильич умеет учиться не только по книгам: ведь у
каждого, кто к нему приходит, есть что-нибудь, что
стоит перенять, с каждым можно и нужно посовето-
ваться. Поражает его жадное внимание к людям, его
практичность. Он старается вычерпать из тебя самое
значительное, самое лучшее. А потом учит тебя
твоим же добром. И ты чувствуешь, как твои собст-
венные мысли становятся тоньше, глубже.

— Везут! Везут! — воскликнул вдруг Бонч-
240 Бруевич и бросился от окна к дверям.


Не раздумывая, не мешкая, Цюрупа вместе со
всеми поспешил за ним.

Уже выбегая из коридора на лестницу, Александр
Дмитриевич спохватился:

«Почему он сказал «везут»?»

Никогда еще знакомая, исхоженная совнаркомов-
ская лестница не казалась ему такой длинной. Сердце
колотилось исступленно и прерывисто. Он летел вниз,
перепрыгивая, как мальчишка, через две ступеньки,
и дышал так тяжело, будто не спускался, а взбирался
на кручу.

Ленин был бледен и, сразу видно, очень слаб. Но,
отказавшись от чьей-либо помощи, он сам стал выби-
раться из автомобиля.

«Жив! Жив! Жив!..»

— Владимир Ильич! Как здоровье?

— Теперь лучше. Спасибо.

— До чего приятно видеть вас опять в Тайниц-
ком саду, на вашей дорожке!..

— Да оставьте, пожалуйста! Что за повышенный
интерес к моей персоне? Бонч пытается даже сделать
из меня Макса Линдера — понаставил киношников
за каждым углом!.. Завтра, как обычно, приходите на
заседание Совнаркома.

— «Как обычно»?.. «Как обычно»?! Обязательно!

— Впрочем, вам ведь запретили работать по ве-
черам.

— Все равно! Приду.

— Как у вас дела в Компроде?

— Ох, не спрашивайте. Будем воевать с вами.

— Что такое?

— Да все то же: полуторапудничество!

— Значит, вы по-прежнему?..	241

16 В. Красилыцинов
— А как же иначе? Такой неразберихи, такой
разрухи еще не было, Владимир Ильич! Только спе-
кулянты в восторге, называют постановление Мо-
сковского совдепа «полуторапудовой волей».

— А вы не преувеличиваете? Не упорствуете,
отстаивая ваше мнение только потому, что оно ваше?

— Обидно слышать... Да разве можно в таком
деле заботиться о собственном престиже? Но если
мне не верите, спросите кого угодно. Вот, давайте
остановим первого встречного. Товарищи! Това-
рищи! — Александр Дмитриевич оглянулся и сделал
несколько шагов в сторону группы рабочих, сгружав-
ших дрова с подвод.— Погодите минутку. С вамп хо-
чет поговорить товарищ Ленин.

— Ленин?!

— Вот, пожалуйста, Владимир Ильич! А я молчу...

— Здравствуйте, здравствуйте, товарищи! Спа-
сибо, спасибо, все хорошо, приступаю к работе,— от-
вечал Ленин на беспокойные вопросы обступивших
его людей.— Вот о чем я вас хотел спросить. Кто-ни-
будь из вас за хлебом ездил в последние дни?

— Ну как же!

— Я ездил.

- Ия.

— Моя баба ездила. И вот его тоже.

- Ну и что? Как? Удачно?

— Да что там, Владимир Ильич! В поездах что
делается — и не вспоминать лучше. Я в прошлом
годе с фронта возвращался, в Мазурских болотах то-
нул, а такого не видел...

— А на местах что творится! — перебил второй
грузчик, тоже в обтрепанной выцветшей солдатской
рубахе, тоже не слишком молодой, но и не старый.—
Приехали мы в одну деревню, а там уже все обоб-
242 рано, в другой — то же самое. Прошли деревень два-
дцать — ни фунта не купили: ни муки, ни зерна. Ку-
пить может только спекулянт, и только у кулака.

— К одному заходим — рожа во, решетом не
накроешь! Ухмыляется: «За что, товарищи, боролись,
па то и напоролись... Деньги ваши мне без надобно-
стев. У меня их вон и так три мешка «керенок» да
ваших пудика полтора наберется — хошь соли, хошь
с кашей ешь, хошь на стенку клей. Вы бы вот,— го-
ворит,— приехали с сапожками, с суконцем...»

— Так и говорит?

— Так и говорит — прямо.

— Но вы же сами, вы и ваши товарищи, недавно
требовали этого разрешения — самим ездить за хле-
бом,— отступил на полшага Ленин.— Вас же преду-
преждали, что так будет...— он покосился на Цю-
РУпу.

— Мало ли что требовали,— заметил только что
подошедший возница с кнутом за голенищем.— Полу-
торапудовка эта только буржуям карман набивает, а
бедноту еще больше голодит.

— Владимир Ильич! Вы читали сегодня «Изве-
стия»?

— Нет еще. А что такое?

— Да вот тут заметочка: «Полуторапудовая вак-
ханалия» — так и называется. Позвольте, я прочту.
Она коротенькая. Значит так: «...вакханалия».

— Это вы уже читали! Дальше.

— «...Вакханалия... Иного подходящего названия
для нынешнего разгула мешочнической удали нельзя
подыскать.

Это именно сплошная вакханалия, безотчетная,
бессистемная, узаконенная». Вы слышите, «узако-
ненная»?!	243
— Слышу, слышу!..

— «И в губернских, и в уездных, и в волостных
продовольственных организациях все продовольст-
венники характеризуют положение стереотипной
фразой: «Абсолютно немыслимо работать, выбили нас
из колеи москвичи своим полуторапудовым декре-
том».

Всюду, где показывается этот всепожирающий и
всепокупающий полуторапудовик, цены на предметы
первой необходимости бешено скачут вверх. Вся
масса «голодных»... — Вы заметьте, «голодных»
взято в кавычки...— Вся масса «голодных» направи-
лась преимущественно на юг. Близ Ртищева нахо-
дится целый ряд деревень, где молотили хлеб и, по
имеющимся у отделения Зернобанка сведениям, гото-
вились его ссыпать в государственные зернохрани-
лища. Появились полуторапудовики, и вот резуль-
таты: ссыпка ниже всякого ожидания. Ссыпают от
двухсот пудов до пятисот шестидесяти (максимум за
шестнадцатое сентября!), в то время как вывоз ме-
шочников быстро растет: седьмого — девятого сен-
тября было пятьсот пудов, а числу к шестнадцатому
повысился до полутора тысяч пудов». Вы чувствуете,
Владимир Ильич, чем все это пахнет?

— Дальше, дальше читайте...

— Читаю: «Мешочники закупили почти всю име-
ющуюся муку, заняли в селах все пекарни, печи, вы-
пекли массу хлеба и вывезли. Села по линии Рти-
щево — Балашов в течение шести дней очистили со-
вершенно не только от хлеба, но и от картошки, ма-
сла, фруктов, мяса, колбасы. Цены стоят доподлинно
московские, и эта мешочническая волна тут почти не
останавливается, а движется на юг и занимается те-
перь грабежом района Козлов — Балашов — Три
241 Острова. Огромная часть мешочников везет с собой
товар, причем особенно поучителен подбор его:
пудра, одеколон, духи — дешевые сорта, гребни, му-
зыкальные инструменты...»

— А вы, Александр Дмитриевич,— перебил Ле-
нин,— вы много пудры отправили в деревню для об-
мена?

— Мы?.. Мы все больше на гвозди налегаем да
на косы.

— И когда только мы отвыкнем от этого барского,
опрометчивого, бьющего в первую очередь нас самих
пренебрежения к деревне?!.

— Это учтем, Владимир Ильич, учтем. Но дослу-
шайте, совсем немного осталось. Два слова об инва-
лидах. После декрета каждый маршрутный поезд
имеет при себе «вагон для инвалидов». Этот вагон
фактически является самым доподлинным мешочни-
ческим притоном. Туда садятся два-три инвалида, а
при них, как правило, компании очень подозритель-
ных, бойких, смелых и крикливых людей с мешками,
коим числа нет. Я десятки раз наблюдал за пять —
шесть дней путешествия по этой линии, как в инва-
лидный вагон не пускали настоящих инвалидов: оче-
видно, не принадлежавших к шайке...

— Ну, хорошо. Что вы хотите доказать? Что мы
ошиблись? Что решение о льготном провозе было не-
правильным? Что правы были только вы?

— Я хочу сказать, что, если мы сейчас же не от-
меним, не запретим все это, государственные заго-
товки будут парализованы.

— Хорошо. Действуйте. И немедля.
Девятая глава

За широкими зеркальными
стеклами Верхних торговых
рядов по-прежнему сыпал серый дождичек. В сырой
холодной мгле только резкие полосы трамвайных пу-
тей, рассекавшие Красную площадь, рисовались до-
статочно ярко. Тускло темнела кирпичная кладка
Кремлевской стены, там и здесь поклеванная пулями
и осколками год назад. Словно растворяясь в мутной
пелене, высились белокаменные стрелы на шатре Ни-
кольской башни. И уж вовсе едва угадывался в кло-
чьях проносившихся облаков золотой орел над нею.
Цюрупа зябко поежился, вздохнул и, поправив
сползавшее с плеча пальто, вернулся к своему столу.
Первой в пачке только что принесенных бумаг
лежала записка, напоминавшая о том, что рассчиты-
вать на уфимский хлеб в этом году не приходится.

— Н-да-а... «Уфимский хлеб»!.. Кто-кто, а уж он,
Александр Дмитриевич Цюрупа, знал, как щедры
нивы Уфимской губернии. А какой урожай там со-
бран! С потерей Украины и Кубани Уфимская губер-
ния превращалась в одну из важнейших житниц
страны: оттуда надеялись в этом году получить не-
246 сколько миллионов пудов зерна.
И вот!..

Уфа! Та самая Уфа, где проведены едва ли не
лучшие годы жизни, где он встретил Машу, где роди-
лись их дети!.. Та Уфа, с которой связано так много,
что, пожалуй, можно считать ее второй родиной, стала
прибежищем контрреволюционного «Государствен-
ного совещания» — там образована правоэсеровская
всероссийская директория.

И там осталась Маша с детьми!..

Ничего. Не надо волноваться. Их не тронут, не
посмеют.

Не посмеют?.. А двадцать шесть товарищей из
Баку?! Среди них были совсем юные, почти маль-
чики...

Потеряно Баку! В Архангельске «народный со-
циалист» Чайковский сформировал временное прави-
тельство Северной области и уже прославился ориги-
нальными виселицами — на плотах. Почти вся Си-
бирь, с ее несметными запасами зерна, муки, масла,
у Колчака.

Александр Дмитриевич порывисто встал, так что
бумаги на столе неодобрительно зашелестели, и снова
подошел к окну.

Дождь все сыпал и сыпал, и не видно было ему
конца, как не видно конца мучениям, выпавшим на
твою долю, на долю твоих сверстников и товарищей:
беспрерывные заговоры и мятежи, смерть близких,
кровь, слезы. Да что кровь? Пожалуй, самые страш-
ные слова века: «голодные дети».

Голод!.. Против него есть только одно средство:
хлеб. Но именно хлеб труднее всего добывать сейчас.

Конечно, положение стало теперь куда легче, чем
весной и летом, когда с таким нетерпением ждали
нового урожая. Наркомпрод восстановил четыреста
заводов и пятнадцать тысяч мастерских, производя- 241
щих машины и орудия для сельского хозяйства. Со-
всем недавно принят декрет о натуральном налоге.
И только заготовительный аппарат Юга, несмотря на
то что идут непрерывные бои, дал три миллиона пу-
дов хлеба и шесть миллионов пудов другого продо-
вольствия. А всего во второй половине восемнадца-
того года уже заготовлено около шестидесяти мил-
лионов пудов хлеба — вдвое больше, чем в первой.

И все же, все же! Хлеба не хватает. Его не хва-
тает не только чтобы дать изголодавшимся, измучен-
ным людям немного больше, чем прежде, его нет
даже для того, чтобы обеспечить населению поддер-
живающую норму.

«Поддерживающую»! Тоже страшное слово.

Между тем приходили и уходили люди, которые
должны были превратить в дела его слова. Он гово-
рил с ними, объяснял, что, где и как добыть, кому,
куда отдать и отправить. Привычным росчерком рас-
поряжался «увеличить замес отрубей до шестидесяти
процентов», «срочно, пока не прекращена навига-
ция, погрузить на баржи весь имеющийся подсолнеч-
ный жмых», «запретить использование овса для фу-
ражных целей», а сам все думал и думал о Маше,
о детях — о семье. Будто не здесь, а где-то далеко-да-
леко мелькали неправдоподобно вкусные, приторно-
тошнотворно сытные слова: «полбенная крупа», «кар-
тофель», «сахарин». И его слегка мутило от голода.

Он свыкся с этим чувством в последние месяцы,
даже смирился с ним. Трудно вот было только от две-
надцати до часу — перед самым обедом. И в это вре-
мя он особенно часто доставал свои тяжелые и теп-
лые «Павел Бурэ», разочарованно смотрел на узор-
чатые тонкие стрелки, которые ни за что не желали
двигаться, и, сердито щелкнув серебряной крышкой,
248 совал часы в карман.
Наконец желанный час наступил. Александр
Дмитриевич привстал, чтобы продеть руки в рукава
накинутого на плечи пальто и отправиться через пло-
щадь в кремлевскую столовую, но вдруг внимание
его задержала бумага, лежавшая поверх других на
столе. Это была депеша от продкомиссара из Во-
логды. Тот писал, что, несмотря ни на что, производ-
ство знаменитого масла в губернии продолжает оста-
ваться на достаточно высоком уровне, и слал в Мо-
скву под надежной охраной четыре вагона этого
самого масла.

Четыре вагона вологодского масла!..

Неправдоподобно! Несбыточно, как в сказке!
Александр Дмитриевич потер руки. Обязательно ну-
жно выделить пудов десять для кремлевской столо-
вой! Хотя... Тут он вспомнил, как Николай Александ-
рович Семашко жаловался ему, что голод буквально
косит московских детишек, особенно в Симоновке и
на других рабочих окраинах.

«Вспомнил»? — не то слово. Он не мог это «вспом-
нить», потому что никогда, никогда об этом не забы-
вал. Он знал это всегда, всегда мучился этим и рабо-
тал, работал, чтобы этого никогда не было. Ведь не
кто-нибудь, а он предложил, чтобы классовый прин-
цип в распределении пайков не касался детей любых
классов.

«Ну, хорошо, довольно будет с нас и шести пу-
дов»,— подумал Цюрупа.

И опять вспомнился тот же Семашко: «Сколько
бы мы ни давали медикаментов, как бы ни старались
насчет бинтов и ваты, раны бойцов в наших госпита-
лях не заживают оттого, что нет главного лекар-
ства — не хватает жиров и белковой пищи, а по-про-
сту говоря, масла и мяса. Пустяковые потертости ног
в этих условиях превращаются в язвы, которые не 249
заживают месяцами и надолго выводят из строя ты-
сячи красноармейцев».

«Н-да-а...—- заколебался Александр Дмитриевич.—
Но ведь имеем же мы право хоть раз поесть как
люди!.. И так уж меня скупым рыцарем зовут това-
рищи. И честное слово, не меньше им белки и жиры
нужны, чем бойцам... — хотя бы раненому Лепину...
Ну да все равно! Хватит для Кремля трех пудов. Или
даже двух».

Он еще помешкал, потом виновато оглянулся,
точно товарищи-сотрапезники могли его видеть, и все
так же, стоя, не присаживаясь, склонился к столу —
быстро-быстро накидал убористые, ровненькие и
длинненькие буковки:

«Все четыре вагона масла до последней унции —
детским приютам и госпиталям.

Наркомпрод А. Цюрупа».

Еще в июле, когда у Александра Дмитриевича
случился голодный обморок, Лепин поручил Лидии
Александровне Фотиевой организовать столовую
Совнаркома.

— Приглядитесь к товарищам,— сказал он,— от-
берите на первое время человек тридцать наиболее
отощавших, оголодавших. Вам поможет в этом деле
Александр Дмитриевич.

Многие ответственные работники в то время пи-
тались очень плохо — порою недоедали, порою просто
голодали. Белого хлеба в Москве вовсе не было, а
черный пекли такой, что больным людям есть его
было опасно.

Цюрупа рекомендовал Фотиевой заведующую сто-
ловой — Александру Васильевну Коврайскую, ком-
250 мунистку из Уфы, и постоянно помогал в нелегком
деле добывания продуктов. Словом, совнаркомовская
столовая была организована. Расположилась она в
Кавалерском корпусе.

Но сегодня там перекладывали дымоход, и Цю-
рупа отправился в другую, вциковскую столовую.

Пройдя по длиннейшим коридорам Здания судеб-
ных установлений, он миновал несколько лестниц и
переходов и наконец очутился в темноватой комнате
рядом с кухней.

Здесь было тепло и сыро: пар, поднимавшийся от
мисок, котелков и тарелок, оседал на сводчатом по-
толке тяжелыми каплями. Над разнообразной пестрой
посудой с одинаковым усердием трудились народные
комиссары, служащие Совнаркома, ВЦИК и незна-
комые люди: посетители Кремля — делегаты, дере-
венские ходоки.

Александр Дмитриевич поздоровался еще с вен-
герскими товарищами — Куном и Самуэли — и по-
спешил к раздаче.

Повариха выбрала из стопки, стоявшей перед ней,
две тарелки получше: в одну налила селедочный суп,
зачерпнув с самого дна кастрюли, в другую шлеп-
нула полчерпака пшенной каши.

Александр Дмитриевич бережно поставил тарелки
на чисто отскобленные доски стола, снял шапку и при-
нялся орудовать ложкой.

Он медленно погружал ее и вел, как сачок, вдоль
тончайшего голубого узора по краям тарелки, рекви-
зированной, должно быть, у кого-то, кто знал толк в
фарфоре. Потом подцеплял ржавый кусочек селедки,
распаренный ломтик сушеного картофеля, морковную
стружку и ел не торопясь, но жадно, с удовольствием.
Ел молча, ни с кем не переговариваясь — замкнутый,
неулыбчивый и, казалось, безразличный ко всему
вокруг.	251
Покончив с последней капелькой супа, он с
сожалением вздохнул и пододвинул тарелку с
кашей.

В этот момент Тибор Самуэли повернулся к сов-
сем еще юной Лизе, секретарю Свердлова, и лукаво
сощурился.

— Скажьите, пожьалуйста,— спросил он, стараясь
казаться серьезным,— как следует говорьить: «каща
без ничего» или «каща без всего»?

— По-моему,— оживился Цюрупа и вдруг так же
лукаво посмотрел на венгра: — правильнее будет:
«каша с ничем»!

Все сидевшие за столом улыбнулись: одни с гру-
стью, другие иронически, но большинство просто ве-
село.

— Скажите спасибо, что и такая-то есть! — мрач-
но бросил кто-то из угла.— Вон что в «Известиях» се-
годня пишут.

- Что?

— А вот здесь, на последней странице. Величай-
шее изобретение нашего века!

Все так же неторопливо действуя ложкой, Алек-
сандр Дмитриевич прислушался к тому, что читал
человек из угла.

— «Инженером Константиновым изобретен но-
вый способ выработки сливок и молока из подсолну-
хов и орехов,— читал тот надтреснутым тенорком, но
громко, на всю столовую и как-то слишком уж сар-
кастически, не то с вызовом, не то с упреком, а ско-
рее всего и с тем и с другим.— Выработка молока бу-
дет обходиться очень недорого и может быть нала-
жена сейчас же». Во!

— Ну и что тут такого?

— Как что? Вам мало? Читайте тогда вот это.

252	— «Эпидемия испанской болезни»?
— Да нет! Вот. В разделе «Продовольственное
дело».— И он снова стал читать: — «Ежедневно вы-
брасываются такие вещи, которые можно было бы
употребить в пищу». Да-с! «Теперь население Мо-
сквы потребляет очень много картофеля — это почти
единственное средство питания». Спасибо индейцам!
Что бы мы ели, если б революция произошла до от-
крытия Америки?!

— Нельзя ли без комментариев?!

— Пожалуйста! Читаю: «Картофель варится, и
вода из него обыкновенно выливается. Между тем эта
вода, содержащая в себе много картофельного сока,
может служить вкусным супом — картофельным
бульоном; нужно только, чтобы он был чистым, и не
позабыть посолить его. Для этого картофель, если он
варится в мундире, в шелухе, необходимо предвари-
тельно хорошенько промыть в двух-трех водах». Не
правда ли, как вкусно?! Почти как в поваренной
книге госпожи Молоховец! Дальше: «Этот бульон дол-
жен быть гораздо питательнее обыкновенного карто-
фельного супа — он крепче, гуще, содержит больше
сока картофеля». По-моему, можно без коммента-
риев. Да-с...

Цюрупа смахнул со стола оставшиеся крошки
хлеба и высыпал их в рот. Потом положил на колени
большие костлявые руки и сидел так, точно не в си-
лах был подняться.

Между тем в углу опять зашумели:

— Ну? Что еще там? — как бы торопясь разру-
шить возникшую неловкость, спрашивали того, кто
читал газету.— Что еще? Какие новости?

— Какие новости? Да вот, пожалуйста, читайте
сами.

И уже другой голос, будто перебивая сам себя, за-
спешил:	253
«Вчера днем в Смольном был задержан Роман Ма-
линовский, известный провокатор, бывший член Го-
сударственной думы...»

«Монахини Страстного монастыря обратились в
аттестационную комиссию по введению классового
пайка с ходатайством о перечислении монастырских
послушниц из четвертой категории в высшую. Комис-
сия постановила предложить монахиням организо-
ваться в трудовую коммуну...»

«Саратовскому совдепу переводится пятьдесят ты-
сяч рублей на превращение дома Н. Г. Чернышев-
ского в музей его имени...»

««Брянские Известия» приводят состав комитета
бедноты Авиловского района. Состав образцовый. Вот
он: отец Н. Ивановский — имеет один дом. П. Ф. Ост-
рокопытов — имеет два дома. М. Авилов — имеет три
дома, бывший служащий полиции. Ю. Д. Тайхер —
жена генерала, живет доходом с домов. С такой «бед-
нотой» авиловцы не пропадут!..»

«В революционном трибунале рассматривалось
дело бывшего сотрудника ЧК П. Я. Березина по об-
винению его в том, что реквизированные им у некоего
Васильева двести бутылок рому он не сдал в отдел
хранилищ при ЧК, а передал распорядителю ресто-
рана «Вена» Седулину...»

— Да будет вам! — перебил кто-то чтеца.— Как
там па Восточном фронте? Под Бугурусланом?

— Какие подробности взятия Самары? — спраши-
вал другой.

— Нет, вы только послушайте! — не унимался
разошедшийся чтец.— «Путем опроса содержателя и
служащих ресторана выяснено, что четыре дня спу-
стя после реквизиции вина Березин со своими помощ-
никами в отдельном кабинете пили ром и коньяк,
254 которые подавались им туда в большом количестве».
— А закусывали они,— вставил прежний чтец —
тот, что сидел в углу,— высокопитательным бульоном:
из картофеля,— и, ехидно подмигнув, скорчил рожу.

Тут уж и Александр Дмитриевич невольно улыб-
нулся.

Сейчас только он как следует разглядел этого ви-
тию из угла. Чистый высокий лоб, чуть прикрытый
прядью смоляных волос, тонкие злые губы, холеные
белые руки и неожиданно, нелепо, не вяжущиеся со
всем этим домотканая поддевка, яловые сапоги. Не
иначе как попович или сельский учитель, судя по
всему, эсер, одетый ходоком.

Но тут массивная дверь скрипнула и распахну-
лась — стремительно вошел Ленин.

Давно уже Цюрупа не видел Ильича таким воз-
бужденным. Всегда подтянутый, подчеркнуто сдер-
жанный и вежливый, на этот раз он ни с кем не по-
здоровался и с ходу словно выплеснул распиравшую
его радость:

— Товарищи! Только что Яков Михайлович по
«Юзу» говорил с Берлином. Революцию в Германии
можно считать совершившейся.

Почти все привстали со своих мест.

Кто-то крикнул:

— Ур-ра!

Послышались новые возгласы:

— Идем па Берлин!

— Даешь!

— В красный поход!

Владимир Ильич улыбнулся и мягким, но власт-
ным жестом унял крикунов:

— Немцы и без нас хорошо стреляют. Я думаю,
они умеют это делать. Главное сейчас не в этом.—
Он подсел к Цюрупе.— Главное слово за вами, Але-
ксандр Дмитриевич! — Он обернулся к поварихе: —
Можно мне супу? Пожалуйста.— И, словно извиня-
ясь: — Чертовски хочется есть!

И пока ему наливали суп, он, примостившись на
краешке лавки, продолжал:

— Буржуазия, несомненно, пустит против гер-
манских рабочих куда более страшное, чем пушки,
тысячи раз испытанное средство. Германские рябу-
шинские будут душить революцию прежде всего
костлявой рукой голода. Точно так же, как русские
рябушинские пытаются душить нашу революцию...
Вы меня понимаете?

— Кажется, начинаю,— тяжело вздохнул Але-
ксандр Дмитриевич.

— И прекрасно! Прежде всего удесятерим свои
усилия по заготовке запасов хлеба. Постановим, что
в каждом крупном элеваторе создается запас хлеба
для помощи немецким рабочим.

«Что это, всерьез? — Цюрупа с недоумением под-
нял голову.— Ведь не хуже меня знает положение...
Вчера Москва получила продуктов, включая овес,
жмых и сено, всего 85 вагонов. На всю Москву! —
в тридцать, в сорок, во сто раз меньше, чем надо».

Ильичу тем временем подали тарелку. Он было
занес ложку, но тут же приостановился и с видимым
наслаждением вспомнил:

— Три месяца назад смеялись, когда говорили,
что в Германии может быть революция, говорили, что
только полусумасшедшие большевики могут верить
в немецкую революцию. Называли — не только вся
буржуазия, но и меньшевики и левые эсеры — боль-
шевиков изменниками патриотизму и говорили, что
в Германии революции не может быть. Но мы знали,
что там нужна наша помощь, и для этой помощи мы
должны были жертвовать всем, вплоть до тяжелых
256 условий мира...
— А теперь и последней крохой хлеба! — раздра-
женно перебил человек из угла.

Лепин сразу насторожился, резко обозначились
его крутые сильные скулы:

— Да! Именно. Именно! — Он приподнялся,
чтобы лучше видеть оппонента.

Но тот не сробел:

— У самих брюхо пустое, а еще других кормить
лезем!

Александру Дмитриевичу стало не по себе. Ведь
вот и он думал о требовании Ленина пусть не так
прямолинейно и грубо, но в общем примерно так же,
как этот человек из угла. А с другой стороны, может
быть, Владимир Ильич действительно перегибает
палку? Увлекается! Дает повод для нападок всей
этой эсеро-меньшевистской своре! Разве можно так?!
Надо же соизмерять свои возможности!

А Ильич уже отложил свою ложку, легко встал,
подошел к человеку из угла, осмотрел его с ног до го-
ловы, недобро прищурился. Под этим оценивающим,
пронизывающим взглядом тот не съежился, не засуе-
тился, не залебезил, но, как видно, чувствуя неле-
пость своего облика, поспешил объяснить:

— Я из Орла. С жалобой. Хотели по достоинству
отметить столетие Ивана Сергеевича Тургенева, а
секретарь совдепа, этакий матросище в аршинных
«клешах», спрашивает: «Он что, помещик бывший,
этот самый Иван Сергеевич?» — «Ну и что же?» —
говорю.— «А то,— отвечает,— что, стало быть, корни-
ловец! Чешите-ка отсюда подобру-поздорову, пока
живы». Это в Орле происходит — на родине Турге-
нева!

Уперев руки в бока, Ильич закатился звонким
смехом:

— Так и говорит: «Корниловой»?! Поистине без- 257
17 В. Краеияыциков
гранично наше «расейское» невежество! — На какое-
то мгновение лицо его стало печальным, он помрач-
нел и опять нахмурился.— Но об этом потом. Вы вот
тут изволили заметить насчет «брюха». А это не пу-
стяк. Это, если хотите, уже целая политическая плат-
форма. Да, да! И я, знаете ли, как-то не очень дове-
ряю политическим платформам, возникшим па основе
этого самого «брюха». Да, да! Я знаю: тысячи раз
правы те, кто говорит, что русский народ измучен
до предела, что он на грани отчаяния,— и, оглянув-
шись на притихшую столовую, ои продолжал уже
для нее: — Наша революция, между прочим, тем
и отличается от всех предыдущих, что опа сделана
людьми, которые меньше всего думали о «брюхе».

Он произносил это круглое слово нарочито, с яв-
ным удовольствием и — Цюрупе слышалось — паро-
дируя, с иронией.

— Несомненно! Несомненно! — торопясь, согла-
сился человек из угла.— Но это все относится к вам,
к вождям. А посмотрите, что творит наш «возлюблен-
ный добрый народ»! В музыке революции он слышит
лишь одну ноту—«дай»! За кусок хлеба сто раз
перегрызет горло отцу родному, брату! Тысячу раз
продаст душу богу, черту, кому хотите! Я выезжал
в село Моховое после разгрома тамошней усадьбы
графа Шенкурского. Так вот-с, тринадцать человек,
участвовавших в этой операции, так и не удалось
спасти! Две бабы умерли от обжорства, четыре —
с перепою, шестеро мужиков сгорели в винном по-
гребе, а один утонул в просе.

— Н-да...— задумчиво произнес Ленин.— И все-
таки... Все-таки! Пролетариат России не только со
вниманием и восторгом следит за событиями. Он ста-
вит вопрос о том, чтобы напрячь все силы для помощи
немецким рабочим.
— На моих глазах,— снова заговорил человек из
угла,— в деревне Козловы Дворики живьем закопали
в землю продотрядовца. Он кричал, что в Питере у
него четверо голодных детей, а старуха, которая по
возрасту годится ему в матери, подошла и сунула ему
в рот ком земли: «На вот, милай, кушай паш хлебу-
шек!» Это своему, русскому, а вы хотите, чтоб
немцу!.. Не верю!..

— А я верю,— резко перебил его Ленин.— Рабо-
чий класс России был всегда интернационалистским
не на словах, а на деле, в отличие от тех мерзавцев —
героев и вождей Второго Интернационала, которые
либо прямо изменяли, вступая в союз со своей бур-
жуазией, либо старались отделываться фразами, вы-
думывая, подобно Каутскому, Отто Бауэру и компа-
нии, отговорки от революции, выступая против вся-
кого смелого, великого революционного действия,
против всякой жертвы узконациональными интере-
сами во имя движения вперед пролетарской рево-
люции.

— Это все умозрительные построения и, извините
меня, схоластика. А практика — это старуха, сующая
в рот умирающему ком земли. Я не верю...

— А я верю! — уже совсем жестко перебил Ле-
пин, резко повернул левую, недавно простреленную
руку и сморщился от боли.— Российский пролетариат
поймет, что теперь от него потребуются величайшие
жертвы на пользу интернационализма.

— Несомненно! — с иронией воскликнул человек
из угла.— Гарантия тому — старуха, о которой я го-
ворил, пьяный громила, утонувший в зерне, которое
пе смог унести! Гарантия — во всем нашем «великом
добром народе»!

— Именно! Именно! — отчужденно закивал
Ильич.— Во всем нашем великом добром народе! 259
Если помните, у Тургенева, о котором вы так пече-
тесь, есть стихотворение в прозе, которое, на мой
взгляд, стоит многих романов: нищий мужик хочет
взять в дом сироту. Жена бранит его: ведь в доме
нет даже соли, чтобы посолить похлебку. «Ничего,—
отвечает, как вы, должно быть, помните, мужик,—
а мы ее и несоленую!»

— Но у этого мужика все же была какая-то, ну,
корыстная, что ли, надежда, что сирота вырастет и
отплатит ему добром за добро. А у вас? Вы же сами
заявили недавно, что у немцев, по всей видимости,
не Октябрь, а Февраль, то есть буржуазная револю-
ция. Какая же вам от этого радость?

— Во-первых, если помните, в стихотворении, на
которое я сослался, Тургенев замечает: «Вчера я слы-
шал, что Ротшильд пожертвовал на сирот тысячу
франков. Далеко Ротшильду до того мужика!» Это во-
первых. Во-вторых, если уж вы так упорно тащите
меня на позицию «брюха», то пожалуйста! Извольте!
Германская революция уже дала нам столько, что
даже всем имеющимся в нашем распоряжении хлебом
мы не смогли бы этого оплатить: похабный Брестский
мир теперь можно считать похороненным.

— Ну! Это еще как сказать!

— Знаете ли!..— Ильич вздохнул и устало развел
руками.— Очень трудно, даже невозможно убедить
человека, который не хочет убедиться.

— Что ж...— так же устало заключил человек из
угла.— Поживем — увидим.

— Владимир Ильич! Суп стынет,— напомнил Цю-
рупа.

— Что? Ах, да! Суп...—Ленин молча вернулся к
260 столу и нехотя принялся за еду.
i

Третьего ноября в Киле восстали немецкие
матросы.

Четвертого — в Германии возникли первые Со-
веты.

Пятого — кайзеровские войска на Западном
фронте сдали вторую оборонительную линию.

Восьмого ноября Советы образованы в Гамбурге.
В Баварии провозглашена республика.

Девятого — всеобщая стачка в Берлине, импера-
тор Вильгельм отрекся от престола, сформировано
правительство народных уполномоченных.

Тринадцатого — ВЦИК аннулировал Брестский
договор. И незадолго до этого, выполняя волю Ше-
стого Всероссийского съезда Советов, собравшегося
в праздничные дни первой годовщины Октября,

«...предписал направить два маршрутных поезда
с хлебом, по 25 вагонов каждый (в вагоне 1000 пу-
дов) в распоряжение борющихся за диктатуру про-
летариата, за власть Советов рабочих и солдат в Гер-
мании. Направляя два первых поезда революционным
рабочим и солдатам красного Берлина, Всероссий-
ский ЦИК предписал местным Советам рабочих и
крестьян немедленно приступить к созданию особого
фонда помощи борющимся братьям рабочим и солда-
там в Германии.

Председатель Всероссийского ЦИК

Свердлов».

Александр Дмитриевич спокойно отложил офи-
циальную бумагу: все, что там было написано, само
собой разумелось. И как только он мог не сразу это
понять?! Затмение какое-то нашло? Или усталость
сказалась после болезни? Или груда неотложных дел
заслонила тогда горизонт? Почаще надо подни-
маться над этими делами, оглядываться вокруг, вы-
бирая точку повыше.
С листка блокнота-семидневки его заторопила по-
метка, густо обведенная красным карандашом: «6 я.
30 м.— выступление на митинге (парт, пятница)».

Оп осторожно прикрыл чернильницу бронзовой
крышкой, передвинул неровно стоявшее пресс-папье
н вышел из кабинета.

Шофера он попросил ехать в Сокольники.

В огромном, насквозь прокопченном цехе Але-
ксандру Дмитриевичу показалось темно и тесно. Под-
солнечная лузга на замасленном полу из деревян-
ных шашек. Сизые колечки от самокруток. Запах
нота, мазута, сапог. Затихшие, неподвижные ремни
трансмиссий. Неугомонный говор сотен людей. Кумач
па столе председателя, графин, стакан, карандаш —
словом, все как полагается — обычный митинг, один
из тех, на которых ему уже приходилось не раз вы-
ступать.

— Слово имеет нарком по продовольствию...

Цюрупа знал: если, выйдя на трибуну, хоть на
мгновение замешкаться, сразу же, с места в карьер
его завалят, задушат вопросами:

— Где хлеб?

— Сколько можно терпеть?

— Когда это кончится?!

И нельзя будет ни увильнуть, ни отвертеться, ни
отделаться полуправдой.

Чувствуя, как горячо приливает к ушам кровь,
Цюрупа поднялся перед настороженно притихшими
людьми, сдернул с головы шапку и, не переводя ды-
хания, начал:

— Товарищи! Когда МК посылал меня к вам, мне
дали кратенький план: международный вопрос, вну-
треннее положение, положение на фронтах. Но мне
думается, что сейчас все эти вопросы вмещаются в
262 один: хлеб, хлеб и еще раз хлеб.
— Правильно!

V- Давай! — поддержали со всех сторон.

Цюрупа с трудом перевел дыхание.

г— Позвольте прочесть вам один документ,— он
достал из внутреннего кармана пиджака бумажку,
развернул ее: «За четырнадцатое ноября в Москву
прибыло грузов (в вагонах): муки пшеничной — во-
семь, ржи — шесть, овса — четыре, жмыхов — один,
отрубей — два, сена — пять, сельдей — пять, соли —
четыре, патоки — четыре, солода — два, крупы раз-
ной — семь, картофеля — двадцать девять, овощей
разных — девять, керосина — один и прочих продук-
тов — пять». И вот еще бумажка...

— Что ты нас бумажками кормишь?!

— Мы ими во как сыты!

— Что он нас бумажками кормит, ребята?!

Но Цюрупа возвысил голос:

— Завтра это напечатают во всех газетах! Слу-
шайте! «Семнадцатого ноября будет отпускаться хлеб
по купону хлебной карточки от восьмого октября на
два дня — семнадцатое и восемнадцатое ноября —
для лиц первой категории: один фунт...»

— Вдвое меньше! — ахнула в первом ряду моло-
денькая бледнолицая женщина.— Да еще с таким за-
позданием!..

— Братцы! Да что же это?

— «...второй,— упрямо продолжал читать Цюру-
па,— три четверти фунта...»

— Это на два-то дня!

— «...третьей — полфунта и четвертой — чет-
верть фунта».

— Мать честная!

Началось то, чего он ждал: зашумели, задвигались
все разом, так что уже нельзя было разобрать отдель-
ные выкрики. Только стена из лиц, ходуном расхо-
дившаяся стена обращенных к нему яростных лиц
была перед ним.

Александр Дмитриевич машинально достал пла-
ток, рассеянно провел им по лбу, выждал, когда
хоть немного угомонятся самые ретивые, и поднял
руку:

— Это все — внутреннее положение,— глуховато,
но внятно зазвучал под сводами цеха его голос.— Те-
перь перейдем к международным событиям. Первое
и главное из них — революция в Германии, позволив-
шая нам освободиться от кабалы Брестского мира. Но
с хлебом у них еще хуже, чем у нас. И им нужно
помочь. Между тем у нас, у Наркомпрода, такого ко-
личества, какое им нужно, нет... И мы никак не смо-
жем оказать им сколько-нибудь существенную по-
мощь. Может быть, ее окажете вы?

- Мы?!

— А у нас-то откуда?!

— На панелях выросло?!

— Под станком уродило?!

— Загнул! — Из задних рядов послышался гром-
кий свист.

— Тихо, товарищи! — сердито попросил Цюрупа
и внезапно закашлялся, покраснел, согнулся: в по-
следние месяцы он все время болел, перемогался,
иногда не ходил даже на заседания Совнаркома.

Вид его невольно вызвал сочувствие. В зале не-
много притихли, так что ему удалось произнести:

— Дать хлеб немецкой революции — это наш
долг.

И тогда началось опять:

— Больно много у нас долгов что-то!

— Сами пухнем!

264 И опять свист.
— Тихо! Тихо, товарищи! Я знаю человека, ко-
торый думает не так.

— Кто такой?!

— Ульянов-Ленин, Владимир Ильич.

Сразу возня и крики замерли, точно в комнату,
где расшалились дети, вдруг вошел взрослый.

— Владимир Ильич Ульянов-Ленин,— повторил
Цюрупа,— послал меня к вам и просил передать: бу-
дет у немецких рабочих хлеб — будет жить герман-
ская революция, не будет хлеба — гибель молодой
революции неизбежна. Вот, товарищи! Таково наше
международное положение.

— Какая будет резолюция? — в воцарившейся
тишине поднялся председатель.

— Того и гляди, сдохнем от голода, а туда же! —
точно жалуясь, произнес пожилой, заросший серой
щетиной рабочий из первого ряда и поддернул ста-
рую шинель, которая была ему велика.

Но — странное дело. На этот раз только не-
сколько человек, да и то как-то неохотно откликну-
лись на его слова. И сразу же вышла из толпы высо-
кая грузная женщина, повязанная серым платком.
Она стала рядом с Цюрупой, покосилась на него, от-
вернулась и не спеша зычным грудным голосом будто
запела:

— У меня, товарищи, пятеро, мал мала меньше —
горох. Мужик еще в шестнадцатом убитый... Вот что
мне на них, на всех нынче отвалено,— чуть ослабив
платок, женщина достала из-за пазухи аккуратно
увязанный в застиранную салфетку узелок и осто-
рожно его развернула.

Цюрупа увидел с десяток ровных — один к од-
ному — ржаных сухарей и даже заметил, что верх-
ний из них — с чуть подгорелой коркой.

— Можно, я вас спрашиваю, на это прожить? —
И, не дожидаясь ответа, женщина тут же сама себе
отрубила:— Нет, нельзя. Никак невозможно. Что же?
Помирать детишкам?

— Мйть сама недоест, недопьет, а детей накор-
мит! — рассудительно и веско подсказали ей из тол-
пы.— Вс^ми правдами-неправдами, а накормит!

— Верно! — подхватила женщина, и курносое
круглое Лицо ее, несмотря ни на что дышавшее здо-
ровьем, Осветилось улыбкой, хитро сощурились глу-
боко посаженные глаза.— А Россия наша — всем ре-
волюциям мать! Так что,— решительным жестом
она отделила половину сухарей, бережно положила
на стол К председателю.— Вот моя какая будет резо-
люция, Кто следующий?

Поздней, на бесчисленных митингах, в партийных
и комсомольских комитетах московских подрайонов,
в завкомах и фабкомах Александр Дмитриевич видел
тысячи тЛких сухарей. Докрасна прокаленные бру-
ски, пайки, ломтики от караваев деревенской вы-
печки, привезенные в столицу, быть может, с риском
для жизнй, серые сухари из хлеба, полученного по
детским Карточкам, засушенные впрок овсяные ле-
пешки.

Их приносили завернутыми в две, в три бумаги
или в тряЦицы. Приносили люди, никогда не видев-
шие немецкого солдата, знакомые с войной только
понаслышке и такие, как та женщина, которые совсем
недавно —• только что! — на германском фронте по-
теряли му&кей, отцов, братьев, любимых.

Собранные сухари упаковывали в надежные па-
кеты, стараясь не просыпать ни крошки, перевязы,-
валп, увозйли на товарную станцию.

256 И вот уже подготовлен, вот уже отправлен в Гер-
манию еще один, очередной эшелон с продовольст-
вием: четырнадцать вагонов муки и вагон — целый
вагон! — сухарей.

Возбужденный и довольный, в пальто нараспашку,
Цюрупа вышел с перрона Александровского вокзала,
отыскал на площади буровато-зеленый «штеер». По-
дождав, пока усядется нарком, шофер высунул руку
за дверцу, надавил резиновую грушу рожка — ма-
шина квакнула, задрожала и рванулась с места.

Из-за неплотно пригнанной фанерки, заменявшей
дверное стекло, потянуло стужей. Цюрупа запахнул
пальто, подвинулся на середину сиденья.

В свете фар плясали и роились пушистые сне-
жинки, неслась навстречу арка Триумфальных ворот,
запорошенная Тверская. Трамвайные столбы, выве-
ски, вывески с бесконечными «ятями» и твердыми,
как будто вопящими о своей твердости знаками на
концах династических фамилий: «Елисеевъ», «Хан-
жонковъ», «Филипповъ»... Рысаки, едва переставляв-
шие ноги, но с добротными медвежьими полостями
па лакированных санях...

И вдруг — дугой на ветру кумачовое полотнище:
«Хлеб — Либкнехту!» — обоз — крепенькие заинде-
вевшие лошадки, розвальни, горбатые спины мешков,
красноармеец с карабином...

Как хорошо! Как много все-таки удалось уже сде-
лать!

И ведь надо признать, что вся работа по подго-
товке хлебных маршрутов выпала на его, Цюрупы,
долю. Все эти дни он носился по элеваторам, мель-
ницам, складам — собирал, сколачивал, наскребал
вагон за вагоном, торопил, требовал, спорил, ру-
гался.

Дома, в полупустой кремлевской квартире, куда
оп недавно перебрался, Александр Дмитриевич кое- 267
как разогрел чайник, напился за весь день, но его
продолжало знобить. Без всякого аппетита пожевал
хлеб, с трудом отодрал половину янтарной спинки
вяленого леща.

Передохнув немного, Александр Дмитриевич снял
с вешалки пальто и, накинув его на плечи, присел у
окна.

В лунной мути занималась первая метелица.
Струистые косички сухого снега скользили по город-
ским крышам, разбегались по воздушным волнам, ру-
шились в темные провалы улиц, исчезали во мгле.

Александру Дмитриевичу вдруг почудилось, что
там, дальше, за вьюжной мглой, он видит всю Рос-
сию — изнемогающую под мертвящим саваном, но
все-таки живую, борющуюся, дерзкую. Где-то там, в
этой сизой непролазной тьме, идут и идут по бескрай-
ним полям обозы. Притоптывают, отдуваются на
ветру возницы. Дышут в кулаки иззябшие красноар-
мейцы, спешат, поторапливаются:

— Давай, давай!

Изголодавшийся Питер шлет свой хлеб красному
Берлину. Кострома, давно уже забывшая, как едят
досыта, делится с немецкими рабочими последним
куском. Ярославль, превращенный в развалины
июльским мятежом господ эсеров, шлет Либкнехту
зерно, добытое с бою...

Невольно вспомнились Цюрупе приведенные
Ильичем слова Тургенева: «А мы ее... и несоленую...»

Как там далыпе-то? — Александр Дмитриевич
отыскал на полу в так и не развязанной пачке книг
нужный томик, прилег па диван и прочитал:

«Когда при мне превозносят богача Ротшильда,
который из громадных своих доходов уделяет целые
тысячи на воспитание детей, на лечение больных, на
268 призрение старых — я хвалю и умиляюсь.
Но, и хваля и умиляясь, не могу не вспомнить об
одном убогом крестьянском семействе, принявшем си-
роту-племянницу в свой разоренный домишко.

— Возьмем мы Катьку,— говорила баба,— послед-
ние наши гроши на нее пойдут,— не на что будет
соли добыть, похлебку посолить...

— А мы ее... и несоленую,— ответил мужик, ее
муж.

Далеко Ротшильду до этого мужика!»

Сказано, действительно, больше, чем в ином ро-
мане. Ленин цитировал не совсем точно — по памяти,
но суть передал отлично. Как он знает свой народ!
Как верит в него! Как далеко видит!

Александру Дмитриевичу стало душно. Он сдер-
нул пальто, откинул его к спинке дивана. Заломило
ноги. Голова сделалась горячей и тяжелой: должно
быть, начиналась испанка.

Он выключил свет, повернулся на бок и попытался
заснуть. Но в голове все проносились мысли о Маше.

Маша! Где ты? Что с тобой? Ведь мы скоро уви-
димся, и все будет хорошо... Увидимся, что бы там
ни случилось! И все будет хорошо! Хорошо...

Как странно, как удивительно поворачиваются че-
ловеческие судьбы! Чтобы освободить Машу там, в
Уфе, надо отсюда, из Москвы, слать и слать хлеб в
далекий Берлин...

Тускло обозначились оранжевые нити лампочки
под зеленым стеклянным абажуром. Цюрупа поднял
книгу и снова принялся читать еще с юности — с дет-
ства! — знакомые и такие милые, такие родные
строки:

«...О великий, могучий, правдивый и свободный
русский язык!»

«Мы еще повоюем!»

Повоюем, Маша!	269
Или вот! Это! Они читали это вместе с Машей, то-
гда в Уфе, в первый, а может быть, и не в первый их
вечер — «Как хороши, как свежи были розы...»

«Где-то, когда-то, давным-давно тому назад, я
прочел одно стихотворение. Оно скоро позабылось
мною... но первый стих остался у меня в памяти:

Как хороши, как свежи были розы...

Теперь зима; мороз запушил стекла окон; в тем-
ной комнате горит одна свеча. Я сижу, забившись в
угол; а в голове все звенит да звенит:

Как хороши, как свежи были розы...

И вижу я себя перед низким окном загородного
русского дома. Летний вечер тихо тает и переходит
в ночь, в теплом воздухе пахнет резедой и липой; а
на окне, опершись на выпрямленную руку и склонив
голову к плечу, сидит девушка — и безмолвно и при-
стально смотрит на небо, как бы выжидая появления
первых звезд. Как простодушно вдохновенны задум-
чивые глаза, как трогательно невинны раскрытые,
вопрошающие губы, как ровно дышит еще не вполне
расцветшая, еще ничем не взволнованная грудь, как
чист и нежен облик юного лица! Я не дерзаю загово-
рить с нею,— но как она мне дорога, как бьется мое
сердце!

Как хороши, как свежи были розы...»
Десятая глава

Александр	Дмитриевич

приподнялся с постели,
тяжело встал и, пошатываясь, двинулся к окну. На
половине дороги оп увидел себя в зеркале, задер-
жался, подошел к шкафу.

На него глянуло усталое исхудавшее лицо: усы
стали будто бы жиже, светлее. Под глазами — си-
нева, морщины, как трещины.

«Н-да-а... Краше в гроб кладут».

Пожалуй, не выкрутиться вам на этот раз, ува-
жаемый товарищ Цюрупа? И условия не те, и годы
уже не те. Хотя какие, впрочем, годы — всего сорок
девять? Другие вон и в шестьдесят и в семьдесят мо-
лодцом.

Другие...

Разве тех — «других» — исключали в юности из
Херсонского сельскохозяйственного училища бук-
вально перед самым его окончанием? «Другие» вряд
ли знают, что такое херсонская каторжная тюрьма?
Да еще два года под особым надзором полиции да
два года под простым — гласным?.. Скитания, первая
попавшаяся работа (спасибо, что взяли «неблагона- 271
дежного»!)—переписчик у нотариуса, у адвоката,
рабочий на лесопильном заводе... Потом снова тюрьма,
снова особый надзор, особая популярность у поли-
ции — в каждом участке его фотографии. И опять
арест, обвинение в государственном преступлении,
шацкая тюрьма, три года ссылки в Олонецкую губер-
нию — Тудозерский погост: снега выше головы, летом
лихорадка, зимой воспаление легких, в промежутках
валка леса ради хлеба насущного.

В сорок девять лет — склероз, желудок — никуда,
эмфизема...— словом, полный набор, целая коллекция.
«Другим» за глаза бы хватило на троих, чтобы отпра-
виться на тот свет.

Александр Дмитриевич оглянулся на тумбочку,
где среди рецептов и таблеток лежало предписание
врача:

«А. Д. Цюрупе необходимо: 1) не кормить его
тухлой рыбой... 6) не разрешать курить на заседа-
ниях...»

Он невесело усмехнулся и опять посмотрел в
зеркало.

Неужто это тот самый энергичный молодой чело-
век — тот, что, кажется, совсем недавно, в ссылке,
ходил на медведя в дремучих Карельских лесах, вел
дискуссии с местным дьяконом о сущности бытия,
добывал для крестьян породистых кур, сортовые се-
мена?

Тудозерский погост... Вытегра...

Александр Дмитриевич вдруг вспомнил, как од-
нажды, белой июльской ночью, в окошко домика, где
жили они с Машей, кто-то настойчиво постучал.

Выйдя на крыльцо, он отшатнулся:

— Батюшки! — Князь Кугушев, избитый, обор-
ванный, закованный в кандалы.

272 Рядом — урядник и жандармы.


С какими удивительными, замечательными людь-
ми свело тебя общее дело, Александр Цюрупа!

Сколько раз Вячеслав Александрович Кугушев
передавал через Цюрупу деньги для редакции
«Искры»! Сколько раз, уже вместе, они вносили в
кассу Российской социал-демократической рабочей
партии по пятьдесят, а иногда и по сто тысяч золо-
тых рублей!

Никогда Цюрупа не замечал при этом на лице
князя и тени сожаления. А совсем недавно, при
встрече в Москве, тот добродушно пошутил:

— Я правильно распорядился своим состоянием:
вложил его в самое надежное в мире дело — отдал
большевикам.

Находчивости, беззаветной преданности делу
Александр Дмитриевич, по правде говоря, не раз
учился у Кутушева. В один прекрасный день Вяче-
слав Александрович вместе с надежным товарищем,
тоже из ссыльных, отправился на рыбалку. Они раз-
бросали по воде снасти, весла, одежду, перевернули
лодку на середине озера, вплавь добрались до берега
и, переодевшись, бежали за границу.

«В целях приобретения защитной окраски» Вяче-
слав Александрович Кугушев вступил в кадетскую
партию, добился, чтобы его избрали в Государствен-
ный совет, и в новом качестве немало поработал для
партии социал-демократов: ловко пользуясь правом
неприкосновенности, он делал все, о чем просил его
управляющий уфимским имением.

И вот теперь именно его, князя Кугушева, Ленин
послал в Уфу спасать оставшиеся там семьи больше-
виков, и среди них семью Цюрупы...

Хотя Вячеслав Александрович и получил нужные
бумаги как уполномоченный ВЦИК, хотя была пред-
варительная договоренность с колчаковским коман- 273
18 В. Красильщиков
дованием об обмене заложниками, нетрудно пред-
ставить, чего стоило ему перебраться через фронт,
пройти буквально сквозь стену озверевших белогвар-
дейцев, попасть в Уфу и повести там переговоры в
тот момент, когда белые поняли, что Уфу им не удер-
жать, и готовились оставить город.

Вернувшись из своей трудной поездки, князь пер-
вым делом пришел к Александру Дмитриевичу и еще
в дверях, на пороге, с облегчением выдохнул:

— Все в порядке! Все твои живы. И останутся
живы. Верь мне.

А потом долго и взволнованно говорил о том, как
после захвата города белыми Мария Петровна с
детьми пряталась в близлежащем селе у верных това-
рищей, рисковавших ради нее собственной жизнью,
как нашлись все же «добрые» люди — указали, где
скрывается семья видного большевика. И однажды,
ясным летним днем, в село нагрянули казаки —
увезли Марию Петровну с детьми в контрразведку.

«...С детьми в контрразведку...»

Как только язык наш выдерживает подобные сло-
восочетания?..

Обстоятельно, с чувством князь рассказал, как в
тюрьме Мария Петровна узнала о радиограмме «Всем,
всем, всем...» В этой радиограмме белое командова-
ние грозило немедленно расстрелять уфимских за-
ложниц, если большевики не пощадят видных бело-
гвардейцев, попавших к ним в руки и содержавшихся
в Сарапуле.

Как будто он, Цюрупа, мог забыть об этом!.. Ведь
одного случайного выстрела, одного опрометчивого
шага любого из красноармейцев было достаточно,
чтобы Маша... Да, спасибо Ильич приказал усилить
охрану пленников — беречь их, как собственную
жизнь...
А князь уже рассказывал о том, как на все тре-
бования колчаковцев написать письмо «заблуждаю-
щемуся» мужу и «образумить» его Мария Петровна
отвечала неизменным отказом, как стойко держалась
она на допросах, хотя ей объявили, что «молчали-
вость не гарантирует сохранность жизни ее детей»,
как поддерживала она жен других большевиков, за-
ключенных вместе с нею в тюрьму.

Умолчал он только об одном — какой ценой уда-
лось ему успешно выполнить свою миссию: спасти
семьи большевиков-уфимцев. А когда Цюрупа
спросил об этом прямо, Вячеслав Александрович от-
ветил как-то вскользь, мимоходом:

— Ничего занимательного,— улыбнулся застен
чиво и добавил: — Я же князь Кугушев, а не граф
Монте-Кристо.

«Беспартийный большевик» — называет его
Свердлов.

И Цюрупа зовет князя так же.

Тридцать четыре года воевал он против само-
державия, с момента возникновения социал-демо-
кратии — вместе с нею, а вот в партию так и не
вступил.

Почему?

Должно быть, дворянская жилка дает себя
знать — боится, как бы не отказали вдруг человеку с
таким происхождением, да и щепетильность — как
бы не упрекнул кто: «И ты, мол, туда же, примазы-
ваешься...» Тем более теперь, когда партия стала
правящей.

— Я и так большевик,— отшучивается князь.

«А как мы с ним продавали его тамбовское име-
ние...» — вспомнилось Цюрупе, и он рассеянно про -
вел рукой по зеркальному стеклу.— Оба в ссылке,
за тридевять земель от Тамбовщины, но товарищи 275
говорят: партии нужны средства, срочно. «Срочно»?!.
А где же их взять? Думали-гадали и наконец, обойдя
все преграды, выписали доверенность на продажу
имения брату — Льву Цюрупе, а тот быстро все «про-
крутил» — и, пожалуйста, сто восемь тысяч рублей
поступило в партийную кассу... А как закладывали
другое имение, чтобы помочь погибавшему социал-
демократическому издательству «Новый мир»!.. А как
прибирали к рукам земство и городскую управу в
Уфе!..»

Александр Дмитриевич отвел глаза от зеркала, от-
вернулся от шкафа и устало дошел до постели. Сел,
потом лег, укрылся одеялом и зябко поджал ноги.

Что это вдруг в голову ему полезли воспомина-
ния? Говорят, что человек вспоминает свою жизнь
перед смертью...

Эта мысль его испугала. Он попытался думать о
том, что тридцать первого декабря Красная Армия
освободила Уфу, что Кутушев не покривил душой и
не преувеличил: Маша и дети, слава богу, остались
живы и теперь-то уж приедут к нему, чтобы никогда
не разлучаться.

Он принялся размышлять о том, что надо гото-
вить постановление Совнаркома — декрет о развер-
стке зерновых хлебов и фуража, потому что налог не
может сейчас прокормить республику. Правда, Крас-
ная Армия третьего января заняла Харьков и Ригу,
но много боев еще впереди, а продовольственное по-
ложение все хуже, и в газетах все чаще, с каждым
днем все крупнее и чернее слово «тиф».

Надо бы ему, Цюрупе, сейчас, как никогда прежде,
быть на своем месте, а он вот взял да и слег в конце
прошлого года, да еще чуть было не умер, и теперь
едва передвигает ноги, с трудом бродит по комнате и

276 только по телефону связан с Наркомпродом.
Нет, как ни старался он, как ни. отвлекал себя от
воспоминаний, отделаться от них не удалось. И он
сдался: лежа на спине, уставившись в бисерные ви-
сюльки люстры под потолком, снова стал вспоми-
нать...

Вспомнил, как сразу после Февральской револю-
ции большевики вышли из подполья и Александра
Цюрупу избрали в Уфимский Совет рабочих и сол-
датских депутатов, как стал он председателем гу-
бернской продовольственной управы...

Сколько работы, сколько забот сразу же свали-
лось на его голову! Едва ли не труднее стала жизнь,
чем на нелегальном положении. Прежде всего надо
дело делать, да к тому же приходится отбиваться от
официальных городских властей — Комитета общест-
венных организаций — опоры Временного правитель-
ства — и от меньшевиков, которые действуют с тобой
рядом, в том же комитете РСДРП, рядом, да не вме-
сте, не заодно.

Особенно важной становится работа в массах —
и Цюрупа организует профсоюзы, носится по заво-
дам, по городам и поселкам Уфимской губернии.

Бедная Маша! Часто ли видела она его дома за
все эти месяцы? Митинг сменяется митингом, сроч-
ный вызов на один завод — еще более срочным вызо-
вом на другой. А там уж и Первая губернская кон-
ференция партии подошла — бои с меньшевиками за
линию Апрельских тезисов Ильича. А там — органи-
зация боевых дружин и первых отрядов Красной
гвардии в Уфе, на заводах в Усть-Катаве, в Миньяре,
на Симском, Богоявленском...

А выборы в городскую думу? К тому времени
Александр Дмитриевич был уже председателем губ-
кома партии: все тяготы предвыборной борьбы, все
волнения, переживания, ожидания — на него. И вот 277
наконец девятое июня — день, который должен по-
казать, зря или не зря Александр Цюрупа недосыпал,
недоедал, кочуя с митинга на митинг, объясняя лю-
дям, чего хочет его партия, агитируя за нее.

Короткая радость, как вздох облегчения: семьде-
сят один процент голосов — за большевиков. Ни одна
фракция в думе не может соперничать с ними.

И снова еще большие тяготы, еще большие хло-
поты: трудно, когда тебя не замечают, еще труднее,
когда ты па виду. Александр Дмитриевич Цюрупа
выбран председателем думы.

Большевик — председатель думы в таком купец-
ко-помещичьем гнезде, как Уфа!..

Опять короткая радость — честь открыть первое
заседание:

— Приветствую Уфимскую городскую думу, впер-
вые избранную на правильных демократических на-
чалах! — слегка зардевшись, говорит Александр
Дмитриевич с высокой трибуны, обводя взглядом
большой зал — знакомые и незнакомые лица, лица
друзей и лица врагов.

И опять нельзя забывать о главном, о деле. Нужно
гнуть и гнуть свое — свое и только свое:

— Мы хорошо понимаем, что задачи, которые
стоят перед Уфимской городской думой, теснейшим
образом связаны с судьбами всей страны. И лишь спа-
сение страны от общего тягчайшего кризиса даст
возможность успешно решить эти задачи.

— Что за намеки?! — возмущенно кричат со ска-
мей справа.— Мы уже слышали, что только вы в со-
стоянии избавить Россию от всех бед! Прекратите
большевистскую агитацию! Без боя мы вам власть не
отдадим! Не надейтесь на мирное развитие рево-
люции!

278 Да, это правда: июльский расстрел демонстрации
в Петрограде убедил в этом всех — и колеблющихся
и сомневающихся.

А Цюрупа?

А Цюрупе — как ни кинь... все прибавляются но-
вые заботы. Большевики-уфимцы вместе со всей пар-
тией начинают готовиться к вооруженному восста-
нию. И для Александра Дмитриевича эта подготовка
вполне определенное, конкретное дело: нужно соби-
рать и накапливать запасы хлеба — копить и беречь
его, чтобы в нужный момент...

Мало этого, четвертого октября семнадцатого года
начинается новая губернская конференция партии —
утверждаются кандидаты в члены Учредительного
собрания: первый в списке Владимир Ильич Ленин,
потом Александр Дмитриевич Цюрупа...

Удивительно, даже непонятно, как он мог все
успеть? Работа в большевистском партийном комитете
вместе с Брюхановым и Свидерским... Взятие власти
Советами уже двадцать шестого октября... Военно-
революционный комитет с его бдениями от зари до
зари...

И все это, преодолевая бешеную — да, именно бе-
шеную, другого слова не подберешь — ненависть и
отчаянное сопротивление кадетов, эсеров, меньшеви-
ков. Помнится, как лидер кадетской фракции граф
Толстой буквально кипел и брызгал слюной с три-
буны, крича:

— Городской думе не подобает быть под предсе-
дательством большевика Цюрупы. Принадлежность
председателя думы к преступной организации — вы-
зов всем государственным элементам общества. Я тре-
бую немедленно сместить всех большевиков с зани-
маемых ими постов.

Конечно, принять такую резолюцию в уфимской
думе было уже невозможно. Однако сколько нервов, 279
сколько душевного напряжения требовалось каждый
день, каждый час, чтобы не поддаваться естествен-
ному озлоблению, чтобы брать себя в руки, спокойно
находить самый выгодный для дела выход при лю-
бых обстоятельствах!

Да, много, много тяжелой работы выпало на твою
долю, Александр Цюрупа. А ведь мог бы обеспечить
себе тихий и теплый уют. Все условия для безоблач-
ного преуспеяния были. И не раз выпадали для этого
благоприятнейшие возможности! А ты? Что видел
ты в жизни? Все твои радости были короткими, а
заботы длинными. За сорок девять лет ты так и не
научился отдыхать — и только работать, работать
умеешь, как лошадь, как вол.

Что, если б начать жить сначала?..

Ерунда!.. Зачем задавать себе этот бессмысленный
вопрос?

И все-таки... Все-таки! Если б начать жить сна-
чала, променял бы ты право быть членом партии
Ильича со дня ее основания на... ну хотя бы на самую
большую драгоценность в жизни — на сокровище из
сокровищ — на завидное здоровье?..

Приглушенно задребезжал телефон — не тот, что
стоял рядом с кроватью, на ночном столике, а тот,
что спрятан был под подушкой.

— Да, да. Слушаю.

— Александр Дмитриевич! Эшелон с пшеницей и
манной крупой для питерских детей, тот самый, что
при вас еще наскребали по мешочку, так и не можем
отправить!

— Что такое?! Опять эта Николаевская дорога!

— Сдается, они нарочно тянут: для себя надеются
перекантовать. Помотают по запасным путям, а там,
глядишь, и забылось — и отступились продовольст-
280 венники, благо нарком болеет...
— Хорошо. Позвоните мне через полчаса.

Озабоченно поразмыслив, Александр Дмитриевич
поднял трубку, попросил соединить его с начальни-
ком дороги. Потом он добился, чтобы его аппарат под-
ключили к линейной связи, разыскал составителя
поездов, напомнил о чрезвычайных полномочиях, дан-
ных наркому продовольствия...

И когда в дверях появился пришедший навестить
больного Свидерский, составитель по телефону до-
кладывал, что вагоны сцеплены, эшелон «вытянут»
на главный путь и кондуктор уже дает сигнал от-
правления.

— Неужели это без вас нельзя решить? — помор-
щился Свидерский.

— Как видите, нельзя,— обиженно вздохнул Цю-
рупа, обиженно оттого, что Свидерский сказал «без
вас». Конечно, он заботится... И все же! Что это за
«без вас»? Как это «без вас»? (Разговор по телефону
оживил Александра Дмитриевича — ему приятно
было действовать, ощущать себя необходимым, и чу-
дилось, будто в комнате все еще слышны далекие
гудки паровоза.) — Ну, что там? Как идут дела с раз-
версткой?

— Как вы себя чувствуете? Голова болит?
А сердце?

— А-а! — отмахнулся Александр Дмитриевич.—
Давайте о деле.

— Вот вам черная икра. Из Астрахани — специ-
ально Непряхин прислал.

— Передайте ему мою благодарность.

— Хлеба белого, к сожалению, достать не уда-
лось, ешьте с черным.

— Что ж, это даже оригинально: черный хлеб с
черной икрой. Спасибо, Алексей Иванович, спасибо.
Однако, о деле...

281
Но гость снова увел разговор от опасной темы —
улыбнулся, как бы спохватившись:

— Любопытнейшую быль сегодня слыхал! В Аф*
рике народец есть — гангуэллы. Так вот, увидав пер-
вый раз в жизни напившихся допьяна одноплеменни-
ков, гангуэллы решили, что те отравлены.

— И справедливо...

— И убили европейских купцов, которые при-
везли водку.

— Н-да-а... Как у нас там, против самогонщиков
что-нибудь удается предпринять? Ведь сколько хлеба
каждый день губят!..

Но Свидерский опять не дал уйти разговору в сто-
рону дела.

— У тех же гангуэллов, говорят, существует
весьма своеобразная мораль: «Хорошо — это, когда я
украду у соседа корову, дурно — когда у меня укра-
дут корову».

— Что же тут оригинального? Совсем как у на-
ших достопочтенных господ кадетов или эсеров, ко-
торые кричат о зверстве, об эгоизме классового пайка,
а сами... Кстати, как там с увеличением пайка
для рабочих Москвы и Петрограда? Вышло что-
нибудь?

— Вот еще забавный случай! На днях в прием-
ной Совнаркома заспорили сотрудники Военного ве-
домства, Наркоминдела и Наркомата внутренних дел:
чья работа важнее? И представьте, вдруг единодушно
решили в пользу четвертого — отдали пальму первен-
ства мне, то есть не мне, а Комиссариату продоволь-
ствия в моем лице.

— Да, несладко у вас там, коли уж чиновники
трех ведомств на одном сошлись...

— А то вот еще новый анекдот по Москве ходит.
282 Не слыхали?..
— Алексей Иванович! Оставьте эту «заботу» обо
мне! Правда для меня — лучшее лекарство. Ну, пой-
мите: разве я могу быть спокоен, не зная толком, что
там у вас делается? И если вы мне ничего не скажете,
я ведь с большим трудом и большими неудобствами,
но узнаю все...

— Ну что ж?—замялся Свидерский и сразу поскуч-
нел, даже как-то осунулся.— Раз вы так настаиваете...
Мы сейчас на грани. Позади полугодие сравнительно
легкое, а начинается более тяжелое. Продовольствен-
ный кризис перешагнул физиологические границы, и
вспыхнули эпидемии. Многим товарищам кажется,
что во всем этом виноваты именно мы. Визг и крик
со всех сторон! В ходу новое бранное слово — «ком-
продовщина»! Перед озлобленными массами проблема
рисуется просто: либо государственное снабжение и
распределение с твердыми ценами, либо свободная
торговля.

— Компрод или охотнорядец?!

— Вот именно! И слева и справа вопят: «Должна
же Советская власть наконец поумнеть!» И опять,
как весной, массы готовы искать спасения у только
что упраздненного мародера-охотнорядца. Словом,
идет очередной штурм нашей продовольственной по-
литики, в первую голову, конечно, монополии.

— Окончательные итоги хозяйственного года
подбили?

— Общий сбор на территории, которую мы конт-
ролируем,— шестьсот шестьдесят семь миллионов
пудов.

— А общая потребность — минимум! — семьсот
шесть,— перебил Цюрупа.

— Совершенно верно. Так что даже при полном
проведении хлебной монополии любыми методами,
вплоть до волшебства, при полном переходе в распо- 283
ряжение государства всех излишков нам все же не
удовлетворить население даже по самой скудной
норме: по восемь пудов на едока в год.

— Что же, Алексей Иванович, вы считаете, что
недоедание снова будет нашим уделом? И в этом
году?

— А вы как считаете?! Можно ли дать по кара-
ваю всем — будь то через свободную торговлю или че-
рез монополию,— если муки в стране и на полкара-
вая, и на четвертушку не наберется?.. Пока мы не
получим подкрепления с Украины, с Северного Кав-
каза, из Сибири...

— Но ведь все эти районы сейчас не в наших
руках. Как же быть?

— Не знаю. Просто хоть...— Свидерский не дого-
ворил, беспомощно опустил руки.

— Безобразие! — Цюрупа вдруг пристукнул ла-
донью по простыне и приподнялся на локтях.— Все-
гда легче подвести теоретическое обоснование под
любую бездеятельность, чем ударить пальцем о па-
лец! Занятие Красной Армией Самарской и Уфим-
ской губерний уже дало нам несколько миллионов
пудов из тех районов, на которые мы не рассчиты-
вали. И что же? Где этот хлеб? Заготовленное —
ссыпанное! — зерно Волго-Бугульминская дорога не
грузит! То же самое под Казанью! В Челнах, напри-
мер, все помещения забиты, прекратили ссыпку, опа-
саются самовозгорания зерна. Опасаются, а не ве-
зут!..

— Александр Дмитриевич! Но ведь мосты-то че-
рез Волгу разрушены!

— Мосты?! Ага... Мосты! Ну, а на станциях Умет,
Кирсанов, Ряжск — буквально под Москвой! — стоят
груженые маршруты? Сто двадцать вагонов! На стан-
254 ции Кочетовка — четыреста! На участке Романов-
ка — Мучная лежит семьдесят пять тысяч пудов
хлеба, миллион пудов овса!

— Все это так. В пределах Рязано-Уральской до-
роги заготовка достигает семи с половиной миллио-
нов пудов, а для перевозки продовольствия в день
предоставляется по тридцать вагонов. Тридцать ваго-
нов по всей дороге!..

— Неслыханно даже для нас!

— Больных паровозов теперь — шестьдесят про-
центов, вагонов — сорок пять.

— И все же! Где же остальные сорок процентов
паровозов и пятьдесят пять — вагонов?

— А воинские перевозки? А санитарные поезда?
А топливо? Донецкий уголек сожгли подчистую —
для дров требуется вдесятеро больше платформ. При-
бавьте морозы, заносы, истощение персонала.

— Не знаю! Не знаю... Если мы не возьмем к
первому марта семьдесят процентов разверстки...

— Эх, Александр Дмитриевич... От голода нас из-
бавит только победа Красной Армии.

— А до той поры что же, сидеть сложа руки?
И ждать у моря погоды? А товарообмен? Разверстка
ведь его не отменяет.

— Какой там обмен?! Общее количество наших
мануфактурных запасов плюс производство текуще-
го года — восемьсот миллионов аршин. Этого едва ли
достаточно, чтоб одеть армию. Если пустить в ход
все запасы резины, это даст двенадцать с половиной
миллионов пар калош: по одной паре на человека в*
городах, или по одной паре на восемь человек в де-
ревне... Керосину у нас —- одна пятая часть потреб-
ности, спичек — полторы коробки на душу в год!
Соли — по десять фунтов вместо двадцати пяти.

— И опять вы скажете, что спасение — в устра-
нении причин, мешающих нормальному развитию хо- 285
вяйства, и прежде всего в освобождении захваченных
контрреволюцией районов?

— Скажу! А как же иначе?! Вы посмотрите на
карту!..

— Эт-то что такое?..— В дверях показался Ленин.

Он помедлил несколько секунд, оглядывая непри-
бранную комнату, недовольно принюхался к пропи-
танному запахом валерьянки воздуху.— Что это за
диспут?

— Да вот,— Свидерский виновато развел руками.

Цюрупа опустился на подушку, натянул одеяло
до самого подбородка.

— Не хватает только табачного дыма! — помор-
щился Ленин, сделал по комнате несколько шагов и
повернулся к Свидерскому.— Вы кто такой?

— Я? — растерялся Алексей Иванович.— Я, Вла-
димир Ильич... Это же я!

— Кто «я»?

— Ну, я! — Он попытался поддержать шутливый
тон Владимира Ильича.— Тот самый член коллегии
Народного комиссариата продовольствия, который
обычно сидит справа от вас на заседаниях Совнар-
кома.

— Ах, так? Ну хорошо. А умеете ли вы писать,
уважаемый член коллегии? Очень хорошо! Берите
лист бумаги. У вас есть бумага, Александр Дмитрие-
вич? Так. Пишите: «Здесь лежит больной Цюрупа.
К нему нельзя ходить». Написали? Очень хорошо!
Кнопки найдутся?.. Теперь попробуем приколоть эту
бумаженцию к двери, и непременно с той стороны...

В середине января Александр Дмитриевич начал
поправляться и ходить по комнате. Не хватало ему,
286 однако, душевного равновесия. Постоянно вспомина-
лись минувшие баталии с меньшевиками, с эсерами.
Да и сейчас долетали до него отголоски их выступле-
ний. И казалось, не в уши — в душу входили эти
вопли: «Все равно не удержитесь!»; «Утописты!»;

«И сами пропадете и Россию погубите!»

В самом деле, сколько можно терпеть?! Такая
большая хлебная держава —• и голод, голод... И не
поймешь, где труднее —на фронтах или на продо-
вольственной работе? Каждый пуд хлеба не фигу-
рально, не метафорически, а буквально полит кровью.
И каждый, кто добывает сейчас хлеб насущный для
страны, ставит на карту жизнь.

Каждый?

Да.

И он, нарком Цюрупа?

И он тоже. Он-то еще больше других, может
быть...

В дверь осторожно постучали.

— Да, да, пожалуйста.

Вошел Ленин:

— О! Да вы совсем молодцом, Александр Дмит-
риевич.

— Учусь ходить...

— Скорей, скорей учитесь! Во время вашего от-
сутствия не было политического руководителя в Мо-
скве. Фронт прорван, и в этот прорыв ворвались ме-
шочники. Будет очень трудно восстановить фронт.
Завтра заседание ВЦИК, где будет обсуждаться по-
литика Комиссариата продовольствия. Вам представ-
ляется защищать там продовольственную политику.
Вы можете быть там завтра? Будете выступать?

— Вряд ли смогу, Владимир Ильич. Свалюсь еще
посреди доклада — все дело испорчу.

— Да, да, правильно. Справимся без вас. Однако
я хотел посоветоваться. Присядемте. Так. Давайте 287
прямо...— Он положил руку на колено собеседника.—
Вы считаете нападки на Компрод несправедливыми
или в какой-то степени...

— Владимир Ильич! Во-первых, тот не ошибается,
кто ничего не делает. Во-вторых, полное единодушие
возможно только на кладбище.

— Да, да, безусловно! Компроду выпадает самая
трудная задача. Вы знаете, как много у нас еще бес-
порядка в управлении крупными предприятиями, в
учете продуктов крупных предприятий. А ведь это в
несколько тысяч раз легче, чем учесть продовольст-
вие, собираемое миллионами крестьян. Но ведь вы-
бора нет. В стране вообще мало продуктов. Их недо-
статочно для того, чтобы накормить всех. И вы,
продовольственники, поступаете как разумные хо-
зяева, которые говорят: надо держаться сплоченно,
только тогда мы сможем противодействовать по-
пыткам идти вразброд, платить что угодно, ни с
чем не считаясь, лишь бы быть сытым. Все это так.
Но не кажется ли вам, что вы перегружаете ко-
рабль?

— Иными словами, не слишком ли мы усердст-
вуем, проводя монополию? — удивился Цюрупа.

— Именно! Именно!

— Я думал об этом, пока болел. Видимо, пришла
пора разрешить свободную торговлю теми продук-
тами, которые пока не монополизированы.

— Так.

— Но в остальном — монополия, Владимир
Ильич...

— Безусловно! Безусловно! Еще раз необходимо
подтвердить при этом правильность и незыблемость
нашей продовольственной политики.

— И всех трех ее китов: учета и распределения
288 по классовому принципу, монополии на основные
продукты и передачи дела снабжения из частных рук
в руки государства,

— Так. Что еще мешает? Какие недостатки?

— Общие: бюрократизм и волокита.

— Ох! — Ленин сморщился, как от боли, и, под-
нявшись, начал ходить по комнате.— Слов никаких
не могу подобрать, когда думаю об этом!.. Товарищи
предлагают обновить Компрод — освежить все его
органы сверху донизу путем привлечения рабочих.
Что вы скажете об этом «вливании»?

— Что ж...— подумав, ответил Цюрупа и тоже
поднялся.— Если доза будет разумной и если без
перехлестов, без перегибов,..

— «Без перехлестов, без перегибов»...— задумав-
шись, повторил Ленин и тут же напомнил: — Сейчас
назрел еще один, на мой взгляд, более важный во-
прос: кооперация.

— Дружба с кооперацией могла бы крепко нам
помочь,— согласился Александр Дмитриевич,— По-
мочь и в заготовках и в распределении.

— А вот многие наши товарищи уверяют,
что кооперация нам не нужна. Что, если они
правы?

Цюрупа с удивлением посмотрел на Ленина: что
он, серьезно или это обычный для него прием — обо-
сновать, проверить собственное убеждение, пользуясь
аргументами противников?

А Ленин хитро прищурил один глаз и продолжал:

— Не редкость встретить советского интеллигента
или рабочего, коммуниста, который презрительно
морщит нос при упоминании о кооперации, заявляя
с важностью, что кооператоры — это буржуи, лавоч-
ники, меньшевики, что вот тогда-то они прикрыли
своими финансовыми оборотами помощь белогвардей-
цам, что аппарат снабжения и распределения в нашей 289
19 В. Красильщиков
социалистической республике должны строить чистые
советские руки. А? Что вы на это скажете?

— Что скажу?.. Скажу, что рассуждение это ти-
пично, что истина смешана в нем с ложью так, что
получается опаснейшее извращение задач нашего
дела. Величайшей опасностью, даже гибелью грозит
пренебрежение кооперативным аппаратом. Вот что
скажу. И еще скажу, что кооперация, конечно, сей-
час аппарат буржуазный. Из этого следует, что он не
заслуживает политического доверия, но отнюдь не
следует, что позволительно пренебрегать кооперацией
вообще и не использовать этот аппарат для управле-
ния и строительства.

— Однако...

— Да, да, я знаю,— перебил Цюрупа.— Вы хотите
сказать, что у нас уже есть горы постановлений и де-
кретов о кооперации, а воз и ныне там?

— А вы можете сказать что-нибудь другое? Что
вы, например, делаете для перехода от общих рассуж-
дений к конкретным действиям?

— Что мы делаем?.. Принимаю ваш упрек, Вла-
димир Ильич. Но это вовсе не значит, что можно от-
махнуться от решения всей проблемы. Надо искать
выход... Как же нам быть?

Наступило молчание. Ленин снова заходил из угла
в угол, потом вдруг остановился и резко повернулся
на каблуках:

— Читали вы книгу Александра Тодорского
«Год— с винтовкой и плугом»? Прочтите непременно.
Замечательная книга! Мне ее Сосновский, редактор
«Бедноты», принес недавно. Так вот. Речь в этой
книге идет о строительстве Советской власти в Весь-
егонском уезде. Между прочим, там решили не оста-
вить «безработными» «купеческие руки»: призвали
S90 в исполком троих молодых, энергичных и особенно
дельных промышленников и под угрозой лишения
свободы и конфискации всего имущества привлекли
их к созданию лесопильного и кожевенного заводов,
И что же вы думаете? Советская власть не ошиблась
в выборе, а промышленники, к чести их, поняли, что
имеют дело не с «двухнедельными случайными гостя
ми», а с настоящими хозяевами, взявшими власть в
твердые руки. Короче говоря, уже сейчас Весьегонск
имеет лесопильный завод на полном ходу, обслужи
вающий всю потребность местного населения и вы-
полняющий заказы строящейся железной дороги.
Вступает в действие и кожевенное производство: ме
сяца через полтора Весьегонск даст хромовую кожу
своего приготовления.

— Да...— задумчиво согласился Цюрупа.— Обору-
дование двух советских заводов «несоветскими» ру
ками... Это ведь еще полдела, если мы ударим экс
плуататоров, обезвредим их или даже доконаем. Дело
пойдет успешно, когда мы заставим их работать —
улучшать новую жизнь и укреплять Советскую
власть.

— Вот именно! Это превосходное и глубоко пра
вильное рассуждение следовало бы вырезать на до-
сках и выставить в каждом совнархозе, продоргане, в
любом заводе, в земотделе и так далее. Ибо то, что
поняли товарищи в захолустном Весьегонске, сплошь
да рядом упорно не понимают советские работники
столиц!

— И мы это не очень понимали, Владимир
Ильич... Да разве только это?! Но, признавая все
смертные грехи и ошибки Компрода, идя на уступки,
делая, как вы говорите, подачки, надо отстоять моно-
полию как основу. Ни шагу от монополии! Отмена
монополии — смерть! Монополия — прежде всего, и
только в рамках ее — помощь от любого и каждого^ 291
привлечение колупаева, разуваева, бога, черта, кого
угодно, лишь бы он дал нам хоть одну лишнюю
кроху! Привлечение без всякого чистоплюйства и
ханжества.

— Именно, именно без чистоплюйства и ханже-
ства! Ведь даже в отсталой России рядом с Колупае-
выми и разуваевыми народились капиталисты, кото-
рые умели ставить себе на службу культурную интел-
лигенцию, меньшевистскую, эсеровскую, беспартий-
ную. Неужели мы окажемся глупее этих капитали-
стов и не сумеем использовать такого «строительного
материала» для постройки коммунистической Рос-
сии?

Назавтра, семнадцатого января, с трудом превоз-
могая слабость, Александр Дмитриевич отправился
на заседание ВЦИК. Его предполагалось открыть
в восемь вечера, но часы в вестибюле пробили
половину девятого, а никаких признаков близкого
начала и в помине не было: зал по-прежнему пуст,
за столом президиума — никого. Зато в вестибюле
многолюдно: члены ВЦИК, делегаты заводов, коррес-
понденты, сбившись тесными кружками, шумят, тол-
куют, между прочим, и о том, что без представителей
Московского Совета и Всероссийского съезда проф-
союзов нет смысла начинать: ведь они почти все про-
тив нынешней продовольственной политики, против
«компрод овщины »...

Девять часов...

Половина десятого...

Десять...

К Александру Дмитриевичу подходит Свидер-
ский:

292	— Поезжайте-ка вы домой, на вас лица нет.
— Как же я уеду, Алексей Иванович, когда вон
что делается?

— Разве врачи не велели вам ложиться ни в коем
случае не позже десяти?

— Мало ли...

— Как знаете. Только я сейчас Владимира
Ильича позову.

— Алексей Иванович!..

— Иду за ним.

— Ну будьте человеком!..

— Вот он как раз. Владимир Ильич!..

Пришлось уехать.

...Утром он едва дождался времени, удобного для
звонка. И вот уже в трубке недовольно звучит при-
глушенный сонный голос Свидерского:

— Все-таки жаль, что вы не были. Эт-то, доложу
вам, сражение было! Фермопилы и Бородино сразу!
Ну-у!..

— Да чем кончилось? Расскажите вы толком!

— Грюнвальд и Чертов мост — детские забавы...
Ладно, ладно, сейчас расскажу по порядку... Нача-
лось в одиннадцатом часу. Представитель Москов-
ского Совета, «наш старый друг»... Вы понимаете, о
ком я говорю?

— Ну еще бы!

— Так вот. Крыл Наркомпрод и нас, грешных, са-
мыми последними словами. Самыми!

— Особенно меня, конечно?

— Ну уж это само собой. Аудитория вся на его
стороне: явное сочувствие и одобрение. Раздавались
даже крики: «Долой продовольственников!»; «Долой
хлебного диктатора!» — то бишь вашу милость, ну и
так дальше, в том же роде.

— Что-то очень настроение у вас веселое? 293
— Да. Так вот... Дальше — больше. И тогда слово
берет... Ну, вы понимаете, кто?

— Старик?

— Да. Сам. Что было, рассказать невозможно.
Сказать, что это был ураган, который нахлынул и
разнес всех и вся,— значит ничего не сказать. Один
выступавший против него убежал. Другой, «наш ста-
рый друг», как бы для анекдота, что ли, полез под
стол. Честное слово! Короче, полная победа.

Цюрупа положил на рычаг телефонную трубку,
налил себе чаю, задумался: да, сейчас хорошо рас-
суждать и шутить, а еще вечером все было так не-
ясно. И ведь только впоследствии, когда пройдет,
быть может, три-четыре года, только тогда все пой-
мут, что именно вчера он, Ильич, удержал их от та-
кого поворота в продовольственной политике, после
которого неминуемой оказалась бы катастрофа.

«Катастрофа»?..

Да, именно так, потому что «Долой хлебную мо-
нополию!» на практике сейчас неминуемо обернется
сдачей социализма на милость капитализму, гибелью
всех завоеваний революции, крушением Советской
власти...

Зазвенел телефон.

— Да, да. Слушаю.

— Здравствуйте, Александр Дмитриевич!

— Владимир Ильич!

— Как самочувствие? Вчера были на заседании?
Ах, да!.. Говорил я. Кажется, сойдет. Смотрите, чтобы
фронт не был вторично прорван.
Одиннадцатая глава

Открытый автомобиль главно-
командующего катил по шос-
се. Деникин сидел позади шофера, слегка откинув-
шись, устало положив руки на эфес шашки.

Плыли по обеим сторонам дороги убранные поля,
огненно-желтые дубравы, белоснежные россыпи ха-
ток, жмущихся поближе к речушкам и балкам, и,
казалось, прямо над головой — протяни только
руку — пламенели за оградами золотые шары знаме-
нитейшей курской антоновки.

Красно-сине-зеленые петухи во весь дух горла-
нили, предвещая близкий осенний закат. Сытые гуси,
бог весть как уцелевшие в столь несытое время, важ-
но переваливаясь, расхаживали по стерне — нагули-
вали на зиму жирок. И над всем этим безмятежно,
беззаботно, не торопясь плыли мягкие сверкающие
паутинки бабьего лета.

Как нарочно, после дождей, после затяжного не-
настья установились погожие, румяные дни. Все во-
круг переливалось спелой желтизной, изумрудной зе-
ленью, багрянцем и жадно грелось, предчувствуя
близкую зиму.	295
«Словно и земля и небо возликовали, радуясь при-
ходу нашей армии...»

Генерал усмехнулся наивной нелепости лезущих
в голову мыслей, поплотнее надвинул фуражку, заго-
родившись от солнца, спустившегося еще ниже, и за-
бубнил вполголоса под нос нечто бессвязное, чувст-
вуя, как губы вздрагивают в такт с колесами, трясу-
щимися по булыжнику дороги.

— Трам-та-та-там, трам-та-та-там...

«Все идет хорошо,— думал он.— Краснов так и не
смог взять Царицын, а мы взяли. И Белгород взяли.
И Харьков. За один день мои добровольцы овладели
Херсоном, Николаевом, Воронежем. Потом Одесса.
Потом Киев... Только не зарывайтесь, ваше пре-
восходительство, только не зарывайтесь! До конца
еще далеко. И все же. Все же! Двенадцатого сен-
тября отдан приказ о переходе в наступление по все-
му фронту, а уже я качу в Курск... И бои идут за
Глухов, под Касторной, на станции Мало-Архан-
гельск. Нет, это вам не восемнадцатый год, господа
большевики!..»

Взглянув на поле за правым бортом автомобиля,
он вспомнил о своей аграрной реформе и тяжко вздох-
нул: крестьянам кажется, что им слишком мало дала
эта реформа, смеются над ней, офицерам-помещи-
кам — что слишком много у них отняла, ропщут...

«Вообще, социальное реформаторство, кажется,
не моя стихия,— признался себе Деникин.— Чтобы
завлечь в армию недоучившихся гимназистов, прихо-
дится выдавать им аттестаты зрелости! Иначе не
идут... Э-хе-хе-хе-хе!.. Ну, ничего. Главное не в этом.
Главное, что большевики бегут. Бегу-ут! Вон сколько
всего побросали».

По обе стороны шоссе громоздились разбитые по-
296 возки, с которых окрестные мужики уже успели по-
снимать все колеса, там и тут посреди черноземного
месива у обочины торчали то расщепленный ружей-
ный приклад, то труба походной кухни, то зарядный
ящик.

А за поворотом, на выезде из села, вдруг открылся
аэроплан, уткнувшийся в землю. Перкаль на его
крыльях весь был иссечен, и только красные лоскутки
трепыхались там, где когда-то были звезды.

Дальше по дороге на глаза Деникину попала ар-
тиллерийская упряжка: ругаясь и нахлестывая коней,
казаки вытаскивали из лужи новехонький броневик.
На его башне неуверенно, но броско было написано
белой эмалью: «Степан Разин», а сверху красовался
еще серп, похожий на латинскую букву «S», и молот
с непомерно длинной рукоятью.

«Так-то вот, Степан Тимофеевич!» — не без зло-
радства подумал Деникин и уселся поудобнее.

— Пожалуйста, потише,— попросил шофера адъ-
ютант, сидевший впереди.

Генерал обернулся: действительно, всадники,
эскортировавшие автомобиль, не поспевали за ним и
скакали в изрядном отдалении.

Он хотел сказать адъютанту: ничего, мол, бог с
ними, так хороша была, так захватывала хмельная
эта езда по отдыхающей, набирающей новые силы
земле, но промолчал: служба есть служба, порядок —
порядок. Про покойного Михаила Ивановича Драго-
мирова рассказывали, что он во время больших ма-
невров приказывал выдавать на десять тысяч ружей
один патрон. И правильно делал! Эта таинственная и,
по существу, невинная пуля была той «изюминкой»,
которая придавала стратегическую серьезность «по-
тешной игре» маневров.

Именно! Именно так! Раз ты солдат — бди, бди
непрестанно.	297
— Сейчас въедем в город,— снова обратился
адъютант к шоферу.— От конвоя ни на шаг. Ни в
коем разе!

«Да, сейчас въедем в город! Въедем в город!
Въедем!» — весело забубнил Деникин, пригладил
аккуратную седую бородку-клинышек, расправил
жесткие усы.

Весь он, кругловатый и мягкий, несмотря на кон-
вой, на мундир, на шашку и адъютанта с аксель-
бантами, напоминал доктора, поспешающего к боль-
ному.

«Сейчас въедем в город...»

Впереди булыжная лента шоссе упиралась в кру-
той холм, сплошь покрытый буровато-розовыми са-
дами, и терялась в нагромождении белых домиков,
голубятен, колодезных журавлей. Над ними, властвуя
и паря, высились, будто раздутые, главы собора. И от-
туда доносился уже малиновый звон.

Автомобиль подкинуло и тряхнуло, так что гене-
рал повалился на дверцу и должен был ухватиться за
мягкий подлокотник.

— Легче, легче! — сердито заворчал адъютант.—
Я же просил вас!

Новый, с иголочки, «роллс-ройс» неуклюже заны-
рял по колдобинам и ухабам: вверх — вниз, вверх —
вниз, как по волнам.

— Поздравляю вас, Антон Иванович,— обернулся
адъютант,— с прибытием в один из очагов мировой
цивилизации, славный город Курск.

— Чувствую, чувствую, голубчик,— улыбнулся
Деникин, потирая ушибленное бедро, и огляделся по
сторонам.

Господи правый! Какая, должно быть, непрогляд-
ная, непролазная скука жить здесь?! Пожалуй, из
298 всех провинциальных городов, в которых довелось
побывать Антону Ивановичу за долгие годы службы,
это был самый скучный.

Однако сейчас Курск представлялся ему милым,
гостеприимным, даже по-своему красивым городком.
И Деникин старался не замечать озера густой черной
грязи, разлитой по кривым прогонам улиц, накренив
шуюся каланчу, коз, гуляющих по шоссе. Ведь там,
впереди, за козами, за грязью, за каланчой,— Орел, за
Орлом — Тула, а Тула — это уже Москва...

Но позвольте! Что это?

Откуда-то сбоку, слева потянуло гарью. Нет, не
той специфической гарью, запах которой неизменно
сопутствует войне. Это был особый — въедливый и
с ытный одновременно — чад, угарный и неотвязный
залах, который он уже однажды слышал на фронте,
когда немцы подожгли армейские склады провианта.

Да, да! Без сомнения, горит хлеб. Где-то горит
хлеб!

Теперь машина двигалась в окружении казаков и
нигде не встречала препятствий. Редкие пешеходы,
завидев демонически черные бурки пластунов, раз-
вевающиеся на ветру, шарахались в стороны.
И только любопытные курянки выглядывали по вре-
менам из-за своих гераней и тюлевых занавесок.

Но вот на железнодорожном переезде путь гене-
ралу преградила толпа.

Пластуны привычно и живо разметали ее надвое,
освободив широкий проход. Но Антон Иванович поло-
жил руку на плечо шофера:

— Минутку, голубчик, минутку! — и обратился к
пехотному капитану, погоны которого выделялись в
толпе: — Что там такое?

— Комиссара поймали, ваше превосходитель-
ство! — выступив из толпы, вытянулся капитан.—
Хлеб жег.	299
— Хлеб жег?! — повторил Деникин и покачал го-
ловой.

— Так точно. Весь пакгауз спалил: тысяч три-
дцать пудов — целый железнодорожный состав!..

— Экая бестия! Ну-ка, давайте его сюда.

Солдаты, стоявшие справа от машины, расступи-
лись, и перед генералом предстал крупный молодой
человек в грязном армейском белье. Знобко пересту-
пая босыми ногами, он придерживал разодранный
ворот рубашки, словно старался укутаться в нее на
ветру. Большие карие глаза его, заплывшие от по-
боев, смотрели печально и в то же время вызывающе,
даже как-то задорно.

Кто он? Вчерашний мастеровой? Или студент, ув-
лекшийся идеями Маркса, пошедший с большеви-
ками? А может быть, офицер, изверившийся в правоте
того дела, за которое бьется белая армия? Есть ведь
и такие...

«Да, есть. К сожалению, есть»,—подумал Дени-
кин и вздохнул.

— Так-с,— промолвил он, оглядывая пленника.

Его здоровое розовое плечо, заметное сквозь рас-
полосованный рукав, пробудило в генерале ту за-
висть, которую всегда вызывает вид молодого тела у
старика. И тут же, невольно проникаясь сострада-
нием, Деникин точно спохватился:

«Ох, несладко тебе придется через полчаса, когда
попадешь к мастерам вырезать звезды да ремни из
чужих спин».

При этой мысли мурашки пробежали по собствен-
ной спине Антона Ивановича.

«Неужто этот молодой, сильный человек сжег хлеб,
которого так много надо, чтобы поддержать силы и
здоровье в его большом теле?» — засомневался Де-
300 НИКИН.
Ему вспомнились церкви, многие церкви, которые
он повидал на своем пути сюда, разграбленные,
разрушенные, с бессовестно загаженными алта-
рями, амвонами, с похабными надписями у царских
врат.

Почему-то именно эти картины больше всего тре-
вожили его воображение на уже привычном кровавом
пиру войны и будили неукротимую ярость.

«Все они одним миром мазаны, эти комиссары!
Молодые, старые, здоровые, немощные!.. Все! Дай им
только волю!» — И подавив в себе невольную жа-
лость, Деникин спросил:

— Что же это, правда? Ты поджег склад с зерном?

Пленник молчал, опустив голову и отведя взгляд.

— Он! Он! — закричали в толпе бородатые кур-
ские лабазники.— Мы его во как знаем!

— Он, ваше превосходительство!

— Не сомневайтесь!

— Он при Советах комиссаром продовольствия
здесь был!

— Сколько хлеба по деревням набрал, ужасть!

— И все в Москву, в Москву да в Питер гнал!

— Без роздыху!

— Их тут целая шайка была — компрод. А этот у
них верховодил. Его из Москвы самый главный боль-
шевистский комиссар по хлебу прислал — Цюрупа...

— А когда ваши части приближаться начали, они
тут денно и нощно хлеб отправляли. Все грузили и
грузили в вагоны. Полки ихние ушли, оставили город,
а этот, комиссар то есть, как бешеный все грузил,
все грузил... А теперь — на вот! Это же мой пакгауз
был, ваше превосходительство! Да я, бывалоча,
в нем...

— Зачем же ты сжег хлеб, который сам запа-
сал? — обратился Деникин к пленнику.	301
— Чтоб тебе не достался! — С бесшабашной ли-
хой дерзостью пленник тряхнул головой и так глянул
ему в глаза, что Антон Иванович поспешил отвести
взгляд и тронул плечо шофера.

— Ну что ж...— насупившись, произнес он.—
Только зря все это: дело ваше битое.

— Битое?! — встрепенулся комиссар, казавшийся
вновь безучастным ко всему происходившему во-
круг.— Битое?! Эх, ты!.. Да что с тобой толковать?! —
как бы посоветовался он сам с собой, веско доба-
вил: —- Покойник,— и улыбнулся.

Да, да, улыбнулся, будто чему-то вздорному, пу-
стому, не заслуживающему даже настоящего ответа.

Уже далеко позади осталась будка у железнодо-
рожного переезда, полосатый шлагбаум, каменные
столбы по бокам дороги, уже не слышно стало гуде-
ния толпы, а перед глазами Деникина все стоял босой
комиссар и улыбался чему-то своему, недоступному
пониманию генерала:

«Покойник... Покойник... Покойник...»

И невеселые размышления постепенно овладели
главнокомандующим...

В прошлом году в Армавире, в Тихорецкой и на
других станциях остались нетронутыми заготовлен-
ные красными эшелоны с хлебом — тысячи вагонов
зерна. А теперь, куда ни приходишь, всюду хлеб либо
вывезен подчистую, либо уничтожен в последний мо-
мент.

И это когда от начала молотьбы не прошло и ме-
сяца!..

Когда он, Деникин, специально начал наступление
в такой срок, чтобы не дать красным воспользоваться
хлебом нового урожая!..

Пушки бросают, пулеметы, а хлеб...

302 Что у них, продовольственное дело поставлено
лучше военного? Или сообразили наконец, что хлеб —
оружие пострашнее любых пушек и пулеметов?

Да! Надо, обязательно надо распорядиться, чтобы
с продовольственными комиссарами расправлялись,
как с лазутчиками и шпионами! И чтоб побольше пу-
бликовали об этом в газетах. Именно, именно... Про-
довольственный комиссар этот не пойдет разорять
храмы. Этот поумнее да поопаснее...

Настроение у Антона Ивановича начало заметно
портиться. А портиться оно в последнее время начи-
нало неизменно с того, что он вспоминал гибель гене
рала Корнилова, которого почитал другом, учителем
и чуть ли не отцом родным.

Надо же! — вновь и вновь горестно досадовал он,
и ему до мельчайших подробностей вспоминалась
хатка на краю станицы неподалеку от Екатерине-
дара, Корнилов за своим рабочим столом — и вдруг
прямое попадание снаряда...

Между тем автомобиль генерала подкатил к со-
бору.

Депутация отцов города и «истинных демократов»
поднесла хлеб-соль на подносе, покрытом расшитым
рушником. Один оратор-патриот сменял другого.

Деникин все смотрел на вышитых петухов, и ему,
как предсмертный вздох, все слышался молодой звон-
кий голос того продкомиссара:

— Чтоб тебе не достался!

«Ничего... Ничего-о! — упрямо утешал себя гене-
рал.— Впереди — Орел, за Орлом — Тула, а Тула —
это уже Москва...»

«Совершенно секретно А. Д. Цюрупе».

Александр Дмитриевич разорвал пакет, достал из
него сложенную карту, развернул ее и склонился над
столом:	303
«Так, так, так...»

«Военное положение на седьмое октября тысяча
девятьсот девятнадцатого года...»

Синяя линия фронтов от Петрограда уходит
на Сердоболь, тянется к юго-восточному углу Ла-
дожского озера, потом на Устюжну, Мологу, Ки-
нешму...

От Хвалынска вдоль Волги опускается на Сара-
тов, на Царицын, сломавшись, поднимается к Там-
бову, отсекает Воронеж, подбирается к Орлу и Ка-
луге, поворачивает на Житомир, Новоград-Волынский
и через Полоцк, Двинск, Псков, Ямбург возвращается
к Петрограду.

Цюрупа еще раз проследил, как расположены
фронты, с надеждой глянул на юг, словно в послед-
нюю минуту синяя линия там могла переместиться и
лечь получше. Но там по-прежнему все было плохо,
очень плохо.

Да, Деникин развивает успех — рвется к Москве.

В самой столице тоже неспокойно: совсем недавно
прогремел взрыв в Леонтьевском переулке — анар-
хисты бросили бомбу в зал заседаний Московского
комитета партии, убит секретарь МК товарищ Загор-
ский.

Юденич наседает на Петроград — бои идут под
самым городом, у Павловска, Детского Села, Пулков-
ских высот.

Но зато Колчак... Колчак почти разгромлен: ка-
тится за Тобол. Заволжье, Урал, Западная Сибирь —
наши.

Заготовки идут повсюду. И трудности нынешнего
сезона, жалобы отовсюду — добрые трудности, хоро-
шие жалобы. На многих приемочных пунктах кре-
стьяне простаивают по десять — пятнадцать дней,
304 ожидая очереди на ссыпку.
А ссыпка в иных местах переваливает за тридцать
тысяч пудов в сутки!

И ведь могла бы быть еще больше, если бы прием-
щики работали не по пять часов в день. Безобразие!

Что это, саботаж? Да нет! Просто головотяпство,
просто они никак не заинтересованы в результатах
собственной работы: больше ли, меньше примешь,
все равно жалованье то же.

Надо немедленно идти в Наркомпрод, сейчас же
уладить это дело! И хорошо бы еще заглянуть в
«Продармию», проверить, как идет отправка продо-
вольствия на Южный фронт.

«Идти...», «заглянуть...»

Уже пятый день он никуда не выходит, лежит в
постели. Ездил в Ярославскую губернию наладить
по-настоящему заготовки картофеля, простудился и
слег — в который уже раз!

А вчера вечером случайно подслушал, как доктор
сказал Маше:

— Покой, покой и покой. Временами он висит на
волоске.

И это было сказано о нем, о Цюрупе.

Ох, как некстати эта болезнь, как некстати!

Теперь попробуй выйди из дому — Маша непре-
менно встанет на дороге и обязательно скажет что-ни-
будь вроде:

«Только через мой труп...»

Хотя, погодите... Кажется, есть способ. Есть!

Александр Дмитриевич позвонил в гараж:

— Здравствуйте! Цюрупа говорит. Пришлите, по-
жалуйста, мою машину в Кремль. Да, я у себя на
квартире.

Конечно, из Кремля до Наркомпрода рукой по-
дать, и просто неприлично ехать туда в машине, но
что поделаешь, тактический ход, уловка.	305
Когда он собрался, в комнату вошла жена.

Невысокая, худощавая, она легко несла себя в
бесшумно развевающейся длинной, вышедшей из
моды, но неизменно нравящейся ему юбке, делающей
ее как бы выше, стройнее и — так ему хотелось —
очень похожей па ту Машу, которую он впервые уви-
дел в Уфе много лет назад.

Ее осунувшееся с годами, но все еще по-молодому
румяное лицо, ее доверчивые большие глаза с пуши-
стыми, как в юности, ресницами по-прежнему каза-
лись ему воплощением доброты, тепла, а в последнее
время и спокойной мягкости.

«Как обманчива внешность!» — подумал Але-
ксандр Дмитриевич, запахивая свой серый пиджак и
поправляя галстук.

Уж он-то, Цюрупа, знал, на какие головокружи-
тельные повороты, на какие решительные шаги спо-
собна эта маленькая хрупкая женщина — мать пяте-
рых детей, прошедшая вместе с ним годы ссылок, не
дрогнувшая в колчаковской контрразведке.

— Ты куда собрался? — ласково спросила она,
подойдя к нему вплотную.

— Как куда? На работу,— невозмутимо пожав
плечами, ответил Александр Дмитриевич.

— Не пущу.

— Ну как же ты меня не пустишь, Маша, когда
вон уже и Чесноков ждет?

Она выглянула в окно и растерянно обернулась:

— Действительно, подъехал...

— Вот видишь.

По давней и прочной традиции семью Цюрупы от-
личала простота и свобода в обращении домашних
друг с другом и с теми, кто приходил к ним в гости
или по делам. Но чтобы заставлять шофера ждать —
306 этого не позволил бы себе никто из них.
Поэтому, увидав машину под окнами, Мария Пет-
ровна растерялась, и Александр Дмитриевич, вос-
пользовавшись ее замешательством, поспешил улиз-
нуть.

Выбравшись в просторный, но темноватый кори-
дор Кавалерского корпуса, он натянул наконец паль-
то, поправил калоши и направился к лестнице.

И вдруг дорогу ему перебежала крыса — громад-
ная и сытая, ростом с кошку.

— Фу! Гадость какая! — Он невольно отпрянул и
остановился, положив на перила руку.

А ведь в прошлом году крыс вовсе не было: гово-
рили даже, что они ушли из Москвы. А теперь вон
сколько их развелось. Стало быть, находят что есть.

...Машина вырвалась из ворот Спасской башни, по-
неслась по пустынной и спокойной Красной площади.

Впрочем, пустынна и спокойна площадь была
только для ненаблюдательного человека. Александр
Дмитриевич сразу обратил внимание на то, что по ней
расхаживали патрульные, что рядом с ружьями возле
пирамиды караульного помещения появился пулемет,
а со своего исконного места — на углу возле Верх-
них торговых рядов — исчезла благообразная старуш-
ка, продававшая коноплю желающим покормить го-
лубей.

Да, в связи с наступлением Деникина в городе
ясно ощущается напряженное ожидание у одних и го-
товность к решительному сопротивлению у других.
Мобилизуются на Южный фронт коммунисты. Второй
съезд РКСМ постановил: все, кому исполнилось шест-
надцать лет, под ружье. И мальчишки — пятнадцати-
летние, даже четырнадцатилетние — подделывают
документы, чтобы пойти в армию.

А Пете уже семнадцать, и он, конечно, тоже уй-
дет... Митя — на Южном фронте, а теперь и Петя... 307
Два его старших сына — и оба — окажутся па
фронте, в обстановке смертельной опасности.

Александр Дмитриевич с трудом оторвался от этих
мыслей и, уже подъезжая к Наркомпроду, опять по-
жалел:

«Надо же было свалиться в такой момент!..»

У подъезда его встретил комендант; не докучая
расспросами о здоровье, не охая и не ахая по поводу
того, как выглядит товарищ народный комиссар, про-
водил до лифта и отворил дверцу:

— Пожалуйста, Александр Дмитриевич!

«Что делается! — радостно отметил про себя Цю-
рупа.— Лифт починили! В такое время! Вот мо-
лодцы!»

Кабинет его был на втором этаже, но врачи по-
давно предупредили: чем реже подниматься по лест-
ницам, тем лучше для сердца.

Выходя из лифта, он думал, что было бы очень не-
приятно застать на своем месте Брюханова. Конеч-
но, он — заместитель и из кабинета наркома удобнее
руководить аппаратом, всей разветвленной и громозд-
кой системой заготовок: здесь и телефоны самые
лучшие, и прямой провод, и Софья Григорьевна
понимает все с полуслова, моргни только. Брюха-
нову просто необходимо было перейти сюда, но
все же...

Все же...

Кабинет его был пуст, и обрадованная Софья Гри-
горьевна первым делом доложила, что Брюханов ра-
ботает в своем.

На столе, в шкафу, на подоконниках все было при-
брано. В комнате царил тот же порядок, который он,
Цюрупа, оставил, уходя отсюда две недели назад,
перед отъездом в Ярославскую губернию. Даже ручка
308 лежала так, как он ее положил,— опираясь пером
«рондо» на острую грань массивной стеклянной чер-
нильницы.

Он хотел вызвать Николая Павловича для доклада
и уж было потянулся к звонку, но в последний момент
передумал: не выглядело бы это слишком «ясновель-
можно»: не успел появиться — бросай все дела и ста-
новись передо мной, как лист перед травой.

Помешкав, он тяжело поднялся из-за стола и от-
правился к Брюханову.

Проходя по длинным галереям торговых рядов,
превращенных в служебные помещения, Александр
Дмитриевич обратил внимание на то, что только возле
дверей транспортного управления покуривали празд-
ные люди в железнодорожной форме. А так больше ни-
где не было видно служащих, слоняющихся или изны-
вающих в ожидании. Заметив наркома в раскрытые
двери или встретив на бегу из комнаты в комнату,
все радостно приветствовали его, но тут же как бы
вовсе забывали о нем, вновь поглощенные своими
делами.

Брюханов тоже был занят и сначала даже не за-
метил вошедшего Цюрупу.

- Да, да, я понимаю,— убеждал Николай Павло-
вич сидевшего против него через стол человека в ко-
жаной куртке и кожаной фуражке, должно быть, ра-
бочего, ставшего хозяйственником.— Я знаю, но пой-
мите же вы! — и отодвигал портфель, который тот
протягивал к нему вместе с бумагами.— Поймите! Нас
не устраивают те двенадцать тысяч ящиков, которые
ваша фабрика может дать в год.

— Да не может она больше! Не может! — проте-
стовал хозяйственник.

Но Брюханов по-прежнему был неумолим:

— Может — не может... Она должна — вы пони-
маете, дол-жна! — дать больше. Ведь одной только 309
Московской губернии надо восемьдесят тысяч ящиков
спичек на год. Понимаете вы это, в конце концов, или
нет?! Не может быть такого положения, чтобы...

Тут он заметил Цюрупу и почему-то смутился,
даже как будто покраснел.

Отчего бы это? Неужели оттого, что заговорил его
словами: «Не может быть такого положения, чтобы...»

— Как самочувствие, Александр Дмитриевич?..

— Ничего, ничего,— отмахнулся Цюрупа.— Как
идет поставка продовольствия Южному фронту?

— По плану,— перестав улыбаться, коротко отве-
тил Николай Павлович и вернулся к своему столу.—
Даем все, что нужно.

— Все, что можно? — поправил его Цюрупа.

— Нет, не «что можно», а «что нужно»,— в свою
очередь, и настоятельно, поправил Брюханов.— Вот,
пожалуйста, сводки «Продармии».

Александр Дмитриевич пробежал глазами по стро-
кам поданных ему бумаг: «Мука пшеничная... рис...
говядина консервированная... сало-шпиг... шоколад...»

Даже шоколад! Для пилотов, конечно, расстарался
Николай Павлович, наверно, тряхнул самые потайные,
самые заветные склады кондитерской фирмы «Эй-
нем», не иначе...

— Хорошо,— помолчав, произнес Цюрупа.-— А как
насчет организации работы приемочных пунктов? Вы
ведь не станете возражать, что нынешнее положение,
когда они работают по пять часов в сутки, абсолютно
недопустимо.

— Конечно,— согласился Брюханов.— Но такого
положения уже нет. Десять дней назад мы приняли
специальное постановление — заинтересовали при-
емщиков, поставили их оплату в зависимость от ко-
личества принятого зерна. И по данным с мест, дело
310 помаленьку налаживается.
— Хм... А как...

Но Брюханов не дал опомниться — протягивал
одну бумагу за другой:

«Охрана грузов в пути», «гужевые перевозки»,
«водный транспорт», «железнодорожный транс-
порт» — мелькало перед глазами Александра Дмит-
риевича. «Отправка грузовых автомобилей, закуплен-
ных через нейтральных посредников в Европе», «По-
ставки бензина в Сибирь, в Уфимскую губернию, в
Екатеринбург...»

«Инструкция продкомиссару об использовании мо-
тоциклетов», «К вопросу о снабжении сеном и соло-
мой» — едва поспевал читать народный комиссар.
«Сокращение потребления суррогатов хлеба», «От-
правка детей в сытые губернии», «Об увеличении про-
довольственного пайка в Москве и Петрограде...»,
«Расширение Нижегородской ярмарки для обмена
товаров на хлеб»...

И куда бы в этот день ни заглядывал Цюрупа,
всюду дело шло: где хуже, где лучше, но шло. Аппа-
рат, созданный в прошлом году, окреп и прочно стал
на ноги. Александру Дмитриевичу подумалось — если
бы завтра его не стало, это бы никак не сказалось на
ходе продовольственных дел.

От этой мысли ему стало и радостно и грустно. Он
ушел к себе в кабинет и попросил Софью Григорьевну
никого не пускать.

Он стоял у окна, смотрел на обезлюдевшую Крас-
ную площадь, и в голову ему почему-то назойливо
лезли вздорные, ненужные слова, сказанные о нем в
разное время людьми не слишком умными либо по-
просту подхалимами:

«Революционер-практик, человек редкой искрен-
ности...»

«Нет в старой гвардии большевиков более отзыв- 311
чивого человека, более задушевного товарища, всегда
готового прийти на помощь...»

Может быть, во всех этих словах и была какая-то
доля правды, но Александр Дмитриевич ненавидел
их — вычеркивал даже из напечатанных статей, если
попадались на глаза. Так и разило от них некрологом!

«Великий мастер в практическом и техническом
преломлении наших идей...»

Тьфу, господи прости! Опять! Да что это он, в са-
мом деле? Старость, что ли, будит в нем кичливость и
тщеславие или ущемленное самолюбие требует хоть
какой-нибудь компенсации?

Отвратительно!

Довольно, вполне довольно с него маленького,
скромного документа — протокола заседаний Совнар-
кома шестнадцатого июля прошлого года, и даже не
всего протокола, а только одного пункта:

«О повышении жалованья народным комиссарам в
связи с заболеванием А. Цюрупы на почве недоедания
(Ленин)».

Может быть, когда-нибудь кому-то все это пока-
жется нелепым, но ведь не мог же он выкраивать
что-то для себя, когда другие вокруг него голодали.
Не мог — и все.

«И опять ты думаешь не о том! Опять расхва-
стался! Что за несчастье?! Почему нельзя выключить
глупые мысли, как настольную лампу?»

Пора наконец определить роль собственной лич-
ности в революции и поставить себя на место! А место
такое же, как у всех остальных: просто в твоей стране
был голод и нужно было сделать так, чтоб его не
стало. И послали на эту работу тебя. А не нашелся
бы ты — стал бы на нее кто-нибудь другой, третий,
десятый. И сделал бы то же самое. Вот и все. И хва-
522 тит об этом.
Хватит-то хватит... Все было бы так, все было бы
хорошо, если б не сегодняшнее разочарование.

При всей своей отрешенности от забот о собствен-
ной персоне Александр Дмитриевич где-то в глубине
души, не признаваясь даже в этом себе, чувствовал
себя незаменимым — и вот... Вдруг выяснилось, что
в Наркомпроде вполне можно обойтись без него.

Конечно, и без Брюханова можно и без других
членов коллегии. Грамотные, толковые рабочие, кре-
стьяне-большевики — словом, люди, поднятые на по-
верхность революцией,— вот кто теперь главная
опора Наркомпрода. Но все же...

«Что это вы, в самом деле, Александр Дмитрие-
вич?! — сердито оборвал он себя.— Деникин прет на
всех парах, Юденич наседает, а вы!.. За дело! За дело
немедленно!»

И он легко, споро приступил к обычным обязанно-
стям.

Потом, уже поздно вечером, придя домой после
работы, Александр Дмитриевич хотел потихоньку
проскользнуть в свою комнату, но жена не спала,
ждала его в столовой.

Она не стала укорять его за то, что он так бесце-
ремонно перехитрил ее утром, не вздохнула даже. Она
ведь все, все понимала, Маша. Как ни в чем не бы-
вало она улыбнулась ему, заботливо провела теплой
ладонью по его лбу:

— Ну? Как ты себя чувствуешь?

— Да все в порядке. Не беспокойся,

И они уселись пить чай.

Маша поставила на стол стакан в его любимом
подстаканнике.

«Ух ты! Какой крепкий! Какой горячий! И с саха-
ром...» — Александр Дмитриевич взглядом поблаго-
дарил жену.	313
А она уже придвинула к нему блюдце, и на блюд-
це — янтарное яблоко.

Вряд ли кто-нибудь лучше него, наркома продо-
вольствия, знал, каких трудов стоит сейчас найти в
Москве яблоко. Но врачи велели ему есть фрукты.
«Это для него лучшее лекарство»,— сказал профессор
Вихерт. И вот...

— А дети ели? —- спросил Александр Дмитриевич,
взяв сочный тяжелый плод, пахнувший теплом юж-
ной земли, пропитанный солнцем.

— Ели,— сказала Маша.

— А ты?

— Ия, конечно,— с той же решимостью подтвер-
дила она, но тут же отвела взгляд.

«Эх, Маша! Не умеешь ты врать. И никогда не
умела... Какое яблоко, однако. Золотое! С красными
штрихами, точно кровеносными сосудами! Настоящий
бумажный ренет». — Александр Дмитриевич невольно
вспомнил, сколько яблонь он посадил на своем веку.
Сколько яблонь! А вот яблок у него нет... И почему-
то почти всегда так: у тех, кто сажает яблони, нет
яблок.

Да. Но зато люди говорят: если ты выстроил дом,
родил сына и посадил дерево —• жизнь твоя не про-
шла напрасно.

Хм... Смешно! Почему он об этом подумал именно
сейчас? Опять недавние переживания в Наркомпроде
не дают покоя — и хочется хоть как-то, хоть чем-то
поднять себя в собственных глазах? Какая ерунда
подчас лезет в голову!

Странно, однако, посмотреть на них с Машей сей-
час со стороны. Деникин наступает, а они сидят как
ни в чем не бывало за столом, в уютной комнате, при
свете электрической лампы.

314 Что, если через неделю Деникин будет здесь?..
Александр Дмитриевич опустил душистое теплое
яблоко на блюдце, решительно разрезал пополам:

— Ешь, Маша.

— Нет. Я не люблю. Я уже съела свое, а это —
тебе.-— И опять отвела взгляд.

«Она не любит!» Едва ли есть в целом свете чело-
век, который любит яблоки так, как Маша.

— Ешь,— притворно насупился Александр Дмит-
риевич,— а то и я не буду,

— Это шантаж, Саша.

— Пусть так. Называй как хочешь. Но все равно:
ешь. Я так не согласен.

— Вечно ты делаешь со мной что хочешь! — Со-
всем как в юности,— добродушно, мило надулась Ма-
рия Петровна.— Просто веревки вьешь! — И взяла
свою половинку яблока.

В кабинете, на письменном столе, Александр
Дмитриевич заметил задачник и в нем — записочку:

«Папа! Реши, пожалуйста, задачу № 612. Никак
не получается. Валя».

Валюша! Доченька! Это уже крик души. Это край-
ний случай, если она просит его помочь. Он тогда не
только решает, но и подробно объясняет ей непоня-
тое. Ну-ка, ну-ка, что там на сей раз?

Нужная страница никак не открывалась, и из-за
обложки вдруг выпала открытка. Александр Дмит-
риевич проворно поднял ее. О! Да это его «послание»
в Уфу: «Доченьке дорогой привет от папы на новый,
1919 г. 1 января. А. Ц.». Самодельная, трогательная
открытка. Помнится, Лидия Александровна Фотиева
для него ее сделала. А семья его в то время была в
Уфе. Да-с...

Что, если Деникин?..

Он насильно отвлек себя от этой мысли и стал ду-
мать о дочери. Ей уже четырнадцать лет, скоро 315
барышней будет, а все еще по-детски непосредствен-
ная, трогательно доверчивая, простодушная. Когда
приехала из Уфы, больше всего обрадовалась трам-
ваям, они буквально потрясли ее.

Ну что ж, примемся решать задачу?

Он привычно заложил ногу за ногу, заметил мель-
ком свои потертые на щиколотках штиблеты.

— Та-ак,—вздохнул, обхватил голову руками и
стал вникать в суть задачи.— «Два крестьянина со-
брали урожай. Один собрал ржи в двенадцать раз
больше второго...» «Два крестьянина...» «в двенадцать
раз больше...» Что там ни толкуйте, а комитеты бед-
ноты себя оправдали. Без них едва ли мы продержа-
лись бы в прошлом году. И ведь сколько труда, сколь-
ко души было отдано этим комитетам!..

И опять ему взгрустнулось: снова он подумал о
том, что Наркомпрод прекрасно обходится без него,
без Цюрупы...

Через несколько дней, после заседания Совнар-
кома, закончившегося на этот раз необычно рано,
Ленин подошел к Цюрупе:

— Что это вы, Александр Дмитриевич, такой
грустный?

— Да так, Владимир Ильич...—уклонился Цю-
рупа от прямого ответа.— Нездоровится все...

— Нет, нет! Я вижу, что-то у вас на душе тяже-
лое, какой-то камень... Ну? Или, может быть, об этом
нельзя говорить? Может быть, вторгаюсь в заповед-
ную область души?

— Да нет. Что вы?

— Может быть, вас не радует, что Деникин бежит,
а Юденич разгромлен?

316 Тут уж Александру Дмитриевичу пришлось при-
знаться в своих недавних сомнениях и рассказать, как
огорчило его возвращение в Наркомпрод после бо-
лезни.

— Ну, дорогой мой! — развел руками Ильич.—
Очень вы меня насмешили! Ну можно ли придумать
лучшую похвалу руководителю? На вашем месте я
бы не то что не унывал — я был бы счастлив, я бы
гордился, что аппарат доведен до такого совершен-
ства, что может безотказно действовать без меня!..

— Знаете что? — сказал он, помолчав и взяв Цю-
рупу под руку.— Поедемте-ка в Большой, а?

— Поздновато, Владимир Ильич. Разве что на
последний акт.

— Ну и что? Пусть хоть на последний! Едемте!
Там сегодня как раз ваш любимый «Евгений Онегин».

И уже по пути в театр, в машине, как бы возвра-
щаясь к их недавнему разговору, Владимир Ильич
обернулся и вслух подумал:

— Кажется, что это борьба только за хлеб; на са-
мом деле это — борьба за социализм.
Двенадцатая глава

Ленин присел на корточки пе-
ред Воликом, поднял его, уса-
дил на колени и приложил палец к губам.

Как будто застыв за роялем — двигались только
руки,— Романовский играл «Итальянский концерт»
Баха.

В домашнем кабинете Цюрупы все сидели тихо: и
гости, и Маша, и Валюша, мечтающая стать пианист-
кой, и Петя в костюме красноармейца, и Митя,
только что вернувшийся с фронта. Один только Волик
на коленях у Ленина все крутил головой, но вот и он,
ухватившись за лацкан пиджака, пригрелся — успо-
коился.

Александр Дмитриевич перевел взгляд на Митю,
сидевшего возле окна: «Неужели он наконец дома?
И все мы вместе?»

«Мой сын... Стрелял!.. И в него стреляли...»

А пианист все играл. Звуки — казалось, моЖно до
них дотронуться — один за другим, потоком, вторга-
лись в комнату, особенные, величественные и неж-
ные, эпически-спокойные и тут же вдруг взволнован-
318 ные — сумасшедшие, то рассудительные и безрассуд-
ные, то радостные и скорбные одновременно, как сама
жизнь.

«Какая нечеловеческая, какая фантастическая
сила! — думал Цюрупа, откинувшись на спинку сво-
его любимого, привычно удобного кресла.— Не ве-
рится, что все это мог создать человек, который ел,
спал, терпел нужду, слушал попреки жены, сносил
покровительство бездарного, но прославленного
сына...

Бессмертие!.. От Баха остались его композиции,
от Канта — философская система, от Левитана — дух
захватывающие картины... А от вас что останется,
Александр Дмитриевич, собрание циркуляров?»

Он посмотрел в сторону Владимира Ильича — тот
сидел неподвижно, положив руку на стриженую го-
ловку Волика и погрузившись в воспоминания, а мо-
жет быть, просто слушая музыку или жалея, что вот
нет у него своего Волика.

И Маша сидела напротив них, у стола, подперев
голову рукой, такая сегодня юная и красивая. Или
только ему она такой видится? О чем она думает?
О том, что у нее уже взрослые дети, а это, как ни по-
ворачивай, все равно не очень-то приятно любой жен-
щине? Улыбается чему-то своему, задумчиво и ла-
сково, смотрит на Ильича. Может быть, вспомнила,
как он написал в Президиум ВЦИК:

«Цюрупа получает 2000 руб., семья 7 чел., обеды
по 12 руб. (и ужин), в день 84 X 30 = 2520 рублей.
Не доедают! Берут 4 обеда, этого мало. Дети — под-
ростки, нужно больше, чем взрослому. Прошу увели-
чить жалованье ему до 4000 руб. и дать сверх того
пособие 5000 руб. единовременно семье, приехавшей
из Уфы без платья»...

Александр Дмитриевич поднялся: невмоготу было
слушать эту музыку сидя. Она поднимала тебя, 319
наполняла все вокруг — звучала так, словно Бах
знал, что через двести лет после него падет Перекоп
и закончится гражданская война в России.

Вообще многое он знал, этот Иоганн Себастьян
Бах. И то, как нелегко в его, Цюрупы, годы добывать
хлеб насущный для такой семьи, для такой страны.
И то, как порой бунтует он, Цюрупа, сам против
себя — как хочется ему пожить спокойно, тихо, как
все «нормальные» люди, пожить хоть денек! И то,
чего стоит Цюрупе каждый день — каждый час! —
нести его бремя, каждый день, каждый час споты-
каться, падать, заставлять себя подниматься и снова
шагать, шагать, шагать...

Он и помогал своей музыкой в трудную минуту:
знал сам и тебя заставлял верить, что любовь безгра-
нична, а добро несокрушимо.

Александр Дмитриевич не сдержался, на цыпоч-
ках прошел по комнате и оглянулся на пианиста:
«Нет, не помешал ему,— перевел взгляд на Ленина.—
Хм... Ошибся Ильич — не семь человек в нашей се-
мье, а восемь. Вот опа сидит в углу, восьмая, их вос-
питанница Гайша Бика-Гиреева. Какой это был
жалкий и беспомощный ребенок, когда ее подобрали,
потерявшую родителей, полуживую от голода. Всю
еду, все, что получала, прятала под подушку... Непо-
нятно, как Маше удалось ее отмыть? Но все же уда-
лось — отмыли, подкормили как и чем могли: у самих
было негусто, да уж куда ни шло — где семь, там и
восемь...»

И об этом знал Бах. Вот! Вот как раз сейчас он
говорит об этом!..

Расходились поздно. Дети отправились в спальню,
а Ленин задержался в кабинете у Александра Дмит-
риевича.

320	— Вы знаете,-— заговорил он вдруг, когда они
остались вдвоем,-— я слушал эту музыку, и мне начало
казаться — и я поверил! — что никогда не умру... А у
вас? У вас бывает такое чувство?

— У меня? — Александр Дмитриевич подошел к
окну, глянул на опустевший кремлевский двор и шутя
признался: — В последние три года мне много раз ка-
залось, что я уже мертв, но тут я вспоминал, что план
заготовок не выполнен, и вскакивал...

— Да-а...— Ленин покачал головой, улыбнулся,
подошел к Цюрупе и стал рядом с ним у окна.— На
эту тему можно написать рассказ, как голод помог
выжить паркому продовольствия.— Он обернулся к
Александру Дмитриевичу и уже серьезно спросил: —
А сколько, по вашим предположениям, удастся заго-
товить в этом сезоне?

— Владимир Ильич! Вы же знаете план...

— План планом. А реально?

— Реально будет так, как записано.

— Вы уверены?

— Убежден: подберемся вплотную к желанным
тремстам шестидесяти миллионам.

— И это против ста десяти в позапрошлом и двух-
сот двадцати в прошлом!..

— Прошлогодние двести двадцать миллионов пу-
дов тяжелее нынешних трехсот, Владимир Ильич.

— Н-да...— Ленин отошел от окна и повернулся
лицом к собеседнику, видно было, что он хочет что-то
сказать. Но сказать это трудно, это как-то гнетет его,
непривычно ему и вместе с тем надо, необходимо ска-
зать. Наконец он решился: — Помните, я говорил
вам, что ваша работа никогда не будет по достоинству
оценена? — Владимир Ильич приблизился к Цюрупе
вплотную и положил руку на борт его пиджака.— Ни
теперь, ни после. Даже мы, современники, не вполне
отдаем себе отчет в том, что значило, чего стоило 321

21 В. Красильщиков
прокормить страну в условиях гражданской воины, в
условиях, когда были отторгнуты самые хлебные
области: Дон, Северный Кавказ, Украина, Западная
Сибирь...

— Владимир Ильич! — смутился Цюрупа и про-
тестующе, как бы защищаясь, поднял обе руки.— Ну
зачем это?!

— Нет, нет! — снова подступил к нему Ленин.—
Я хочу, чтобы вы знали, что о вашей работе думаю
хотя бы я. Так вот: я считаю аппарат Компрода луч-
шим нашим аппаратом. И что наша продовольствен-
ная политика, которую вы все эти годы проводили,
выполнила свое историческое назначение: спасла
пролетарскую диктатуру в разоренной и отсталой
стране. И об этом я непременно скажу на съезде на-
шей партии.

— Ну уж и на съезде?!.— Александр Дмитриевич
опять смущенно приподнял руки.— При чем тут я?
Существуют Наркомпрод, заготовительная сеть, ты-
сячи продовольственников — целая армия...

— Вот именно! Вот именно!..

— Победа в гражданской войне гарантирует нам...

— Победа в гражданской войне ничего нам не
гарантирует,— перебил Ленин.— Да, да, уважаемый
Александр Дмитриевич, почивать на лаврах нам не
придется. То, что было хорошо вчера, завтра никуда
не годится. Как вы думаете: можно дальше ехать на
продразверстке?

— Да ведь как вам сказать...

— Прямо и честно.

— Прямо и честно?.. Пока у нас другого выхода
нет, Владимир Ильич.

— Вы считаете? Нет другого выхода? — Ленин
прищурился, как бы взвешивая его слова и еще раз
322 проверяя свои собственные, отошел на полшага, вновь
придвинулся.— А по-моему, есть. По-моему, пора, не-
медленно надо, необходимо заменить продразверстку
продналогом.

— Владимир Ильич! Повремените. Дайте годик
осмотреться, набрать силу.

— А крестьянство будет ждать этот ваш «го-
дик»? — Ленин сделал особое ударение на слове «кре-
стьянство» и отчужденно посмотрел на Цюрупу.—
Будет терпеть?

— Пока шла война, терпело.

— «Пока шла война»! Вот в этом вся суть! —
Ленин нетерпеливо поморщился.— Красная Армия —
это на девяносто процентов крестьянство! Вы пони-
маете? Вы учитываете?..

— Боитесь?

— Боюсь?.. Если хотите, боюсь,— просто, без вся-
кой рисовки признался Ленин.— И вам советую. Та
политика, которую мы проводили, была неизбежной,
вынужденной, единственно возможной и разумной в
тех условиях. Сейчас это — уже не политика, а затя-
нувшаяся ошибка. Чем скорее мы это поймем, тем
лучше...

— Но, Владимир Ильич...— начал Цюрупа.

— Спать, спать! — неожиданно оборвал разговор
Ленин.— А то мы с вами сейчас переругаемся и ис-
портим впечатление от Баха.— Он улыбнулся мягко,
примирительно, как бы желая сгладить возникшую
между ними напряженность.— Это тема серьезная,
быть может, самая серьезная из всех, какие были у
нас до сих пор. Не время и не место сейчас... Доспо-
рим на Политбюро. Спокойной ночи.

Оставшись один, Александр Дмитриевич попро-
бовал прилечь, но не спалось. Он поднялся, закурил,
заходил по комнате. «Что-то тяжко, тревожно...» По-
стучал в спальню жены:	323
— Маша, ты не спишь?

— Нет, не сплю. Ты чего?

— Да так. Спи, спи.

Завтра опять работа. Работы — непочатый край.
Надвигается Десятый съезд партии, новая экономиче-
ская политика, споры, столкновения, борьба... А тем
временем стопятидесятимиллионной стране надо есть,
есть, есть...

«Эх, хорошо, что вспомнил! Завтра с утра обяза-
тельно созвониться с Ярославлем! Нет, сам поеду!
Зима на носу, а у них миллионы пудов картофеля в
поле...» И неожиданно предложил:

— Пойдем, Маша, побродим перед сном.

Не удивляясь, не протестуя, она быстро оделась,
собралась. Она всегда так, Маша, без лишних рас-
спросов, знает, что напрасно он ее не потревожит:
раз просит, значит, надо. Кажется, за всю их совмест-
ную жизнь они ни разу не поссорились по-настоя-
щему. Те, кто плохо их знают, не верят, те, кто хо-
рошо,— удивляются и завидуют им...

Они шли по просторной площади, взявшись за
руки, как тогда, в юности. Они ни о чем не говорили
друг другу: за двадцать с лишним лет все уже гово-
рено-переговорено, и надо просто быть рядом, чтобы
понимать, чтобы слышать мысли друг друга.

Впереди на фоне прикрытого тяжкими тучами
неба замаячили колокольни кремлевских соборов, и
выше всех — Иван Великий. Под ним в отблеске фо-
нарей, не сверкая, но все же тепло, обозначились
Царь-пушка и за нею Царь-колокол.

И опять подумалось о Бахе, а рядом с ним — о бес-
смертном мастере Чохове, отлившем Царь-пушку.

«Так что же все-таки останется от вас, уважае-
мый Александр Дмитриевич?.. Ведь вы можете даже
324 сегодня лечь и никогда больше не встать...»
Почему он так много стал думать о смерти?

Тихо, спокойно вокруг, спит город, спит холодное
ночное небо, дышит земля особой, осенней свежестью.
Где-то далеко-далеко за стелющимися облаками лишь
едва угадывается брезжу щий свет луны.

И вдруг в студеной вышине легкий посвист кры-
льев, шорохи.

— Слышишь, Маша? Гуси летят.

— Да, гуси. Над нами... Над Москвой...

— Уже осень,— продолжая думать все о том же,
о своем, печально вздохнул Цюрупа.— Совсем осень...

— Ты напрасно об этом думаешь.— Она сразу его
поняла.

И он испугался, притворился:

— О чем?

— Об этом. Ты знаешь. Я же видела: ты весь ве-
чер думал об этом.— Она сжала его руку в своей чуть
шершавой от работы по дому, но мягкой и теплой ла-
дони.— Ты еще много сделаешь, много успеешь.
Я знаю, я чувствую, верь мне. «Мы еще повоюем!»...

Перед тем как лечь спать, они заглянули к детям.
Волик лежал в своей кроватке, безмятежно посапы-
вая, подложив ладошку под щеку. Он не знал, Волик,
что через двадцать с лишним лет начнется вторая
большая война и он, освобожденный от военной
службы из-за болезни сердца, пойдет на фронт добро-
вольцем, подобьет танк, получит орден Славы. Что
на этой войне погибнут его братья — ополченец Петр
Цюрупа и кадровый полковник Дмитрий Цюрупа.

Ничего этого он, понятно, не знал и знать не мог.

Не знал этого и Александр Дмитриевич.

Не знал он, конечно, и того, как сложится в даль-
нейшем его собственная судьба, как уже через не-
сколько дней, накануне Десятого съезда партии, он
станет спорить с Лениным о путях введения новой 325
экономической политики, как надолго запомнится ему
то заседание Политбюро, на котором будет обсуж-
даться вопрос о замене продразверстки продналогом...

...Заседание это будет долгим, бурным и жарким.
И основными ораторами на нем — Ленин и Цюрупа.
Они выступят по три раза каждый. Жестокий спор
между ними разгорится.

— Бюрократы! — будет ругать Ленин Цюрупу и
его продовольственников.— Уперлись и никак не мо-
гут взять в толк простейшую истину: то, что раньше
было правильным, теперь не подходит.

Но и Цюрупа не останется в долгу: наговорит не-
мало сгоряча, хотя тут же пожалеет об этом.

А пожалев, с той же яростью будет отстаивать
свою позицию.

Не знал Цюрупа о том, что Ленин придет к нему
домой после заседания и еще два часа будет доказы-
вать, почему необходимо как можно скорее ввести
продовольственный налог, и опять они переругаются
и опять помирятся.

И все это, в конце концов, никак не повлияет на
их отношения.

А вопрос решится на съезде, и Александр Дмит-
риевич признает свою ошибку. И не только признает,
но с полной убежденностью в правильности ленин-
ских утверждений станет проводить в жизнь новую
экономическую политику. Но вскоре он заболеет, и
Ленин буквально силой выпроводит его за границу
лечиться. А когда, поправившись, Александр Дмит-
риевич вернется на родину, то узнает, что он назна-
чен заместителем председателя Совнаркома и выбор
этот сделал не кто иной, как сам Владимир Ильич.

— Что, грустно оставлять Наркомпрод? — спро-
сит Ленин при первой их встрече.

326	— Очень,— признается Цюрупа.
— Ничего,— улыбнется Ленин,— самое трудное
для Наркомпрода уже позади. Брюханов, я думаю,
там отлично справится и без вас.

— Владимир Ильич! Но ведь у вас же не было до
сих пор заместителей...

— Не было, а вот будет,— опять улыбнется
Ленин.— Вы — первый в истории заместитель пред-
седателя Совета Народных Комиссаров.— И тут же,
оставив шутливый тон, Ленин нахмурится, пройдет
из угла в угол своего кабинета, остановится возле
окна и посмотрит на далекие облака с какой-то новой,
до сих пор не знакомой Александру Дмитриевичу
жадностью.

И Александр Дмитриевич подумает о том, что, ка-
жется, даже ленинское здоровье не выдерживает на-
грузки последних лет: не те уже силы у Ильича.

А тот недолго станет предаваться грустным мыс-
лям, встрепенется и с былой живостью обратится к
товарищу:

— Да-с! Так вот... Продовольственное дело стано-
вится второстепенным. Теперь максимум внимания
мы должны уделить строительству советского аппа-
рата. Аппарат у нас пока что...

Ленин не удержится и употребит соответствую-
щий эпитет, чтобы в полной мере выразить, как недо-
волен он аппаратом, но сразу же усмехнется и до-
бавит:

— Тут уж пригодится вам наркомпродовский
опыт, очень пригодится. Никакой пощады бюрокра-
тизму! Четкость, ясность, оперативность, строгий
контроль... Словом, действуйте, действуйте, дорогой
Александр Дмитриевич!

«Действуйте...»

Много, очень много придется действовать заме-
стителю председателя Совнаркома РСФСР Цюрупе. 527
Через некоторое время лягут на него еще и заботы
народного комиссара Рабоче-крестьянской инспекции.
А когда образуется СССР, Александр Дмитриевич
станет одновременно заместителем председателя Сов-
наркома и Совета Труда и Обороны. А вскоре — еще
и председателем Госплана...

И это не считая обязанностей члена ЦК партии,
члена Президиума ВЦИК и ЦИК СССР...

А когда Ленин заболеет и уедет в Горки, заседа-
ния Совета Народных Комиссаров будет вести Цю-
рупа.

Но высокое положение не вскружит голову Алек-
сандру Дмитриевичу, не сделает его менее доступным
для людей, менее отзывчивым. Глубокий демокра-
тизм, истинная вера в народ, в его возможности тво-
рить без помещиков и капиталистов, все та же скром-
ность, все та же способность живо откликаться на чу-
жое горе и пренебрежение к собственной персоне
будут отличать заместителя Ильича, точно так же,
как они отличали наркома продовольствия.

Даже когда во время очередной чистки по недора-
зумению Цюрупе будет уменьшен партийный стаж,
Александр Дмитриевич постесняется пойти куда сле-
дует, пожаловаться, похлопотать за себя.

Ленин узнает об этом и будет требовать, чтобы
Цюрупа обжаловал несправедливое решение, будет
даже приказывать ему пойти в проверочную комис-
сию.

Но Александр Дмитриевич так и не пойдет и объ-
яснит свое поведение очень просто, как само собой
разумеющееся:

— И без того на ЦК масса нареканий в связи с
этой чисткой, а тут еще я приду, стану доказывать,
препираться. Незачем бросать темное пятно на поря-
328 док, который установлен в проверочной комиссии...
Потом доведется ему пережить и то, до чего бы
лучше не дожить,— смерть Ленина.

Но революция продолжается, и дело есть дело.
В ноябре двадцать пятого года, продолжая оставаться
заместителем председателя Совнаркома, Александр
Дмитриевич снова станет наркомом и перейдет из
Госплана в Народный комиссариат внутренней и
внешней торговли.

Много, много еще сделает он за эти годы. И де-
лать будет так, как учил его Лепин:

— Так как работа улучшения и исправления всего
аппарата гораздо важнее той работы председатель-
ствования и калякания с замнаркомами и наркомами,
коя до сих пор занимала замов целиком, то необхо-
димо установить и строго проводить, чтоб не менее
двух часов в неделю каждый зам «опускался на дно»,
посвящая личному изучению самые разнообразные,
и верхние и нижние, части аппарата, самые неожи-
данные притом...

Центром тяжести Вашей работы должна быть
именно эта переделка нашей отвратительно-бюрокра-
тической работы, борьба с бюрократизмом и волоки-
той, проверка исполнения.

Проверка исполнения, проверка того, что выхо-
дит на деле,— вот основная и главная Ваша за-
дача...

Я знаю, что это чрезвычайно трудно. Но именно
потому, что трудно, Вам надо целиком отдать себя
этому...

Вдесятеро подтянуть СНК и СТО в смысле том,
чтобы наркомы не смели тащить в них мелочь, а ре-
шали ее сами и сами за нее отвечали...

Докапываться до сути, школить, учить...

Изучать людей, искать умелых работников...

...Много, много хорошего, нового, доброго будет 329
• еще связано с именем Александра Дмитриевича Цю-
рупы!

Это он поможет быстрее утвердиться наиболее
прогрессивному способу добычи торфа — без прово-
лочек, без лишних переговоров и ссылок на мнения
авторитетных противников выдаст объединению
«Гидроторф» миллион двести тысяч золотых рублей
из резервного фонда Совнаркома.

Это он вместе с Кржижановским, Дзержинским,
Куйбышевым и другими виднейшими деятелями пар-
тии будет проводить в жизнь ленинский план элек-
трификации России: участвовать в открытии Кашир-
ской ГРЭС, ежедневных заботах и хлопотах о строи-
тельстве Шатурской, Кизеловской, Штеровской,
завершении Волховской гидроэлектростанции...

Да разве все перечислишь? Все это только
штрихи, только мгновения из многотрудной будущей
его деятельности.

Как и в прошлом, как на протяжении всей жизни,
дела, дела и опять дела ждут его впереди — большие,
значительные, неотложные...

Организация внешнеторгового объединения «Экс-
портхлеб» и заботы о повышении заработка рабочих,
о сокращении штатов всевозможных контор, управ-
лений, главков.

Председательство в специальной комиссии Полит-
бюро по улучшению работы каменноугольной и ме-
таллургической промышленности Донбасса и живое
общение с тысячами людей: непременный прием по-
сетителей, ходоков, тысячи писем со всех концов
страны — просьбы, жалобы, и ни одна — без ответа.

И снова дела, дела, заботы, хлопоты до самого
конца жизни...

Слабый здоровьем, бесконечно занятый государст-
330 венной работой, Александр Дмитриевич ни на миг не
утратит пристального, чуткого интереса к окружаю-
щим, даже мало знакомым, а подчас и вовсе не зна-
комым людям. И при всей своей феноменальной заня-
тости он всегда будет озабочен тем, что одному то-
варищу-провинциалу необходимо достать редкую
книгу, другому — послать материалы для статьи, про-
фессору консерватории — нужно добыть рояль, сту-
денту — выхлопотать стипендию, престарелому уче-
ному — пенсию.

И так без конца.

Каждый студент Херсонского сельскохозяйствен-
ного техникума имени Цюрупы (в прошлом того
самого училища, где когда-то Александр Дмитриевич
делал свои первые шаги в учебе и в революции),
каждый студент, приезжая зачем-нибудь в Москву,
прежде всего будет звонить «отцу».

И «отец» непременно выкроит хоть пять минут,
чтобы повидаться с приехавшим, расспросить его о
житье-бытье, о делах и нуждах техникума, помочь
ему...

По тридцать, а иногда и по сорок человек будет
собираться вечерами в кремлевской квартире Цю-
рупы, и больше всего, конечно, молодежи. Шутки, му-
зыка, танцы, которые так любит по-прежнему неуто-
мимая Мария Петровна, не смолкнут, не иссякнут
здесь еще долгие годы.

И по-прежнему будет слушать молодежь, склонив
седую голову, спокойный, радушный хозяин. По-
прежнему, когда он улыбнется, глядя на кого-нибудь
из своих детей или на их сверстников и товарищей,
добрые морщинки соберутся вокруг его глаз.

Дружеская беседа за вечерним чаем в компании
дорогих, близких сердцу людей, короткий сон — и с
утра опять работа, работа до изнеможения.

Сколько сил и нервов потребует одна только орга-
иизация в Ленинграде физико-технического инсти-
тута, этого крупнейшего научного центра новой Рос-
сии! А оплата труда ученых, улучшение их быта, за-
бота о том, чтобы жилось им всем полегче, чтобы
думалось получше?

А организация Сельскохозяйственного банка
СССР — дешевый кредит для крестьян.

Разработка политики цен на промышленные и
сельскохозяйственные товары — налаживание коопе-
рации по ленинскому плану.

И даже мечтать он будет по-ленински: широко,
смело, крупно. И видеть дальше многих, очень мно-
гих...

Как когда-то снились ему вагоны золотой пше-
ницы для голодающих, так теперь будет сниться
Днепрогэс — движение, свет, тепло, которые нужно
поскорее дать людям. И как тогда, он будет вскаки-
вать посреди ночи, записывать в свой рабочий блок-
нот:

«Не забыть с утра сделать то-то и то-то...»

А в нечастые минуты отдыха будет прикидывать,
как бы освоить, как бы подчинить нуждам революции
несметные богатства Камчатки, Охотского побережья
Тихого океана, Сахалина. Ведь край-то сказочный,
быть может, нет ему равного по изобилию природных
возможностей на всей планете: каменный уголь, зо-
лото, лес, нефть, пушнина, рыба; а сколько еще бо-
гатств наверняка не открыто!..

Любовь к родной природе, к родине по-прежнему
будут отличать Александра Дмитриевича Цюрупу.
И по-прежнему до конца дней своих с полным уваже-
нием будет он относиться к достоинству других наро-
дов, убежденно призывать товарищей по работе:

— От делового общения с Западом мы не потер-
332 ним ущерба. Мы сильны, мы тверды, в наших руках
командные высоты, мы знаем, чего хотим, и имеем
стальную волю к осуществлению наших желаний!

И когда великий норвежец — полярный исследо-
ватель и прогрессивный общественный деятель
Фритьоф Нансен приедет в нашу страну с миссией
доброй воли, Александр Дмитриевич скажет ему в за-
душевной беседе:

— Легко представить себе то влияние, которое
будет иметь Советская Россия на экономику европей-
скую и международную.

Он скажет об этом как о самом заветном, словно
признается в самом сокровенном и значительном в
жизни, в том, ради чего он с далекой юности тру-
дился не покладая рук, мерил ногами сотни километ-
ров снега и грязи, шагая в ссылки, поднимался напе-
рекор природе, наперекор здравому смыслу с постели,
пренебрегая болезнями, которые знаменитейшие док-
тора Европы единодушно признавали неизлечимыми.

И умрет он, как все вечные труженики, просто и
тихо — посреди начатых и неоконченных дел, недо-
сказав, недоделав, недодумав...

Но ничего этого пока еще не знал и не мог знать
Александр Дмитриевич, стоя вместе с женою возле
кроватки младшего сына, возбужденный недавно
прослушанной музыкой и расстроенный смутными
опасениями за собственную судьбу и судьбы своих
детей...

Волик улыбнулся во сне, повернулся на другой
бок и опять задышал ровно, глубоко, с младенческой
безмятежностью.

Александр Дмитриевич склонился к ному, попра-
вил мягкое одеяльце, погладил сына по волосам и,
осторожно ступая, вышел из комнаты.

Уже раздеваясь, он задел книгу, лежавшую на
тумбочке в стопке принесенных недавно из Госиз- 333
дата, и обратил внимание па красивый яркий пере-
плет.

Потом взял эту книгу и скользнул по ней взгля-
дом в свете настольной лампы:

«Конституция (основной закон) Российской Со-
циалистической Федеративной Советской Респуб-
лики».

Задумался:

«Что ж, Александр Дмитриевич? Пожалуй, эта
книга для вас больше, чем все фуги для Баха?»

Перелистал страницы.

Все было знакомо, но непривычно — каждый раз
внове:

«...Россия объявляется Республикой Советов рабо-
чих, солдатских и крестьянских депутатов...

...уничтожение эксплуатации человека челове-
ком...

...не трудящийся да не ест...

...независимо от их расовой и национальной при-
надлежности...»

Александр Дмитриевич закрыл книгу, хотел при-
строить ее на полку, но снова раскрыл, подсел к
письменному столу, обмакнул перо, замешкался, а по-
том решительно вывел на титульном листе сверху:

«Моим детям — вместо завещания.

А. Цюрупа.

1920 г. Москва».
Содержание

ПЕРВАЯ ГЛАВА	3

ВТОРАЯ ГЛАВА	27

ТРЕТЬЯ ГЛАВА	50

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА	77

ПЯТАЯ ГЛАВА	Ю9

ШЕСТАЯ ГЛАВА	169

СЕДЬМАЯ ГЛАВА	208

ВОСЬМАЯ ГЛАВА	225

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА	246

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА	271

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА	295

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА	318
Красильщиков Владимир Ильич

ИНТЕНДАНТ РЕВОЛЮЦИИ. Повесть об
Александре Цюрупе. М., Политиздат, 1968.

335 с. с илл. (Пламенные революционеры).

ЗКП1(092) + ЗК26 + Р2

Редактор Г. Я. Муиблит

Макет издания художника Е. И. Когана
Иллюстрации художника Б, А. Шульца
Художественный редактор С. И. Сергеев
Технический редактор Е. И. Каржавина

Сдано в набор 14 декабря 1967 г. Подписано в
печать 28 марта 1968 г. Формат 70 х IO8V32. Бу-
мага типографская № 1. Условн. печ. л. 15,137.
Учетно-изд. л. 14,04. Тираж 200 тыс. зкз. А05824.
Заказ № 1005. Цена 61 коп.

Политиздат, Москва, А-47, Миусская пл., 7.

Типография «Красный пролетарий».
Москва, Краснопролетарская, 16.