/
Автор: Грэм Грин
Теги: художественная литература собрание сочинений английская литература издательство художественная литература
ISBN: 5-280-01741-8
Год: 1992
Текст
ГРЭМ
ГРИН
1
ГРЭМ ГРИН
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В ШЕСТИ ТОМАХ
РЕДКОЛЛЕГИЯ-
С БЭЛЗА Т. КУДРЯВЦЕВА П. ПАЛИЕВСКИЙ
МОСКВА «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА» 1992
ГРЭМ ГРИН
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИИ В ШЕСТИ ТОМАХ
ТОМ
ПЕРВЫЙ
МЕНЯ СОЗДАЛА АНГЛИЯ
БРАЙТОНСКИЙ
ЛЕДЕНЕЦ
ДОВЕРЕННОЕ ЛИЦО РОМАНЫ
ПЕРЕВОД С АНГЛИЙСКОГО
МОСКВА «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА» 1992
ББК 84.4Вл
Г85
GRAHAM GREENE 1904—1991
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ С. БЭЛЗЫ
КОММЕНТАРИИ С. ФИЛЮШКИНОЙ
ОФОРМЛЕНИЕ ХУДОЖНИКА Д. ШИМИЛИСА
© Вступительная статья.
Бэлза С. И.. 1992 г.
© Комментарии. Филюш- кина С. Н., 1992 г.
ISBN 5-280-01741-8 (Т. 1) ISBN 5-280-01742-6
© Оформление. Шими- лис Д. Б.. 1992 г.
В ПОИСКАХ «СУТИ ДЕЛА»
Шесть с лишним десятилетий упорного труда обеспечили Грэму Грину при жизни право на звание классика современной английской литературы. Именуют его так не столько в знак уважения к внушительному творческому стажу, а также поразительной продуктивности, сколько воздавая должное художественному качеству и увлекательности написанных им книг. Автор многочисленных произведений, он снискал себе всемирную славу и репутацию подлинного мастера прозы —в частности, политического романа. В основе его творчества лежит глубоко гуманистическое мировосприятие, хотя порой оно и окрашено скепсисом. Интерес к книгам писателя изрядно усиливается благодаря тому, что в природе его таланта — извлекать большие художественные и нравственные обобщения из самых острых конфликтов современности.
Вряд ли можно назвать произведения английского писателя «художественной летописью» эпохи; но прочитанные в хронологической последовательности они дают реальное представление о круге тех вопросов и явлений,— часто болезненных,— которые волновали мыслящих людей на Западе, начиная с 20-х годов нашего столетия.
Литературный «багаж» Грэма Грина весьма обширен. Он включает в себя свыше двадцати пяти романов, сборники новелл и эссе, пьесы и киносценарии, произведения для детей и стихи, автобиографические книги «Часть жизни» (1971) и «Пути спасения» (1980), а также путевые записки — «Путешествие без карты» (1936), «Дороги беззакония» (1939), «В поисках героя» (1961).
Грин много путешествовал; неоднократно побывал и в нашей стране, где его романы пользуются огромной популярностью.
5
География гриновских книг чрезвычайно разнообразна. Некоторые литературоведы высказывали мнение, что в каком бы месте земного шара ни происходило действие его произведении, оно все равно происходит в «1 ринландии», земле Грина, некоей вымышленной писателем стране, похожей на фолкнеровскую Йок- напатофу, только разбросанной по всему свету. Однако «Грин- ландия» — отнюдь не вымышленная страна. Романы-«путеводители» по ней изобилуют точными приметами реального времени и места. Эти реальные время и место придают особый не только «этнографический», но — главное — социально-политический колорит конфликтам, которые исследуются писателем. Если «Гринландия» существует, то это понятие скорее философско- этическое, художественное, и определяется оно не географическими, а нравственными координатами.
Свои романы сам писатель делит на «серьезные» и «развлекательные». Но такое деление очень условно. Большой художник- гуманист, Грэм Грин и в так называемых развлекательных романах выступает как тонкий психолог, сплошь и рядом затрагивает важнейшие морально-философские, политические проблемы. А в книгах, по праву принадлежащих к «серьезной» литературе, часто прибегает к захватывающему сюжету, использует приемы из «арсенала» детектива или придает им черты фарса.
Книги Грина имеют весьма «говорящие» названия. Такое название получил уже его первый опубликованный роман «Человек внутри» (1929). О чем бы он ни писал, сколь захватывающей ни была бы внешняя, сюжетная сторона его произведений, Грина всегда интересует «человек внутри» — что происходит в душе людей, будь то «тихий американец» или «наш человек в Гаване», «доверенное лицо» или «почетный консул», «комедиант» или «монсеньор Кихот».
Истоки творчества Грина восходят к его детским переживаниям. Прав Сент-Экзюпери: мы все приходим во взрослый мир из страны своего детства. Какой была «страна детства» Грома Грина, можно получить представление из его мемуаров. Он родился 2 октября 1904 года в Берхэмстеде, городке в графстве Хартфордшир. Грэм был одним из шести детей в семье. Отец его, Чарлз Грин, был директором привилегированной местной мужской школы, основанной еще в XVI веке. А мать приходилась двоюродной сестрой Роберту Луису Стивенсону — так что литературные наклонности могли передаться Грину по наследству, и не случайно испытанное им в начале творческого пути влияние автора «Острова сокровищ».
Детство Грэма было отнюдь не безоблачным. Омрачалось оно сложностью взаимоотношений со сверстниками. Застенчивый, мечтательный, неспортивный, склонный к замкнутости, витаю-
6
[дий в мире книжных образов Грэм казался другим «странным». Положение его усугубилось, когда в возрасте 14 лет, по решению родителей, для приобретения большей самостоятельности он должен был перебраться в школьное общежитие. Соученики сторонились его как сына директора школы, полагая, что он может донести об их проделках отцу. К тому же в классе нашелся юный садист Лайонел Артур Картер, который испытывал настоящее наслаждение, постоянно подвергая Грэма нравственным пыткам (нередко, впрочем, прибегая и к физическим мерам воздействия). У Картера было недетское воображение, и он всячески изощрялся в издевательствах над Грином, то придумывая ему обидные клички, то предлагая свою дружбу, которая вскоре оборачивалась предательством.
Позже предательство займет в гриновских книгах особое место; он настойчиво исследует его, его истоки и природу, его распространенность в мире как болезни. Ничем не заслуженное положение «отверженного» в школьные годы, травмировавшее психику, оставило глубокий след в сознании Грина, что нашло отражение во многих его произведениях от первого (неопубликованного) романа «Пролог к паломничеству» (датируемого 1923 годом) до изданного 65 лет спустя — «Капитан и враг». «Можно подозревать, что Картер появляется в образе Хильфе в «Министерстве страха», где преследуемый герой, Артур Роу, доверяет ему и очарован им, его голубыми глазами,— а Хильфе играет с ним, как кот с мышью...— делает вполне оправданное предположение Норман Шерри в фундаментальном жизнеописании Грэма Грина (первый том которого, объемом почти в 800 страниц, появился в 1989 году).— Возможно, что именно Картер с его необъяснимой жестокостью, его цинизмом, его способностью притворяться невинным подвел Грина к его основной теме: природе Добра и Зла и конфликту между ними».
«Иногда я думаю, что книги воздействуют на человеческую жизнь больше, чем люди», — так размышляет Генри Пуллинг в романе «Путешествия с тетушкой» (1969). И в эссе «Потерянное детство» (1947) Грин утверждает, что только книги, прочитанные в юные годы, могут по-пастоящему оказать влияние на судьбу человека, а в зрелом возрасте испытываемое воздействие от чтения уже не столь значительно. Книги, пленившие воображение в детстве, способны прорицать будущее, считает Грин. Свое увлечение Африкой он возводит к «Копям царя Соломона» Генри Райдера Хаггарда, которого обожал школьником, и убежден, что именно «Дочь Монтесумы» заманила его позже в Мексику.
Четыре года было Грэму Грину, когда в далекой России, на сцене Московского Художественного театра состоялась премьера метерлинковской «Синей птицы» и начался ее победный полет
7
по городам Европы и Америки. Грандиозный успех пьесы породил моду: среди игрушек маленького Грэма появилась плюшевая Синяя птица. В этом тоже есть нечто символическое. Ведь Синяя птица у Метерлинка — воплощение не только счастья, но также Истины, обрести которую помогает познание самого себя и сострадание к другим, нуждающимся в помощи и утешении.
Мотив сострадания очень важен в творчестве Грина, который к тому же четко отделяет его от жалости. Если сострадание объединяет равных, считает писатель, и благородно по своей природе, то жалость таит в себе оттенок превосходства одного человека над другим, иной раз — гордыни, а потому чувство это разрушительное, оно может оказаться губительным и для того, кто его испытывает, как это происходит в «Сути дела» с майором Скоби (терзания которого, в том числе религиозные,— по позднейшей оценке взыскательного автора — несколько преувеличены): «Чужая правда преграждала ему дорогу как невинно убиенный...»
Что же такое Истина, «суть дела» в гриновском ее понимании? Создается впечатление, будто художник полагает: это не одна, а целая стая Синих птиц. И даже когда какая-то из них, кажется, у тебя в руках, другие — не менее привлекательные — упархивают вдаль, унося только им ведомые крупицы знания. Иными словами, Истина не просто целиком где-то запрятана, а сокрыта похитрее — частями. Одни из них лежат буквально на поверхности, до других надо докапываться или воспарять полетом творческой фантазии, интуиции, исследуя все новые «материки» и пласты жизни. Главное — ни одна отдельно взятая частица Истины не дает полного представления о ней: только сложив их вместе, собрав всю стаю Синих птиц, можно получить этот ускользающий образ, хранящий «великую тайну вещей и счастья».
И Грин неутомим в поисках, сопоставлении добываемых опытом и прозрениями частиц Истины, разбросанных в раздробленном мире. Он пробует разные пути подхода к заветной цели. Как убежденный реалист писатель ищет не некий абстрактный абсолют, а правду об окружающей действительности. Ищет не только в пространстве, но и во времени, стремительно убыстряющееся движение которого, изменяя мир, должно менять и представление о нем.
В искусстве Грин видит «пути спасения» от абсурдностей бытия и фальши, от страха и скуки, тоски и безверия. Писательский труд для него — форма терапии, но главным образом — автотерапия. Однако в силу социальной значимости литературной профессии автотерапия перерастает в терапию социальную: ставя диагноз и открывая как бы для личного пользования некое
8
средство от недугов, коими заражено исследуемое им общество, писатель тем самым врачует не только себя, но и всех, кому адресует свои книги.
Каждая книга — словно бутылка с запиской, брошенная в море. Успех, по мнению Грина, зависит не только от того, выловят бутылку или нет, а главное — от того, что в ней содержится. Если там начертано нечто незначительное или необязательное для прочтения, то оно быстро и заслуженно выветривается из памяти. Более полусотни таких «бутылок» бросил Грэм Грин в читательское море, и содержание большинства из них не покрылось плесенью забвения. Книги его по-прежнему привлекают литературным мастерством, убедительностью художественных обобщений и искренним стремлением непредвзятого автора добраться до «сути дела», выяснить, почему так далек от совершенства окружающий мир и что наделяет смыслом человеческое существование. Этот глубинный философский, нравственный подтекст неизменно ощутим в гриновской прозе, и он-то — как однажды выразился писатель — придает полке книг единство системы (при всей несхожести его книг и героев).
Грин не устает повторять, что он прежде всего рассказчик, а не пропагандист каких-либо политических или религиозных идей. И это действительно так: в художественной прозе любые идеи выражаются или рассматриваются им сквозь «магический кристалл» подлинного искусства, интересующегося в первую очередь внутренним миром человека, его чувствами. Иное дело — публицистика. Тут Грин прямо высказывает свои убеждения и симпатии, отважно вступая в газетные дуэли и охотно прибегая, если надо, к испытанному оружию своей убийственной иронии. Сколь остро отточено его перо, когда писатель защищает собственные взгляды или чьи-то попранные права, можно в равной степени судить по обширному памфлету «J’accuse» («Я обвиняю», 1982) и по кратким — иногда всего в несколько фраз — письмам в редакции газет (в собранном виде они вышли в 1989 году отдельной книгой под названием «Ваш и т. д.»).
О твердости, с какой умеет Грин отстаивать свои не только гражданские, но и творческие позиции, наглядно свидетельствует хотя бы следующий эпизод. Ознакомившись с рукописью романа «Путешествия с тетушкой», издатель из коммерческих соображений предложил изменить название. В ответ пришла лаконичная телеграмма от автора: «Легче переменить издателя, чем название».
«Я» сорокалетней давности — это не теперешний «я»,— сказано в «Путях спасения». Грэм Грин, в самом деле, сохраняя верность определенным принципам, менялся со временем. Ибо без обостренного чувства времени, по его мнению, не может
9
обойтись пи один настоящий писатель. И отправляясь на страницах мемуарных книг в Страну Воспоминаний, он старается как можно точнее воскресить приметы «(утраченного времени» и свои прежние мысли, переживания, побуждения, претворившиеся в романы. Правде отдается предпочтение перед поэзией.
«Поэтами рождаются...» Но вот когда и как человек осознает, что он рожден именно поэтом? Грин поведал, как это произошло с ним. То, что ему уготована писательская судьба и никакая иная, он ясно почувствовал лет в четырнадцать, когда ему в руки попала «Миланская гадюка» Марджори Боуэн. Увлекательный, полный красочных сцен исторический роман об Италии эпохи Возрождения вдруг открыл мальчику его призвание, а также дал в доступной для детского сознания форме начальное представление о невероятной противоречивости человеческой натуры, об идущей испокон веку борьбе добра со злом в душах людей и о тех принципах мироустройства, согласно которым «лишь движение маятника вселяет уверенность в конечное торжество справедливости».
С той поры Грэм Грин ощутил настоятельную потребность писать. История была его любимым предметом, и, давая волю буйной фантазии, он заполнял тетради мрачными рассказами о прошлом, полном трагизма, жестокости и романтики. Вскоре попробовал свои силы также в драматургии: небольшие одноактные пьесы получились в том же духе (но начиная с 50-х годов Грин завоюет признание и как драматург). Тяга к сентиментальности и пышной цветистости прозы сохранилась, когда юный автор обратился к современным сюжетам. Тем не менее рассказ о мучительной смерти одинокой женщины, озаглавленный «Тиканье часов», был опубликован в школьном журнале, а потом даже перепечатан в городской вечерней газете, откуда пришел чек на три гинеи — первый гонорар.
В Оксфордском университете, куда Грэм Грин поступил в 1922 году, он отдал дань поэзии — сочинял и печатал иногда в периодике стихи, которые сложились потом в сборник «Журчащий апрель» (1925). Стихи он продолжал писать понемногу всю жизнь, даже став знаменитым романистом. В 1983 году ограниченным тиражом (330 экземпляров) не для продажи вышла небольшая их антология, составленная ретроспективно — от стихотворений 80-х годов к стихотворениям 20-х — и соответственно названная «Оглядываясь назад». А подзаголовок гласит: «Примечания к автобиографии», и стихи эти действительно могут служить поэтическим комментарием к автобиографическим книгам Грэма Грина.
Студентом, дабы излечиться от неудачной любви к гувернантке младшей сестры, он засел за роман, никогда не увидевший
10
света,— печальную историю темнокожего ребенка, появившегося у белых родителей. Так что уже в первом крупном произведении Грина сказалась его склонность к парадоксу как средству постижения действительности (на выбор сюжета повлиял также всеобщий интерес в ту пору к учению Менделя о наследственности). Пророческим можно считать и название его первого романа «Пролог к паломничеству»,— ибо впоследствии писателю довелось совершить много паломничеств. С Оксфордом связан еще один эпизод биографии Грина. В девятнадцать лет он стал там кандидатом в члены Коммунистической партии Великобритании, но вскоре отошел от нее. Представление о марксизме было тогда у него весьма туманное, и вступление в партию обусловилось вовсе не твердыми политическими убеждениями (хотя взгляды его отличались достаточной левизной), а тайной надеждой посетить Москву и Ленинград. Уже в то время проявилось «ненасытное любопытство» Грина, которое сам он считает одним из важнейших движущих мотивов своего творчества. Попасть в 20-е годы в Советский Союз кратковременное пребывание в компартии ему не помогло, а вот поездки в Америку впоследствии сильно затрудняло. Дело в том, что спустя много лет, уже будучи знаменитостью, он рассказал об этой истории корреспонденту журнала «Тайм»,— и сразу попал в США в «черный список», ФБР завело на него досье. Отныне для въезда в страну ему требовалось специальное разрешение, а в визу вносилось особое обозначение, выдававшее «неблагонадежность» ее владельца. И так продолжалось довольно долго, вплоть до времен Кеннеди...
После окончания университета Грин занялся поисками работы. Он нашел себе место в робингудовском Ноттингеме, где устроился в городском еженедельнике. В Ноттингеме состоялось не только журналистское крещение Грэма Грина, но и произошло событие, наложившее существенный отпечаток на всю жизнь: в начале 1926 года он перешел в католичество. Поводом для такого поступка послужило то обстоятельство, что его невеста Вивиен Дэйрел-Браунинг была католичкой, но имелись и более веские причины: приходскому священнику отцу Троллопу удалось убедить начинающего писателя, что католическое вероучение ближе к истине, чем протестантское. Согласно традиции, при вступлении в лоно католической церкви полагалось принять новое имя, и — в этом весь Грин! — он избрал для себя имя Томас (Фома), подчеркнув при этом: не в честь святого Фомы Аквинского, а в честь апостола Фомы, прозванного неверным за то, что усомнился в воскресении распятого Христа.
По формальному признаку Грина нередко причисляют к католическим писателям. Но сам он никогда не соглашается с этим,
11
отдавая предпочтение определению «писатель-католик», к тому же «католик-агностик». Американский прозаик Торнтон Уайлдер сказал: «Религия — только платье истипной веры,
и платье это зачастую прескверно сшито». Примерно то же говорит отец Ривас в «Почетном консуле»: «Катехизис — это еще не вера». Вере Грэма Грина «платье» религии явно тесно. Поэтому так много еретических для правоверного католика мыслей обнаруживается в его произведениях,— недаром Священная канцелярия внесла роман «Сила и слава» (1940) в разряд запрещенных книг, и лишь папа Павел VI через два с лишним десятилетия снял этот запрет. Поистине, как сказано в «Монсеньоре Кихоте», «святость и литературный вкус не всегда идут рука об руку».
Начиная с «Брайтонского леденца» (1938), «католическая» проблематика присутствует во многих романах Грина. Однако, скептик по натуре, он всегда исследует ее средствами искусства, испытывая на прочность религиозные устои своих персонажей, подвергает сомнению, а не проповедует или иллюстрирует церковные догмы. Другой писатель-католик — Франсуа Мориак, оценивая «Силу и славу», обратил внимание на то, что даже преследователи «пьющего падре», даже его главный враг — лейтенант полиции отмечены печатью милосердия: «Они ищут правду; они верят, как наши коммунисты, в то, что нашли ее, и они служат ей — своей правде, которая требует жертв...» И для Грина действительно важна не только правда священника, но и правда лейтенанта, сколь далеко бы они ни отстояли одна от другой, так же как в сорок лет спустя написанном романе — правда монсеньора Кихота и правда коммуниста Санчо. В их насыщенных диалогах, равно как и в диалогах Риваса и доктора Пларра («Почетный консул»), коммуниста Мажио и Брауна («Комедианты») отчетливо проступают собственные нравственные искания писателя, включающие и пристальный интерес к марксизму, воспринимаемому как иная, но тоже вера. Отсюда и поддержка им «теологии освобождения», получившей столь широкое распространение в Латинской Америке; отсюда и идея о необходимости расширения диалога, сотрудничества между католиками и коммунистами, со всей определенностью высказанная писателем на московском форуме «За безъядерный мир, за выживание человечества» в феврале 1987 года.
«Я человек веры,— говорит он о себе,— но при этом еще и человек сомнений. Сомнение плодотворно. Это главное из хороших человеческих качеств. Я думаю, что и коммунист должен иметь свои сомнения, как мы, христиане, имеем свои. И я считаю, что мы можем известным образом сблизиться, благодаря нашим сомнениям».
12
Через несколько недель после принятия католичества Грэм Грин покинул Ноттингем и переехал в Лондон, где ему пред стояло стать помощником редактора в «Таймс». Работа в этой солидной газете была неплохой школой для молодого литератора. Если поэзия дала ему тонкое чувство слова, помогла постичь законы построения художественного образа, то журналистика навсегда пробудила интерес к текущим событиям, приучила к оперативности и лаконизму.
«Как редко романист обращается к материалу, который находится у него под рукой!» — восклицает Грин в эссе о Форде Мэдоксе Форде, соавторе и биографе Д. Конрада,— и слова эти вполне могут быть отнесены к нему самому. Из Ноттингема он привез почти законченный второй свой роман, который назывался «Эпизод» и который тоже так и не попал в руки типографских наборщиков. Действие его происходило в эпоху Карлистских войн в Испании. И об Испании и о династических войнах прошлого века, развязанных сторонниками дона Карлоса Старшего и дона Карлоса Младшего, обуреваемый жаждой творить автор располагал, по собственным словам, весьма ограниченными познаниями.
Прорваться в литературу Грин смог только с третьей попытки (еще несколько вещей остались незавершенными) — ею стал роман «Человек внутри», выпущенный в 1929 году издательством «Хайнеманн». Название это, отражающее двойственность личности, навеяно строкой Томаса Брауна: «Другой человек внутри меня, и он недоволен мной». Каков «человек внутри» и к каким последствиям приводит конфликт с собственной совестью, Грин пытается разобраться в своем романе на примере молодого контрабандиста Эндрюса, выдавшего властям сотоварищей и кончающего в итоге самоубийством. Спасаясь от мести, он находит убежище в доме любимой девушки, которая было помогает ему обрести веру в себя. Под влиянием чистой и преданной Элизабет постепенно меняется психология Эндрюса, но продолжается борьба «внутри» его, не менее мучительная, чем борьба с внешней опасностью. В этой книге отчетливо проступили уже некоторые черты, типичные для всего дальнейшего творчества писателя,— в том числе возникает мотив преследования, который, повторяясь, позволит ему создать в различных модификациях критические ситуации, помогающие раскрыть сложность человеческих характеров.
Для произведения никому еще не известного автора «Человек внутри» разошелся превосходным тиражом — свыше восьми тысяч экземпляров. Такой внушительный старт окрылил и автора и издателей. Поэтому, когда Грин задумал целиком посвятить себя писательству и уйти из редакции, директор-распо¬
13
рядитель «Хайнеманна» предложил ему контракт. Условия контракта были таковы! скромное, но пристойное содержание в 650 фунтов ежегодно в течение трех лет в обмен на три романа. Веря в свои силы, Грин не раздумывал ни минуты и в канун нового, 1930 года покинул «Таймс». Следующие четырнадцать месяцев он провел в Лондоне, а затем в целях экономии снял коттедж в деревне, переехал туда с женой и с упоением продолжал работу, которая казалась ему наслаждением, сулила богатство и славу. Однако, как заметит в финале «Части жизни» умудренный опытом писатель, «успех — это всего лишь отсроченный провал». Два следующих романа успеха не имели (автор не включил их впоследствии в свое собрание сочинений).
Но упорство в конце концов вознаграждается, и последний представленный Грином по контракту роман, писавшийся им с энергией отчаяния,— «Стамбульский экспресс» (1932) — спас его от финансовой катастрофы. Право на экранизацию этого романа приобрела американская компания «XX век — Фокс». Однако с выходом книги произошла неприятная заминка. Когда уже были готовы сигнальные экземпляры, пригрозил подать иск за клевету Джон Бойнтон Пристли, усмотревший черты сходства с собой в одном из персонажей «Экспресса». Издательству и автору пришлось срочно пойти на переделку текста и замену двадцати страниц, вызвавших гнев известного прозаика.
Следующий роман Грина, вышедший в 1934 году, назывался «Это поле боя». Сюжет его был подсказан сном. «Творческим снам» (если воспользоваться выражением Пушкина), роли бессознательного Грин придает немалое значение, будучи уверен, что они помогают в творчестве, а иногда и управляют им (дневник своих снов он начал вести еще в школьные годы). Только из глубин подсознания — связанного многими нитями с действительностью — могут выйти, по его убеждению, главные герои произведения. А реальные личности годятся лишь в прототипы для второстепенных персонажей, которым можно, например, придать черты чьей-то эксцентричности.
Оглядываясь на прожитую жизнь, Грэм Грин обнаружил, что провел с вымышленными персонажами почти столько же времени, сколько с реальными мужчинами и женщинами. «В поисках героя» — так называется книга его путевых заметок о поездке в Бельгийское Конго, предпринятой в 1959 году в процессе работы над романом «Ценой потери». Знакомясь с нею, мы получаем возможность ощутить, как автор постепенно начинает вживаться в образ своего героя, которого думал вначале обозначить просто инициалом (но тут же заговорили бы о влиянии Кафки), а потом дал ему имя Керри.
14
То был один из нечастых случаев, когда Грин специально ездил в какую-либо заранее намеченную страну для сбора материала (так же он поступил только в период написания романа «Меня создала Англия», где ему понадобились шведские реалии). Обычно получалось иначе: жизнь приводила писателя в какие-нибудь «горячие точки» планеты, а потом уже в его воображении прорастал роман.
Как это происходит, Грин поведал в книге «Знакомство с генералом» (1984). Путешествуя по Панаме в машине вдвоем с Чучу (профессором математики и поэтом, который стал телохранителем и доверенным лицом Омара Торрихоса), он почувствовал, что полученные впечатления трансформируются постепенно в сцены романа: «Начать так: молодая журналистка из левого французского еженедельника берет интервью у генерала. Она бежит от горечи и боли неудачного замужества, покидает Париж в надежде избавить себя от страданий. В конце концов она возвращается, выбирая свою боль, а не счастье». Чучу должен был стать прототипом одного из главных героев, а часто повторявшиеся им слова: «На обратном пути» — названием романа. Грустная ироничность названия заключается в том, что, согласно замыслу, этому персонажу не суждена была дорога назад: он погибал от взрыва подложенной в машину бомбы за несколько минут до того, как надеялся обрести счастье в объятиях придуманной автором француженки. «По дороге,— продолжает Грин,— я рассказал Чучу о задуманном романе, и очень может быть, что поэтому он и не пошел у меня дальше первой главы. Рассказать — это почти то же самое, что написать, своего рода суррогат письменного сочинения... Книга так и не написана, и погиб не Чучу, а генерал». Замысел этого романа остался нереализованным. Но костяки других сюжетов, возникшие подобным образом в фантазии писателя, обросли плотью.
Так случилось, к примеру, когда в 1938 году ему заказали документальную книгу о религиозных преследованиях в Мексике. Грин отправился туда, в штат Табаско, и книга такая появилась — «Дороги беззакония» (в США издана под названием «Другая Мексика»). Она заслужила даже одобрительный отзыв в «Санди тайме» Джона Бойнтона Пристли — того самого Пристли, который пригрозил в свое время подать на Грина в суд. Но в результате этого «несентиментального путешествия» возник и роман. «Дороги беззакония» привели к «Силе и славе». Или, как выразился один английский критик, «Дороги беззакония» послужили тем карьером, где добывался строительный материал для «Силы и славы».
Мексика была не первым дальним странствием Грина. Не¬
15
с олькими годами раньше он совершил паломничество в Африку, описав его в «Путешествии без карты». Прошел тогда пешком сотни миль по территории Сьерра-Леоне и Либерии. В столицу Сьерра-Леоне — Фритаун — судьба вновь забросила Грина во время второй мировой войны, на сей раз в качестве сотрудника британской секретной службы МИ-6, которая присвоила ему кодовый номер 59200 (этот номер появится потом на страницах «Нашего человека в Гаване»).
О недолгой службе Грэма Грина в разведке примечательные воспоминания оставил Ким Филби в книге «Моя тайная война»: «Для усиления пятой секции к нам вернулся Грэм Грин из Фритауна, где он, как предполагалось, следил за интригами вишистской Франции. Да простит он меня за откровенное признание, но я не могу припомнить каких-либо его блестящих достижений в Западной Африке. Может быть, французы не вели интриг? Я помню, однако, совещание, где обсуждалось предложение Грина об использовании одного бродячего борделя для разложения французов. Предложение обсуждалось вполне серьезно... К счастью, Грина назначили ко мне в подсекцию, где я поручил ему Португалию. Ему доставляло удовольствие поддевать УСС (Управление стратегических служб), а его едкие комментарии по поводу входящей переписки служили для всех ежедневным развлечением».
Киму Филби виднее, какую пользу принес Грин британской разведке, но писателю этот эпизод его биографии дал необходимый материал не только для «Нашего человека в Гаване» (1958), но и для «Человеческого фактора» (1978). А находясь в разгар войны во Фритауне, он убедился в том, что «мир Гитлера, мир Дахау, концентрационных лагерей и нацистского чванства не так уж далек от этого уголка Африки», и написал обличающий фашизм детектив «Ведомство страха»,— художник всегда восставал, когда где бы то ни было пытались подчинить людей подобному ведомству. Пребывание в Сьерра-Леоне, преломившись в художественном мышлении Грина, оставило позже еще один заметный след в его творчестве — «Суть дела» (1948).
Грин рано осознал перспективность применения некоторых кинематографических приемов в литературе и стал сознательно использовать их. Ко времени создания «Сути дела» он был уже хорошо знаком с кино и его достижениями. Знакомство это началось еще в студенческие годы, с немых фильмов. «Через кино,— вспоминает писатель,— ко мне пришли первые сведения о Советской России; имена Пудовкина, Эйзенштейна, Довженко открыли мне новый мир — молодой, дерзкий, взявший на себя смелость указать цивилизации выход из депрессии, рассеять мрак и совладать с ужасами бытия». В 1935 — 1939 годах Грин
16
состоял постоянным кинокритиком в «Спектейторе». Тогда же, в 30-е годы начал писать и сценарии. Обычно прежде, чем приступить собственно к сценарию, он набрасывал киноповесть или — точнее — повесть для кино на задуманный сюжет. Несколько таких повестей в отредактированном виде были потом изданы. Например, «Третий человек», «Десятый».
С «Десятым» произошла любопытная история. Он был написан в 1944 году как роман-сценарий по контракту с американской кинокомпанией «Метро Голдуин Мейер». Однако фильм тогда поставлен не был, и рукопись пролежала в архиве компании вплоть до 1984 года. Прочитав спустя сорок лет свой потерянный кинороман, действие которого происходит в оккупированной гитлеровцами Франции и в котором на первый план выдвинуты проблемы совести и моральной ответственности, Грин счел его достойным публикации, дал ему право на литературную жизнь.
Прием «кинематографического» монтажа и обилие диалогов характерны для многих произведений писателя. Роман «Суть дела» показателен в этом аспекте. Это своего рода «оптимистическая трагедия». Трагедия — потому, что загнанный в тупик жизненными обстоятельствами его главный герой Скоби не находит для себя иного выхода, кроме самоубийства. Оптимистическая — потому, что этот полицейский офицер в одной из западноафриканских колоний стремился даже своей смертью утвердить принципы добра и справедливости в отношении к людям. Он неизменно пытался действовать согласно велениям совести, а не согласно параграфам устава и статьям закона, прикрываясь которыми можно творить любое беззаконие. Желавший счастья ближним майор Скоби оказывается еще более несчастным, чем они. Таков горький финал книги. Но сам Грин выказывает явное сострадание к Скоби, чья трагедия заключается в том, что он попробовал насаждать «абсолютное добро» в мире, где торжествует «абсолютное зло». Роман представляет собой драму не только по содержанию, но и по форме. Он весь построен из диалогов, переплетающихся лишь необходимыми краткими авторскими «ремарками». Монтаж этих диалогов, акцентирование — совсем как в кино — «крупным планом» многозначительных деталей направлены на возникновение у читателей определенных ассоциаций, на раскрытие «сути дела».
Грин твердо знает, что понять происходящее кругом можно, лишь глубоко проникнув во взаимосвязь явлений, постигнув сопряженность судеб личных и всемирно-исторических. Мир, где царят жестокость и насилие, вызывает у него ощущение катастрофичности, порождает темы преследования и смерти. Но он хочет добраться до истины и побуждает к тому же своих читате¬
17
лей. Истина, как известно, рождается в споре. Отсюда его необычайное пристрастие к диалогу, доходящее до того, что зачастую гриновские романы походят на пьесы или киносценарии. Диалог и парадокс для Грина — пути приближения к Истине.
Однажды писатель раскрыл, в чем заложен секрет успеха: «Если вам удастся сначала возбудить интерес публики, то вы можете заставить ее пережить какие угодно ужасы, страдания, осознать правду. Это в полной мере относится не только к фильму, но и к роману». Вот почему Грин часто прибегает к захватывающей интриге, использует приемы детектива и мелодрамы, не изменяя, однако, хорошему вкусу и не отступая от строгих критериев подлинного искусства.
Сколь самобытно ни было бы дарование художника, начинает он почти всегда с подражания тем или иным предшественникам. «Подражать — право молодости»,— сказано в «Почетном консуле». Ранняя проза Грина отмечена влиянием не только Роберта Луиса Стивенсона, но и Джозефа Конрада. От гипнотического воздействия конрадовского стиля Грин избавлялся мучительно и долго. В своем конголезском дневнике, вошедшем в книгу «В поисках героя», он рассказал, как почти тридцать лет запрещал себе читать «сокрушительного поляка», опасаясь остаться слишком покорным учеником. К творчеству именно этих двух прославленных авторов — Стивенсона и Конрада — восходят неоромантические тенденции, проявившиеся в гриновских «развлекательных» романах 30-х годов,— захватывающая фабула (нередко с оттенком мелодрамы), неординарный герой, чья жизнь сопряжена со страданием и смертельным риском, и т. д. Однако изначально Грину присущ углубленный психологизм, и он никогда не довольствуется занимательным «кроссвордом» сюжета, а тщательно мотивирует поведение своих персонажей, стремится проникнуть «внутрь» их сознания, будь то даже убийцы, дошедшие до крайней степени морального падения,— такие, как Рейвен («Наемный убийца») или Пинки («Брайтонский леденец»). В отличие от писателей, любящих смаковать мрачные стороны жизни и объясняющих все врожденной порочностью человеческой натуры, автор «Брайтонского леденца», прослеживая борьбу темных и светлых сил в душе своих героев, делает акцент на социальной, нравственно-психологической подоплеке преступления.
Довольно быстро неоромантическое начало вытесняется в творчестве Грина добротными реалистическими основами. Но классифицировать гриновскую прозу не так легко, как легко читаются его произведения. И не всегда лежит на поверхности их сокровенный смысл — как и у столь любимого Грином Чехова. В простоте его стиля постоянно сквозят ирония, гротеск,
18
вскрывающие парадоксальную природу реальности. Грин рано открыл для себя, что «идеи часто воспринимаются благодаря парадоксальной форме и отбрасываются, как только они перестают поражать воображение».
По принципу парадокса зачастую строятся сюжеты и образы писателя. Ирония помогает обнажить трагизм ситуации и самого существования человека в современном мире. От окружающей его фальши бежит в Африку преуспевающий архитектор Керри («Ценой потери»). Только здесь, в лепрозории,— как это ни странно на обывательский взгляд,— обретает он наконец душевный покой и познает истинные ценности жизни. Но покинутый им хищный «цивилизованный» мир, разъедаемый проказой цинизма и потребительства, настигает его и в Конго. Пытаясь подогнать все под привычные стереотипы, этот мир вначале хочет объявить Керри новоявленным «святым», а затем приканчивает его. Роман проникнут симпатией к поднимающей голову Африке и убежденностью в скором и полном крушении колониализма.
«Черный континент в форме человеческого сердца», о котором Грин мечтал ребенком, читая Хаггарда, стал ему по- настоящему близок. Еще после первого свидания с этим континентом он засвидетельствовал: «Что поразило меня в
Африке, так это то, что она ни секунды не казалась мне чужой» Не воспринимались им как чужие также Мексика и Вьетнам Куба и Гаити, Панама и Никарагуа, Аргентина и Испания.
Если гриновская проза 30-х годов, отмеченная нередко склонностью к усложненной манере письма, поражает буйством экстравагантных поэтических метафор, то для строгого стиля более поздних произведений писателя характерна тяга к высокой, классической простоте; изощренность метафор уступает место обилию точных и тонких наблюдений, меткости и мудрости афористически-четких суждений.
Поздний Грин тоже с блеском владеет искусством неожиданных, впечатляющих сравнений. Однако теперь ему не свойственна та перегруженность текста метафорами, какая наблюдалась в период написания «Человека внутри». Он упорно и беспощадно борется с выспренностью и затасканными оборотами. «У моих персонажей не должно белеть лицо, и они не должны дрожать как листья — не потому, что это штампы, а потому, что это неправда. Тут затрагивается не только художественное, но также общественное сознание. Мы уже видим результаты воздействия массовой литературы на массовое мышление. Каждый раз, когда подобные фразы проникают в голову человека, не способного к критическому восприятию, они загрязняют поток сознания»,— заявил однажды писатель.
19
Грин справедливо считает опасным для всякого художника копирование самого себя. И нужно признать: обладая несомненным внутренним родством, его собственные книги мало похожи одна на другую, — так что подобной опасности ему удалось счастливо избежать. Равно как и искуса быстро проходящими веяниями моды в литературе. При всей сугубой современности своего художественного мышления Грин никогда не стремился к самодовлеющей «современности» формы. Но за кажущейся простотой его книг вдумчивому читателю открывается сложность современного мира.
Один из героев «Почетного консула» (1973) — писатель Хорхе Хулио Сааведра заявляет: «Поэт, а настоящий романист непременно должен быть по-своему поэтом, имеет дело с вечными ценностями. Шекспир избегал политических вопросов своего времени, политических мелочей. Его не занимали ни Филипп, король Испании, ни такой пират как Дрейк. Он пользовался историческим прошлым, чтобы выразить то, что я называю политической абстракцией. И сегодня писатель, желая изобразить тиранию, не должен описывать деятельность какого-нибудь генерала Стресснера в Парагвае — это дело публицистики, а не литературы...»
Оставим на совести гриновского персонажа утверждение, будто Шекспир «избегал политических вопросов своего времени». Но сам Грин открыто примыкает к той линии в искусстве, когда художник своим творчеством яростно вторгается в идущее у него на глазах противоборство идей и политических сил. И не оставляет высокомерно на откуп публицистике обжигающий своей актуальностью материал, почерпнутый в самых «горячих» точках земного шара. С поразительной, чисто журналистской оперативностью, но неизменно на уровне подлинного искусства, он переплавляет этот материал в слитки высокопробной литературы.
«Быть вне политики? — размышлял на страницах своего дневника в 1919 году Александр Блок.— С какой же это стати? Это значит — бояться политики, прятаться от нее, замыкаться в эстетизм и индивидуализм... Нет, мы не можем быть «вне политики», потому что предадим этим музыку, которую можно услышать только тогда, когда мы перестанем прятаться от чего бы то ни было... Быть вне политики — тот же гуманизм наизнанку». Грэм Грин — гуманист не наизнанку. Поэтому писателя живо занимают проблемы политики, что теснейшим образом сопряжено у него с поисками и утверждением тех нравственных основ, которые могут помочь человеку выстоять в мире, раздираемом противоречиями.
Ко времени выхода в свет «Тихого американца» (1955) писательский стаж автора насчитывал уже четверть века и за
20
плечами у него была добрая дюжина опубликованных романов. В их число входят столь яркие удачи, как «Сила и слава», «Суть дела», которые принесли их создателю прочную известность, распространившуюся далеко за пределы Великобритании.
Однако «Тихий американец» — появление которого в немалой степени было подготовлено предшествующими произведениями — открыл новый этап в творчестве Грэма Грина. С тех пор к его репутации вдумчивого художника, не боящегося заглянуть на «дно» психики и религиозной веры своих персонажей, тонкого стилиста и умелого конструктора увлекательной интриги добавилась слава мастера политического романа. Последующие десятилетия, ознаменовавшиеся новыми книгами в этом жанре, которым неизменно сопутствовал успех, умножили такую славу писателя.
Грин внимательнейшим образом вслушивается в звуки социальных бурь, проносящихся над планетой, улавливая в них лейтмотив современного развития человечества. Где бы ни происходило действие его столь разных и вместе с тем родственных по духу книг, чувствуется, что автор «Тихого американца» воспринимает мир не раздробленным, а как единое целое, как по сути не очень большую «планету людей». «География», конечно, определяет своеобразную окрашенность каждого из романов, накладывает существенный отпечаток на характер конфликта. Но отнюдь не погоней за экзотичностью диктуется выбор места действия очередного произведения, а тем, что именно здесь наиболее отчетливо проявились тогда симптомы недугов, которые выпустил из своего «ящика Пандоры» современный мир.
Привычное сравнение художника с сейсмографом особенно оправдано в случае с Грином, ибо он неизменно чутко реагировал на социально-политические взрывы и потрясения XX века. Но секрет гриновского искусства — как и всякого настоящего искусства — состоит в том, что значение его книг не умаляется по мере того, как запечатленные в них события из «сегодняшних» превращались во «вчерашние». Писатель не только фиксировал, отражал сейсмические явления общественной жизни, но обостренная интуиция, острота взгляда и умение проникать в глубинные слои действительности позволяли ему предвидеть назревающий революционный взрыв, извержение лавы народного гнева или возникновение кризисной ситуации в определенном регионе. Так, он уловил предгрозовую накаленность атмосферы на Кубе, предвещавшую скорый крах реакционной диктатуры. «Наш человек в Гаване» вышел из печати в последний год владычества Батисты, совсем незадолго до его свержения. Намного дольше — ровно двадцать лет — сбывалось, но тоже сбылось другое выраженное в художественной форме предсказа¬
21
ние Грина. Оно касалось неизбежности того, что рано или поздно будет развеян ночной мрак, в который погрузил Гаити Франсуа Дювалье, превратив страну в обитель смерти и страха. Роман «Комедианты» датирован 1966 годом; «Папа Док», решив сделать свою «монархию» наследственной, передал, умирая, в 1971 году власть «Бэби Доку». Однако в ночь на 7 февраля 1986 года приумножившему изуверства отца Жану Клоду Дювалье пришлось спасаться бегством на самолете американских ВВС от гнева гаитян,— таков был бесславный финал правления «династии» Дювалье. Разоблачению этой зловещей тирании в глазах международной общественности серьезно способствовал роман Грэма Грина.
«В романе «Человеческий фактор»,— сказал Грин в одном из интервью,— я писал о реальности ядерной угрозы для стран Африки со стороны ЮАР, и не успел поставить точку, как то, о чем я догадывался, стало фактом — были преданы гласности документы о тайном обмене информацией между ядерными центрами ЮАР и ФРГ». Так что зловещий проект «Дядюшка Римус», фигурирующий в романе, отнюдь не оказался «исключительно плодом авторского воображения», ибо — напомнил Грин в преамбуле слова мудрого сказочника Андерсена — «из реальности сотканы наши фантазии».
Свое умение разглядеть «суть дела», политическую подоплеку событий писатель с блеском продемонстрировал еще в «Тихом американце». Книга выкристаллизовалась из личных наблюдений автора, проведшего много времени в Сайгоне, и дальнейшие события подтвердили точность его художественного анализа тогдашней ситуации в Южном Вьетнаме. Говорят: «Информация — мать интуиции». Но верно и другое: интуиция творца способна возместить недостаток информации. По открывшимся его взору деталям художник может реконструировать в своем воображении всю картину или ее обширный фрагмент.
«Тихий американец» был завершен в середине 1955 года. Еще целых десять лет оставалось до того момента, когда за необъявленной агрессией последовал прямой приказ президента Джонсона об отправке во Вьетнам батальонов американской морской пехоты и о систематических бомбардировках Северного Вьетнама. Однако растянувшаяся на долгие годы «грязная» война США во Вьетнаме уже по сути велась. Она была начата руками не бравых «зеленых беретов», а «тихих американцев» — таких, как Олден Пайл.
Гриновский Олден Пайл непоколебимо убежден в том, что он призван на практике осуществлять «ту высокую миссию, которую Соединенные Штаты выполняют по отношению
22
ко всему человечеству». Этот момент неоднократно подчеркивается в книге,— так, Фаулер вспоминает: «...он был поглощен насущными проблемами демократий и ответственностью Запада за устройство мира; он твердо решил — я узнал об этом довольно скоро — делать добро, и не какому-нибудь отдельному лицу, а целой стране, части света, всему миру. Что ж, тут он был в своей стихии: у его ног лежала вселенная, в которой требовалось навести порядок». Причем, каким должен быть этот порядок, Пайл знает точно из лекций университетских наставников, из сочинений своего кумира Йорка Гардинга, книги которого стали для него учебниками политической грамоты, а может быть, и жизни.
Напичканный идеями Йорков гардингов Пайл, что называется, вламывается в чужой монастырь со своим (вернее — подсунутым ему) уставом и начинает энергично творить то, что искренне считает «добром». Его не терзают никакие сомнения, не занимают такие «мелочи», как желания и образ мыслей самих вьетнамцев. Недавний выпускник Гарварда так же по- хозяйски располагается во Вьетнаме, как его черный пес в комнате Фаулера.
Официальная служба в миссии экономической помощи — лишь удобное прикрытие его настоящей деятельности, связанной с выполнением особых заданий щекотливого характера. Внешне Пайл вроде бы совсем не похож на хваленых суперменов «с правом убивать». Да он и не убивает никого собственными руками, не носит под мышкой кольта,— просто верой и правдой служит идее «Pax Americana». Его четкая запрограммированность на служение этой пагубной идее приводит к тому, что «даже видя мертвеца, он не замечал его ран и бубнил: «Красная опасность» или «Воин демократии». Пайл не способен понять, какие страдания причиняет другим, но зато каждый раз испытывает чуть ли не физическую боль, когда действительность оказывается не соответствующей усвоенным им представлениям о ней.
Он покрыт — как пишет Грин — непроницаемой броней благих намерений и невежества. Закованный в эту броню, Пайл ведет себя вполне «естественно», словно новоявленный Простодушный, но в отличие от вольтеровского гурона руководствуется не здравым смыслом и мудрым голосом природы, а вбитыми ему в голову ложными идеями и эталонами «всеобщего блага». При этом жертвой сокрушительного простодушия молодого янки постоянно оказывается не он сам, а кто-то другой.
Простодушно уверовав в идею Гардинга о необходимости создания во Вьетнаме «третьей силы» для подчинения страны американскому влиянию и для противодействия коммунистической опасности, Пайл выискивает такую силу, направляет ее
23
действия, снабжает деньгами и оружием. В результате от взрывов пластиковых «игрушек», поставленных им генералу Тхе, гибнут ни в чем не повинные люди.
Столь же «простодушно»,— а точнее, бесцеремонно — как в сфере политики, поступает «тихий американец» и в сфере человеческих отношений. Если террористические акты, совершаемые по его заданию, оправдываются им выспренними рассуждениями о необходимости защиты демократии, то точно так же, отбирая ничтоже сумняшеся любовницу у человека, которому он навязал свою дружбу, Пайл прикрывает собственный эгоизм мнимой заботой о ее счастье и соображениями морали. Его «идеализм» пропитан духом воинствующего практицизма, а высоконравственные сентенции изрядно отдают ханжеством.
У Спинозы есть знаменитый трактат, где он доказывает положения этики «геометрическим методом». Грин в «Тихом американце» доказывает этические постулаты художественным методом, достигая высокой степени реалистического обобщения, но при этом прибегает и к помощи «геометрии». Банальный любовный треугольник четко вписан им в круг острейшей социально-политической и нравственной проблематики, что наполнило роман глубоким содержанием, позволило отразить многоплановое движение жизни на избранном ограниченном пространстве в конкретный исторический отрезок времени и доказать ряд имеющих универсальное значение этических теорем.
Самая важная из них (ее формулирует в романе вьетнамский коммунист Хэнь) гласит: «Рано или поздно надо принять чью-то сторону. Если хочешь остаться человеком». Фаулер хочет остаться человеком, и он наделен тем (хотя поначалу и приглушенным) чувством личной ответственности, которое присуще всем наиболее симпатичным для Грина персонажам. Именно оно побуждает журналиста оказать содействие вьетнамским патриотам — таким, как Хэнь,— которые, совершая возмездие, убивают «тихого американца», принесшего их народу столько страданий.
О том, сколько жертв может повлечь за собой по-настоящему «тихий» человек, сам ставший жертвой бездушной, но хорошо отлаженной машины, поведано в романе «Наш человек в Гаване». Его действие развертывается на Кубе в условиях диктаторства Батисты, в канун революции, приближение которой чует «кровавый стервятник» капитан Сегура. Английская разведка вербует безвольного человека — торговца пылесосами Уормолда, навязав ему роль своего секретного агента. У него нет абсолютно никаких данных, чтобы пополнить собою ряды вездесущих, непобедимых и неотразимых джеймсов бондов. Но мощный механизм Интеллидженс сервис, словно гигантский
24
пылесос, начинает засасывать Уормолда в свое нутро, втягивая туда заодно окружающих его людей и людей им попросту придуманных. Из «пыли» ложной информации и ложных представлений о действительности в недрах этого механизма с гипертрофированным самомнением творится по заготовленным клише некая призрачная реальность, серьезно угрожающая реальности подлинной. Действительность подгоняется под вымысел. Фарсовая ситуация в этом, как и в других романах Грина, лишь подчеркивает серьезность проблем, которые тревожат писателя.
«В судьбе своих героев Грин видит вневременные, вечные конфликты, однако помещает их в живое, современное окружение. Характер времени он передает исчерпывающе полно,— отмечает видный английский критик Уолтер Аллен.— Раздумывая о судьбе человека, Грин пришел к своей правде, и поэтому в его обращении к злободневным событиям нет нарочитости, как не случаен и выбор жанра детектива в обнаженной, классической форме погони за человеком».
В противоположность Сааведре из «Почетного консула», Грина постоянно интересует не «политическая абстракция», а живая социально-политическая конкретность. Вместе с тем, даже когда он пишет на наиболее злободневные темы, все равно в его книгах обязательно присутствует глубокий философский подтекст, вызванный напряженными размышлениями автора о добре и зле, о «вечных» проблемах человеческого бытия.
Послевоенное творчество Грэма Грина развивается под знаком пристального внимания к бурно протекающим социально- политическим процессам в современном мире. «Меня всегда тянуло в те страны, где сама политическая ситуация как бы разыгрывала карту между жизнью и смертью человека,— признается писатель.— Привлекали переломы. Я находил их в Азии и в Африке, в Южной и Центральной Америке. Литература ведь помогает бороться с диктаторскими режимами. И я вносил посильный вклад в эту борьбу».
Грин действительно внес ощутимый вклад в борьбу с колониальными и диктаторскими режимами, последовательно выступая против милитаризма, насилия и угнетения,— достаточно назвать такие его исполненные боли и сострадания романы, как «Наш человек в Гаване», «Комедианты» и «Почетный консул», воссоздающие зарождение в народных глубинах тех очистительных цунами, что смывают прогнившие режимы. Лейтмотивом этих и целого ряда других произведений Грина стало: «J’accuse» — «Я обвиняю».
Недаром так «обиделся» на него после выхода «Комедиантов» и поставленного по книге фильма гаитянский диктатор
25
«Папа Док», чинивший изуверские расправы в Порт-о-Пренсе при помощи своры тонтон-макутов. Придя в ярость от сделанных писателем разоблачений, он распорядился подготовить и распространить по дипломатическим каналам антигриновское «досье» объемом почти в сто страниц.
Столь же мало приятных минут, как «Папе Доку» чтение «Комедиантов», доставило знакомство с «Почетным консулом» его парагвайскому собрату — генералу Стресснеру, мрачная тень которого витает над страницами этого романа. Позже, когда судьба свела Грина в Вашингтоне со Стресснером и его приспешниками, писатель смог по их реакции убедиться в том, что «Почетный консул» был им прекрасно известен. «Я не мог не испытать некоторую гордость оттого, что возбудил ненависть еще одного диктатора», —признался по этому поводу Грин в книге «Знакомство с генералом», посвященной бывшему президенту Панамы Омару Торрихосу, с которым автора «Почетного консула» и «Комедиантов» связывали дружеские узы и о котором он пишет с большой симпатией. Генерал Торрихос, в течение многих лет возглавлявший в Панаме борьбу народа за свои права и выступавший за предоставление его родине законного суверенитета над Панамским каналом, погиб в 1981 году в авиакатастрофе при загадочных обстоятельствах, которые дали основание полагать, что тут не обошлось без вмешательства ЦРУ. По жанру «Знакомство с генералом» представляет собой органичный сплав мемуаров и политической публицистики. Отточенное перо мастера набросало выразительными штрихами портрет прогрессивного панамского политика и патриота на фоне того мощного национально-освободительного движения, которое все шире разворачивается в Латинской Америке.
«О человеке следует судить по его врагам не меньше, чем по его друзьям»,— напомнил писатель в предисловии к тому своих эссе. Враги Грина — Папа Док, Стресснер, Пиночет... А книга- реквием «Знакомство с генералом» имеет знаменательный подзаголовок: «Как я оказался ко всему этому причастным».
На протяжении своей долгой жизни Грэм Грин оказался причастен ко многим важнейшим событиям, происходившим в разных частях света. «Я полагаю, что пессимизм — сомнительная привилегия постороннего, в кармане которого оплаченный обратный билет»,— заметил Грин в очерке о Чили, побывав там в период, когда у власти находилось народное правительство Альенде. И хотя его произведения приобретают иногда пессимистический оттенок, надо признать, что Грин нигде не ощущал себя чужим, посторонним.
Порой можно подумать, что, содрогнувшись от увиденного и понятого им, Грин как бы вступает в полемику с вольте¬
26
ровским «Кандидом» и говорит нам: «Все к худшему в этом худшем из миров». Он отчетливо видит пороки, недуги современного общества, и потому в его книгах непременно содержатся «инъекции» острой социальной критики. Внушительная доза такой критики заложена, к примеру, в книге «Доктор Фишер из Женевы, или Ужин с бомбой» (1980), где писатель вводит нас в паноптикум богатых, но патологически жадных персонажей, для которых придумано уничтожающе-точное прозвище — «жабы». У «жаб», как водится, есть свой «жабий король» — доктор Фишер. Этот внутренне опустошенный магнат, разбогатевший на производстве зубной пасты, развлекается тем, что проводит, как он сам выражается, исследование, есть ли предел жадности у его весьма состоятельных знакомцев. Сей длительный и, прямо сказать, дорогостоящий эксперимент показал, что их жадность сильнее любого унижения, какое только можно придумать.
За столом у доктора Фишера собираются те, у кого богатство умертвило души, и сам хозяин не составляет в этом смысле исключения, хотя и мнит себя намного выше своих гостей. В собственном представлении он хотел бы, вероятно, выглядеть этаким Сатаной, правящим бал, где «люди гибнут за металл». Но сатанизм доктора Фишера — скорее не оперный, а опереточный. И сам он ущербен, обречен, как и породившая его социальная среда: «жабий король» и его королевство появилось на карте «Гринландии» не просто в порыве авторской фантазии, а на твердой почве наблюдений над действительностью. Только действительность эта, как и в «Нашем человеке в Гаване», рассматривается сквозь увеличительное стекло сатирической гиперболизации, что позволяет лучше разглядеть абсурдность воссоздаваемых явлений. В своем безграничном презрении к окружающим доктор Фишер утратил все человеческие черты, став, по сути, такой же «жабой», как и остальные, только раздувшейся побольше. Поэтому он теряет столь важное для Грина право на сострадание. Поэтому отнюдь не случаен его бесславный конец — самоубийство в минуты, казалось бы, наивысшего торжества.
Миру «жаб» противостоят в книге Альфред Джонс и его жена Анна-Луиза, дочь доктора Фишера, столь не похожая на своего отца. Они не поддались разрушительной власти «бешеных денег» и твердо убеждены в том, что в жизни есть ценности поважнее — такие, как любовь и честь.
Художник стремится познать во всех его проявлениях «человеческий фактор», если воспользоваться названием одного из романов Грина, которое вполне можно трактовать как кредо. В основе многих послевоенных произведений писателя лежит тезис, что «большая» политика затрагивает своим крылом жизнь
27
даже самых «маленьких» людей, что нигде и никому не дано укрыться от жаркого дыхания эпохи.
«Человеческий фактор» неизменно присутствует в лучших книгах писателя. Грин заметил однажды: его интересует, «что есть человеческого в тех характерах, в которых человечность наименее очевидна на поверхности». (Интерес этот восходит, в частности, к Конраду.) Умение проникнуть под покров поверхности позволяет ему создавать образы с весьма сложным, парадоксальным психологическим рисунком, как «комедиант» Джонс или «почетный консул» Чарли Фортнум. В «гаитянском» романе Грина авантюрист Джонс настолько входит в роль героя, что находит в себе силы с честью доиграть ее,— и в свете такого финала эта поначалу иронически очерченная фигура обретает некое трагическое достоинство. Точно так же опустившийся престарелый Фортнум в «Почетном консуле» оказывается способным на сострадание и большое, преображающее его чувство к Кларе — девушке из «заведения сеньоры Санчес»; мужественно ведет себя перед лицом смертельной опасности. Недаром доктор Пларр признается в конце романа: «Такое глупое, избитое слово — любовь. Для меня оно никогда не имело смысла. Как и слово «Бог»... Жалкий пьянчужка Чарли Фортнум победил меня в этой игре».
Грешник у писателя сплошь и рядом бывает на поверку в чем-то праведником, а праведник — не без греха. Население «Гринландии» составляют по большей части далеко не одномерные люди и не «люди без свойств». Не одномерен, как обычно у Грина, и пройдоха, авантюрист по кличке Капитан из позднего романа «Капитан и враг» (он трогательно заботится о своей жене Лайзе, ради которой готов на все). В автобиографической книге «Часть жизни» Грин написал, что если бы искал эпиграф для всех своих романов, то выбрал бы слова Роберта Браунинга: «Нам интересны те, кто балансирует на опасной грани — честный вор, нежный убийца, суеверный атеист...»
Подводя итоги своему 60-летнему творчеству, писатель издал в 1989 году антологию эпиграфов к созданным им книгам, снабдив ее авторским комментарием с пояснением, почему те или иные строки были выбраны в каждом конкретном случае. Тщательно подбираемые эпиграфы, созвучные его миросозерцанию и атмосфере романов, дают ключ к углубленному постижению произведений Грина. «Сути дела» предпосланы слова Шарля Пеги: «Грешник постигает самую душу христианства... Никто так не понимает христианства, как грешник. Разве что святой». К «Почетному консулу» взят многозначительный эпиграф из Томаса Гарди: «Все слито воедино: добро и зло, великодушие и правосудие, религия и политика...» Красноречив и эпиграф, найденный для «Монсеньора Кихота» (1982) в шекспировском
28
«Гамлете»: «... сами по себе вещи не бывают хорошими или дурными, а только в нашей оценке».
В «Монсеньоре Кихоте» описано сопровождающееся бесконечными беседами путешествие по дорогам Испании, предпринятое в наши дни на допотопном автомобиле — «Росинанте» — двумя старыми друзьями: католическим священником и коммунистом — экс-мэром Тобосо, новоявленными Дон Кихотом и Сан- чо Пансой. Предостерегая от отождествления себя с кем-либо одним из героев (что он делает, скажем, во вступлении к «Комедиантам», подчеркивая: Браун — это не Грин), писатель
«растворяется» одновременно во многих из них. Его восприятие окружающей действительности по природе своей многосоставно.
Герои гриновского романа прекрасно сознают, что их убеждения «разделяет глубокая пропасть», но это не мешает отцу Кихоту предаваться мечтаниям о том, «как они будут ехать дальше и дальше, как будет крепнуть их дружба и углубляться взаимопонимание, и даже наступит такой момент, когда их столь разные веры придут к примирению».
Оба они — и монсеньор Кихот и Санчо — знают о грехах и ошибках своих «партий», о преступлениях, творившихся порой под сенью креста или серпа и молота,— но это не умаляет их веры в высшие идеалы. «Мне кажется, что вы больше верите в коммунизм, чем в партию»,— говорит Кихот мэру, а тот отвечает ему: «Я примерно то же самое собирался сказать про вас, отче: что вы, похоже, больше верите в католицизм, чем в Рим». Этот обмен репликами заставляет вспомнить слова доктора Ма- жио из его предсмертного письма в романе «Комедианты»: «Коммунизм, мой друг, это нечто большее, чем Марксизм, так же как Католицизм — нечто большее, чем Римская Курия...»
«Наверное, нас что-то объединяет, отче...» — замечает Санчо, обращаясь к монсеньору Кихоту. «У нас с вами много общего»,— говорил священник своему антагонисту, полицейскому офицеру в «Силе и славе». Заметна явная «перекличка» гриновского романа начала 80-х годов (при всем его несомненном своеобразии) с некоторыми прежними книгами писателя. Такая перекличка проявляется, пожалуй, и при сопоставлении сцены исповеди, которую отец Кихот вынужден принять у гробовщика с уборной, с эпизодом вербовки Уормолда в секретные агенты, тоже происходившей в туалете («Наш человек в Гаване»).
С годами Грин не утратил вкуса к гротеску, фарсу, иронии, которые, впрочем, нередко отдают горечью. Да и гротескные, фарсовые ситуации часто служат ему увеличительным стеклом, помогающим показать трагические аспекты жизни. Вот и после необычной исповеди добрейший отец Кихот корит себя за то, что отделался от человека традиционной формулой отпуще¬
29
ния грехов, а не оказал ему моральную помощь, и с тоской думает: неужели и над ним самим, когда придет его последний час, кто-то так же произнесет лишь избитую формулу...
Говоря о самых возвышенных вещах, писатель старательно избегает патетики. С бесстрашием подлинного мастера сопрягает он «высокое» и «низкое», грустное и веселое, философскую прозу с пародией — причем на роман не только рыцарский, но и плутовской. Сохраняется также приверженность его излюбленным художественным средствам постижения «сути дела» — парадоксу и диалогу.
«Истина в том виде, как она представляется отдельному человеку, всегда в значительной мере заблуждение, она столь же скрывает суть жизни, сколько ее обнаруживает. Именно те, кто придерживается иной истины, или, как нам кажется, быть может, опасной лжи, могут расширить наше ограниченное поле познания и пробудить нашу дремлющую совесть»,— утверждал Р J1. Стивенсон в статье «Книги, оказавшие на меня влияние»
Подтрунивая друг над другом, беззлобно споря между собой, проводя лихие аналогии (Торквемада — Сталин, Иуда — Троцкий), гриновские персонажи не отвергают с порога «иной истины», а стремятся понять ее. «Ты сомневаешься — значит, ты мыслишь; ты мыслишь — значит, ты существуешь»,— перефразировал Декарта в романе «Туман» видный испанский философ и писатель, ректор древнего Саламанкского университета Мигель де Унамуно (1864 — 1936), имя которого упоминается на страницах книги Грина. И монсеньор Кихот приходит к заключению, что «сомнение может объединять людей, пожалуй, даже в большей мере, чем вера».
Устами своего героя Грин утверждает: сомнение — это не предательство. Отец Кихот убежден: там, где нет повода для сомнений, нет повода и для веры. Он приходит в ужас от сна, в котором ему привиделось, будто распятый Христос, поддавшись дьявольскому искушению, воззвал к ангелам, и те помогли ему сойти с креста живым и невредимым, повергнув ниц своих мучителей. По мнению священника, подобный исход казни на Голгофе, всех бы убедивший в том, что Иисус — сын Божий, превратил бы мир в духовную пустыню, лишив людей возможности верить по велению сердца. Вот почему евангелию любви монсеньор Печального Образа отдает предпочтение перед евангелием устрашения.
Вместе с тем он твердо знает,' что «когда речь идет о выборе между добром и злом, нейтральным человек быть не может». И, следуя этой заповеди, со смелостью, достойной своего предка, бросается пресечь богохульство при виде статуи Девы Марии, сплошь обклеенной денежными купюрами.
30
В монсеньоре Кихоте уживаются доброта святого и отвага воина, наивность ребенка и мудрость старика. Внутренняя диалогичность этого образа сочетается с общей диалогичностью романа. Известно, что героя книги Сервантеса, ее «двойной образ» составляют вместе Дон Кихот и Санчо Панса, которые дополняют друг друга, придавая всему повествованию художественную естественность. Точно так же дело обстоит и у Грина. Энрике Санкас, которого его старый друг-священник называет Санчо, играет в романе не меньшую роль, чем сам монсеньор Кихот. Как завещано их литературными прототипами, Санчо в большей степени материалист, а отец Кихот — идеалист. Но не следует искать прямых и полных параллелей между героями Сервантеса и Грина. У Грина Санчо наделен не только практической смекалкой и преданностью. Бывший мэр Эль-Тобосо занимает примерно одинаковое с монсеньором Кихотом положение на социальной лестнице, в юности учился в Саламанке, «наполовину верил» и даже собирался сам стать священником. Так что он сносно ориентируется в вопросах религии, и это позволяет ему «на равных» вести беседы с «монсеньором поневоле», а иногда и неожиданно поддеть в споре отца Кихота, воспользовавшись остатками теологических знаний. Впрочем, в этих спорах взаимный такт никогда не разрешает им зайти слишком далеко. В свою очередь, отец Кихот терпимо относится к коммунистической «ереси» своего друга-мэра.
Отец Кихот и Санчо — не тупые догматики, они способны прислушаться к оценкам друг друга. Поэтому и возможен столь откровенный диалог между ними о далеком и недавнем прошлом, о событиях и политических деятелях современности. Поэтому и происходит по мере развития сюжета и неторопливого бега «Росинанта» не только «кихотизация» Санчо, но также «санчои- зация» отца Кихота. Об этом выразительно свидетельствует приобретающая символическое значение одна из финальных сцен романа, когда умирающий монсеньор Кихот, находясь в сомнамбулическом состоянии, служит мессу (что ему строжайше запретил епископ) и причащает одному ему видимой облаткой Санчо, называя экс-мэра, как это принято среди коммунистов, «сотрапего» — «товарищ».
Трогательно-наивный монсеньор Кихот исповедовал «евангелие любви», и тесное общение с ним не прошло бесследно для Санчо. Он остался таким же стойким марксистом, но неслучайно в заключительном аккорде романа звучит внушенная ему священником мысль о том, что ненависть умирает, а любовь продолжает жить, разрастаясь и крепнув.
Симпатии Грэма Грина откровенно на стороне тех, кто борется за свободу и справедливость. Поэтому так привлекатель¬
31
ны для него сегодняшние наследники Дон Кихота с их жаждой защищать униженных и оскорбленных. Да и сам писатель похож на доблестного странствующего рыцаря — рыцаря литературы, сражающегося за высокие идеалы. Он прямо говорит: «Я бы чувствовал себя лично виноватым в каждом случае, если бы не выражал своего протеста против несправедливости...» И слово не расходится у Грина с делом. Даже перешагнув порог 85-летия, он сохраняет мощный гражданский темперамент.
Такой же, как Грэм Грин, неортодоксальный католик — французский ученый палеонтолог и мыслитель Пьер Тейяр де Шарден выразил в прологе к своему знаменитому философскому трактату «Феномен человека» мнение: «Существовать полнее — это все больше объединяться... Единство возрастает лишь на основе возрастания сознания, то есть видения... Стремиться видеть больше и лучше — это не каприз, не любопытство, не роскошь. Видеть или погибнуть. В такое положение поставлено таинственным даром существования все, что является составным элементом универсума. И таково же, следовательно, но на высшем уровне, положение человека...»
Грэм Грин постоянно стремится видеть больше и лучше, постигая «суть дела» и запечатлевая это в своих произведениях. Тем самым он содействует более полному существованию человечества, его объединению.
Святослав Бэлза
P. S. В издательстве шла работа над корректурой этого тома, когда из Женевы пришла скорбная весть о том, что Грэм Грин скончался 3 апреля 1991 года.
Тот факт, что он ушел из жизни, так и не получив Нобелевской премии, хотя многократно выдвигался на ее соискание, останется таким же историческим парадоксом, как неизбрание Бальзака во Французскую академию.
Журналисты часто докучали писателю вопросом, очень ли переживает он по поводу того, что не является нобелевским лауреатом. И однажды Грин неожиданно сказал: «Мне мало этой награды». Ошеломленный интервьюер спросил: «Какой же вы хотите?» Последовал лаконичный ответ: «Смерти».
Теперь он получил эту награду, которой дожидался спокойно и мужественно.
Отрешившись от земных забот,Трэм Грин пребудет с нами в силе своей и славе.
С. Б.
МЕНЯ СОЗДАЛА АНГЛИЯ
РОМАН
ПЕРЕВОД В. ХАРИТОНОВА
2 Грэм Грин, т. 1
ENGLAND MADE ME 1935
© Перевод. Издательство «Художественная литература*, 1986 г.
Раз я живу — не умирать же мне с голоду.
Уолт Дисней. Кузнечик и муравей
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1
Видимо, она ждала любовника. Без малого час просидела она на высоком табурете, вполоборота к стойке, не сводя глаз с вращающейся двери. За ее спиной под стеклянным колпаком стопкой громоздились бутерброды с ветчиной, шипели спиртовые чайники. Когда дверь открывалась, внутрь вползал едкий запах машинной гари. От него сводило кожу на лице и скулы.
— Еще джин.— Уже третья рюмка. Негодяй, подумала она с нежностью, я же умираю с голоду. Научившись пить шнапс, она и джин проглотила залпом; хорошо бы с кем за компанию, но компании не было. Мужчина в котелке, поставив ногу на медный приступок и облокотившись на стойку, тянул пиво, что-то говорил, опять прикладывался к кружке, вытирал усы, что-то говорил, посматривал на нее.
Через пыльное дверное стекло она вгляделась в шумную темноту снаружи. В тусклый прямоугольник сыпали искрами машины, сигареты, тележка выбивала искры на асфальте. Дверь крутанулась, заглянула усталая старуха, кого-то не нашла.
Она поднялась с табурета; мужчина в котелке следил за ее движениями, официантки бросили вытирать посуду, смотрели. Их мысли барабанили ей в спину: не дождалась, значит? Интересно, что он из себя представляет? Поиграл и бросил? Она стояла в дверях, искушая их
2*
35
любопытство: ее забавляла обступившая тишина — глубокая и внимающая.
Ее взгляд обежал пустые голубые рельсы, скользнул по платформе и уткнулся в дальние фонари и книжные киоски; потом она вернулась к своему табурету, чувствуя, как облепившие ее чужие мысли отлетают вместе с чайным паром, официантки протирали стаканы, мужчина в котелке потягивал пиво.
— Дальше будет хуже. Возьмите, к примеру, шелковые чулки.
— Еще джин...— Теперь она только пригубила, опустила рюмку на стойку и стала торопливо краситься, словно спохватившись, что в горячке ожидания пренебрегла обязанностями. Уверенная, что он уже не придет, а еще час надо чем-то себя занимать, она про них и вспомнила: рот, нос, щеки, брови.— Фу-ты, черт! — Сломался карандаш для бровей, и упавший на пол грифель она растерла носком туфли.— Фу-ты, черт! — ей было наплевать, что ее опять обступает любопытство, холодное и враждебное. А ведь это все равно, что разбить зеркало, —плохо, не к добру. Уверенность покидала ее. Она уже сомневалась, узнает ли брата, если он соблаговолит явиться.
Но узнала сразу: шрамик под левым глазом, круглое лицо, которое всегда казалось неожиданно осунувшимся, лицо утомленного ребенка, и настораживающее даже посторонних добродушие.
— Кейт,— он был весь раскаяние,— прости, что опоздал. Я не виноват. Видишь ли...— и насупился, готовый встретить недоверие. И целуя его, обнимая, чтобы убедиться в его реальности, в том, что он-таки пришел и они опять вместе, она думала: а с какой стати верить ему? Он рта не откроет без того, чтобы не соврать.
— Хочешь моего джина? — Он пил медленно, и она, как о себе самой, уверенно поняла, что он встревожен.
— Ты не изменился.
— А ты изменилась,— сказал он.— Ты очень похорошела, Кейт.— Вот оно, думала она, обаяние, твое проклятое пленительное обаяние.— Благополучие тебе к лицу.— Она всматривалась в него, придирчиво разглядывала, как он одет, искала признаки, что сам он в эти годы видел мало благополучия. Впрочем, один хороший костюм у него всегда был. Высокий, широкий в плечах, худощавый и немного утомленного вида, со шрамом под левым глазом, он сразу привлек внимание официанток.— Пожалуйста, пива,— и официантка буквально распласталась на
36
стойке: Кейт перехватила зажегшийся в его глазах лучик обаяния.
— Куда пойдем ужинать? Где твои чемоданы? — Он чуть подался от стойки и поправил школьный галстук.
— Дело в том, что... — начал он.
— Ты со мной не едешь,— сказала она с печальной уверенностью. Даже удивительно, как у нее сразу опустились руки: ведь ему как дом родной эта комната, клубы дыма за дверью, выдохшееся пиво, «Гиннес вам полезен» и «Уортингтон вас выручит» — в нем самом те же самоуверенность и нахрапистый тон рекламы.
— Откуда ты знаешь?
— Я всегда знаю.— Действительно, она всегда знала наперед; она была на полчаса старше; порою ее угнетала мысль, что за эти несчастные полчаса она расхватала мужские качества — твердый характер, напористость, а ему оставила лишь обаяние, которого так не хватает женщинам. — Тебе что же, не дают работу в Стокгольме?
Он облучил ее улыбкой; опустив обе ладони на ручку зонта (перчатки, подумала она, нужно почистить), он привалился спиной к стойке и лучисто улыбнулся ей. Всем своим видом он как бы предлагал: поздравьте меня, и его беспокойные глаза, смешливые и добрые, хитрили с ней, точно фары подержанного автомобиля, который тут подкрасили, там навели блеск — и выставили продавать. И он бы убедил кого хотите в том, что на сей раз поступил умнее некуда,— кого угодно, только не ее.
— Я уволился.
Знакомая история. Каждый год эта роковая фраза оглушала отца, подтачивая его последние силы. Отец боялся подходить к телефону: «Я уволился». «Я уволился...» — и в голосе даже гордость, словно совершен похвальный поступок, а потом пошли телеграммы с Востока, отец распечатывал их дрожащими пальцами. «Я уволился» — из Шанхая, «Я уволился» — из Бангкока, «Я уволился» — из Адена; он безжалостно подбирался ближе, ближе. До самой смерти отец верил буквальному смыслу этих телеграмм, которые не фамильярничали даже с близкими и были подписаны полным именем: Энтони Фаррант. Но Кейт — она знала больше, и за написанным слышала: уволили. Меня уволили. Уволили.
— Давай выйдем,— предложила она. Нехорошо унижать его перед официантками. И опять эта гулкая внима¬
37
ющая тишина и провожающие взгляды. В дальнем конце платформы она начала расспросы.
— Сколько у тебя денег?
— Ни гроша,— сказал он.
— Тебе же оплатили последнюю неделю. Если ты за неделю предупредил, что увольняешься.
— Собственно говоря,— протянул он, играя на фоне дымящегося металла, посвечивая себе зеленым огоньком семафора, ждавшего экспресс с восточного побережья,— собственно говоря, я ушел сразу. Вопрос чести, иначе было нельзя. Ты не поймешь.
— Возможно.
— И потом, до денег хозяйка поверит мне в долг.
— А сколько это протянется?
— A-а, через недельку что-нибудь найду. — Завидная вроде бы выдержка, а на деле полная беспомощность. Просто-напросто он уповал на то, что деньги сами подвернутся, и они-таки подворачивались: старый однокашник узнал его на улице по галстуку, остановил, помог с работой; он сбывал родне пылесосы; он не постесняется обвести вокруг пальца неопытного провинциала; на крайний случай оставался отец.
— Не забывай: отец уже не поможет.
— Как прикажешь тебя понимать? Я не нахлебник.— Он вполне искренне верил, что никогда не был нахлебником. Брал взаймы — это да, его долги родным должны уже составлять приличную сумму, но это долги, а не подачки; в один прекрасный день его «проект» увенчается успехом — и он со всеми расплатится. Закрывшись от дыма и пережидая, когда пройдет экспресс, Кейт вспомнила некоторые его проекты: скупить в библиотеках старые романы и продавать в деревнях; грандиозная «посылочная» идея: специальная контора упаковывает рождественские подарки, сама разбирается с почтой — и все за два пенса; собственного изобретения рукогрейка (в полую ручку зонта закладывается кусок раскаленного угля). Послушать его — вполне разумные проекты, не придерешься, за исключением одного несчастного обстоятельства: что он сам брался их осуществить.— Мне нужен только капитал, — объявлял он, и его оптимизма не могла поколебать даже мысль о том, что больше пяти фунтов ему никто и никогда не доверит. И тогда он пускался в предприятие без всякого капитала; по субботам и воскресеньям в доме появлялись странные гости: мужчины постарше, но в таких же школьных галстуках и тоже бурлившие энер¬
38
гией, хотя потише. Потом дело сворачивали, и длинные и запутанные счета выявляли поразительную истину: потерял он ровно столько, сколько занял.— Будь у меня настоящий капитал! — сокрушался он, никого не виня и никому не возвращая долга. Новые долги прибавлялись к старым, но «нахлебником» он никогда не был.
Для тридцати трех лет, думала она, у него слишком моложавое лицо, все еще лицо школьника, которое чуть подсушил морозный денек. Он и казался школьником, набегавшимся в холод за футбольным мячом. Его внешность раздражала ее, потому что должен, наконец, человек стать взрослым, но прежде чем она решилась высказать ему все начистоту, у нее опять защемило сердце от его нелепой наивности. Он был безнадежно беспомощен в мире бизнеса, который она так хорошо знала, в котором чувствовала себя как рыба в воде; он был только способный ребенок среди способных на все взрослых людей — он обманывал, но по мелочам. Свыше тридцати лет читала она его мысли, переживала, как свои, его страхи, и знала, что он способен обнаружить неожиданные качества. Есть вещи, которые он никогда не позволит себе сделать. И в этом, подытожила Кейт, они совершенно разные.
— Слушай, — сказала она.— Я не оставлю тебя здесь без денег. Поедешь со мной. Эрик даст тебе работу.
— Я не знаю языка, а кроме того, — он налег обеими руками на зонтик и улыбнулся беспечной улыбкой обладателя тысячи фунтов на текущем счету, — я не люблю иностранцев.
— Дорогой мой,—взорвалась она,—твои взгляды устарели. В таком деле, как «Крог», иностранцев нет. Мы там все интернационалисты, без родины. Это тебе не пыльная контора в Сити, где двести лет заправляет одна семья.
Нет, иногда с ним можно говорить — все понимает с полуслова.
— Сокровище мое,— ответил он,— может, это как раз по мне. Я тоже пыльный, — уронил он, обтекаемо предупредительный, с застывшей улыбкой на лице, в щеголеватом и единственном приличном костюме.— Кроме всего прочего, у меня нет рекомендаций.
— Ты же сказал, что уволился.
— Ну, все не так просто.
— А то я не знаю.
Они отступили в сторону, пропуская тележку.
39
— Умираю с голоду,— признался Энтони.— Одолжи пять шиллингов.
— Поедешь со мной,— повторила она. — Эрик даст тебе работу. Паспорт у тебя есть?
Где-то валяется.
— Надо забрать.
Огни прибывающего поезда залили его лицо, и она с сокрушительной нежностью увидела па нем растерянность и испуг. Он голоден, у него нет даже пяти шиллингов, а то бы он, конечно, никуда не поехал. Что он тоже пыльный — это видно: столичная пыль запорошила ему глаза, все ему здесь по душе — клубы дыма и пара, мраморные столики, шутки у пивной стойки; он был своим человеком в случайных, на одну ночь, гостиницах, в подвальных конторах,— встревал в сомнительные предприятия, якшался с маклерами. Если бы я не встретила Эрика, подумала она, то и мне пылить бы по этой дорожке.
— Возьмем такси,— сказала она.
За окном тянулись велосипедные магазины на Юстон- роуд; по-осеннему зябко мерцало электричество за клаксонами, спицами и банками с резиновым клеем; на ночь велосипеды заводили в помещение, огни гасли, и все погружалось в зимнее оцепенение.
— Да,— вздохнул Энтони. — Красиво, а? — Сколько осенних примет: откуда-то прибившиеся листья на станции метро Уоррен-стрит, отблеск фонаря на мокром асфальте, бледный огонь дешевого портвейна в старушечьих руках.— Лондон,— вздохнул он.— Другого такого нет.— 14 прислонился лбом к стеклу.
— К черту, Кейт, не хочу я никуда.
По этой фразе она поняла, какой ад у него в душе. «К черту, Кейт». Она вспомнила темный сарай, луну над стогами сена и брата, мнущего в руках школьную фуражку. У них столько общих воспоминаний, сколько наживет разве только супружеская пара за тридцать лет совместной жизни. «Тебе надо идти», и только когда он совсем пропал из виду, сама вернулась в свою школу, где ее ждали забывшая про сон учительница, двухчасовой допрос и запись в кондуите.
— Поедешь без разговоров.
— Ну, конечно, тебе лучше знать,— сказал Энтони.— Как всегда. Я сейчас вспомнил нашу встречу в сарае.— Смотрите, он и впрямь способен иногда на интуицию.— Я написал тебе, что убегаю из школы, и мы встретились —
40
помнишь? — посередке между нашими школами. Было часа два ночи. Ты погнала меня обратно.
— Скажешь, я была неправа?
— Конечно,— сказал он,— конечно, права,— и посмотрел на нее таким пустым взглядом, что впору усомниться, слышал ли он вообще ее вопрос. Глаза пустые, как форзац после страшного или грустного конца.
— Прибыли,— сказал он.— Рад видеть вас в моих скромных апартаментах.— Ее покоробил его заученно веселый тон, в котором не было ни смирения, ни радушия: он просто отбарабанил азы торгового ученичества. Завидев их, хозяйка улыбнулась и громким шепотом предупредила, что не будет беспокоить, и Кейт начала понимать, что сделала с ним жизнь за время их разлуки.
— У тебя есть шиллинг на газ?
— Это ни к чему,— сказала она.— Не будем рассиживаться. Где твои чемоданы?
— Вообще-то говоря, я их вчера заложил.
— Ладно. Купим что-нибудь по дороге.
— Магазины уже закроются.
— Значит, будешь спать одетым. Где паспорт?
— В комоде. Я сейчас. Садись на кровать, Кейт.
Присев, она увидела на столе фотографию в плохонькой рамке: «С любовью, Аннет».
— Это кто, Тони?
— Аннет? Милая была девчушка. Пожалуй, я возьму ее с собой.— Он стал отдирать картонку сзади.
— Оставь ее тут. В Стокгольме найдешь других.
Он взглянул на строгое глянцевое личико.
— Классная была девушка, Кейт.
— Это ее духами пахнет подушка?
— Нет, не ее. Она давно уже здесь не была. У меня кончились деньги, а девочке надо как-то жить. Где она сейчас — один Бог ведает. Из своей трущобы ушла. Я там был вчера.
— Когда продал чемоданы?
— Ну да. Знаешь, такую девушку теряешь раз и навсегда. Ушла — и пиши пропало. Странная какая штука: ты привыкаешь к ней, вы любите друг друга, еще месяц назад она была рядом — и вдруг не знаешь, где она, жива ли вообще.
— Чьи же тогда духи? Может — этой?
— Да,— ответил он, — этой.
— Похоже, она не первой молодости?
— Ей за сорок.
41
— Куча денег, конечно?
— Да, в общем она богата,— ответил Энтони. Он взял в руки вторую фотографию и невесело рассмеялся.— Ну и парочка мы, Кейт: у тебя Крог, у меня Мод. — Она молча смотрела, как он, согнувшись, ищет в ящике паспорт; он сильно раздался в плечах со времени их последней встречи. Она вспомнила официанток, их взгляды поверх полотенец, тишину, обступившую их разговор. Трудно поверить, что ему приходится покупать девушку. Но вот он повернулся лицом, и его улыбка сказала все; он носил ее, как прокаженный носит свой колокольчик; улыбка заклинала не верить ему.
— Ну, вот. Паспорт. А он точно даст работу?
— Точно.
— У меня нет блестящих способностей...
— А то я не знаю,— сказала она, впервые за встречу выдавая голосом силу своей горькой любви.
— Кейт,— сказал он,— глупо, конечно, но мне что-то не по себе.— Он бросил паспорт на кровать и сел рядом.— Мне надоели новые лица. Насмотрелся.— В глубине его глаз колыхнулись шеренги соклубников, спутников, собутыльников, начальников.
— Кейт,— сказал он.— Ты-то не подкачаешь?
— Никогда,— ответила она. Это можно было обещать твердо. Освободиться от него уже не получится. Он был больше, чем брат; он был духом предостерегающим: смотри, чего ты избежала; он был жизнью, которую она упустила; он был болью, ибо ей было дано чувствовать только его боль; еще он был страхом, отчаянием, позором — все потому же. Он был для нее всем на свете, кроме успеха.
— Хорошо бы ты осталась со мной здесь!..— «Здесь» — это двойная шкала на газовом счетчике, грязное окно, растеньице с длинными листьями, бумажный веер в пустом камине; «здесь» — это пахнущая духами подушка, фотографии приятельниц, заложенные в ломбард чемоданы, пустые карманы, «здесь» значит: дома.
Она сказала:
— Я не могу уйти из «Крога».
— Крог даст тебе работу в Лондоне.
— Нет, не даст. Я нужна ему там.— «Там» — это стекло и чистота без единой пылинки, современнейшая скульптура, звуконепроницаемые полы, диктофоны, оловянные пепельницы и Эрик, в тихой комнате принимающий сводки из Варшавы, Амстердама, Парижа и Берлина.
42
— Ладно, едем. Деньжата, значит, у него водятся?
— Водятся, — ответила она, — водятся.
— И вашему преданному слуге что-нибудь перепадет?
— Перепадет.
Он рассмеялся. Он уже забыл, что боялся увидеть новые лица. Он надел шляпу, заглянул в зеркало, поправил платок в нагрудном кармане.— Ну и парочка мы с тобой! — Он поднял ее с кровати и поставил на пол, и она была готова петь от радости, что они снова парочка, но его вид охладил ее: он был настораживающе благопристоен, искушенно наивен и такой неуместный в этом старом школьном галстуке.
— Что это за галстук? — спросила она.— У вас же...
— Нет-нет,— ответил он и так стремительно обрушил на нее правду, что она не могла устоять перед обаянием, которое ей было неприятно в нем. — Я себя повысил в чине. Это галстук Харроу.
2
Компания поставила мне еще виски. Всем хотелось знать, как все произошло. Несколько недель назад они едва разговаривали со мной, говорили — мне еще повезло, что меня не выставили из клуба, раз я претендовал на воинское звание, которого, кричали они, у меня не было. Тротуар под окнами нещадно накалило солнце, в тени лежал нищий и облизывал свои руки; я до сих пор не могу понять, зачем он лизал себе руки. Капитаны принесли виски, майоры подсели ближе, полковники просили рассказывать не спеша. Генералов с нами не было, они, наверное, спали в своих кабинетах, потому что время близилось к полудню. Все успели забыть, что я никакой не капитан, все почувствовали себя коммерсантами.
Рыбацкая лодчонка с желтым фонарем, укрепленным на высоте человеческого роста, покачивается на зыбкой волне, и в бледном свете человек, опустившись на колени, выбирает сети; вокруг него море, темнота, мы проплываем, сверкая огнями, у нас играет граммофон.
Я рассказывал этим парням в клубе, как оказался на тротуаре, когда кули бросил бомбу. Сломалась тележка посреди дороги, автомобиль министра притормозил — и тут кули бросил свою бомбу, но я, если говорить честно, этого не видел, я только услышал грохот на крыше и уви¬
43
дел, как задрожали сетки на окне. Я нервничал: сколько виски они выставят? Очень это обидно — смотреть, как другие играют в бридж, а перехватить денег не у кого. Тогда я сказал, что меня контузило, и они заплатили за три виски, и составилась партия, и я выигрывал уже два фунта с чем-то, но тут вошел майор Уилбер, а уж он-то знал, что меня там и близко не было.
Запах виски из курительной комнаты, вкус соли на губах. Играет граммофон, опять новые лица.
Пришлось отправиться в Аден.
Сдирая с кролика шкурку в зарослях дрока на пустыре, я на секунду зажмурил глаза, нож сорвался и полоснул меня под левым глазом. Мне прожужжали уши, что надо было резать от себя, как будто я не знал, и что теперь я наверняка потеряю глаз. Я умирал от страха, и еще отец дома болел, а потом пришла Кейт. Салатные стены спальни, надтреснутый колокольчик звонит к чаю, я лежу с перевязанным лицом и слышу, как по каменным ступеням спускаются ребята. Они шумят перед комнатой экономки, берут яйцо со своим именем, написанным химическим карандашом на скорлупе, колокольчик снова тарахтит, сейчас его зажмут рукой. И тишина, как на небесах, и до прихода Кейт я лежу совсем один.
Человек бежал по крышам, и по нему стреляли с улиц и из окон. Он прятался за трубами, скользил в лужах, оставшихся на плоских крышах после дождя. Руки он держал на заду, потому что порвал штаны на этом месте, дождь заливал ему лицо. Это был первый дождь, но я мог уверенно сказать, что он зарядил на несколько недель, потому что и небо было такое, и парило, и на тыльной стороне рук выступал пот.
— Кейт,— окликнул я — и вот она, я знал, что она придет, и мы сидим совсем одни в сарае.
За тридцать лет набралось о чем подумать: и что видел, и что слышал, что наврал и что любил, и чего боялся, чем восхищался, чего желал и что бросил за мягко вздымающимся морем и пропавшим маяком,— что промелькнуло, как маленькая станция метро, пустая и ярко освещенная ночью: никто не выходит, поезд не останавливается.
Я надеялся — может, там разговаривают, но гудки были длинные, и под выжидательными взглядами очереди я набрал номер четыре раза из будки на Серкус-сквер; три раза я не забывал нажать кнопку и вернуть монету, а на четвертый, когда стало ясно, что там никого нет,— забыл.
44
Кому-то подарил бесплатный звонок, а как пригодились бы мне сейчас эти два пенса. Можно, конечно, кинуть орла или решку и выиграть на выпивку. Но на пароходе подобрались одни шведы, а иностранцы спорта не любят, да и языка я не знаю.
Новые люди, а старые ушли, умерли или болеют и умирают; на улице вывеска: «Сдается». Я нажал кнопку, по звонка не последовало — на площадке отключили электричество. Стена была испещрена карандашными записями: «Зайду позже», «Ушла в булочную», «Оставьте пиво у двери», «Вернусь в понедельник», «Сегодня молока нет». На стене почти не было живого места, все надписи перечеркнуты, кроме одной, которая казалась старой, но вполне могла быть недавней, потому что написано было: «Милый, я скоро. Буду в 12.30», и тогда я бросил ей открытку, что приду в половине первого. Я прождал два часа, сидя на каменных ступенях возле двери на последнем этаже, но никто не пришел.
Шаги на каменных ступенях, беготня, драка и толчея у дверей спальни; Кейт уже ушла, комната набилась битком, и старосты тушат свет. Даже ночью ни минуты покоя, потому что за перегородкой кто-нибудь обязательно разговаривает во сне. Я лежал, блаженно потея, без сна, забыв о боли под левым глазом, и каждую минуту ожидал, что кто-нибудь бросит губку, шелохнутся занавески, чья- то рука сдернет одеяло, кто-то захихикает и по полу зашлепают босые ноги.
Старые лица, лица ненавистные и любимые, еще живые или уже мертвые, больные и умирающие, за тридцать лет голова полным-полна всякого хлама, пароход, вздымая нос, идет в открытое море, позади маяк, играет граммофон.
Вниз по каменным ступеням, в кармане деньги, которые ради нее доставал; тридцать шиллингов в мою пользу, раз ее нет; такие если уходят, то уходят навсегда, пиши пропало. Теперь увешивай комнату фотографиями киноактрис, вырезай портреты из «Болтуна»: «Неизвестный поклонник рассчитывает получить ваш автограф на этом портрете. Прилагаю шиллинг на почтовые расходы». В Голливуде до черта шлюх, но моя лучше всех. Несчастье делает человека богаче; и шиллинги при мне, и идти никуда не надо.
Я, конечно, сразу понял, в чем дело, когда мне передали: «Вас вызывает директор». Я ждал этого со дня на день и каждое утро надевал свой лучший костюм и до блеска
45
чистил зубы. Кто-то мне сказал однажды, что у меня ослепительная улыбка, хотя я никогда не обезьянничал у зеркала, не гонялся за новейшей пастой и не обивал пороги дорогих дантистов. Мужчина должен следить за своей внешностью не меньше, чем женщина. Часто это его единственный шанс. Сошлюсь на Мод.
Ей даже не за тридцать, а под сорок, блондинка, с рыхловатым бюстом.— Есть вещи, которые мужчина не сделает,— сказал я.— Например, взять у женщины деньги,— и она прониклась уважением, дарила подарки, а я их продавал, когда были нужны наличные. Мы встретились в метро. На всем пути от Эрлз-Корт до Пикадилли через весь вагон присматривались друг к другу; у меня был дырявый носок и я не решался закинуть ногу на ногу. Не торопились. Неторопливый подход. Только на эскалаторе встали рядом.
И как быстро все получилось с Аннет! Позвонил в квартиру, ждал, что откроет другая, а открыла она, и я подумал: «Классная девушка».
Когда я открыл дверь, он сделал вид, что пишет: старый трюк, когда хотят указать тебе твое место, и причем всегда срабатывает.— А, мистер Фаррант,— сказал он.— Хочу поговорить с вами о жалобе, которая поступила ко мне от грузоотправителей. Я уверен, что вы внесете полную ясность в этот вопрос.— Он-то, может, и был уверен, только у меня такой уверенности не было.
И снова в путь, теперь в Бангкок.
Хлюпает вода, граммофон молчит. На палубе погашены огни, пусто.
Поучения! Господи, сколько можно учить! Одна Кейт человек, скажет: сделай это, сделай то, а чтобы изводить разговорами — никогда. Еще Аннет, ровная, спокойная и такая нежная в неурочном полумраке задернутых штор. Мод учит, отец учит, директор учит. Боже милостивый, я — Энтони Фаррант, и я не глупее вас. Я могу сложить в уме две колонки цифр, результат помножить на три и вычесть первое попавшееся число. Даже директора ценили во мне эту способность.— Прекрасно, — отзывались они поначалу,— прекрасная работа, мистер Фаррант,— потому что я клал деньги в их карман, а стоило позаботиться о себе, как они сразу попросили внести ясность в это дело.
Чайная афера. Триста неприкаянных мешков испорченного чая, а на улице стрельба. Я скупил большую партию почти даром, а потом им же продал за настоящую цену. Тем и хороша революция, что деньги валяются под
46
ногами. Зато после на меня косились и уже ни в чем не доверяли.
В спальне шепот: — Жилет был в раздевалке. Честь пансиона,— порка связанными в узлы полотенцами, грохот по крыше, шелест бумажных занавесок на окнах, испорченный чай, на улицах стрельба,— честь фирмы.
Пришлось отправиться в Аден.
Все улеглись: ночь холодная, под белесой пеной, словно срезаемой ножом, не видно воды. На нижней койке кто-то всю ночь бормочет на незнакомом языке, наступает новый день, серый и ветреный, хлопают парусиной шезлонги, к завтраку сходится совсем мало народу; колючий подбородок, унылая жизнерадостность коридорных, девушка с волосами Греты Гарбо прогуливается в одиночестве, запах машинного масла и пропасть времени до обеда. Кейт думает о Кроге.
Откуда, спрашивается, я знаю, что она думает о Кроге? А вот знаю, как знал тогда, что она придет в сарай.
Она сказала: — В Гетеборге переночуем, — а я почувствовал, что она чем-то обеспокоена.
Я выскользнул из спальни как будто в уборную. Под халатом я был одет, ботинки и носки сунул за пазуху, на ногах домашние тапочки. Через прохудившуюся подошву покусывали холодные каменные ступени. Оставил халат в уборной и послушал под дверью заведующего пансионом. Мне везло. Он ушел ужинать, а окна у него были без решеток. Но Кейт отослала меня обратно, и я послушался. Подмороженная дорога, запах вянущих листьев, чистое небо и счастливое чувство, что все позади; ухабистый проселок, хруст веток под ногами, огни машин на шоссе и горькое чувство, что все; sjo-старому.
Думает о Кроге. «Пользуйтесь изделиями «Крога». Самая дешевая и лучшая марка — «Крог». Так было десять, нет, пятнадцать, погодите — двадцать лет назад, когда няня таскала меня с собой по хозяйственным магазинам; в дверях свисали корзины, приходилось наклонять голову, потом идешь, задевая банки с порошком от сорняков, таращишь глаза на жнейки, а няня тем временем закупает «Крог». Теперь они уже не самые дешевые и не самые лучшие — они просто единственные. «Крог» во Франции, в Германии, в Италии, в Польше — всюду «Крог». Покупайте «Крог» теперь означает: покупайте акции — дивиденды десять процентов и повышение каждый божий день.
47
Я бы тоже мог стать известным и богатым, как Крог, если бы мне доверяли, как доверяют Крогу, если бы мне ссудили капитал; а то сунут пять фунтов и ждут, что я им в ножки поклонюсь. Любой мой проект обещал состояние, если бы мне доверяли. Попробовал бы Крог продать хоть одну сотню мешков испорченного чая.
Но мне никогда не доверяли.
Когда вошел Уилбер, бесплатное виски кончилось; меня с треском выставили из клуба. Есть на свете город Коломбо. Серое море, телеграммы домой, бандит за трубой на крыше, побег из школы, отзвенел надтреснутый колокольчик, погас свет, жалобы грузоотправителей, грохот разорвавшейся бомбы; сотня мешков испорченного чая, маленький китаец офицер в очках с золотой оправой, дымящий дешевой сигаретой, зеленые стены спальни, серое море, хлопанье парусины на шезлонгах, Кейт думает о К роге; Крог в каждом доме, как всемогущий Господь Бог; в самой жалкой норе без «Крога» как без рук; «Крог» в Англии, в Европе, в Азии, но и Крог живой человек, как все мы, как сам Господь всемогущий Бог.
3
Кейт услышала Энтони много раньше, чем отыскала его столик. Мажорные, располагающие звуки его голоса она слушала с ревнивым обожанием, влюбленно негодуя. Успел обзавестись друзьями, подумала она, на два часа оставила одного в Гетеборге — и он уже нашел себе друзей. Не знаешь, завидовать или стыдиться такой способности.
Поначалу, казалось ей, незнакомая северная страна озадачила его после всего, что он перевидал в тропиках. Притихший проходил он мимо серых громад строгих зданий, вытянувшихся вдоль опрятных каналов. Регистрируя на вокзале багаж, она заметила, как он косится на клумбы цветов в путевых тупиках. На улицах каждому фонарю полагался букет, как примадонне. Воздух влажный и серый.
А *)н, оказывается, осваивался; он перевидал столько портовых городов, что ей не счесть. Когда она сказала: — Теперь я тебя покину до обеда,— дала ему денег и растолковала, как найти ресторан, где они встретятся, он только рассеянно кивнул в ответ, поправил трофейный галстук Харроу, вздернул подбородок, распрямил широкую спину
48
и решительным шагом углубился в первую попавшуюся улицу; он не имел ни малейшего представления о том, куда она ведет.
Получилось, что она вывела к друзьям, на что он, видимо, и рассчитывал. Он уже нашел общий язык с новой страной.
— И тут бомба взорвалась,— рассказывал он.— Попросту говоря, кули уронил ее себе под ноги. Его потом по кускам собирали но всему городу. Мой голос спугнул его.
Кейт не спеша подходила к ступенькам террасы. В саду были расставлены столики, с маленькой эстрады напротив человек сметал мокрые листья. В глубине лежал большой барабан с пропоротой кожей.
— А министр? — спросил девичий голос.
— Ни единой царапины.
Энтони сидел, облокотившись на перила; он прекрасно выглядел; его цветущий вид словно укорял природу, начавшую зимние хлопоты. Издали его можно было принять за школьника. Немного отсев от стола, на котором стояли пустые стаканы, трое туристов глядели ему в рот: пожилой мужчина, пожилая женщина и девушка. Пустое блюдо из-под smorg&sbord1 и четыре грязных тарелки свидетельствовали, что с обедом покончено.
— А вот и моя сестра, — сказал Энтони. Ей бы чуть задержаться, не заставлять его глотать очередную реплику искателя приключений. Растерявшись, он забыл о вежливости и продолжал сидеть, когда те трое встали; впрочем, ее отвлекли рукопожатия и двигание стульями.
— Мистер Фаррант был так любезен, что познакомил нас с Гетеборгом,— сказала пожилая дама. Кейт перевела взгляд на его лицо — замкнутое, настороженное и сразу потерявшее свое обаяние.
— Он провел нас по всему порту,— объяснил пожилой господин,— показал склады.
— А сейчас, — вступила девушка,— рассказывал, откуда у него этот шрам.
— Мы думали, — пояснила дама,— что это с войны.— Они нервничали, конфузились: им хотелось убедить ее, что они не замышляли ничего дурного против ее брата; они защищали его от упрека, что он так легко сошелся с незнакомыми людьми.
— Но революция — это даже интереснее, — сказала девушка. Кейт бросила на нее внимательный взгляд,
Закуски (швед.).
49
и мысль: «Бедняжка, она тоже попалась» больно кольнула ее, хотя она не упустила отметить все, что говорило не в пользу девушки: большие невыразительные глаза, влажная полоска неумело накрашенного рта, худые плечи, сухие пятна пудры на шее. Она вспомнила Аннет, вспомнила Мод, с трудом втиснувшуюся в рамку, дешевый запах на подушке; ему всегда нравилось, что попроще.
— Его обязаны были наградить,— сказала девушка,— все-таки спас министру жизнь.
Кейт улыбнулась Энтони, заерзавшему на стуле.
— Так он вам не сказал? Какой скромный. Его наградили орденом Небесного Павлина второй степени.
Они приняли ее слова за чистую монету и даже заторопились уходить. Им не хотелось злоупотреблять его временем, это может помешать будущей встрече. Они рассчитывали увидеть его в Стокгольме. Дама поинтересовалась, сколько они там пробудут.
— Мы там живем,— ответила Кейт.
— Вот оно что,— сказал мужчина. И, помедлив: — Мы из Ковентри.— Такие, как он, любят, чтобы взаимная информация была равноценной. Он глядел на нее прищурившись, словно следил за колебанием чутких лабораторных часов: нужна еще гирька.— Наша фамилия Дэвидж.— Жена за его спиной одобрительно кивнула: теперь правильный вес. Деликатная операция кончилась, она облегченно вздохнула и отдалась другим заботам: глядясь в большое зеркало на противоположной стене, одернула платье, убрала выбившуюся седую прядь, разгладила перчатки, намекая, что они уже уходят.
— Вы туристы? — спросила Кэйт, отметив, что у девушки хватило проницательности угадать враждебность там, где ее родители видели только вежливость, хотя, казалось, она была совершенно лишена их деликатности и как бы даже сознательно компрометировала их спокойные тона и скупые детали ярким цветом неудачно выбранной помады.
— Мы индивидуальные туристы,— мягко уточнил Дэвидж.
— Надеюсь, мы еще увидимся,— с намеренной неопределенностью сказала Кейт.
Девушка медлила. Уже родители с преувеличенной стариковской осторожностью сошли на бурый клочок земли между верандой и изувеченным барабаном, а она все стояла как вкопанная. Она напоминала ярко раскрашенно¬
50
го идола, деревянного идола весьма прозаического назначения,— может, об нее гасят окурки.
— Я могу во вторник,— сказала девушка.
— Отлично, — одобрил Энтони, поигрывая вилкой. При виде ее вопиющей неискушенности Кейт ощутила жалость к девушке, что было некстати, поскольку Энтони должен помнить, от чего его уберегли, а эта девушка была явлением того же порядка, что свет за окнами велосипедных магазинов, листья на мостовой Уоррен-стрит, портвейн в «Дамском баре».
— Значит, во вторник тебе удобно,— сказала Кейт, провожая взглядом воссоединившуюся троицу.— Оказывается, ты спас жизнь министру.
— Что-то надо плести, — ответил Энтони,— они заплатили за обед.
— Я накормила тебя завтраком, но мне ты почему-то ничего не плел.
— Ну, Кейт,— сказал он, — ты и так знаешь все мои истории. Сколько я писал...
— Брось,— оборвала Кейт.— Писал ты очень редко. Телеграммы отцу, открытки с видами, очень много открыток — из Сиама, Китая, Индии. А писем что-то не помню.
Он улыбнулся.
— Забывал бросить их в ящик. Погоди, я же написал тебе большое письмо, когда поздравлял с работой в «Кроге».
— Открытка.
— И когда отец умер.
— Телеграмма.
— А это, кстати, дороже. Ради тебя, Кейт, я не остановлюсь перед расходами.— Он посерьезнел.— Бедняжка, ты осталась без обеда. Я подлец, что не дождался, но они же пригласили. Захотел сэкономить.
— Тони,— сказала Кейт,— если бы ты не был моим братом...— Она оборвала фразу, не стала прояснять. Какой смысл!
— Ты бы влюбилась в меня по уши,— ответил Энтони, послав ей взгляд, которым он одарил уже стольких официанток: в нем точно отмеренная заинтересованность, точно рассчитанное простодушие, каждое слагаемое обаяния не раз успешно испытано и готово к применению. Если бы можно было повернуть время вспять, подумалось ей, если бы можно было стащить с пальца кольцо, подарок Крога, и отменить все это — тот большой барабан, падаю¬
51
щие листья и мое лицо в зеркале; и пусть снова станет темно, снаружи задует ветер, запахнет навозом, и он будет стоять передо мной с фуражкой в руке, только теперь я бы сказала:
— Не возвращайся. Наплевать на всех. Не возвращайся,— и все пошло бы по-другому.
— Славная девчушка,— сказал Энтони. — Поверила всему, что я сказал. Такую ничего не стоит околпачить,— и она уже видела, как в мыслях он идет пригородными улицами, звонит в двери, впускается с черного хода. И следя, как он поправляет галстук выпускника Харроу, приводит в порядок обаяние и укрепляется в своих надеждах, она опять была заодно с ним и только старалась понять — мужество это или просто уверенность в том, что рано или поздно что-нибудь непременно подвернется.
Сейчас подвернулась я. Мысль, как они сработаются, отогнала ревность и страхи. Он умен, этого никто не отрицал, а у нее сильный характер, в этом тоже еще никто не усомнился. У нее была хватка, она умела зацепиться. Пять лет в пыльной конторе в Кожевенном ряду, потом в «Кро- ге», потом у самого Крога.
— Выпить бы чего-нибудь, — сказала она,— в горле пересохло, — и когда принесли стаканы,— за наше сотрудничество.
— Не пей залпом, Кейт, — облизнув губы и знаком отпустив официанта, сказал Энтони. Он не одобрял, ему не нравилось, когда девушки пьют, он перенял условности старшего поколения. Конечно, пить и прелюбодействовать не возбраняется. Но порядочный мужчина не соблазнит сестру своего друга, а «приличные девушки» не станут напиваться. Он воспринимал окружающее в свете этих великих принципов — первый обязателен для мужчин, второй — для женщин. Кейт чувствовала, как на его губах трепещет майорская наставительная мудрость, подхваченная им в клубных курилках.
— Милый Тони,— выдохнула она, — ты прелесть.— От ее проницательности ему стало не по себе, он поежился.
— Тем более,— сказал он, — на пустой желудок. - Нет, этб восхитительно: вечное ‘ невезение не поубавило ему гонора; какого-нибудь застенчивого горемыку — того давно бы уже сокрушило чувство неполноценности, а он с каждой неудачей только выше вздергивал подбородок. Даже в самые мрачные дни, с уверенностью заключила она, он не позволит себе распускаться; она представила
52
с*обе, как он читает мораль Аннет, учит Мод меньше пить. Порвись у него рукав — он отправится искать гвардейский бант.
Когда умер отец, она была в Стокгольме, а он на последние деньги успел прилететь из Марселя, куда вернулся из Адена. Чинный и торжественный, он бы наверняка вызвал восторг во всех клубах, из которых его выставили. Она вспомнила телеграмму: «Отец тихо скончался в субботу ночью» — эта невозможно избитая фраза ввела его в чудовищные расходы, дальше пришлось ужимать и хитрить с пунктуацией, и вторая половина текста была невразумительна: «Сожалению переезда вещей Мейбл неприятность тчк рассчитал слугу зпт болезни головы тире Голдсмит утвердительно». Как потом выяснилось, он припас для отца новость о своем увольнении; склонившись над спинкой кровати, он ободрял больного улыбкой, жизнерадостным видом; для сиделки он принес осушаемую слезу, для родственников черный костюм, последний чистый воротничок — для священника и стряпчего. Постоянная тема телеграмм и почтовых открыток обрела наконец человеческий голос; он снова дома, он уволился; тут затронут вопрос чести, но это не каждому объяснишь.
— Ты о чем задумалась? — спросил Энтони, и было ясно, что к нему вернулось душевное равновесие и он стоял, так сказать, у нового порога, будоража себя надеждой и желанием выказать свои коммерческие способности.
— Я вспомнила отца,— сказала Кейт.
— Отец! — отозвался Энтони.— Вот бы кто порадовался, что мы вместе.
Тут он прав. Отец не переставал жалеть, что Энтони подолгу живет за границей; он считал, что брат должен быть защитником сестры до замужества. Старик знал, что говорил: с моим братцем, рассуждала Кейт, не пропадешь, он выберется из любой ситуации. И в забегаловке, и в полицейском участке трудно пожелать лучшего советчика или адвоката; что замечательно — он безошибочным чутьем находил черный ход или человека, которому надо дать взятку. Пройти огонь и воду без единой царапины — на такое способен только Энтони.
Он уже осматривался, оценивая обстановку, живой, энергичный, обнадеженный.
— А что здесь делают вечером? — спросил он и, опережая ее мысли, соврал: — Я имею в виду — кино, мюзик- холл. В портовом городе нужно быть особенно осторожным.— Неожиданно поскучнев, он окинул взглядом сирот¬
53
ский садик, заброшенную эстраду, дырявый барабан, кружащиеся листья, шаркающую метлу. Привычно и безошибочно сообщив лицу выражение чистейшей невинности, он выжидательно уставился на Кейт.
— Неужели тебе трудно побыть самим собой? — вздохнула Кейт. У нее защипало в глазах от одиночества. Как больно отпускать его за эту наскоро положенную штукатурку респектабельности — так же больно было впервые отпускать его за границу: на крыше кеба горбится саквояж, в тесной захламленной прихожей срывает замки набитый чемодан, на ковре змеится пояс от пижамы; прощание у подставки для зонтов перед дверью с цветными стеклами. Тогда хоть не было обмана, они были открыты друг другу, как пять лет назад, в том темном сарае; он был бледен, напуган, он едва не расплакался, когда она сказала, что пора, не то он опоздает на поезд, быстро поцеловала и почувствовала, как все в ней оборвалось, когда он сладил наконец с капризной дверцей кеба и, отчаянно трясясь на черных вытертых подушках, увез вторую половину ее самой. Все-таки утешала мысль, что он будет писать, а он ограничился открытками: «Это прелестное место», «Здесь мы купались», «Мое окно отмечено крестиком», и раз от разу все больше балагурства, странные обороты речи, прилипавшие к нему, как защитная окраска, и в какой-то момент понимаешь, что он пропал, растворился среди мелких авантюристов, которых только недостаток смелости спасает от тюрьмы. Но даже в почтовых открытках, подумалось ей, он не был таким далеким, как сейчас, и, скрывая растерянность, она вынула из сумочки пудреницу.
— Неужели ты не можешь побыть самим собой? — повторила она, напрасно гадая, какими уловками Аннет и Мод вырывали у него минуту искренности.— Сегодня,— продолжала она, — мы напьемся и поедем в Лизберг.
Он недоверчиво поморщился:
— А что это за место?
— Вполне приличное, — ответила Кейт. — Там мило и просто. Можно потанцевать, пострелять, встряхнуться на. американских горах. Конечно, скука по сравнению с тем, что тебе приходилось видеть, но если мы сперва выпьем...
— Погоди,— прервал Энтони,— у нас еще не было серьезного разговора.
— О чем?
54
— Ну, есть масса вещей, — сказал Энтони.— Масса. Если ты раздумала обедать, то давай поищем спокойное место,— Он с придирчивым неодобрением обежал взглядом ресторан, пустые стойки, грязные тарелки. Нет, запротестовал он, какое же это спокойное место — порт? — потому что после мисс Дэвидж ей тоже захотелось увидеть порт.
— Что ты привязалась к этой девушке? — возмутился он.— Можно подумать, что ты ревнуешь. Давай куда- нибудь проедемся. Тут есть парк?
Они уже полчаса сидели на деревянной скамейке возле пруда, разглядывая уток; мальчишки выбирались из Гетеборга, толкая в гору велосипеды с ярко раскрашенными спицами. В домах на окраине парка один за другим вспыхивали огоньки, пронзительные и колючие, словно в темном кинозале чиркали спичками. Вода в пруду зацвела, к птичьим бокам приставала ряска.
— Ты привезла меня сюда,— начал Энтони, —но...— Он настороженно замкнулся, помрачнел.— Я никогда не сделаю одной вещи: не буду нахлебником. Я им никогда не был.
— Эрик даст тебе работу.
— Ты прекрасно знаешь, что я не говорю по-шведски.
— В «Кроге» необязательно знать шведский.
— Кейт,— сказал Энтони,— я там пропаду. Мне бы что-нибудь попроще. На пароходе я думал об этом все время: Крогу от меня никакой пользы. У меня не будет случая показать себя.— Кружась, слетел лист, задел его плечо и улегся между ними на скамейке.
— Видишь? — сказал Энтони.— Золотой. Побрезговал мною.
— Он еще зеленый. Такой не считается. Смотри.— Кейт подняла лист и поднесла к его глазам, потому что уже стемнело.— Надкушен. Белка. Или птица какая-нибудь.
— Послушай, Кейт, сегодня утром в порту я видел объявление на английском языке. На складе нужен специалист-англичанин. Вести бухгалтерию.
— Да, здесь ты, конечно, большой специалист.
— Я исписал тысячу гроссбухов.
— Эта работа без будущего.
Она только что просила: «Побудь самим собой»; и сейчас, когда его лицо с трудом различалось в быстро похолодавшем воздухе, когда, зябко передернув плечами, она вспомнила: он без пальто, куда он дел свое пальто? —
55
когда ее мысли отвлеклись ка ломбарды и старьевщиков, он обезоружил ее своей искренностью: так останавливает нас за рукав приятель, которого мы давно забыли.
— У меня нет будущего, Кейт.
Он сидел притихший, не ломался, был наконец самим собой, и она дивилась этой перемене, лихорадочно соображая, как лучше использовать удачный момент. Она-то знала, что он человек ненадежный, врунишка, нлут в денежных делах, но чтобы он отдавал себе в этом отчет — этого она не подозревала.
Он повторил:
— Ты сама знаешь, Кейт: у меня нет будущего.
Из воды, зябко нахохлившись, вышли птицы. Словно маленькие футбольные мячи, коричневые комочки перекатились через зеленый склон, припечатывая листья перепончатыми ланками.
— Неправда,-- сказала Кейт; страх упустить момент боролся в ней с радостным чувством, что после стольких лет они наконец откровенны друг с другом. — Только слушайся меня. — Она думала: он в моих руках, мой Энтони, главное — не упустить его теперь, сказать нужные слова, но сердце пересилило, и уже она сама сидит без пальто, без будущего, без друга, в чужом галстуке. Обнять, согреть его, но он уже заговорил.
— Безусловно, — сказал он, — еще может повезти. Что- нибудь может подвернуться.— И она поняла, что момент упущен. Он был от нее так же далеко, как где-нибудь в шанхайском клубе или на площадке для гольфа в Адене. Трезвый взгляд на себя был лишь крохотным разрывом в сплошной пелене самообмана. Ей казалось, он ждет ее помощи, а ему нужен был только попутный ветерок, новая идея, подходящее воспоминание
— Я рассказывал тебе про испорченный чай?
— Не помню. Холодно. Пошли. А что касается этого склада...
Но уже вовсю дул благоприятный ветер. Он был готов признать, что ошибался, что в конце концов и у него есть какое-то будущее.
— Понимаю,— сказал он, — тебе не нравится эта идея. — И беспечно рассмеялся: — Ладно, дам твоему Кро- гу испытательный срок.
Перед ней был человек, только что избежавший смертельной опасности. Спасение наполнило его бурной радостью, а когда он был в ударе, то скучать с ним не приходилось.
56
И хорошего настроения ему хватило на весь вечер. Он бросался из одной крайности в другую; ей повезло увидеть ого в минуту грустную и искреннюю, но была особая прелесть в его беспечности и позерстве. Он рассказывал истории, которые начинались весьма неправдоподобно, но потом оживлялись яркими красками; вероятно, такими же баснями он кружил голову и Мод, и Аннет, и этой девушке Дэвидж.
Постой, а я писал тебе про «фиат» генерального директора?
— Нет, — ответила Кейт,— про «фиат» в открытках не было.— После двух рюмок шнапса она была готова верить почти каждому его слову. Она подобрела к нему. Накрыв его руку своей, сказала: — С тобой хорошо, Тони. Рассказывай.— Но прежде чем он заговорил, она заметила, что на его руке нет кольца (в день, когда им исполнился двадцать один год, им подарили по кольцу с печаткой — точнее, ему кольцо переслали, она уже не помнит куда, заказной почтой па адрес клуба).
— Где твое кольцо? Ты хоть получил его?
Она видела, как он примеривается к ее настроению, прикидывает, до какой черты можно рассказывать. Неужели вечер сорвется, забеспокоилась она. Нет, нужно бросать, скорее бросать эту привычку задавать вопросы. Но после стольких лет разлуки вопросы сами срывались с языка.
— Не важно, — сказала она. — Продолжай. О машине директора.
Ладонью левой руки Энтони покровительственно накрыл ее руку и уступчиво, искренне протянул:
— А знаешь, я лучше расскажу о кольце. Это долгая история, но любопытная. Ты, старушка, даже не подозреваешь, куда я попал через это кольцо.
— Не надо, — заупрямилась она,— не рассказывай. Расскажи о машине директора. Только сначала уйдем отсюда, здесь нам больше не дадут. — Забавно было вести сю через рогатки ограничительного закона и, вопреки предписанным нормам (мужчине — две стопки шнапса, женщине — одна), понемногу хмелеть.
— А теперь,— сказал он,— в Лизберг.
Канал, шелест воды у кромки заросших травой берегов, в темноте шепот парочек на скамейках, пустынная загородная дорога, спотыкающаяся вереница встречных звуков — не музыка, а словно где-то в далекой комнате настройщик вразброс нажимает клавиши рояля. Четким
57
рисунком на посветлевшем небе выделялись башенки над крышами; звуки сложились в мелодию, что-то колыхнувшую в памяти, и у входа с высокой аркой выплеснулось разбуженное ритмом воспоминание (министр иностранных дел в высоком негнущемся воротнике подчеркнуто официально отвечает на ее тост, по террасе из уборной возвращается Крог, раскланиваясь на обе стороны, пары танцуют за стеклянными дверьми, звонкими и струящимися, словно канделябры).
— Пошли, крошка, — сказал Энтони,— пошли разомнемся.
Пьянея, он все дальше уходил в прошлое. Яркий и бесшабашный послевоенный жаргон к середине вечера подточила окопная сырость, это подали голос отставпики, в тени опахал толковавшие о Часе Наступления и «Виктории-палас», об отпусках и джазе.
Шипя, взмыла ракета, но на полпути от сырости потухла и уронила на землю хвост; пропилеи танцевальных залов и ресторанов обступили площадь, где в просторном и неглубоком изумрудном бассейне резвился изумрудный фонтан: он тропическим деревом ввинчивался в холодное, глубокое, чистое небо, потом зеленой люстрой рушился вниз, выплескивая на дорожку серебристые осколки. Над крышами сверкнула пустая люлька американских гор, подвывая, словно заезженная граммофонная пластинка. У дальних палаток доморощенные стрелки палили по мишеням.
— Сюда. Идем сюда.
По спокойной глади озера, усеянного сигаретными коробками, двигалось пиратское судно. Извивающаяся тропинка с высаженными вдоль нее цветами выводила к маленькой эстраде, где двое мужчин в белых халатах играли с желающими в шахматы, игра стоила полкроны. И где бы вы ни шли — по розовым или зеленым лужайкам или в умышленной темноте, — за музыкой и выстрелами различалось неумолчное шипение скрытых прожекторов, на которые тучами летели мотыльки, чтобы оцепенеть на их пылающих вогнутых стеклах.
Вверх к свету, вниз в темноту валится люлька американских гор; в полутемной палатке человек-фонтан с землистым лицом и тюрбаном на голове выпускает струи воды через розовые стигматы на ладонях и ногах; великанши, гадалки, укротители львов; тучи мошкары, словно сдунутый пепел, проносятся своим путем, не отвлекаясь на тусклые плафоны в тесных павильончиках.
58
Над крышами взлетает люлька американских гор; в воздухе разрывается ракета, просыпав в темноту желтую канитель; зарядили ружья и выпалили стрелки.
— Для танцев ты уже не годишься, — сказала Кейт.
— Слушай,— сказал Энтони,— выпьем еще по одной, и я возьму для тебя все призы, какие тут есть. Вон бросают кольца. Ты еще не видела, как я бросаю кольца.
На струе воды приплясывали разноцветные мячики для настольного тенниса.
— А хочешь куклу? — загорелся Энтони.— Или ту стеклянную вазу? Ты скажи, мне это пара пустяков. Решай скорее.
— Идем бросать кольца. Ты же не умеешь стрелять. А тут надо сбить все пять шариков из пяти выстрелов. В школе ты никогда не мог попасть в цель.
— С тех пор я кое-чему научился.— Он взял с барьера пистолет, примерился к мишени.— Будь человеком, Кейт, заплати за меня.— Его возбуждала тянущая руку тяжесть пистолета.— Поверишь, Кейт,— сказал он,— мне нравится иметь дело с оружием. Работать военруком в школе или что-нибудь в этом роде.
— Оставь, Тони,— возразила Кейт,— ты всегда мазал мимо.— Она раскрыла сумочку и не успела достать деньги, как он выстрелил. Подняв глаза, она увидела, как желтый шарик свалился с острия водяной спицы.
— Попал! — закричала она. Необычайно серьезный, он только кивнул в ответ, перезарядил пистолет острой, похожей на перо, пулькой, быстро прицелился, опустив пистолет на уровень глаз, и выстрелил. Она заранее знала, что он попадет и в этот раз; он наконец давал представление, где конкурентов ему не было: стрельба на ярмарке. Она не видела, как падали шарики, она смотрела на его лицо — серьезное, замкнутое и как бы исполненное чувства ответственности; его короткопалые, со сбитыми ногтями руки стали вдруг ловкими и мягкими, как у сиделки. Он сунул под мышку страховидную голубую вазу и снова поднял пистолет.
— Тони,— воскликнула она,— а с этим ты что собираешься делать? — это он положил к ее ногам игрушечного тигра.
Нахмурившись, он открывал магазин.
— Что ты говоришь?
— Что ты с ними будешь делать, с вазой и тигром? Ради бога, не выигрывай больше ничего, Тони. Пойдем выпьем.
59
Он медленно кивнул; до него не сразу дошел ее вопрос, его глаза завороженно возвращались к шарикам, пляшущим на вершине фонтана.
— Ваза? — переспросил он.— Л что, нужная вещь. Цветы и вообще.
— Ладно, а тигр?
— Пригодится.— На тигра он даже не взглянул, заталкивая в магазин пульки.— Если тебе не нравится,— сказал он, — я его кому-нибудь отдам.— Он выстрелил, перезарядил пистолет, снова выстрелил и опять перезарядил; шарики щелкали и падали, и сзади собралась маленькая толпа.— Отдам той девушке во вторник, —сказал он, вздохнул, показал на зеленый жестяной портсигар с инициалом «Э», опустил его в карман и отошел, сунув под мышки вазу и тигра. Кейт еле поспевала за ним.
— Куда ты несешься? — окликнула она его в спину, как свое переживая его бездомность, когда он сказал:
— Эх, разве это может надоесть? — с отрешенным видом шагая под дуговыми лампами. — Однажды в выходной... С того дня все выходные у меня были далеко от дома.
— Как звали ту девушку?
— Забыл.
Она взяла его под руку, ваза выскользнула и упала, усыпав землю у их ног голубыми безобразными осколками — так разбитая бутылка кончает ночную пирушку.
— Не расстраивайся,— мягко сказал Энтони, привлекая ее к себе.— У нас остался тигр.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
Бронзовые ворота разошлись в стороны, и Крог ступил в круглый дворик, Крог был в «Кроге». Холодное и ясное послеобеденное небо накрывало коробку из стекла и стали. На глубину комнаты просматривались нижние этажи; вот работают бухгалтеры на первом этаже, от электрических каминов стекла отливают бледно-желтым цветом. Крог сразу увидел, что фонтан закончили; эта зеленая масса не давала ему покоя, обвиняла в трусости. Он уплатил дань моде, которой не понимал; гораздо охотнее он увенчал бы фонтан мраморной богиней, нагим младенцем, стыдливо прикрывающейся нимфой. Он
60
задержался получше рассмотреть камень; ничто не могло подсказать ему, хорошее это искусство или никакое; он его просто не понимал. Ему стало тревожно, однако он ничем не выдал себя. Его вытянутое гладкое лицо было похоже на свернутую в трубку газету: в нескольких шагах еще можно разобрать громкие заголовки, но неразличимы печать помельче, маленькие уловки, смутные страхи.
За ним наблюдали, он это чувствовал; через стекло смотрел из-за своей машинки бухгалтер, с хромированного балкона глядел директор, официантка мешкала задернуть черные кожаные шторы в столовой для сотрудников. Над его головой быстро догорал день, и, пока он недоумевал перед зеленой статуей, закругленные стеклянные стены постепенно налились изнутри электрическим светом.
По стальным ступеням Крог поднялся к двойным дверям «Крога». Когда его нога коснулась верхней ступени, сработала пружина и двери распахнулись. Входя, он наклонил голову — многолетняя привычка: в нем было шесть футов два дюйма росту, он никогда не горбился, и пригибать голову в дверях его приучила жизнь в тесной однокомнатной квартирке, когда он только начинал. Ожидая лифта, он постарался выбросить из головы статую.
Лифт был без лифтера — Крог любил остаться один. Сейчас он был за двойной скорлупой стекла, за стеклянной стеной лифта и стеклянной стеной здания; словно ненадежный сотрудник, правление изо всех сил старалось быть прозрачным. Тихо и бесшумно возносясь на верхний этаж, Крог еще видел фонтан; тот удалялся, уменьшался, распластывался; когда скрытые светильники залили дворик огнем, грубая масса отбросила на гладкий мощеный круг нежную, как рисунок на фарфоре, тень. Со смутным чувством сожаления он подумал: что-то я упускаю.
Он вошел в кабинет, плотно притворил дверь; на письменном столе, выгнутом по форме стеклянной стены, аккуратной стопкой лежали подготовленные бумаги. В окне отражалось пламя камина; сдвинулось и упало полено, по стеклу взметнулись тусклые стылые искры. Это была единственная комната, которая обогревалась не электричеством. В своем звуконепроницаемом кабинете, в этом арктическом одиночестве Крог нуждался в товарищеском участии живого огня. Во дворик, словно чернила в серую светящуюся жидкость, вливалась ночь. Неужели он дал маху с этим фонтаном?
Он прошел к столу и позвонил секретарше:
— Когда возвращается мисс Фаррант?
61
— Мы ждем ее сегодня, сэр, — ответил голос.
Он сел за стол и праздно раскрыл ладони; на левой — с чем родился человек на свет, на правой — как он устроил свою жизнь. Крог разбирался в этой сомнительной мудрости ровно настолько, чтобы найти линии успеха и долгой жизни.
Успех. Он ни минуты не сомневался в том, что заслужил его — эти пять этажей стекла и стали, фонтан, рассыпающий брызги в свете скрытых ламп, дивиденды, новые предприятия, списки, закрывающиеся после двенадцати часов; было приятно сознавать, что своим успехом он обязан самому себе. Умри он завтра — и компания прогорит. Запутанная сеть филиалов держалась исключительно силой его личного кредита. Он никогда особенно не задумывался над словом «честность»: человек честен, покуда хорош его кредит, а кредит Крога — и он втайне гордился этим — на единицу выше государственного кредита Франции. Уже много лет он брал деньги под четыре процента и ссуживал их французскому правительству под пять. Это и есть честность — когда все ясно, как дважды два. Правда, последние три месяца он чувствовал, что его кредит не то чтобы пошатнулся, но чуть сдал.
Впрочем, ничего страшного. Через несколько недель американские фабрики исправят положение. Он не верил в Бога, но свято верил в линии на руке. Он видел, что жизнь его будет долгой, и не допускал мысли, что при нем компания разорится. А случись беда, он без колебаний покончит самоубийством. Человеку с его кредитом не место в тюрьме. Крейгер, застрелившийся в парижском отеле, послужит ему примером. С мужеством в последнюю минуту дело обстояло так же ясно, как с честностью.
Опять его смутно встревожила мысль, что он что-то упустил. Опять забеспокоила статуя во дворе. На строительстве этого здания он занял людей, которых ему рекомендовали как лучших в Швеции архитекторов, скульпторов и декораторов. Он перевел взгляд с туевого стола на стеклянные стены, на часы без циферблата, на статуэтку беременной женщины между окон. Он ничего не понимал. Все эти вещи не доставляли ему удовольствия. Его вынудили принять их на веру. И в краткое время, пока часы били полчаса, его поразила мысль, что, в сущности, его никогда не учили получать от чего бы то ни было удовольствие.
Однако надо куда-то девать вечер, чтобы притомиться и заснуть. Он открыл ящик стола и вынул конверт. Со¬
62
держимое ему известно — билеты в оперу на сегодняшний вечер, на завтрашний, на всю неделю. Он — Крог, Стокгольм должен видеть его любовь к музыке. В театре он окружал себя маленькой пустыней, сидел с пустыми креслами слева и справа. Сразу видно, что он присутствует, и не приходится краснеть за свое невежество — докучливый сосед не спросит его мнение о музыке, а если он и вздремнет немного — этого тоже никто не заметит.
Он позвонил секретарше.
— Если я понадоблюсь,— сказал он, — я в английской миссии. Междугородные разговоры направляйте туда.
— А цены на Уолл-стрите?
— К этому времени я вернусь.
— Только что звонил ваш шофер, герр Крог. Сломалась машина.
— Ничего. Не важно. Я пройдусь.
Он встал и полой пальто смахнул на пол пепельницу. На ней стояли его инициалы: «ЭК». Монограмму исполнил лучший художник. «ЭК» — бесконечно повторяясь, инициалы составляли орнамент на пушистом ковре, по которому он шел к двери. «ЭК» в приемных, «ЭК» в канцелярии, «ЭК» в столовых. Здание было напичкано его инициалами. «ЭК» в электрической иллюминации над подъездом, над фонтаном и снаружи над воротами. Словно огни телеграфа с далекого расстояния, отделявшего Крога от прочих смертных, светящиеся буквы передавали новость. Сообщалось, что им восхищаются; любуясь иллюминацией, он совсем забыл, что ее устроили по его же распоряжению. На холодной арматуре «ЭК» пылали горячей признательностью пайщиков, и это была единственно возможная для него форма взаимоотношений с людьми.
— Вот и кончили, герр Крог.
Крог опустил глаза; в них погасли отраженные огоньки; отсутствующий взгляд уперся в вахтера, который с плохо разыгранным радушием сиял улыбкой и потирал руки.
— Я о статуе, герр Крог; ее закончили, сделали.
— И как вы ее находите?
— Какая-то она странная, герр Крог. Я ее не понимаю. Я слышал, герр Лаурин сказал...
Его покоробило: как может этот всем обязанный ему молодчик (кому еще пришло бы в голову сделать Лаурина, малокровного хлюпика Лаурина — директором? — а Крог не побоялся) — как смеет он досаждать ему своими сомнениями!
63
— Хорошенько запомните. — Коренастый весельчак поник. — Эту статую сделал самый выдающийся шведский скульптор. Понимать ее не входит в обязанности вахтера; его обязанность сообщать посетителям, что скульптура принадлежит резцу... этого... узнайте имя у моей секретарши... и я не хочу, чтобы вы внушали посетителям мысль, что эта группа трудна для понимания. Это произведение искусства. Запомните.
Он пересек дворик, обернулся; сквозь струи воды мигала лампочками его монограмма.
— Произведение искусства. Иначе ему нечего делать в «Кроге».
По краю неба протянулись рассыпавшиеся по склону огни Юргордена: рестораны, высокая башня в Скансене, вышки и американские горы в Тиволи. С воды наползал дымчатый туман, накрывая моторные лодки, силясь дотянуться до ускользающих огней пароходов. Против «Гранд-Отеля» стоял на якоре английский лайнер, сверкая белизной в свете уличных фонарей, и сквозь его снасти Крог разглядел накрытые столики, официантов, разносивших цветы, вереницу такси на Северной набережной. На террасе королевского дворца расхаживал часовой, поблескивая штыком. По террасе к ногам часового подползал туман. В сыром воздухе застревали звуки и по косточкам разобранная музыка стыла над осенним увяданием.
На Северном мосту Крог поднял воротник пальто. Туман обвил его кругом. Ресторан под мостом был закрыт, по стеклянному навесу струилась вода, пальмы в бочках простирали умирающие листья к окнам, в темноту, к приставшим пароходам. Осень была ранняя: нагие бедра статуи были словно подернуты паром. По календарю, однако, еще было лето (еще не закрыли Тиволи), несмотря на холод, ветер, слякоть и раздувшиеся вокруг каменного Густава зонты. Волоча за руку ребенка, мимо просеменила пожилая женщина, студентка в кепке увернулась от такси, подъехавшего близко к тротуару, из-под моста навстречу Крогу человек толкал тележку с жареными каштанами.
Он видел огни в прямоугольнике домов с лоджиями на Северной набережной, где была его квартира. Широкая гладь озера Меларен отделяет ее от рабочих кварталов на противоположном берегу. Из окна гостиной видны пароходики с туристами из Гетеборга. На своем пути они минуют место, где он родился, и в сумерки тихо выплывают из сердца Швеции, оставив за собой серебряные березовые леса вдоль берегов озера Веттерн, ярко окра¬
64
шенные деревянные домики, маленькие пристани, где цыплята ищут червяков в земле, тонким слоем припорошившей гранит. И наблюдая вечером, как пароходы бочком идут швартоваться напротив ратуши, Крог, интернационалист, работавший на заводах Америки и Франции, свободно, как на шведском, говоривший по-английски и по-немецки, дававший займы всем решительно европейским правительствам,— Крог чувствовал что-то утраченное, упущенное и упрямо живое.
Крог встал спиной к берегу. Магазины на Фредсга- тан закрыли, народу на улице поубавилось. Для прогулки было холодно, и Крог поискал глазами такси. Он заметил машину в глубине узкой улочки справа и остановился на углу. Пронзительно взвизгнули трамваи на Тегельбаккен, ветер пронес над крышами свисток паровоза. Автомобиль, двигавшийся слишком быстро для такси, чуть не выскочил на тротуар, где стоял Крог, и вскоре пропал за трамваями, за линиями и фонарями Тегельбаккен, оставив после себя тревожный осадок, вонючий выхлоп. В переулке таксист завел машину и медленно тронулся в сторону Крога. Автомобильный хлопок привел на память озеро Веттерн и дикую утку, тяжело и шумно поднявшуюся из камышей. Он поднял весла и замер, пока отец стрелял; он был голоден, от выстрела зависел обед. Тяжелый едкий запах повис над лодкой, птица дернулась, словно ее подсекла огромная рука.
— Такси, герр Крог.
В Америке, подумал Крог, это был бы не выхлоп, а выстрел, и он резко наклонился к водителю:
— Откуда вы знаете мое имя?
На него глядело бесстрастное, обветренное лицо:
— Кто вас не узнает, герр Крог? Вы очень похожи на свои портреты.
Птица падала, хлопая крыльями, словно воздух разрядился и не держал ее. Упав, она вынырнула и замерла на воде. Когда они добрались до нее, она была мертвая, клюв ушел под воду, одно крыло затонуло, она напоминала разбившийся, брошенный всеми аэроплан.
— В английскую миссию, — сказал Крог.
Откинувшись на спинку, он смотрел, как на стекло
из тумана наплывали лица и пропадали. Защищенные и счастливые своей безымянностью, люди держали путь к американским горам в Тиволи, к дешевым местам в кинотеатрах, к любви в укромных углах. Крог задернул
3 Грэм Грин, т. 1
65
шторы и в темной рокочущей коробке попытался думать о цифрах, отчетах, контрактах.
Человеку моего положения нужна охрана, думал он, но если обратиться в полицию, то полиция не замедлит сунуть нос в его дела. Они узнают об американской монополии, когда даже директора убеждены, что дела еще только в стадии переговоров; они узнают очень много о самых разных вещах, а что сегодня знает полиция — завтра почти наверняка узнает пресса. Он понял, что не может позволить себе охраны. Расплачиваясь с шофером, он впервые осознал свое одиночество как слабость.
Он услышал крик парохода с озера, тяжелый стук двигателей. В тумане глухо звучали отсыревшие голоса — так глохнут моторы давшего течь, идущего ко дну корабля.
2
Крог не умел анализировать свои чувства, он только мог сказать себе: «Тогда-то я был счастлив; сейчас мне плохо». Через стеклянную дверь он видел, как по мраморным ступеням степенно сходит лакей-англичанин.
В том году, в Чикаго, он был счастлив.
— Посланник у себя?
— Разумеется, герр Крог.
За лакеем вверх по лестнице; и в Испании он был счастлив. В его воспоминаниях совершенно отсутствовали женщины. После мысли: «Я был счастлив в том году»,— вспоминался маленький, не больше чемоданчика механизм, заработавший на столе в его квартирке, и как не отрывая глаз он смотрел на него весь вечер, ничего не ел и не пил, а потом целую ночь пролежал без сна, повторяя про себя: — Я был прав. Серьезного трения нет.
— Герр Эрик Крог.
Комната кишела женщинами, и ему были неприятны любопытство и тайная алчность (богатейший человек в Европе), с которыми они обратили к двери свои старые, гладкие, ярко раскрашенные лица, похожие на картинку в древнем молитвеннике, сберегаемом под стеклом и раскрытом всегда на одной и той же странице. Посланник пользовался успехом у пожилых дам. Сейчас он хлопотал у серебряной спиртовки (он всегда сам разливал чай) и в следующую минуту, кивнув Крогу, уже цеплял серебряными щипчиками ломтики лимона.
66
— Сегодня торжественный день, мистер Крог, — сказала женщина с ястребиным лицом. Он часто встречал ее в миссии, привык считать родственницей посланника, но никак не мог вспомнить ее имени.
— Торжественный день?
— Новая книга стихов.
— A-а, новая книга стихов. — Она взяла его под руку и увела к хрупкому столику — «чиппендейл»; в противоположном углу посланник разливал чай. «Чиппендейл» и серебро задавали тон в обстановке; нездешняя комната, но лояльная, как интеллигент-иностранец, что свободно объясняется на чужом языке и усвоил местные нравы и манеры; впрочем, не настолько, чтобы Крог чувствовал себя как дома.
— Я не понимаю поэзию, — неохотно проговорил он. Он не любил признаваться, что есть вещи, которые он не понимает; он предпочитал узнать мнение специалиста и высказать его как свое, но, окинув взглядом комнату, убедился, что помощи ждать неоткуда. Перезрелые дамы английской колонии щебетали вокруг чайного столика как скворцы.
— Посланник расстроится, если вы не взглянете.
Крог взглянул. Книгу открывала репродукция с портрета работы Де Ласло: прилизанная серебряная голова, довольно застенчивые любознательные глаза в сетке морщин, наливные щечки. «Виола и лоза».
— Виола и лоза,— прочел Крог.— Что это значит?
— То есть? — удивилась дама с ястребиным лицом.— Это виола да гамба и... вино.
— Английская поэзия, по-моему, очень трудна,—сказал Крог.
— Но вы должны немного прочесть.— Она сунула ему книгу; из чувства уважения к иностранкам он повиновался, застыв с книгой в высоко поднятой руке: «Памяти Даусона», за его спиной позвякивал фарфор, звенел колокольчик хозяйского голоса.
Рассыпав роз невянущих букет И в кружке утопив хандру,
Я вижу через память лет
Лишь тени наших уличных подруг...
— Нет,— сказал Крог.— Нет. Непонятно.— Ему было не по себе. Точность — это качество он ценил превыше всего: точность машины, точность в отчете. Временами, рассуждал он, мужчине нужна женщина, как бывает необходимо иногда засекретить активы или скрыть реальную
67
стоимость акций, но нельзя же объявлять об этом во всеуслышание, и он недоверчиво покосился на посланника, грызшего миндальное печенье. Его утомляли манеры, которые он не понимал, ничего не говорившие ему слова, и уже во второй раз за этот день он вспомнил свою однокомнатную квартирку в Барселоне и маленькую модель, принесшую ему богатство, огромное богатство, огромное влияние — и эту скуку и тревогу тоже. Сейчас он вышел на американский рынок, и надо равняться на Америку.
Он вспомнил Чикаго. Он был счастлив в Чикаго; в ту пору там не знали гангстерской войны. Это было давно, еще до Барселоны; но почему он там был счастлив — он не мог вспомнить. В памяти остались только скованное льдом озеро, комнатка с подвесной койкой, мост, где он работал, и как однажды ночью шел снег и он купил бутерброд с горячей сосиской и, укрывшись от ветра, ел его под аркой моста. Наверное, у него были приятели, но он никого не помнил, наверное, были девушки, но он не помнил ни одного лица. Он был тогда сам по себе.
А сейчас он себе не принадлежал, он ощущал бремя своего положения даже здесь, в этой светлой воздушной комнате с белыми стенами, под неотступным взглядом посланника поверх спиртового чайника. Он уже знал, что вскоре его ждет привычный допрос: каковы перспективы с каучуком? есть ли вероятность бума в отношении серебра? Кофе Сан-Пауло, мексиканские железные дороги, реформы в Рио, и в итоге благодарственная жертва, своего рода покровительство: я велел своему маклеру купить на двести фунтов акции вашего нового предприятия, словно Эрик Крог должен чувствовать бесконечную благодарность автору «Виолы и лозы» за доверенные взаймы двести фунтов.
Голоса накатывали волнами, разбивались о фигуру посланника, выпрямившегося перед своим рокингемским фарфором, слабеющим журчанием подбирались к Крогу, замирали в нескольких шагах, стремительно возвращались вспять, вздымались и рассыпались над чайным столиком. Его покинула даже дама с ястребиным лицом; она не лучше других могла поддержать финансовую тему; ни его терпеливое бодрствование в опере, ни степенные фокстроты с Кейт в избранном обществе, ни вечерние приемы в окружении шкафов с собраниями сочинений — ничто не могло убедить их в том, что у него такие же интересы, как у них. И что же, думал он, наугад раскрывая «Виолу
68
и лозу»,— они правы: я ничего не смыслю в этих вещах. Сюда бы Кейт.
Лакей отворил дверь и неслышно направился в его сторону.— Междугородный разговор с Амстердамом, сэр.— Эти слова зарядили его энергией, он снова почувствовал себя счастливым, выходя из гостиной и через радужную картинную галерею следуя за лакеем в кабинет посланника. Он выждал, когда человек уйдет, и взял трубку. — Хэлло, — сказал он по-английски. — Хэлло. Это Холл? — Ответил очень слабый, очень ясный голос, выскобленный, вычищенный и выглаженный расстоянием: — Это я, мистер Крог.
— Я говорю из английской миссии. Прежде всего: что на бирже?
— Они до сих пор выбрасывают.
— Вы, конечно, покупали?
— Да, мистер Крог.
— Цену сохранили прежнюю?
— Да, но...
Да, но...— все тот же неуверенный голос с едва заметным акцентом кокни, он не переменился со времени их тесной квартирки в Барселоне. Говорю тебе, серьезного трения нет. Да, но... Он почувствовал раздражение против Холла; кроме преданности, других достоинств у него нет; странно, ведь в свое время они были близкими приятелями, называли друг друга Джим и Эрик (не как сейчас — Холл и мистер Крог), одалживали друг другу выходной костюм, пили вино в погребке возле арены для боя быков.
— Продолжайте покупать. Не давайте цене спуститься ниже, чем на полпроцента.
— Да, мистер Крог, но...
Не полагайся Крог на него, как на самого себя, Холл, а не Лаурин был бы сейчас директором. Холл и Кейт. Кейт и Холл.
— Слушайте, — сказал Крог. — Сырье это почти никакой ценности не представляет. Будет только лучше, если мы его приберем к рукам. Надо избежать вопросов.— Холлу нужно все объяснять, как ребенку.
— Если ИГС осилит...
— Безусловно, осилит. Сейчас у нас Румыния, через неделю-другую пойдет Америка.
— Деньги поджимают.
— Деньги я всегда достану.
— Три минуты,— объявила станция.
69
— Одну минуту,— заторопился Холл,-- у меня еще.
— Что такое?
— Три минуты.
— Донген...— Голос Холла отхватили, словно кусок жести ножницами; телефон свистнул, застонал, донес умирающий голос: «Une femme insensible» потом все затихло, и в дверь постучали.
— Войдите, — сказал Крог.
— Дорогой мой,— посланник просунул в дверь голову и на цыпочках вошел в комнату,— я не хотел вас беспокоить, но пришлось сбежать от этих гарпий. Одна растяпа отбила край у чашки. Ах, я вижу, вы еще говорите.
— Нет,— сказал Крог,— я кончил,— и положил трубку.
— Мученик,— продолжал посланник,— все время на телефоне. Деньги, цифры, акции — с утра и до ночи. Вчера вы даже не выбрались в оперу — это правда?
— Да, — ответил Крог. — Собирался, но дела помешали.
— На днях,— сказал посланник,— я приобрел акции вашего последнего выпуска.
— Очень вовремя,— сказал Крог.
— Я, разумеется, даже не рассчитывал успеть. В этих делах я не очень расторопен. Я поразился, мой дорогой, что списки еще были открыты. То есть — после двенадцати часов.
— Деньги поджимают.
— Я, разумеется, пе спекулирую. Просто для меня акции Крога — это гарантия... — Серым встревоженным призраком он порхал от двери к окну, от окна к книжному шкафу. Что-то его беспокоило.
— Невелика гарантия, сэр Рональд,— всего десять процентов.
— Я понимаю, дорогой мой, понимаю, но на вас можно положиться. Если хотите знать, Крог, я — хотите виски? — сделал вещь, которую еще несколько лет назад счел бы опрометчивым поступком. В ваше последнее предприятие я вложил уйму денег, для меня чертовски много. Это надежное дело?
— Такое же, как основная компания.
— Разумеется, разумеется. Вам покажется странным, что я задаю такие вопросы, но, право, я еще никогда не ставил так много на одну карту. Черт возьми, Крог, в моем возрасте уже можно бы не беспокоиться из-за денег. Мой
1 Бесчувственная женщина (фр.).
70
отец не знал этих тревог. Он вполне обходился консолями. Но сегодня даже государственным бумагам нельзя доверять. Рабочие правительства, отсрочки по платежам — все так ненадежно. Знаете, Крог, за последний год разорилось двое моих приятелей. В полном смысле слова. Не то чтобы пришлось расстаться с автомобилем или гунтерами, а просто остались на мели с двадцатью фунтами на всю неделю. Тут не хочешь, а задумаешься, Крог.
— У вас, кажется, есть акции металлургических предприятий?
— Да, на две тысячи. С ними все прекрасно. Конечно, это не акции «Крога», мой дорогой, но — вполне, вполне.
— Если позволите дать совет,— сказал Крог,— утром я бы первым делом связался с маклером. Завтра, я полагаю, они поднимутся до ста двадцати пяти шиллингов, может, даже подскочат до ста тридцати, но велите маклеру продавать уже по сто двадцать пять. К концу недели они упадут до восьмидесяти шиллингов.
— Очень любезно с вашей стороны, весьма. Если ваш список еще не закрыт, я поставил бы еще немного на вашу карту...
— Позвоните утром моей секретарше, мисс Фаррант. Наверное, я смогу устроить вам тысячу или около того по номиналу. В знак дружеского расположения,— сказал он с принужденной сердечностью. Посланник беспокойно кружил по комнате, раскачивая на шнурке монокль, склоняя каучук и реформы в Рио, возвращаясь к металлургическим предприятиям; в его жадности было что-то детское и обезоруживающе наивное. С чувством легкого раздражения Крог рассматривал его, слушал, напряженно вытянувшись перед шкафом, в котором, среди прочих, хранились собственные сочинения сэра Рональда: «Рисунок серебряным карандашом», «Однажды в «Русалке», «Пилигрим в Фессалии». В его напряженности смешались и гордость, и откровенная неприязнь к дилетанту в денежных делах, и стеснительная скованность простолюдина, не забывшего деревянной избы, ночей на озере, диких гусей, моста в Чикаго.
— Когда вы последний раз видели принца? — спросил сэр Рональд.
— Принца, принца... — вспоминал Крог.— Кажется, на прошлой неделе.— Маленькие часы мелодично пробили время.— Мне пора, — сказал он.— Скоро передадут курсы Уолл-стрита.— Но и после двадцати лет процветания он не умел побороть свою скованность, боялся
71
сделать промах, который выдаст его крестьянское происхождение. Он с жадным беспокойством следил за собеседником: раскланяться? пожать руку? или просто улыбнуться и кивнуть? — сейчас этот вопрос мучил его не меньше, чем финансовая проблема.
— Значит, если я позвоню...— начал посланник, крутя в пальцах монокль.
Откуда-то из забытого прошлого вдруг выплыл непристойный анекдот; повеяло теплом возобновленной старой дружбы; губы сложились в непривычно мягкую улыбку.
— Что вас рассмешило, мой дорогой? — озадаченно спросил посланник.
Но с анекдотом, как со старым приятелем, трудно в новой компании — он принадлежит другому времени, где все было грубее, беднее и где было больше дружбы. Сейчас он его стеснялся, он не мог познакомить с ним своих новых друзей — посланника, принца, даже Кейт; надо тайком накормить гостя, дать денег и выпроводить; этот хоть не вернется шантажировать; но осталось чувство одиночества, опустошенности, словно жизнь его не раздвинулась вширь, а наоборот — стала теснее. «И когда они добрались до публичного дома...»
— Так, вспомнилось. Мне пора.
Зазвонил телефон. Посланник снял трубку, потом передал ее Крогу.
— Это вас, мой дорогой. Я исчезаю. Позвоните, когда кончите, и Кэллоуэй вас проводит.— Он с чувством пожал локоть Крога и на цыпочках пошел к двери. По пути обернулся: — Я позвоню вам завтра в одиннадцать.
— Это исключено,— говорил Крог.— У нас в каждом цеху осведомители. Куда они смотрели? — Услышав голос посланника, он закончил: — Я сию минуту возвращаюсь. Разыщите герра Лаурина, он умеет разговаривать с этими людьми.— Он заспешил, решив не ждать Кэллоуэя, но деликатное позвякивание чашек, доносившееся в галерею, и сановники в золоченых рамах заставили его взять себя в руки. Он подтянулся, возвратился в кабинет и позвонил.
— Вечер не из приятных, сэр,— сообщил Кэллоуэй, помогая ему надеть пальто.— Скверный туман, хуже, чем вчера.
— Такси, пожалуйста.
Глядя на Кэллоуэя, застывшего посреди улицы с двумя поднятыми пальцами, он думал: ему хотелось поговорить со мной; наверное, даже Кэллоуэй покупает акции. А мо¬
72
жет, правда хотел обсудить погоду? Как вообще завязывается разговор? Ведь у людей разные интересы, совсем другие взгляды. Между ним и Кэллоуэем прошел кавалерийский отряд; на минуту живая стена кирас и плюмажей скрыла лысого человека в коротком черном камзоле. Офицер увидел на пороге миссии Крога и приветствовал его взмахом руки в белой перчатке; лошади вскидывали головы и легко ступали иод фонарями, помахивая каштановыми хвостами.
Остановившись, прохожие улыбались всадникам, словно мимо проходила сама молодость, красота, воля. Один Кэллоуэй оставался равнодушным к зрелищу, высматривая такси.
Монограмма над воротами была погашена. Ожерелье из темных лампочек напоминало потускневшую стальную брошь.
— Почему не горят лампочки? — накинулся он на вахтера.
— Распоряжение герра Лаурина. Выключать свет после шести.
— Немедленно включите.
На столе лежал отпечатанный на машинке биржевой бюллетень Уолл-стрита; где-то за стеной стрекотала пишущая машинка.
— Мисс Фаррант вернулась?
— Еще нет, герр Крог,— У стола его ожидала секретарша, заменявшая Кейт,— худая, седая, с нервным тиком на глазу.
— Когда стало известно о забастовке?
— Сразу после вашего ухода, герр Крог.
— Она начнется завтра?
— Завтра в полдень.
— Сколько фабрик?
— Три.
— Кто зачинщик?
— Осведомитель в Нючёпинге называет Андерссона...
— Кого-нибудь уволили? — спрашивал Крог.— Или вопрос заработной платы? Надо сегодня же выяснить.
— В отчете из Нючёпинга — вот он, герр Крог, около цветов, — предполагается американское влияние...
— Это ясно,— ответил Крог. — Но что послужило поводом?
— Распространился слух, что в Америке вы предлагаете низкую заработную плату, что там вообще падают заработки, растет безработица.
73
— С какой стати их волнует Америка?
— Этот Андерссон социалист...
— Разыщите герра Лаурина. Немедленно. Нельзя терять времени. Он знает подход к этим людям.
Только Лаурин и находил с ними общий язык; собственно, потому Крог и ввел его в правление: бывает, что не поможет самая светлая голова, зато выручит дружелюбие, умение договориться с людьми.
— Я пыталась разыскать герра Лаурина. Его нет в городе.
— Надо его вызвать.
— Я звонила ему домой. Он болен. Может быть, позвонить герру Асплунду, герру Бергстену?
— Нет,— ответил Крог.— От них мало толку. Если бы здесь был Холл.
— Может, послать машину за Андерссоном? Минут через десять он уже будет здесь.
— Ваши советы нелепы,— взорвался Крог.— Я должен сам поехать к нему. Через пять минут приготовьте машину.
Он взял биржевые курсы Уолл-стрита и попытался сосредоточиться. Он совершенно не представлял, что сказать Андерссону. «ЭК» на пепельнице, «ЭК» на ковре, «ЭК», венчающие фонтан за окном,— он был окружен самим собой. Не верилось, что когда-то было иначе. Что сказать Андерссону? Можно предложить денег. А вдруг не возьмет?.. Надо в дружеском тоне переубедить его, повести мужской разговор. Ужасно несправедливо, что Лаурин, о котором он вчера даже не вспомнил, которого он, в сущности, презирал,— что Лаурин ничуть не затрудняется разговаривать с этими людьми. С чего начинает Лаурин? Крог часто наблюдал его в подобной ситуации. Лаурин отпускал шутку — и сразу воцарялась непринужденная обстановка.
Я тоже, подумал Крог, должен отпустить шутку. Он вырвал листок из настольного блокнота, написал и подчеркнул: «Шутка». Только какая? «И когда они добрались до публичного дома...» При посланнике воспоминание вызвало улыбку, анекдот выплыл из укромного прошлого и принес с собой печаль и красоту, привязанные к чему-то в трудной юности,— к такому, что никогда не забывается до конца. Сейчас улыбка не выходила. Крог почувствовал стыд и огорчение, что для дела приходится жертвовать даже этим рассказом; а других он вспомнить не мог.
74
Ну, а потом, забеспокоился он, что потом? Что еще скажет Лаурин? Наверное, поинтересуется семьей. Он позвонил секретарше и вскоре записал под словом «шутка»: «Жена, двое сыновей, один работает на фабрике, дочери десять лет». Он тщательно выписал каждое слово и каждое подчеркнул; потом порвал бумажку и бросил клочки на пол. Как можно планировать человеческие отношения? — это не производственный график. Он постарался ободрить себя: это мне полезно, я чересчур завяз в делах, надо встряхнуться, сойтись с людьми. Он размышлял: ведь было время, когда я чувствовал себя с другими легко,— и пытался вспомнить, но в памяти были только капли воды, падавшие с весел, молчаливо застывший отец, ранний рассвет, усталое возвращение.
Он вспомнил: клепальщики на мосту, мы были друзьями. Но бутерброд с горячей сосиской, укрывшись от ветра, он ел в одиночестве, один спал в подвесной койке (он не мог припомнить ни одного девичьего лица); и от всей дружбы только и остался неприличный анекдот.
Правда, потом был Холл; мы любили пить дешевое красное вино возле арены для боя быков, разговаривали; мы подолгу говорили — до ночи, всю ночь напролет. О чем? О машине, о трении, о расширении металлов. Больше он ничего не мог припомнить.
— Ваша машина, герр Крог.
Он взял со стола биржевой листок и сделал вид, что погружен в чтение. Зачем я еду?
Аляскинские Жюно 20 1/4 20 1/2
Американская шерсть 131 /2 14
Вифлеемская сталь 40 1/8 41 3/4
Колгейт-Памолив-Пит 15 1/2 16 1/8
Компания Вулворта 49 3/4 50 3/8
Он плохо вникал в то, что пробегал глазами.
— Ваша машина, герр Крог.
— Я слышу. Сейчас.
Континентальная жесть 76 77
Насосы Уортингтона 24 1/2 25 1/2
Объединенные химические 148 148
Пневматические машины 94 1/2 94 3/4
Он заглянул в конец списка. США: промышленный спирт, США: кожа, США: резина, США: сталь. Сумрачно, без тени улыбки Крог подумал: «Какой я застенчивый»*
Чилийская медь 14 14
Янгтаунский прокат и трубы 26 1/2 27 1/2
75
Не радовала даже мысль, что скоро в этот список войдет его собственная компания, в дополнение к бюллетеням Стокгольма, Лондона, Амстердама, Берлина, Парижа, Варшавы и Брюсселя.
Шутка, думал он, потом вопрос о семье; что предложить — сигару или сигарету?
3
— Вообще-го тут должны ходить катера, — сказал Энтони.— Ты уверена, что их нет?
— Помолчи,— насторожилась Кейт, — это не лифт? — Ей не удавалось скрыть тревогу; она все очень хорошо рассчитала, но по ее голосу он понял, что в Кроге даже она не может быть уверена наперед.
— Что ты будешь делать, если он меня не возьмет? — спросил Энтони.
— Что ты будешь делать?
— A-а,— отмахнулся Энтони,— куда-нибудь приткнусь. Велика беда! — Ни дать ни взять бывалый вояка, привычный к длинным переходам со скудным пайком,— такого измором не возьмешь; он вел войну, в которой просто выжить было самой крупной победой.
Бледная, с напряженно застывшим лицом, Кейт притулилась в простенке между книжным шкафом Крога и дверью в его комнату, и он знал, что ей страшно за него. Он хотел растолковать ей, что она напрасно боится, но не знал, как это сказать. «Мне не впервой перебиваться»,— нет, не то. Ведь что главное: любой ценой выжить; выпадет маленькая радость — это, считай, уже счастье: неожиданная выпивка, неожиданная девушка. Вот, пожалуй, единственный урок, который он хорошо усвоил в школе. Все плохое рано или поздно кончалось: бывали передышки, выпадали минуты счастья — болезнь, чай в комнате экономки, наказание, после которого ты герой дня. Так на многие годы прививается умение мириться с обстоятельствами, ладить с людьми, довольствоваться походным пайком.
Но Кейт, он понимал,— Кейт иной породы: она всегда к чему-то стремилась, и даже не это (потому что он тоже к чему-то стремился: взять хотя бы его патентованную рукогрейку — он стремился разбогатеть) — нет, главное — Кейт никогда не теряла надежды. А его теплый располагающий взгляд, крепкое рукопожатие и легкая шутка прикрывали разуверившуюся во всем пустоту.
76
Когда он снова заговорил, в его голосе появились покровительственные нотки, точно перед ним был ребенок, впечатлительный ребенок, фантазерка.
— Не трепи -себе нервы, Кейт: что скажет, то и будет. Право, не стоит. Давай отвлечемся. Ознакомь меня с обстановкой. Это его книги?
— Да.
— Он их читает?
— Вряд ли.
— А там что?
— Его спальня.
Не получалось у нее расслабиться; теперь уже он чувствовал себя старше, сильнее, опытнее. Он был в своей стихии, ему не привыкать скрашивать ожидание, с завидной легкостью прогоняя мрачные мысли. В школьной спальне и на подвесной койке он, бывало, обмирал от страха, что кто-нибудь сдернет простыню или в белом полотняном костюме на пароход поднимется таможенник. Но годы научили его быть благодарным за передышку и ничего вперед не загадывать. Сейчас я один в спальне, сейчас мне хорошо на моей койке, сейчас я еще некоторое время с Кейт, с другом. Он толкнул в сторону дверь огромного раздвижного шкафа и обнаружил густую чащу костюмов.
— Похоже на лавку старьевщика, — сказал он. — Он что, закупает их оптом? — Он начал считать и на двадцатом бросил.— Материал ничего, но покрой... Этот красный в полоску ярковат, тебе не кажется? Галстуки. Богато, но расцветка...— Галстуки висели пестрой связкой мертвых тропических рыб.— Меня силой не заставишь носить такие,— сказал Энтони.— Беда с иностранцами — не умеют одеваться. Разве ты не помогаешь ему выбирать?
— Нет, у него есть специальный человек.
— Работа как раз для меня, — сказал Энтони. —На одних комиссионных можно разбогатеть. Погоди, он хоть видит материал до покупки?
— Он шьет без примерки, — объяснила Кейт.— С него уже два года не снимали мерку. Костюмы присылают партиями, вроде этой. Раз в полгода.
— Какой в этом смысл?
— Он покупал только готовые костюмы, когда еще не был богат. По-моему, он ни разу не был у портного. Наверное, он их боится.— Она замялась. —Он застенчивый человек. Его на все не хватает.
77
— Забавно будет прибрать его к рукам,— сказал Энтони.— Первым делом мы ликвидируем эти галстуки.
— Нет,— оборвала его Кейт,— нет.— Она стояла у двери в смежную комнату, устранившись от участия в этом непринужденном и дотошном обыске. Он обратил внимание, что на губах у нее нет помады; очень бледные губы, это не шло к ее платью. Может, Крог по старинке не одобряет помаду и пудру? А какое у него право навязывать ей свои вкусы? — и, давая волю ревности, он повторил:
— Мы выбросим этот хлам.
— Оставь его в покое.
Он быстро остыл и слушал голос, защищавший Крога, с грустным чувством, словно его не признал на улице старинный знакомый, прошел мимо, занятый мыслями, в которых не осталось места общим воспоминаниям. Вот Кейт стоит у его постели, треснувший колокольчик звонит к чаю, или в переполненной прихожей говорит ему: — Ты опоздаешь на поезд. Тебе пора,— или занимает для него деньги, строит планы, решает за него. Интересно, в какую даль отпихнул эти воспоминания Крог? Он обвел взглядом костюмы, галстуки, сталь и стекло его спальни, впервые отметил ее платиновые часы, дорогие серьги.
— Верно,— сказал он,— справится без меня. Придется, видно, просить денег на обратный билет.
— Он должен взять тебя,— сказала Кейт.
— Потому что ты его любишь?
— Нет, потому что я тебя люблю.
— Дружок, я этого не стою,— сказал Энтони.—Правду говорят, что кровь не вода. Не будь я твоим братом, ты бы меня просто презирала.
— Чушь,— возразила Кейт.
— Как я живу — ты вдумайся: дешевые каморки, ломбарды, вечно без работы, собутыльники заполночь. Тебе повезло, ты от всего этого далека. Ты не отдаешь себе отчета, когда говоришь, что любишь меня.— Серьезность, с которой она слушала, рассмешила его.— Это просто родственные чувства, дорогая моя Кейт.
— Нет,— сказала она,— я тебя люблю. Если он не даст тебе работу, я завтра же вернусь с тобой в Лондон.
— А я тебя не возьму,— ответил он.— Ты будешь скандалить с хозяйками. Что за этой дверью? Его кабинет?
— Нет,— сказала Кейт,— моя спальня.
78
Энтони вытянул руку и раскачал костюмы:
— Боже,— взорвался он,— этот красный в полоску! Глазам больно. А галстуки! Как можно носить такие вещи? Я бы не доверил такому человеку свои акции.
— А Эрик? — спросила она и, как спичка, вспыхнул, опалив кончики пальцев, и погас гнев. —Почему Эрик должен доверять человеку в чужом галстуке, которого отовсюду увольняли?
— Стоп,— сказал Энтони,— стоп. — Он подошел ближе.— Если бы я захотел жить по-твоему, я бы давно был богатым человеком.
Она размахнулась, но с рассчитанной быстротой он перехватил ее руку, страдая и не в силах вспомнить, когда и с кем, черт возьми, он развил в себе эту сноровку.
— Так мне и надо,— мягко сказал он, отпуская ее руку,— я забыл о Мод.— Было наготове и безотказное оправдание.— Я приревновал тебя к этому субъекту. Я тебя очень люблю, Кейт, и поэтому так получается.
— Родственные чувства,— грустно поправила она. Он счел за лучшее не спорить. Жизнь коротка — когда тут ссориться? Он мобилизовал весь арсенал умиротворяющих средств. Он забыл Крога, забыл даже Кейт, ее обраа растворился, слился с другими, принял черты Мод, Аннет, буфетчицы из «Короны и Якоря», американочки из «Города Нагпура», хозяйской дочки с Эджвер-роуд.
— Дружок,— сказал он,— мне нравится твоя помада. Это новый цвет, да? — и тут же хватился, что никакой помады нет, что хвалить надо было платье или духи.
Но Кейт ответила:
— Да, новый. Приятно, что тебе нравится,— и, порывшись в памяти, он благополучно кончил:
— Кейт, ты девочка первый сорт.
И сразу растерял всю свою уверенность, когда из холла донесся звук поворачиваемого ключа. Да, приходилось расплачиваться за бурлящую энергией мальчишескую самонадеянность; он жил минутой и никогда не был готов к неожиданному переходу — к незнакомому лицу, к новой работе. Выходя за Кейт в гостиную, он затравленно огляделся кругом, прикидывая прячущие возможности постели, шкафа, другой двери.
Но уже первый взгляд на Эрика совершенно его успокоил, даже ревность почти ушла. Ничего особенного, обычный иностранец. На Эрике мешком висел розовато-лиловый костюм в полоску, под ним неприятно яркая клетчатая рубашка и нелепый галстук. Внешне он вообще
79
проигрывал рядом с Энтони: он был высок, когда-то, наверное, хорошего сложения, но сейчас сильно располнел; он выглядел на свой возраст, никак не моложе. Такие лучше смотрятся на публике, чем в домашней обстановке. Выглядывая из-за Кейт, Энтони приходил в благодушное настроение. Подвернулся человек с деньгами, и человек, как видно, бесхитростный. Удивительно, просто не верится, что это и есть Эрик Крог, и в очередной раз разделываясь с неприятностями и обольщаясь на будущее, Энтони привычно заключил: все,
черт возьми, к лучшему. Даже смешно. Теперь главное — не оплошать.
— Хорошо, что ты вернулась, Кейт, — сказал Крог. Он ушел в холл как был в шляпе, окинув Энтони оценивающим взглядом: ему было не до вежливости — так он устал. В густом полумраке холла усталость клубилась на нем, как эктоплазма. Через неплотно прикрытую дверь доносились слабые звуки из коридора: удаляющиеся шаги, визг закрываемого лифта, где-то кашлянули; за окном вскрикнула птица; усталость выходила из него, как в спиритическом сеансе под тревожный аккомпанемент бубна и скрипучего стола.
— Где ты был, Эрик? — Он осторожно прикрыл дверь, сплющив полоску яркого света из коридора.
— Меня подкарауливает репортер.
— Чего он хочет?
На миг усталости как не бывало, он бодро объявил:
— Галерея великих шведов.— И сразу обмякнув, искал, куда положить шляпу.— Кто-то натравил их на меня. Не знаю зачем.
— Это мой брат. Ты помнишь, я телеграфировала...
Он снова вышел на свет, и Энтони разглядел, что на
висках он лыс, отчего лоб казался огромным.
— Рад познакомиться, мистер Фаррант, мы завтра побеседуем. Сегодня вы должны меня простить. У меня был трудный день. — Напряженно застыв, он выпроваживал его, и даже не очень бесцеремонно — скорее, он чувствовал себя неловко.
— Да, буду двигаться в отель,— сказал Энтони.
— Надеюсь, вы совершили хорошее путешествие.
— Спасибо, не запылились.
— Пылесосы,— начал Крог и осекся.— Простите. Не запылились. Совсем забыл это выражение.
— Что ж, до свидания,— сказал Энтони.
— До свидания.
ЪО
— Тони, ты не будешь скучать один? — спросила Кейт.
— Схожу в кино, — ответил Энтони, — а может, разыщу Дэвиджей.— Он вышел и медленно прикрыл за собой дверь; интересно, как они поздороваются наедине. Но Крог сказал только:
— Не запылились. Совершенно забыл, — и после паузы: — Лаурин заболел.
Через стекло шахты лифта Энтони видел далеко внизу ярко освещенный холл; к нему медленно поднималась лысина швейцара, склонившегося над книгой посетителей, и, словно часовые пружины, навстречу ему разматывались фигуры сидевших друг против друга мужчин: сначала он разглядел их жилеты, потом увидел ноги, ботинки и наконец устремленные в его сторону взгляды. Он вышел и захлопнул дверь. Когда он обернулся, те двое уже были на ногах. Один, помоложе, подошел и сказал что-то по- шведски.
— Я англичанин,— сказал Энтони,— ничего не понимаю.
Лицо второго осветила улыбка. С протянутой рукой к Энтони спешил маленький человек с морщинистым пыльным лицом, с окурком сигареты, прилипшим к нижней губе.
— Значит, англичанин? — сказал он.— Какая удача. Я тоже.— В его свободных и одновременно заискивающих манерах проглянуло что-то очень знакомое. Некий полу- стершийся профессиональный признак, обязательный, как видавший виды кожаный чемоданчик или сумка для гольфа, в которой лежит разобранный пылесос.
— Я ничего не собираюсь покупать,— предупредил Энтони. Слегка наклонив голову, швед внимательно прислушивался, стараясь понять их разговор.
— Что вы, что вы, — успокоил англичанин.—Моя фамилия Минти. Давайте выпьем по чашечке кофе. Швейцар приготовит. Меня здесь знают. Спросите мисс Фаррант.
— Мисс Фаррант моя сестра.
— Догадываюсь. Вы на нее похожи.
— Я не хочу кофе. Кто вы такие, между прочим?
Собеседник отодрал с губы окурок; тот присох, словно
липкий пластырь, и оставил на губе желтые следы бумаги. Окурок Минти пяткой растер на черном стеклянном полу.
— Ясно,—сказал он,—вы сомневаетесь. Не верите, что Минти обойдется с вами по-честному. Но в Стокгольме я один хорошо плачу за новость.
81
— Понял, — сказал Энтони,— вы журналисты, да? Вы так и ходите за ним все время? Хотите курить?
— Он живая хроника, — ответил пыльный человечек и потянул из пачки две сигареты.— Если бы вы знали, как мало здесь происходит, то Доняли бы, что мне нельзя отставать от него ни на шаг. Мне платят с материала. Нильсу хорошо, он в штате, а меня ноги кормят. — Он зашелся сухим кашлем, распространяя запах табака.— Я обязан Крогу крышей над головой и куском хлеба,— продолжал он,—сигаретами и кофе. Я одного боюсь: что он умрет первым. Два трогательных столбца о похоронах, венках и прочей дребедени, потом ежедневные полстолбца соболезнований в течение недели, густым потоком, и все, крышка, до свидания, Минти.
— Прошу прощения,— сказал Энтони,— мне надо идти. Не составите компанию?
— Нельзя,— сказал Минти.— Он еще может выйти. Сегодня вечером он был в английской миссии и ушел оттуда рано, очень рано, я его прозевал. Бегал на тот берег перекусить и постоять в церкви. Упустить его еще раз я не могу.
— Он уже не выйдет сегодня,— сказал Энтони,— он чертовски устал.
— Чертовски устал? С чего бы?
— Вероятно, — наугад сказал Энтони,— в связи с болезнью Лаурина.
— Ну, это нет,— ответил Минти,— не от этого. Лаурин — это пустяки. Кого он волнует? А насчет забастовки он ничего не говорил? Прошел слух...
— Он слишком устал, — ответил Энтони, — и сегодня ничего не мог обсуждать со мной. Мы увидимся завтра.
— Мы могли бы, — сказал Минти,— у вас есть спички? Благодарю. Могли бы работать вместе. Некоторые частные подробности мне тоже могут пригодиться. Вы, собственно говоря, чем будете заниматься? Вы ведь здесь новичок? — Разговаривая, он не выпускал изо рта сигарету; при затяжках лицо застилала серая пелена, иногда табак вспыхивал и струйка дыма брызгала ему прямо в глаза.
— Да, новичок, — ответил Энтони.— Я буквально только что определился в фирму. Я буду исполнять особые поручения.
— Отлично,— сказал Минти.— Будем работать вместе. Угостите Нильса сигаретой. Он хороший.—Он порылся в карманах старенького пиджака.—Как на грех, оставил визитную карточку, но ничего, запишу адрес здесь, на
82
конверте.— Он помусолил огрызок карандаша, мазнул взглядом по галстуку Энтони и выпустил на свою пыльную физиономию искру живого интереса. — Так вы из наших! — воскликнул он.— Вот было времечко, а? Вы, конечно, уже не застали Хенрикса и Петтерсона. А старину Тестера случайно не помните (шесть месяцев за непристойное поведение)? Я стараюсь держать с ними связь. Вы в чьем пансионе жили?
— Он, скорее всего, появился уже после вас,—сказал Энтони, — Мы его звали «Обжора». Но не всю же ночь вы собираетесь здесь ждать, мистер Минти?
— Я снимусь в полночь,— ответил Минти.—Домой и с грелкой в постель. Вы там давно не были, мистер Фаррант?
— Где — там? Ах — в Харроу? Порядочно. А вы?
— Вечность.— Дым застлал ему глаза, и в следующее мгновение они налились кровью и слезами.— Но я не отрываюсь. Время от времени организую здесь маленький обед. Посланник тоже из Харроу. Он пишет стихи.
— Вы встречаетесь?
— Он старается не узнавать Минти. — В его надломленном голосе Энтони послышался треснутый колокольчик, который пронесли по спальням, потом зажали свободной рукой и, громыхая ботинками на каменных ступенях, унесли под лестницу, в шкаф. Не попадая в нужную интонацию, Минти резанул слух жаргоном гимнастических залов и раздевалок: — Вонючий эстет.
— Я устал,— сказал Энтони,— пойду. Мы еще увидимся,— Он протянул руку, показав Минти протершуюся манжету.
— За хорошие сведения,— сказал Минти,—я плачу авансом. Если что-нибудь исключительное. Раз вы будете в «Кроге», за вами будут ходить табуном. Не связывайтесь ни с кем. Иностранцы — что они могут? Я здесь уже двадцать лет, я все знаю. Во всяком случае, питомцы Харроу должны держаться вместе. Без этого нельзя.— Сверху звонком вызвали лифт, и Минти стремительно отвернулся, с усталой лихорадочностью следя за ползущим вверх сверкающим стеклом. Рядом в точности повторял его движения молодой франтоватый швед, преданный, словно паж в елизаветинской драме, разделивший с государем нищету и изгнание. На этом Энтони их покинул.
Через раздвижные ворота он вышел на набережную Висбю. Озеро Меларен лизало нижние ступеньки лестни¬
83
цы; чуть выше мостовой приходились поручни маленького пароходика. В свете фонаря было хорошо видно, как, отступив, вода окатывала с разбегу каменные ступени; в кают-компании двое матросов играли в карты. Задержавшись, Энтони смотрел через стеклянное окошко, и взгляд его, минуя обитый бархатом диванчик, тянулся к длинному полированному столу.
Карты, подумал Энтони, я бы не прочь сыграть сейчас в карты. Он позвенел в кармане мелочью, попытался разобрать, во что играют. Пароходик мягко терся о пристань, по палубе бродила кошка, запуская когти между досками. Со стороны ратуши донесся звонок трамвая. Энтони еще смотрел на игравших, когда подошедший трамвай засверкал на воде, словно низкое закатное солнце. Один из игроков взглянул на Энтони и улыбнулся.
Энтони поднял воротник пальто и направился в гостиницу. Город как город, думал он; лучше Шанхая; можно сработаться с Минти, как-нибудь продержусь. Побуду недельку, даже если Крог не возьмет, и, распахнув окно, он глубоко окунулся в прохладную вечернюю сырость, увидел чайку, на широких крыльях скользившую вдоль задней улочки, вспомнил: вторник, надо раздобыть денег у Минти или Кейт, а может, у Крога. Как у нас с ней получится? Подарю тигра, она славная. Поверила всему, что я рассказал о Гетеборге. Потом найдем какой-нибудь парк, просто и хорошо. Ее фамилия Дэвидж, живет в Ковентри. Чайка сложила крылья и спустилась на мусорный ящик. Кейт все равно не нужен тигр, а вазу мы разбили.
Кейт с Крогом, подумал он, я с Мод. Как от пронзительной боли он зажмурил глаза, а когда снова открыл их — чайка уже улетела. Мы сидели в сарае, и она сказала: «Возвращайся»,— и, конечно, была права: пусть не сразу, но через пару лет я тоже попал в герои. Она сидела у моей постели, и я был счастлив; было очень больно, я мог потерять глаз. В передней я уже мало что понимал, даже не почувствовал, как напоролся рукой на гвоздь, нагнувшись за чемоданами; на пароходе отравился и болел шесть дней; из Адена бросил открытку. С тех пор живем врозь; ей передавалось, когда мне было плохо, а я чувствовал ее неприятности. Говорят, это дано близнецам в наказание, а я считаю, что, наоборот, это счастье — знать, о чем думает другой, переживать его чувства. Когда такое кончается — вот это наказание.
Сейчас с ней Крог.
84
Он начал быстро распаковываться. Содержимое чемодана, купленного Кейт в Гетеборге, каждой извлекаемой вещью укрепляло его в мысли, что с чем-то надо мириться, что-то принадлежит прошлому и надо принимать жизнь такой, какая она есть, — с удачами и глупостями, с неудачами и чужим человеком в постели; он достал надорванную фотографию Аннет, которую неаккуратно выдрал из рамки, а в чемодане, не доглядев, еще придавил полоскательницей; вынул галстуки, впопыхах рассованные по карманам, новые кальсоны, новые жилеты и носки, извлек «Четверых справедливых» в издании Таухница, темно-голубую пижаму, случайный номер «Улыбок экрана». Потом опорожнил карманы: карандаш, автоматическая ручка ценой в полкроны, пустой футляр для визитных карточек, пачка сигарет «Де Рески». Он вообще старался не перегружать карманы: костюм хороший, нужно поберечь. В Гетеборге он купил зажим для галстуков и сейчас аккуратно заправил в него галстук Харроу; остальным такая честь не к спеху. Повесил пиджак на спинку стула и уложил под матрац брюки. Потом прилег в кальсонах и рубашке на кровать; он устал, натерпелся страху перед новыми людьми, теперь пришло время подумать, как извлечь выгоду из нового положения. Бессчетное число раз лежал он вот так же в незнакомых постелях, не уставая строить планы и мириться с их крушением.
Пока я не устроюсь как следует, надо договориться с Минти о равной доле.
Он закрыл глаза и сразу же, без всякого понуждения и так же ясно, как прежде, услышал в голове мысли Кейт. Словно через истерзанную землю, разделявшую их, по мостам, начиненным динамитом, через враждебно притихшие деревни, минуя брошенные заграждения, ползком пробрался лазутчик и на самой линии фронта, ухватив оба конца, соединил порванный провод, и она смогла передать ему, что все будет хорошо, все уже устроено, она сама проследит, а самое главное — что она его любит.
Любовь, думал он, но ведь это то, что у меня с Мод, а у тебя с Крогом. «Там моя спальня»,—сказала она, когда он спросил про дверь, а немного позже чуть не влепила ему пощечину.
Энтони поднялся с постели и стал раздеваться ко сну. Какая все-таки холодная комната (он закрыл окно), и совсем пустая. Он оторвал яркую обложку «Улыбок экрана» и куском мыла приклеил ее к стене: расставив колени, на качелях сидела крутобедрая девица в зеленом купальном
85
костюме. Потом вырвал фотографию Клодетт Колбер в римской бане и примостил ее на чемодане. Тем же мылом прикрепил в головах постели двух нагих красоток* играющих в покер.
Ну вот, подумал он, так уютнее, и, стоя посреди комнаты, прикидывал, как еще обжить ее, и слушал жалобы водопроводных труб за стеной.
4
Я проснулась. Эрик спит, на моем боку его холодная рука. Все устроилось. Он сказал: — Лаурин заболел,— но я чувствовала, что не в этом дело. Уж очень он устал. Никогда не видела его таким усталым, спит, какая рука холодная. Энтони спит, под глазом шрам, нож пропорол кроличью шкурку и сорвался, он закричал, кричал не переставая, экономка жаловалась: не может взять себя в руки. Я проснулась среди ночи, услышав его за пятьдесят миль. Поняла, что ему больно. Отец тоже болел. Да меня бы и не отпустили. Весь день экзамен по-француз- скому, неправильные глаголы, два раза инспекторша водила меня в уборную. Я с ней заговорила, она оборвала: — Нельзя разговаривать, вы еще не сдали работу.
Как старая супружеская пара — тридцать лет вместе. Серебряный медяк, или, по-вашему, золотая свадьба.
Эрик сказал: — Забастовки не будет. Я справился не хуже Лаурина. — Он сказал: — Я отпустил шутку, спросил о семье, угостил сигарой.— Я спросила: — И только? — Он ответил: — Я гарантировал, что заработная плата в Америке не будет снижена.— Я спросила: — Ты дал ему расписку? — Нет,— сказал он,— просто честное слово.— Как он устал.
Не спится, спит, рука холодная, все утряслось.
Он спросил: — Что умеет делать твой брат? — Открытки из Адена, пылесос, прислушивающиеся официантки, «вы сводите меня с ума», моя первая в жизни рюмка в мюзик-холле, отец спросил: — Где вы болтались весь день? — А он ответил: — Гуляли в парке.— Как ответить? Я сказала: — У него всегда было хорошо с арифметикой.— Эрик сказал: — У меня для него ничего нет. Подскажи сама. Что у него хорошо получается? — Я сказала: — Ничего, кроме призовых тигров.— Он подумал, что я спятила, переспросил: — Призовых тигров? — Я объяснила: — Прошлой ночью он опустошал тиры в Ге¬
теборге, я еле увела его от них. — Совсем не думала, что это понравится Эрику, это не в его духе; шутка, вопросы, сигара, холодная рука у меня на боку. А он ответил: — Я дам ему работу.
Мне он тоже сказал: — Я дам вам работу.—Тесная пыльная контора в Кожевенном ряду. Он не сгибая спины, не сняв перчаток уселся на единственный стул для посетителей, и Хэммонд шаркающей походкой подошел к нему. Спадающее с острого носа пенсне, неуверенный голос, крысиная мордочка. Он сказал: — К ней никогда не было претензий, — и, прощаясь, ринулся открывать дверь, пролил на стол чернила. Друг отца. Он чувствовал за меня ответственность. Предприятие продали, контора шла на слом, отец умирал.
Когда я уезжала из Англии, отец сказал: — Хорошо бы с тобой был Энтони. — Велел быть осторожной, беречься соблазнов. Сам он никогда не ведал искушений, даже не знал толком, что это значит, и так в неведении медленно умирал в постели. Запах лекарств, сиделка у двери, витражи в прихожей, в шкафу красного дерева комплект «Панча» в голубых матерчатых переплетах; его дядюшка знал Дюморье, он сам помнил возмущение публики, когда вышла «Трильби». Мне он как-то сказал: — Не нравится мне мисс Моллисон. Девушке не следует показываться в театре со своим хозяином.— Вечная ему память, он был верен своим принципам, маленький осколок Англии. Энтони писал, что нужно поставить камень, я ответила: «от верных детей» — это очень ответственно, а Энтони настоял, что «верные» — короче и дешевле, во всяком случае вполне прилично. А чему — «верные»? Не выдавай своих чувств. Не теряй голову в любви. Будь целомудрен, благоразумен* возвращай долги. Ничего не покупай в кредит. «Верные* ко многому обязывает. Сам он не пожалел лишних букв, стараясь быть точным, и на могиле матери написал — «от безутешного супруга».
Он читал Шекспира, Скотта, Диккенса, сочинял акростихи. Маленький осколок Англии. Слуги его недолюбливали. Кристальной честности человек. У него были теплые руки, как у меня. Может быть, он по-своему любил Энтони. Почему же я его не любила?
Было за что. Надо все честно вспомнить. Это в его духе, он не обидится. Сейчас глухая ночь, когда могилы отдают своих мертвых. Ему не нравилась «Ламмермурская не* веста». Говорил, что там все преувеличено, что книгу написал больной человек. Был убежден, что «Троил
87
и Крессида» не принадлежит Шекспиру, потому что Шекспир не был циником. Питал глубокое доверие к человеческой природе. Главное — быть целомудренным, благоразумным, возвращать долги, быть сдержанным в любви.
Было за что не любить. Порка в детской, слезы перед отправкой в интернат — Энтони учится выдержке. Порка в кабинете, когда он притащил домой неприличную книжку с красивыми картинками,— Энтони учится уважать чужих сестер. Энтони учится сдержанности в любви. Энтони в Адене, в Шанхае, наконец совсем отдалившийся от меня, словно в отместку; да, он любил Энтони и погубил его, и Энтони мучил его до самой смерти. Телеграммы, телефонные звонки, улыбающееся лицо над спинкой кровати: — Я уволился.
Ночью нельзя кривить душой. Эрик спит, холодная рука у меня на боку; все улажено, между нами только набережная, полоска воды и улица, и ночь темнее той темноты, в которую хватило сил не заглянуть.
Он повторил за мной: — Призовые тигры, —и сказал: — Я дам ему работу.— Непонятно. Надо бы разбудить и спросить, но он очень устал, подумает, что я хочу его. А я только однажды его хотела, когда пригласили на обед какого-то посла, и я выпила, они вышли в соседнюю комнату переговорить о делах, и первый секретарь немного распустил руки. Я остановила: — Не надо, ничего не выйдет. Они в любую минуту могут войти. Хотите еще коньяку? — Он был одного роста с Энтони и Эриком, под правым глазом у него был дуэльный шрам (в зеркале над камином получалось, что под левым), он учил меня ругательствам на своем языке, мы смеялись; я очень хотела уступить ему, но они говорили о делах в соседней комнате; я спросила: — Вы тоже свежуете кроликов? — и он решил, что я заговариваюсь. В ту ночь я хотела Эрика, хотела кого угодно, хотя бы того мужчину на темной пристани, которого, раздеваясь, видела из окна. Эрик твердил: — Они сделают заем, сделают,— и не мог заснуть, и мне не спалось, и потом мы были счастливы, по милости чужого шрама и какого-то займа. И той темноты.
Энтони где-то под Марселем, отец при смерти, до семи утра горит лампа под глухим абажуром, сиделка читает книгу, кипит чайник, в тазу под марлей стерилизованные тампоны. Год работы в больнице. Смазала йодом вместо вазелина.
Голубая ваза разбилась, но Энтони утешил: — У нас еще есть тигр.— А сошло бы все так же хорошо, если бы
88
я сказала Эрику: — Призовые синие вазы, портсигары с инициалом «Э»? — Решил бы он тогда: — Я дам ему работу? — Тигр, светло горящий в Тиволи, бессмертный расчет, рука на бедре, ноги; даже там на него засматривались женщины, что за мастер, полный сил, когда он с улыбкой оборачивался на ракеты, ронявшие огненные брызги. Или та девушка в Гетеборге, нелепо размалеванная, какая доверчивость, сколько наивности, какая хитрая игра в поддавки. Любимых забудут, обманутых вспомнят. Еще, наверное, улыбнулась делу рук своих. Он сказал: — Я отдам ей тигра.—Сердца первый тяжкий стук — боже, как я его любила тогда в «Бедфорд-палас» («Мы гуляли в парке»,—сказал он отцу). Апельсины кончились, он купил мне арахис.
Сжавшись, я следила за акробаткой, стремительно падавшей на сцену, ревниво завидуя этой белокурой пергид- ролевой королеве, ее трико и белозубой улыбке. В тот день мне исполнялось шестнадцать лет; я взглянула на часы; когда стрелки показали 6.43, я сказала: — Я уже родилась,—а когда стрелки остановились на 6.49: — С днем рождения, Тони. — На сцену вышел клоун в клетчатых штанах, волоча за собой игрушечного барашка.
Словно старая супружеская пара, перебираешь воспоминания за тридцать лет вместе: первая любовь и первая ненависть, первая выпивка и первое предательство, когда я сказала: — Ты опоздаешь на поезд.— Глоток горечи. Не пошло у него пиво, он поперхнулся и тут кстати поднялся занавес, а я научилась задерживать дыхание и благополучно справилась с хересом. Потом ели яблоки в Морнингтон-Креснт, чтобы отбить запах.
В который раз обманули отца. Безутешные дети. Но как приятно было обманывать вдвоем.
Когда я практиковалась в больнице, он пришел меня проведать, интересовался, не купит ли сестра-хозяйка пылесос. Палата, столы, протертые эфиром, пересчитанные тампоны в тазу с правой стороны, марля, лампы под абажурами, лестница вниз — там Энтони, гаснущее солнце на мостовой, он насвистывает модную песенку. У меня было пятнадцать шиллингов, у него пять. Кино, клуб на Джерард-стрит, последняя рюмка — больше ни-ни! — приличные девушки не пьют. Дурачок. Сестра-хозяйка меня забраковала, и, когда он уехал за границу, я ушла в Кожевенный ряд. Бухгалтерия, стенография, премия за скорость, хозяин лично поощрил, Хэммонд с крысиной мордочкой. Довожу до сведения моих биографов, что с это¬
89
го времени я смотрела только вперед. Изворачивалась, комбинировала, экономила — только чтобы опять быть вместе.
Не спится, рука холодная, все уладилось; теперь можно спать.
Новых эмиссий не будет, на рынке стабильное положение. Можно спать. Исходное равновесие поддерживается, средние поднимаются, проценты выше, курс растет, в ответ на спрос, растет, наша взяла, курс растет, противодействия нет, курс растет, Энтони наше долговое обязательст во, наше обязательство Энтони, какую извлечь выгоду, наше долговое обязательство, наше будущее стабильно, новые выплаты, курс растет.
Ничего не бояться. Прочь сомнения. Нет причин для страха. На этой бирже не играют на повышение. Тигр горящий. Полночная чаща. Спать. Наше долговое обязательство. Новая выплата. Наш курс растет. Господь, который ягненка сотворил, Уитикера сотворил, Ловенстай- на.— Вы счастливица, — сказал тогда Хэммонд.— «Крог» — это надежно. Что бы ни случилось, люди всегда будут его покупать.— На рынке стабильное положение. Набережная, между нами вода и улица. Спать. Новая выплата. На этой бирже нет спекулянтов. Тигр и ягненок. Медведи. Полночная чаща. Спать. Фонды обеспечены Последний курс.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 1
Едва выбравшись из постели, Минти знал, что сегодня будет удачный день. Бреясь, он вполголоса напевал: «Вот путь, идите по нему». Бритва была новая, но он ни разу не порезался; он брился осторожно, не гонясь за чистотой; на умывальнике остывал кофе, принесенный хозяйкой. Минти любил остывший кофе, его желудок не принимал ничего горячего. Через стекло перевернутого стакана за ним наблюдал паук; он сидел там уже пять дней; Минти рассчитывал, что хозяйка его выбросит, но тот остался и на второй день, и на третий. Он не стал трогать стакан и прополоскал рот под краном. Она теперь наверняка думает, что паук сохраняется в научных целях. А кстати, сколько он может там прожить? Минти посмотрел на паука, тот ответил настороженно¬
90
внимательным взглядом. Ловя паука стаканом, Минти отхватил ему одну ножку.
Над кроватью висел школьный снимок: сжатые по бокам префектами, сидят заведующий пансионом с супругой, а перед ними и сзади них, щурясь на солнце, выстроились шеренгой мальчики. Любопытно, что нафабренные кончики усов в такой же степени точная примета времени, как дамский туалет — белая блуза, воротник на китовом усе, рукава с буфами. Иногда Минти просили показать себя на снимке; со временем он научился делать это безошибочно; правда, он уже забыл, где полагается быть помощнику заведующего, и поэтому не мог решить, кто сидит слева от заведующего, а кто стоит за его плечом, потеряв подбородок за складками буфа,— Петтерсон или Тестер. Самого же Минти на снимке не было, он видел всю процедуру из окна изолятора; вспышка света, сощуренные от солнца глаза на загорелых лицах, нырнувший под свое покрывало фотограф.
«Вот путь, идите по нему». Он взял из мыльницы окурок сигареты, раскурил его. Потом в зеркале на дверце шкафа внимательно проверил волосы: надо ко всему быть готовым, даже к обществу. Его беспокоила перхоть; он смазал голову остатками крема, причесался и проверил результат. Теперь хорошо. Не вынимая изо рта сигареты, выпил теплый кофе; полоска дыма лизнула глаза. Минти выругался, но так тихо, что, кроме него, никто бы не расслышал: «Святой Кнут». Он сам придумал это ругательство; как добрый католик он не любил сквернословия и считал достаточным богохульством сказать: «Святой Кнут».
Минти надел черное пальто и спустился вниз. Был вторник, двадцать третье число. Сегодня должно быть письмо из дома. Скоро двадцать лет, как Минти забирает на центральном почтамте свою ежемесячную корреспонденцию; так удобнее, не надо никого предупреждать о перемене адреса. На вокзальной площади он почувствовал, что солнце припекает изрядно, однако у него было заведено ходить за письмами непременно в пальто. Окурок он хорошо припрятал, чтобы его не нашел никакой нищий. Просунув в окошечко «до востребования» карточку с истрепавшимися углами, Минти задумался о том, какую великую честь он оказал Стокгольму, избрав его своим местопребыванием: что ни говорите, англичанин, да еще выпускник Харроу. Никто же не усомнится, что он свобод¬
91
ный джентльмен и может жить всюду, где есть почта и возможность проявить себя.
К его удивлению, писем было два; такое событие стоит отпраздновать еще одной чашкой теплого кофе. Он выбрал кожаное кресло в открытом кафе против вокзала, сел лицом к улице и стал ждать, когда кофе остынет. Он был до такой степени уверен в сегодняшнем дне, что раздавил пяткой окурок и купил новую пачку. Потом попробовал кофе с ложечки — еще горячо.
Он уже распечатывал письмо, когда его отвлекло необычное оживление на вокзале. Несколько человек с кинокамерами перебегали улицу. Промчался Нильс. Минти махнул ему рукой. Он вспомнил: «Возвращение кинозвезды». Несколько дней назад он заработал шестьдесят крон, переводя на шведский язык все сплетни, которые удалось выудить в киножурналах. «Потрясающая любовница экрана», «Загадочная женщина из Голливуда». Раздались приветственные возгласы (кто их нанял? — гадал Минти), на тротуаре, держа под мышкой портфели, задержалась деловая публика, сердито глядя в сторону вокзала. Прохожие загораживали Минти площадь. Он встал на стул. Хотя ему и не поручали, но посмотреть никогда не мешает. В Швеции не особенно любили эту актрису; вдруг случится какая-нибудь неприятность и кому-нибудь понадобится замять скандал. Положим, ее освистают...
Но нет, ничего не произошло. На выходившей из вокзала женщине было верблюжье пальто с большим воротником и серые фланелевые брюки; Минти успел увидеть бледное, осунувшееся, застывшее лицо, длинную верхнюю губу, неестественно красивую и неестественно трагическую маску, знакомую по портретам Данте. Зажужжали кинокамеры, женщина заслонила лицо руками и вошла в автомобиль. Кто-то (кто же это все оплачивает? — волновался Минти) бросил роскошный букет цветов, не рассчитал, и цветы упали на дорогу. Никто не стал их поднимать. В кабину юркнула какая-то карлица в глубоком трауре и под черной вуалью, автомобиль отъехал. Репортеры сошлись у вокзала, и Минти расслышал их смех.
Он распечатал первое письмо. Скотт и Джеймс, стряпчие. «Прилагаем денежный перевод на сумму 15 фунтов, составляющих ваше месячное содержание по двадцатое сентября сего года. Просим вернуть расписку в получении. Поручители: ГЛ — РС». «ГЛ» — Минти задумался.
92
Раньше этих инициалов не было. В старую фирму влили новую кровь. Впервые за двадцать лет в форму письма вкралось маленькое разнообразие, Минти понравилось, что он это заметил. Перед вторым письмом он выпил кофе — за удачу!
Святой Кнут, это тетя Элла. Совсем забыл, что старуха (отсохни твой язык, Минти) еще жива.
«Мой дорогой Фердинанд». Минти споткнулся. Он очень давно не видел этого слова. Конечно, полагается писать имя на банковских чеках, но Минти умудрялся делать это безотчетно. «Мой дорогой Фердинанд». Он рассмеялся и помешал ложечкой кофе: Фердинанд! — все правильно.
«Мне сдается, что я уже давно не имела от тебя никаких известий». Еще как давно, подумал Минти. Пожалуй, все двадцать лет. «На днях я разбирала ящики, готовясь к переезду, и случайно наткнулась на твое старое письмо. Оно забилось в самый угол, где я держу ненужные блокноты. Я подумала, и вышло, что мы с тобой сейчас единственные Минти по прямой линии. Правда, еще здравствует семья твоей кузины Делии, есть Минти в Хартфордшире, но мы с ними никогда особо не соприкасались, и, конечно, еще твоя матушка, но она Минти по мужу. Смешно, я подумала сейчас, что мы все Минти по мужу. Короче, я взяла твое письмо и с огромным удовольствием перечитала его. Ты остался верен себе и не проставил дату, так что мне трудно сказать, когда я его получила. Вероятно, несколько лет назад. Я прочла, что тебе очень нравится Стокгольм, и надеюсь, что ты не разочаровался в нем с тех пор. По правде сказать, я забыла, зачем ты уехал в Стокгольм, спрошу, если опять не забуду, у твоей матушки, когда увижу ее, но у бедняжки стала совсем плохая память, и я не удивлюсь, если она не помнит, кем ты работаешь. Должно быть, это что-то выгодное, иначе ты давно бы вернулся в Англию. Кстати, мои маклеры только что купили для меня норвежские государственные боны. Любопытное совпадение, правда? Я сейчас просматриваю твое письмо, ты просишь в долг пять фунтов; теперь ясно, что письмо написано много лет назад, когда ты только начинал свою деятельность. Безусловно, я тогда же послала тебе деньги, но вернул ли ты их — точно уже не помню. Ладно, будем милосердны и поверим, что вернул. В конце концов, это старая история. Тебя, конечно, интересуют домашние новости. Но про смерть дяди Лори и историю с близнецами Делии ты узнаешь от своей мате¬
93
ри, обо всем важном она тебе сообщит. На днях я видела на станции Факенхерст молодого человека из Харроу — еще одно совпадение!
Твоя любящая тетушка Элла».
Да, подумал Минти, поистине знаменательный день. Весточка из дома. Как долго стынет кофе. Пока есть на- строение, надо бы написать матери. «В своем последнем письме тетя Элла упомянула...» Как бы старушку удар не хватил, когда она разберет на конверте мой почерк. Не сладко почти. Еще кусочек. Адреса не знаю, а если послать через стряпчих, то они вернут обратно. Поручители «ГЛ — РС». Теперь остыл. Можно послать в отдельном конверте на адрес тети Эллы, пусть наклеит марку и сама перешлет, куда надо. Английская марка и мой почерк. Мать с ума сойдет, но терпение, Минти, терпение, у тебя разыгралась фантазия. Нельзя ставить под удар ежемесячные пятнадцать фунтов, аккуратные и точные, как часы. Поручители «ГЛ — РС».
— Я все вижу, Нильс,— Минти в шутку погрозил пальцем молодому человеку, стоявшему на мостовой,— ты знаешь, что у меня сегодня получка, и хочешь выпить чашечку кофе. Это можно. Сегодня особенный день. Я получил письмо от своих.
Нильс поднялся по ступенькам с улицы, застенчивый и грациозный; так молодой олень, уткнувшись носом в ограду, провожает взглядом текущую мимо него жизнь. И Минти был эта жизнь. Минти прихлебывал кофе, собрав вокруг губ желтое кольцо.— Возьми сигарету.— Минти добрый.
— Спасибо, мистер Минти.
— Какой переполох на вокзале.
— Да, мистер Минти. Она прекрасная актриса.
— Это она заплатила за цветы?
— Не думаю, мистер Минти. Оттуда выпала карточка. Вот.
— Отдай ее мне,— сказал Минти.
— Я подумал — вдруг она вам пригодится, мистер Минти.
— Ты славный парень, Нильс,— сказал Минти.— Бери еще сигарету. Про запас.— Он взглянул на карточку.— Возьми всю пачку.
— Что вы, мистер Минти...
— Ну, если не хочешь, — уступил Минти и, опустив пачку в карман, поднялся.— Дело не ждет. Проза жизни. Хочешь не хочешь, а деньги надо зарабатывать.
94
— Вас спрашивал редактор,— сказал Нильс.
— Что-нибудь неприятное?
— Кажется, да.
— А я не боюсь,— сказал Минти. — У меня в кармане пятнадцать фунтов и письмо от своих.— Он решительным шагом вышел на улицу, завернул за угол; низкорослый, да еще в длинном черном пальто — конечно, он выглядел пугалом; над ним смеялись, он это знал. Когда-то это отравляло ему жизнь, но все проходит. Спасаясь в переулки, он малыми дозами наглотался столько этого яда, что теперь стал нечувствителен к нему. Теперь он мог показываться даже на центральных улицах, мог останавливаться и разговаривать с самим собой, отражаясь пыльным своим обликом в витринах галантерейных магазинов; он почти не замечал улыбок окружающих, только внутри набухала и пульсировала тихая злоба.
Ее накопилось порядочно, когда он наконец добрался до редактора, преодолев длинные лестничные марши, типографию и закрыв за собой последнюю стеклянную дверь. Нет, какая все-таки гадость эти рыжие военные усы, командирская речь, деловая хватка — право, такому человеку самое место где-нибудь на заводе. Чтоб он свернул себе там шею.
— Да, герр Минти?
— Мне сказали, вы меня спрашивали.
— Где был вчера вечером герр Крог?
— Я на минуту сбегал перехватить чашку чая. Кто мог знать, что он так неожиданно уедет из миссии?
Редактор сказал:
— Мы не очень много получаем от вас, герр Минти. Есть сколько угодно людей, которых можно использовать на внештатной работе. Придется подыскать кого-то другого. Для хроники у вас не очень острый глаз.— Он выдохнул воздух из легких и неожиданно добавил: — И со здоровьем у вас неважно, мистер Минти. Хотя бы эта чашка чаю. Швед обойдется без чаю. Это же яд. Вероятно, вы и пьете его крепкий.
— Очень слабый, герр редактор, и холодный, с лимоном.
— Надо делать гимнастику, герр Минти. У вас есть радиоприемник?
Минти покачал головой. Терпение, думал он, снедаемый злобой, терпение.
— Будь у вас радиоприемник, вы бы делали гимнасти¬
95
ку, как я: каждое утро, под руководством опытного инструктора. Вы принимаете холодный душ?
— Теплый душ, герр редактор.
— Все мои репортеры принимают холодный душ. Вы ни в чем не будете успевать, герр Минти, имея сутулую спину, слабую грудь и дряблые мышцы.
Ну, это уже знакомый яд. Им давно помаленьку травили родители, учителя, прохожие. Сгорбленный, желтый, с куриной грудью, Минти имел надежное убежище: у него была неистощимая на выдумки голова; он моргнул опаленными ресницами и с вызывающей дерзостью спросил:
— Значит, я уволен?
— Если вы еще раз упустите возможность...
— Может, мне лучше уйти сейчас,— настаивал Минти,— пока есть с чем?
— А что у вас есть?
— В компании будет работать мой друг, брат мисс Фаррант. В качестве доверенного лица.
— Вы отлично знаете, что мы не скупимся.
— Ясное дело, — сказал Минти,— а что мне полагается за это? — и он выложил на стол перепачканную в грязи визитную карточку.— Она осталась без цветов,— объяснил Минти.— Цветы лежат на дороге. Вот что значит поручать дело репортерам с атлетическим сложением. Бросить как полагается не умеют. Попросили бы Минти,— и, грозя пальцем, Минти вышел из кабинета; он совершенно захмелел после двух чашек кофе, денежного перевода и письма от тети Эллы. В редакции он увидел Нильса.— Я поставил его на место,— сообщил он.— Некоторое время не будет приставать. Крог вышел из дома?
— Нет еще. Я только что звонил вахтеру.
— Задерживается,— сказал Минти.— Давно не виделись. Ночь любви. Все мы люди,— и, втянув щеки, поеживаясь на сквозняке, тянувшем из широкого окна, обежал глазами столы в надежде наказать чью-нибудь рассеянность, но сигарет нигде не было. — Похолодало. К дождю,— и в разгар его поисков дождь пошел; с озера навалилась огромная бурая туча, дирижаблем повиснув над крышами; в подоконник резко и осторожно ударили первые капли, потом зачастили и побежали по стене.
96
2
Закусывавших под открытым небом ливень захватил врасплох. Пока с Меларена не пришла туча, на солнце было жарко. Вместе со всеми бежал под крышу и Энтони. На улице потемнело, но еще долго не зажигали огня, надеясь, что погода разгуляется. Потом официанты неохотно включили несколько ламп, света почти не прибавилось, и скоро их одну за другой погасили. Снаружи дождь барабанил по столам, нещадно поливал бурые листья на площади, усердно отмывал мостовую. Энтони заказал пиво.
Он был без пальто и без зонта. Лучше переждать здесь. Пока доберешься до Крога, насквозь вымокнешь, погубишь единственный костюм. Он думал о том, что надо беречь вещи и здоровье, вспоминал, какая у них была детская в последний год перед школой. Зонты проплывали мимо, словно черные блестящие тюлени; непонятная чужая речь раздражала. Понадобись ему прикурить или узнать дорогу — как объясниться? Официант принес пиво; это в какой-то степени означало общение, раз официант понял, что спрашивали пиво. Бледный свет ламп в дневном полумраке, этот официант, кресло, стол, «клочок земли чужой, что Англии навек принадлежит»,— все настраивало на меланхолический лад. И в облике его проступило благородство, гордая замкнутость изгнанника, когда он смотрел через забрызганное стекло и, забыв думать о неотложных делах вроде «Крога» и Кейт с отчетом о его судьбе, воображал, как дождь сечет заброшенные безымянные могилы, как впитывается в почву вода.
— Как сыро,— обратился он к официанту.— Деревья...— Заговорив о погоде, он хотел немного укрепить свой клочок Англии; он хотел сказать, что если дождь зарядит надолго, то скоро все листья облетят. Ему хотелось озвучить свой клочок, оживить его чем-то вроде фотографии Аннет и картинок из «Улыбок экрана»; ему хотелось проводить здесь часы. Он будет здесь питаться, к нему привыкнут.
Официант не понял.
— Bitte, — сказал он, волнуясь.— Bitte. — Пришел метрдотель.— Bitte,— успокоил он,— Bitte.— Он ушел и вернулся с уборщицей.— Что вам угодно? — спросила та по-английски. Ему совершенно нечего было сказать, и, хотя перед ним стояла почти нетронутая кружка, пришлось заказать еще одну. Он видел, как в другом конце зала официанты судачат.
4 Грэм Грин, т. 1
97
Главное, что это официанты: с официантками куда проще отстоять свой английский клочок. За последние десять лет он объездил полсвета, и всегда получалось, что Англия рядом. Он работал в таких местах, где его предшественники уже освоили английский клочок — даже в восточных борделях женщины понимали английский язык. Всегда был клуб (покуда он оставался его членом), партия в бридж, неоготическая англиканская церковь. Сквозь чужое стекло он смотрел на чужой дождь и думал: Крог не даст работу. Завтра поеду обратно. И тут же улыбнулся, забыв обо всем на свете, потому что за стеклом, подняв воротник пальто, в промокшей шляпе стояла и смотрела ему в глаза Англия.
— Минти,— позвал он, поражая официантов,— Минти!
Вошел Минти, настороженным взглядом окинув столики.
— Вообще-то я сюда не хожу, — сказал он.— Эти молодчики из миссии... мы не очень ладим.— Он сел, сунув шляпу под стул, наклонился и доверительно сообщил: — Это посланник их науськивает. Я абсолютно уверен. Он меня терпеть не может.
— А что они делают?
— Смеются,— ответил Минти и взглянул на пивные кружки.— Кого-нибудь ждете?
— Нет, — ответил Энтони.— Хотите пива?
— Если позволите, — сказал Минти,— я бы выпил чашечку кофе. Я противник крепких напитков. Не из моральных соображений — просто они не для моего желудка. После операции, которую я перенес десять лет назад, точнее — почти десять лет назад. Двадцать первого августа будет как раз десять лет. В день Святой Жанны Франсуазы Шантальской, вдовицы. Я был между жизнью и смертью,— продолжал Минти,— целых пять дней. Я обязан своим избавлением святому Зефирину. Простите, я вам надоел.
— Нет, нет,— заверил Энтони,— нисколько. Это очень интересно. У меня тоже была операция десять лет назад, и тоже в августе.
— Глаз?
— Нет. Это... рана. Осколок. У меня был аппендицит.
— У меня в том же районе,— сказал Минти.— Правда, аппендикс не стали удалять. Побоялись. Разрезали и сделали дренаж.
— Дренаж?
98
— Именно. Вы не поверите, сколько они выкачали гноя. Кувшин, не меньше.—Он подул на кофе, который принес официант.— Приятно побеседовать с соотечественником. И такое совпадение — вы тоже были в пенатах.
— В пенатах?
— В школе,— пояснил Минти, помешивая кофе, и, злобно прищурив ликующие глаза, продолжал: — В чемпионах, небось, ходили, а? Старостой были?
Энтони замялся.
— Нет,— сказал он.
— Погодите, а в каком, я забыл, пансионе...
Энтони взглянул на часы.
— Простите. Мне надо идти. Меня с утра ждут в «Кроге».
— Я вас провожу,— сказал Минти.— Мне тоже в те края. Не спешите. Крог только что пришел в контору.
— Откуда вы знаете?
— Я звонил вахтеру. Такие вещи надо знать. А то получится как вчера.
— Неужели все, что он делает, идет в хронику?
— Почти все, — ответил Минти.— А то, что он делает тайно, — это заголовки, экстренные выпуски, телеграммы в Англию. Я человек религиозный, — продолжал Минти,— мне приятно сознавать, что Крог — ведь он богатейший в мире человек, диктатор рынка, кредитор правительственных кабинетов, всесильный маг, превращающий наши деньги, колоссальные миллионы в дешевую массовую продукцию «Крога»,— приятно знать, что этот самый Крог такой же человек, как все, что Минти за ним все видит, все замечает, а то и подложит ему на стул канцелярскую кнопку (вы Коллинза-то, историка, помните?). Это для меня как вечерняя молитва, Фаррант, как vox huma- na j. «И возвысит униженного и смиренного духом». Партридж, бывало, любил... вы, конечно, знаете, о ком я...
— Партридж?
— Старший капеллан. Он всего год-два назад ушел на покой. Очень странно, что вы не помните Партриджа.
— Просто я задумался, — сказал Энтони.— Дождь прошел. Я должен попасть в компанию, пока он снова не зарядил. Я без пальто.
Он шел быстрым шагом, но Минти не отставал, Минти, в сущности, вел его: в нужную минуту брал под руку, в нужный момент останавливал, в нужном месте перево-
Человеческий голос (лат.).
4*
99
дил через улицу. В продолжение всего пути он рассуждал о функции священнической рясы. Про Харроу он вспомнил только перед воротами «Крога».
— Я хочу организовать обед выпускников Харроу,— сказал он. — Вы, конечно, возьмете билет, а кроме того я поручу вам посланника. Посланник не любит Минти, и если бы Минти был сквернословом...— он епископским жестом воздел руку с пожелтевшими пальцами.— Святой Кнут!
Энтони оглянулся — Англия мыкалась у порога, наблюдая за ним через кованый орнамент ворот, выставив по обе стороны тонкого железного прута налившиеся кровью глаза. Он догадался про Харроу, понял Энтони, и хочет, чтобы я сознался; боже мой, содрогнулся он, уходя от пристального взгляда Минти, вот так статуя, фонтан, с позволения сказать; странные вкусы в «Кроге»; таким кошмарам место только на Минсинг-лейн; что у них — камень вместо сердца? Ступив за вахтером в стеклянный лифт, он со знакомым неудобством ощутил свое положение просителя и забыл о Минти. Больше всего на свете он не любил просить работу, а получалось, что он только этим и занимался. В нем закипало раздражение против Крога: откажет — плохо, возьмет — тоже плохо. Если он меня возьмет, то ради Кейт, из милости. А есть у него право на милосердие? Про меня хотя бы не скажешь, что я каменный. Внизу наконец изгладился фонтан, его сырая масса растеклась по серой поверхности бассейна, и Энтони с гордостью подумал: «Я не истукан какой-нибудь, а живой человек. Пусть у меня есть слабости — это человеческие слабости. Выпью лишнего, новую девушку встречу — что тут особенного? Человеческая природа, человеческое мне не чуждо»,— и, расправив плечи, он вышел из лифта. На площадке его поджидала Кейт, Кейт приветливо улыбалась, тянулась обнять его, наплевав на лифтера и на то, что мимо семенит служащий с папкой бумаг, и горделивое «я не истукан какой-нибудь» звучало слабее, тише, растворяясь в чувстве благодарности, словно в глубину улицы уходили музыканты и на смену им подходила другая группа, трубившая громко и волнующе: молодчина Кейт, не подвела.
— Явился наконец, — сказала Кейт.
— Дождь задержал. Пришлось прятаться.
— Зайдем на минутку ко мне.
Он пересек лестничную площадку, осматриваясь по сторонам: металлический стул, стеклянный стол, ваза
100
с чайными розами; вдоль стен протянулись инкрустированные деревом морские карты, отмечавшие время суток во всех столицах мира, почтовые дни для каждой страны и где в данную минуту находится судно. В комнате Кейт те же металлические стулья и стеклянные столы, такие же чайные розы. Она повернулась к нему:
— У тебя есть работа,— и хлопнула в ладоши; она казалась помолодевшей на девять лет.— Это мне награда за труды.— Она смотрела с таким преданным обожанием, что ему стало не по себе от ее неразумной кровной привязанности. — Энтони, как хорошо, что теперь ты будешь рядом.
Он постарался разделить ее восторг:
— Да, хорошо, я тоже подумал.— Конечно, приятно, что она так радуется, его переполняла благодарность, но эти чувства далеки от любви. Разве любят из благодарности? Или эта духовная принудиловка — чтение чужих мыслей, чувство чужой боли: разве у других близнецов этого нет? Любовь это когда легко, радостно, это Аннет, Мод. — Так что он мне поручает, Кейт?
— Не знаю. Только, пожалуйста, не настраивайся против. Это настоящая работа, не подачка. Ты ему в самом деле нужен.
— А если эта работа не по мне?
— Да нет, тебе понравится, я уверена. Попробуй, во всяком случае. Мне плохо здесь без тебя. А так мы будем все время рядом, будем вместе отдыхать, развлекаться.
— Очень мило, — улыбнулся Энтони,— а когда я буду работать? Кстати, ты хоть представляешь, где это будет происходить? Где-нибудь на заводе? Это бы ничего, я всегда интересовался техникой. Помнишь, как я наладил старый автомобиль и на Брайтон-роуд выжимал двадцать миль? Но, скорее всего, это будет что-нибудь бухгалтерское — тут, в основном, вся моя практика.
— И хватит разлук: ты в Китае — я в Лондоне, ты в Индии — я в Стокгольме.
— Теперь наглядимся друг на друга. Еще надоем тебе.
— Этого никогда не будет.
— Такая идиллия была у нас только в раннем детстве, до школы. А на каникулах не успеешь оглянуться, как все кончалось.
— Я этого ужасно боюсь.
— Чего именно?
— Что эти каникулы тоже ненадолго.
101
Сознание ошибки мучительно пронзило его: все-таки это любовь, как несправедливо, что она его сестра. Какая потеря, какая беда. В ней бездна обаяния, думал он, в ней порода, шик. Все не те слова просились с языка. Что слово с делом у нее не расходится, что на нее можно смело рассчитывать. Надо было сказать просто — что он любит ее, но тут над дверью зажегся свет и она опередила его: — Эрик. Он тебя ждет.— Возможность была упущена, осталось чувство вины, грустный осадок, привкус невезения, словно слышишь за углом затихающую разноголосицу плохонького оркестра и, спохватившись, клянешь себя за нерешительность и недостаток доброты. И деньги были, и даже не жалко их — отчего замешкался, может, собственное счастье упустил...
— Ну, я пошел. Как я выгляжу? Ничего на носу, выбрит чисто?
— Хорошо выглядишь. А вообще Эрик не обращает на это внимания.
Всюду Эрик, подумал он и попытался разжечь в себе ревность, воображая торжествующее лицо Крога, заполучившего Кейт, но перед глазами почему-то встали каменные ступени, ведущие к знакомой квартире, побеленная стена, карандашные записи на ней. «Вернусь в 12.30». «Молока сегодня нет». У Крога свое, у меня свое, никто никому не мешает.
Кейт открыла дверь. Проходя, он задел ее плечом. Брат и сестра, привязанность, привычка, все правильно и спокойно. Чего ради я стану ревновать к нему? Любовь — это когда в пустой квартире надрывается звонок, когда среди сплетенных сердец, между «Ушел в пивную рядом» и «Вернусь в 12.30» ищешь свою запись, потом по скользким от мыльной воды ступеням спускаешься вниз, начало всегда хорошее, конец всегда плохой.
— Спасибо, что нашли для меня время, мистер Крог,— выпалил он с порога. Он отчаянно трусил, хорохорился, его пьянила злая радость, потому что ниже падать некуда: просить работу у любовника сестры, с точки зрения любого клуба, — самое последнее дело. Он устремил на Крога свой положительный, продуманно чистый взгляд.
Напрасный труд. Крог даже не смотрел на него. Он кивнул в сторону кресла — «Садитесь», стал возиться с зажигалкой. Он застенчивый человек, растерянно подумал Энтони.
— Сначала мне показалось, что я ничего не смогу вам предложить, — начал Крог.— Наш рассчетный отдел пол-
102
ностыо укомплектован. Ведь вы, если не ошибаюсь, в основном занимались бухгалтерией?
— Да,— ответил Энтони.
— Как вы понимаете, я в эти дела не вникаю. Я полагаюсь на отчеты заведующего отделом. А он удовлетворен своими сотрудниками. Согласитесь, я не могу взять и уволить опытного работника, который удовлетворяет...
— Разумеется.
— Я знал, что вы меня поймете,— сказал Крог,— Однако я хочу вам помочь — вы брат мисс Фаррант, а мисс Фаррант...— он запнулся, поднял сухое бесстрастное лицо, отчего-то принявшее тревожное выражение, и взглянул на дверь в приемную секретарши; потом опустил глаза на пульт сигнализации — похоже, он хотел спросить у самой Кейт нужное слово.— Она оказывает мне бесценные услуги,— выговорил он наконец и без перехода спросил: — Вы знаете Америку?
— Я был один раз в Буэнос-Айресе.
— Я говорю о Соединенных Штатах.
— Нет,— ответил Энтони, — в Штатах я не был.
— У меня там капиталовложения, — объяснил Крог, опять теряя нить разговора. — Сигарету?
— Благодарю.
Протягивая зажигалку, Крог заговорил обеспокоенно и громко, но плотный воздух, стиснутый звуконепроницаемыми окнами и дверью, поспешил заглушить его голос.
— Предложение, которое у меня есть для вас, может показаться странным. Возможно, вы не захотите его принять.— Им овладела мучительная растерянность, и, ничего еще не сказав, он пояснил в оправдание: — Я не могу обратиться к полиции с такой просьбой.
— А что нужно сделать? Украсть что-нибудь? — осторожно спросил Энтони.
— Украсть! — воскликнул Крог.— Конечно, нет.— Он поерзал, нервно сглотнул и решился.— Мне нужна личная охрана. Вчера... конечно, пустяки, треск выхлопной трубы, но я испугался... и подумал, что я совершенно беззащитен, если вдруг... Вам может показаться, что это пустые страхи, но в Америке такие вещи случаются сплошь и рядом. А вчера у меня были беспорядки на заводах. Вы не поверите, но...
— Нет, отчего же, верю,— подхватил Энтони. Он не раздумывал ни минуты, и только отсутствующее выражение его правдивых глаз могло подсказать, что он обшаривает Буэнос-Айрес, Африку, Индию, Малайю, Шанхай,
103
спешно отыскивая подходящую историю.— Помнится, я встретил одного парня, он был телохранителем Моргана. Это было в Шанхае. Так он мне сказал, что они все имеют телохранителей. Он говорил... Да что там, это только разумно. Даже у кинозвезд есть телохранители.
— Но у нас, в Стокгольме...
— А вы должны идти в ногу с временем,— велел Энтони. Он обрел прежнюю уверенность в себе; он продавал себя, как прежде продавал шелковые чулки и пылесосы; твердый взгляд, нога уже за порогом, деловитая скороговорка, никогда, впрочем, не мешавшая оставаться джентльменом (оправдывая перед мужьями ненужные приобретения, они потом так и говорили: «Это был настоящий джентльмен»).— И я именно тот человек, который вам нужен, мистер Крог. Я бы мог показать вам выигранные кубки, серебряный приз.— Он не забыл дать патетический штрих, который окончательно оправдывает покупателя в собственных глазах («бедняга, он хлебнул горя»).— Правда, я многое распродал, мистер Крог. Когда очень прижало. Помню, вышел из ломбарда и бросил квитанцию в ближайшую урну, и, поверите, ни о чем я так не жалел в жизни, как о серебряном epergne1, который выиграл в шанхайском клубе; пришлось изрядно постараться — отлично стреляли люди. Замечательный был epergne.
— Значит, вы согласны на эту работу? — спросил Крог.
— Разумеется, согласен,— ответил Энтони.
— Пока я в правлении, вы свободны, но в остальных случаях вы будете всегда возле меня.
— Нужно все обставить как полагается,— сказал Энтони.— Пуленепробиваемое стекло, металлические козырьки.
— Не думаю, что это может потребоваться в Стокгольме.
— Тем не менее,— возразил Энтони, с нескрываемым отвращением окидывая стеклянные стены,— сюда, например, очень легко кинуть бомбу. Фонтан, конечно, ничего не потеряет...
— Как вас понимать? — быстро спросил Крог.—Вам не нравится фонтан?
— Простите,— вскинул брови Энтони,— а разве он может нравиться?
* Поднос (фр.).
104
— Это работа лучшего шведского скульптора.
— Снобы, конечно, оценят,— сказал Энтони. Он подошел к окну и хмуро посмотрел вниз, на фонтан, на этот зеленый взмокший камень под серым небом.— Зато стэдгг хорошо,— успокоил он.
— Вы думаете, это плохая статуя?
— Я думаю, безобразная,— ответил Энтони.— Если таков шведский идеал красоты, то я предпочту идеалы Эджуэр-роуд.
— Но лучшие знатоки,— забеспокоился Крог,— они в один голос утверждали...
— Это же одна лавочка, — сказал Энтони.— Вы спросите людей попроще. В конце концов, ведь они покупают продукцию «Крога».
— Вам нравится эта пепельница? — не сдавался Крог.
— Отличная пепельница,— ответил Энтони.
— Ее проектировал этот же самый человек.
— Ему удаются безделушки,— объяснил Энтони.— В том-то и беда, что вы дали ему баловаться с таким большим камнем. Надо бы что-нибудь поменьше.
— А вашей сестре нравится.
— Кейт — прелесть,— усмехнулся Энтони,— она всегда прибаливала снобизмом.
Крог тоже подошел к окну. Сумрачным взглядом окинул дворик.
— Вахтеру тоже не понравилось, — сказал он.
— Но раз вам нравится...
— Я не уверен. Совсем не уверен, — ответил Крог.— Есть вещи, которые я не понимаю. Поэзия. Стихи вашего посланника. У меня не было времени для всего этого.
— У меня тоже,— сказал Энтони.— Просто у меня врожденный вкус.
— Вы любите музыку?
— Обожаю, — ответил Энтони.
— Сегодня мы идем в оперу, — сказал Крог.— Значит, вам не будет скучно?
— Я люблю приятный мотивчик,— подтвердил Энтони. Он промычал два-три такта из «Маргаритки днем срывай», помолчал и, озадачив собеседника, сделал рукой легкий прощальный жест. Опять у меня есть служба. Ваш преданный слуга идет в гору. Теперь заживем.— Готов спорить, у вас масса дел,— сказал он. У двери задержался: — Мне нужны деньги на барахло.
— Барахло?
105
— Белый галстук и вообще.
— За этим проследит мисс Фаррант, ваша сестра.
— Хорошо,— ответил Энтони.— Я не прощаюсь, увидимся.
3
Перемена, решил Минти. Ему было больно выговаривать школьные слова, но они первыми просились на язык. Ему доставляло горькое, мучительное удовольствие вместо «освободился» сказать: «переме¬
на». Тут была одновременно любовь и ненависть. Их соединил — его и школу — болезненно-замученный бесстрастный акт, после которого оставалось только сожалеть, не знать любви, ненавидеть и при этом всегда помнить: мы едина плоть.
А этот думает, что можно нацепить галстук Харроу и спокойно разгуливать в нем! Никакой капитан команды, никакой член клуба любителей атлетики в галстуке бантиком и в вязаном жилете не мог, вероятно, испытывать столь же яростного возмущения. Просто Минти умел владеть собой. Когда вам выкручивают руки, загоняют в икры стальные перья, рассыпают ладан и в клочья рвут бумажные иконки — поневоле научишься самообладанию. Да, долгим и трудным союзом была для Минти школа; и сплоховал не он — струсил его сообщник, когда наконец приспел коварно и терпеливо выжданный час расплаты и втянутый в переписку аптекарь с Черинг-Кросс-роуд прислал обычные на вид пакетики. И сообщник уцелел, хотя не дотянул до шестого класса и кем-то устроился в Сити, а Минти после многочасового объяснения с заведующим пансионата вылетел: его не стали исключать, мать будто бы сама забрала его из школы. Все кончилось тихо и без скандала, мать сделала за него вступительный взнос в «Общество выпускников».
Перемена. Нет смысла торчать перед «Крогом», если Фаррант законным образом находится в помещении. Фар- ранту нужны деньги. На нем чужой галстук. С Фаррантом будет легко. Надо чем-то ярким украсить день, начавшийся таким добрым предзнаменованием,— письмом от своих. Завтра в честь святого Зефирина Минти постарается воздержаться от злобных проделок; зато сегодня можно по- бедокурить. Святой Людовик пальцем не пошевелил помочь Минти. Когда Минти дренировали, он с больничной койки всем своим существом взывал к святому Людовику,
106
но тот не внял, а нелюбимый и забытый Зефирин откликнулся и помог.
Схожу к посланнику. Ах, Минти, подумал он, лукаво щуря глаз, какой ты озорник. Пора бы научиться уму- разуму, уже не мальчик. Неисправимый скандалист. И похвалив себя коротким смешком, он вышел в своем вымокшем черном пальто на площадь Густава Адольфа; серый монарх смотрел в сторону России, дождь мочил эфес его палаша, под колоннами Оперы лепились друг к другу грибные шляпки зонтов. Площадь была пуста, только Минти и случайное такси. Минти, если на то пошло, никому не желал зла, хитрил с собою Минти, прикидывая, как пробиться к посланнику через бдительного Кэллоуэя и целый отряд молодых дипломатов с лужеными глотками.
Кэллоуэй уже закрывал перед ним дверь, но Минти оказался проворнее.— Мне нужеп капитан Галли, —сказал он. Отлично ориентируясь в миссии, он прошмыгнул мимо Кэллоуэя, скользнул вдоль коридора, выложенного белы ми панелями, и вошел в кабинет военного атташе. Военный атташе поднял на него глаза и нахмурился.
— А, это вы, Минти, какая нелегкая вас принесла?
Он растерянно покрутил рыжеватые усы, поправил монокль. На столе перед ним лежала подшивка журналов.
— Я пришел к посланнику,— объяснил Минти,— но он пока занят. Решил забежать покалякать. Заняты?
— Очень,— ответил Галли.
— Кстати, вам, наверное, будет интересно: в городе появился еще один шотландец. Его фамилия Фаррант Говорит, что из Макдональдов.
У Галли побагровела шея.
— Вы уверены? Фаррант. Не знаю таких. Будьте добры, передайте мне книгу кланов. Вон она, сбоку от вас,- Минти подал Галли маленький красный справочник кланов и тартанов.
— Мы, Камероны,— сказал Галли,— враждуем с Макдональдами. Сойтись с кем-нибудь из Макдональдов для Камерона такая же дикость, как, скажем, французу...
— Я имел удовольствие встретить на днях вашу матушку,— втайне ликуя, сообщил Минти, вышагивая взад и вперед по кабинету. У Галли опять побагровела шея.— Замечательное произношение. Никогда не скажешь, что немка. Кстати, Галли, из-за чего у Камеронов вышел спор с Макдональдами?
— Гленко,— буркнул Галли.
107
— Понимаю,— отозвался Минти.— А что это вы читаете Галли? — Через его плечо Минти бросил взгляд на подшивку нудистского немецкого журнала.— Да у вас тут прямо порнографическая библиотечка.
— Вам хорошо известно,— сказал Галли, — что у меня к этому художественный интерес. Я пишу корабли, — он повертел в пальцах монокль,— и человеческое тело. Черта с два, Минти, никакого Фарранта здесь нет. Этот малый просто самозванец.
— Вероятно, я неправильно запомнил клан. Наверное, Мак и еще как-нибудь. Это все ваши корабли? — Минти обвел руками рисунки, двумя рядами опоясывающие белые стены кабинета. На ярко-голубой условной воде кокетливо выгибались кораблики, барки, бригантины, фрегаты, шхуны.— А где вы прячете человеческое тело?
— У себя дома,— ответил Галли.— Слушайте, Минти, вашего приятеля нет ни у Макферсонов, ни у Макфарла- нов, ни... он порядочный человек?
— Не думаю,— ответил Минти.
— Он многим рискует, выдывая себя за Макдональда.
— Скорее всего, это было Мак и что-то еще.
— Мы отловим его на шотландском обеде. Тогда я и разберусь в его тартане.
— Я пришел к посланнику насчет обеда выпускников Харроу,— сказал Минти. — Пожалуй, мне пора, а то он начнет беспокоиться. Не возражаете, если я воспользуюсь вашей дверью? — Минти оставил после себя лужицу воды на полу.— До свидания, Галли. Счастливого плаванья вашим корабликам. И плюньте вы на человеческое тело! — Он убрал поддразнивающие нотки и выжал каплю яда, сдобренного искренностью.— Все эти округлости, Галли,— такая гадость! — И не дав Галли воспрепятствовать, Минти вышел через служебную дверь.
Да, человеческое тело гадость. Мужское или женское — Минти все равно. Телесная оболочка, хлюпающий нос, экскременты, идиотские позы в минуту страсти — все эти образы встревоженной птицей бились в голове Минти. Ничто не могло взбесить его больше, чем сосредоточенное разглядывание Галли голых бедер и грудей. Перед его мысленным взором возникла глумящаяся толпа мальчишек, орущих, портящих воздух, рвущих его открытки с Мадонной и младенцем.
Окружив себя безделушками, посланник занимался в дальнем углу комнаты, устланной пушистым ковром; Минти тихо притворил дверь. Его глаза были раскрыты
108
чуть шире обычного. Он вобрал ими благообразную седину посланника, припудренные после бритья румяные щеки, дорогой серый костюм. Его самого немного испугал прилив разбуженной Галли ненависти. Пудриться, уделять столько внимания одежде, так старательно причесываться — Минти тошнило от такого ханжества. Плоть есть плоть, ее не спрячешь никакими уловками Сэвил-роу. Страшно подумать, что сам Господь Бог стал человеком. В церкви Минти не мог избавиться от этой мысли, она вызывала в нем дурноту, была горше муки гефсиманской и крестного отчаяния. Можно вынести любую боль, но как ежедневно терпеть свою плоть? Минти стоял на краешке ковра, разводил под ногами сырость и думал: какая пошлость любить тело, как Галли, или, как посланник, скрывать его под пудрой и щегольскими костюмами. Он ненавидел лицемеров, он мрачно и озлобленно выставлял напоказ свой затрапезный вид и ждал, когда посланник поднимет глаза от своей работы. Наконец ему надоело: — Сэр Рональд.
— Господи! — сказал посланник.— Дорогой, вы меня до смерти напугали. Как вы сюда попали?
— Я был у Галли,— сказал Минти,— он сказал, что как раз сейчас вы ничем не заняты, и я решил заскочить насчет обеда выпускников.
— Странные заявления делает Галли.
— Вы, разумеется, возьметесь командовать парадом, сэр Рональд?
— Постойте, мой дорогой, мы же совсем недавно устраивали обед, а кроме того я ужасно занят.
— Прошло уже два года.
— Но вы не станете утверждать, что обед удался,— заметил посланник.— Чуть не дошло до драки. Какой- то субъект стряхивал пепел мне в портвейн.
— Надо ответить делом на недавнее обращение школы к своим выпускникам.
— Мой дорогой Минти, я отлично понимаю вашу беззаветную преданность школе, но нужно знать меру, Минти. Здесь очень много военных. Почему они не изучают русский язык дома или хотя бы в Таллинне — я не могу понять.
— В Стокгольм приехал еще один наш однокашник. Во всяком случае, на нем наш галстук. Это брат любовницы Крога.
— Интересно,— проронил посланник.
— Он работает в компании.
109
— Напомните ему отметиться в книге.
— Мне кажется, он никогда не учился в Харроу.
_ Вы только что сказали, что учился.
Я сказал, что он носит наш галстук.
— Зачем такая подозрительность, Минти! Непорядочного человека не станут держать в «Кроге». Я готов доверить Крогу последний пенс.
— И не прогадаете, — сказал Минти.— Они платят десять процентов.
— Признаться, я попался на эту удочку,— ответил посланник. Он откинулся в кресле и самодовольно улыб- нулся: — Это окупит мой зимний отпуск.
— Как насчет обеда? — настаивал Минти. Он повел дело всерьез; оставляя на ковре мокрые следы, подошел ближе к столу.— Это ведь нужно. Мы поддерживаем связь. Один вечер в году не чувствуем себя иностран^ цами.
— Да бросьте, Минти, тут все же не Сахара. Мы в тридцати шести часах пути от Пикадилли. К чему эта тоска по родине? Отправляйтесь в субботу и к понедельнику возвращайтесь. Берите пример с Галли. Он постоянно ездит домой. Лично я предпочитаю выждать и под рождество закатиться на целый месяц. Для Англии это лучшее время. Сейчас подумываю махнуть на несколько деньков поохотиться. Так что не преувеличивайте, мы тут не в ссылке.
Что и говорить, он не в ссылке — в этой-то комнате с белыми панелями и вазой осенних роз на столе; в его благополучии Минти видел умышленное оскорбление для себя. Даже не предложил мне сесть, боится за свои гобеленовые кресла — пальто у меня, видите ли, мокрое.— Обед — это нужное дело, — повторил Минти, чтобы протянуть время, вспомнить случай, шутку, сплетню и поубавить посланнику счастья.
— Я видел рецензию на вашу книгу в «Манчестер Гардиан»,— сказал он.
— Да что вы! — клюнул тот.— Серьезно? И что там? Я не читаю рецензий.
— А я не интересуюсь стихами,— ответил Минти.— Я прочел только заголовок: «Покушение на Даусона». Так вы купили новые акции Крога? — спросил он без перехода.— Будьте осторожны. Ходят слухи.
— Что такое? Какие слухи?
— Минти обязан кое-что знать. Говорят, на заводе чуть не произошла стачка.
110
— Чепуха,— возразил посланник.— Крог был у меня вчера. Он сам посоветовал покупать.
— Хорошо, а куда он отправился потом? Вот что всех занимает сейчас. Ему сюда звонили?
— Два раза.
— Я так и думал, — сказал Минти.
— Я приобрел много акций последнего выпуска,— сказал посланник.
— Дело хозяйское,— сказал Минти. — В конце концов, никто ничего не знает. Может, они немного понизят цены, хотя это уже будет игра с огнем. Впрочем, вы поэт, вам не понять эту премудрость. — Минти тихо рассмеялся.
— Что вас рассмешило?
— «Покушение на Даусона»,— объяснил Минти,— Сильно сказано, а? Имейте меня в виду, если что надо узнать. Откуда дипломату ведать, что происходит на улице? Имейте в виду Минти.— И оставляя на ковре мокрые следы, он направился к двери.— Я всегда помогу однокашнику.
В длинном белом коридоре он задержался перед портретами предшественников сэра Рональда; стараниями местных художников дипломаты обзавелись брыжами, алонжевыми париками, приняли варварские черты: у них были очень скандинавские раскосые глаза, на груди, скрывая кирасы, лежали меха. За спиной придворного эпохи Стюартов маячила пара оленей, вздымались горы, сверкали льды. Зато поздние портреты были совершенно лишены национального колорита. Эти затянутые в официальные мундиры и бриджи господа, в лентах и орденах, представляли интернациональное искусство в духе Сарджента и Де Ласло. Минти знал, что эти портреты чрезвычайно нравятся сэру Рональду, который скоро составит им компанию на стене, и привычное раздражение сменилось у Минти симпатией к обремененным париками вельможам: для них здешняя жизнь тоже была своего рода ссылкой, хотя и не бессрочной, как у Минти; эти «любопытные», по отзыву сэра Рональда, портреты были дороги сердцу Минти. Оставляя на серебристо-сером ковре мокрые следы, он неслышно подошел к двери и вышел на улицу.
Дождь перестал, восточный ветер собирал над озером Меларен серые стада облаков, солнце вспыхивало и гасло на мокром камне дворца, оперы, риксдага. Под Северным мостом моторки рассыпали брызги, ветер подхватывал их и мелким дождем швырял в стеклянные
111
ставни заброшенного ресторанчика. С влажно блестевшего пьедестала на Гранд-Отель взирал поверх беспокойных волн обнаженный мужчина, показывая зад прохожим на мосту.
Минти зашел в телефонную будку и набрал номер «Крога». Он спросил вахтера: — Герр Крог еще у себя? Это Минти.
— Да, герр Минти. Он еще не выходил.
— Он идет вечером в оперу?
— Он еще не распорядился насчет автомобиля.
— Если можно, попросите к телефону герра Фарранта.
Ждать пришлось порядочно, но Минти был из терпеливых. На пыльном стекле будки он чертил пальцем фигурки, крестики, нарисовал голову в берете.
— Алло! Фаррант? Это Минти.
— Я только что вернулся, покупал барахло, — сообщил Энтони.— Ботинки, носки, галстуки. Мы сегодня идем в оперу.
— Вы и Крог?
— Я и Крог.
— Вас уже водой не разлить. Слушайте, вы не могли бы что-нибудь узнать для меня про эту забастовку?
— Он не страдает излишней разговорчивостью.
— Я хорошо заплачу за материал.
— Хотите пополам?
Минти большим пальцем расчистил от пыли овал лица, берет, нарисовал еще один крестик, терновый венец, нимб.
— Слушайте, Фаррант. Я с этого живу, это мой кусок хлеба с маслом и, если хотите, Фаррант, даже сигареты. У вас хорошая работа, вам нет нужды тянуть с меня половину. Я дам вам треть. Ей-богу, не вру.— Он почти машинально скрестил пальцы, снимая с себя ответственность за обман.— Соглашайтесь на треть, а? — Он приготовился долго уламывать, в его голосе появились попрошайниче- ские интонации ребенка, когда тот клянчит у старших булочку или плитку шоколада.— Нет, правда, Фаррант...— Но Энтони буквально сразил его на месте, приняв его условия.— Ладно-ладно, Минти, я возьму даже четверть, раз такое дело. До свидания. Увидимся.
Не вешая трубки, Минти застыл, раздираемый сомнениями: что это значит? Уж не ведет ли он двойную игру? Вдруг к нему пристроился кто-то еще? Они на все способны, эти оборванцы, что вроде него маялись у ворот «Крога», подкупали вахтера, торчали около ресторанов, где обедал Крог, и глубокой ночью голодные брели на дальние
112
набережные в свои каморки на пятом этаже. Не перехватил ли его Пилстрем? Или Бейер? Может, его уже купил Хаммарстен? Он представил себе, как Пилстрем в за- брыаганном грязью костюме безуспешно старается обмануть автомат иностранными монетками; как Бейер подсовывает соседу бумажные блюдечки из-под своего пива; как Хаммарстен... Им нельзя доверять, подумал он, нельзя. Он повесил трубку, ладонью смазал кресты и нимбы и вышел в серый осенний день.
Пора бы и перекусить, Минти? Итоги первого финансового дня: письмо от родных; новый поручитель в сопро- водиловке стряпчего; кукиш редактору, пилюля Галли, шпилька посланнику; вроде бы можно и кутнуть — итак, завтрак. Но сначала дело, Минти; дело — прежде всего.
Он позвонил в газету и велел прислать фотографа к опере.
Ну, завтракать.
И опять выходила задержка: церковь звала его. Полумрак, огонь лампады манили его сильнее голода. Разумеется, это всего-навсего лютеранская церковь, но и в ней держится истый дух гипсовых скульптур, негасимого света, прощенных грехов. Минти огляделся по сторонам, опустил голову и, словно тайный развратник, с пересохшим от возбуждения ртом воровато юркнул в распахнутые двери.
4
Пока в зале не погасли огни, Энтони чувствовал, что его разглядывают, но сейчас это его не беспокоило. Он знал, что вечерний костюм ему идет, даже если он куплен готовым. Два кресла по левую руку от него пустовали, и справа от Крога два кресла тоже были незаняты. Их места в четвертом ряду были надежно изолированы от окружающих — два кресла у них за спиной тоже были свободны. Энтони принялся подсчитывать, во что обходится Крогу поход в театр.
— Вы часто бываете здесь, мистер Крог? — спросил он, обводя взглядом сверкающие ложи с пышными гроздьями шляп, проникаясь достопримечательным духом старины: обнаженные плечи, бриллианты, седовласые головы; какая-то женщина разглядывала их в лорнет. Создавалось впечатление, что они участвуют в традиционной, неизменной от века церемонии.
113
— Я посещаю все премьеры,— ответил Крог.
— Вы заправский меломан,— сказал Энтони.
Королевская ложа была обитаема; самого короля не
было (он играл в теннис за границей), зато присутствовал с супругой наследный принц, терпеливо выставлявший себя на обозрение стокгольмской публики; показываться народу было его обязанностью до тех пор, пока не погасят свет. Интерес публики разрывался между его ложей и партером, где сидел Крог, между властью и деньгами; Энтони вынес убеждение, что деньги победили.
— Вы знакомы? — спросил он.— Вы знаете наследника?
— Нет,— ответил Крог.— Я только однажды был во дворце. На приеме. Я знаю его брата.
В продолжение их беседы за ними не отрываясь наблюдали величественного вида дамы; колыхались пышные шляпы, сверкали стекла театральных биноклей; седой высохший человечек с яркой лентой через крахмальную грудь, улыбнувшись, поклонился, ловя взгляд Крога. Взглянув на королевскую ложу, Энтони убедился, что их разглядывает даже принц. Забавно: Крог, вероятно, был единственным незнакомцем, которого принц знал заочно. К ним было обращено умное, с правильными чертами лицо, сохранявшее выражение терпеливого интереса.
У обоих был утомленный вид, только усталость Крога производила впечатление физического переутомления. Смокинг поджимал ему в плечах, что-то пошлое было в бриллиантовых запонках, казавшихся одолженными; словно он натянул на себя чужой костюм и с ним чужую пошлость.
— Слушайте, Фаррант, — сказал он,— если я вздремну, вы должны разбудить меня перед антрактом. Нельзя, чтобы меня видели спящим.— И добавил: — Вторник у меня всегда очень трудный день.
Погасли лампочки в огромной центральной люстре; темнота поглотила ярус, спустилась в партер. Вторник. Скрипки, примериваясь, стали искать что-то, не нашли, заметались и потерянно сникли. Вторник. Какая-то женщина чихнула. Светлячком упала дирижерская палочка. Во вторник вечером. Я ей обещал, вспомнил Энтони, выходит, подвел, и скрипки, откликнувшись, подхватили раскаяние, воздавая за утраты, причиняемую боль и забывчивость. Она такая дурочка — наверное, прождала весь день. Трепещут, рыдают звуки, над серым полем вскрикивает птица, глоток отравленного питья, неисцели¬
114
мая любовь, смеоть, которой все кончается, опять кто- то чихнул; как я ее подвел, каменные ступени, «сегодня молока нет». Глупая девочка. Дэвидж. Черные паруса смерти.
Поднялся занавес; длиннополые ядовито-зеленые и фиолетовые балахоны мели пыль по сцене; встряхивая песочными косицами, пела почтенных лет дама; свет рампы, сверкая, отражался в жестяных нагрудниках; глоток вина сделан, корабль отплыл. Господи, какая ерунда. Вторник. В антракте позвоню. Чувствуешь себя виноватым (плывет вероломный друг прямо к королю Марку) — такие они все безответные и, главное, влюбляются сразу по уши. Тоже своего рода наивность. Ей надо научиться следить за собой: та губная помада совершенно не смотрелась с кремом для загара; и шнапс она пила в Гетеборге с таким видом, словно крепче хереса ничего не пробовала в жизни.
Подкрашенная вода в чаше, актриса с пустым бокалом, дурманящий напиток, сопрановое колдовство, эта чепуха с неисцелимой любовью.
А тут даже и не любовь; но когда в тебя так вот сразу влюбляются, хочется — как бы это сказать? — отнестись к ним бережно, лучше, чем относились к тебе самому (пронзительно горькое воспоминание об исчезнувшей Ан- нет вытеснило музыку — настоящее страдание узнаешь не на слух, а глазами, у той испещренной надписями стены, на тех скользких от мыла ступеньках). Не будь она такой глупышкой, не попадись так просто на все мои идиотские басни, я бы не стал и расстраиваться. Он взглянул на Крога.— Мистер Крог,— Он потряс его за локоть, и Крог проснулся.
— Очень громко стали играть, — прошептал он.— По- моему, скоро конец.
И точно: могучие порывы музыки волновали фиолетовый бархат одежд; не прерывая пения, к рампе потянулись отважные викинги; предательство; из тяжело вздымавшейся груди вырывалось рыдающее сопрано; мой друг; занавес падает.
— Вы не возражаете, если я сбегаю позвонить? — спросил Энтони.
— Нет,— заволновался Крог,— ни в коем случае. Ко мне подойдут с разговорами. Спросят мнение о постановке.
— Скажите, что вы устали и плохо слушали.
— Все не так просто,— сказал Крог.— Это же Искусство. Великое Искусство,— Он понизил голос.— Я что-то
115
читал об этой опере. Это одна из великих любовных историй.
— Нет,— возразил Энтони.— Вы ошибаетесь. Вы спутали ее с «Кармен».
— Правда?
— Безусловно. Я-то не спал и все видел. Кроме того, я знаю эту легенду. Там рассказывается об одном человеке, который послал своего друга привезти ему жену. Потом происходит путаница с напитком, который будто бы внушает людям страсть, этот друг с девушкой выпивают его и они влюбляются друг в друга. Но она все равно должна ехать и выйти замуж за первого. Не знаю, что здесь великого, в этой истории. Все слишком фантастично. Зачем эта чепуха с напитком? Чтобы влюбиться, совсем не обязательно что-то пить.
— Может, вы правы, — сказал Крог.
— Так я схожу позвонить?
С внезапной подозрительностью Крог спросил: — А это не пресса? Я вас и дня не буду держать, если вы свяжетесь с прессой.
— Нет-нет, мистер Крог, — успокоил его Энтони,— это одна девушка.— Стал объяснять: — Мы договорились на сегодня, а я забыл.
— Вы договорились побыть сегодня вместе? — уточнил Крог.
— Ну да. Пошли бы в кино или в парк. Тут есть местечко, где можно с толком посидеть?
— И вам не будет скучно? — допытывался Крог. Повернувшись в кресле, он понизил голос и продолжал уяснять, — Вы придете в парк и будете... как у вас говорят?
— Будем тискаться.
— Мы тоже так говорили! Помню, мои друзья... давно, в Чикаго... — В его голосе прозвучало радостное удивление: — Мерфи. О’Коннор. Вильямсон. Как странно. Мне казалось, я напрочь забыл их имена. Мы там работали на мосту. Это еще до того, как я изобрел резак... По-моему, Холла там не было. Вот еще: Эрон- стайн...
— Скажите, мистер Крог, вам здесь нравится? — спросил Энтони. Публика терпеливо выждала, когда принц кончит аплодировать, затем потекла к роскошной лестнице, в фойе, сверкая драгоценностями и орденами, словно лампочками светофоров.
— Конечно, нравится,— ответил Крог.
116
— Но это же скучно. Знаете, что вам нужно после трудного дня? Немного песен и танцев. Что-нибудь легкое. Неужели здесь нет никаких кабаре?
— Не знаю,— ответил Крог и не спеша продолжал: — Я всегда доверял вашей сестре. Без нее ничего не делал. Вам можно сказать, вы ее брат. — Казалось, он готовится сделать крайне важное признание.— Да, мне это тоже кажется скучным. И та статуя. Но Кейт она нравится.
— Мистер Крог,— сказал Энтони,— пойдемте сейчас со мной. Где-нибудь выпьем, послушаем музыку, а потом я провожу вас спать.— И добавил: — Из ресторана и позвоню.
— Невозможно, — ответил Крог.— Это будет замечено.
— Никто не заметит. Все выходят в фойе.
— После антракта они увидят наши пустые кресла. Подумают, что я заболел. Вы не можете себе представить, какие поползут слухи. А у нас на днях новая эмиссия. На улице наверняка торчат репортеры.
— Тогда — пусть я заболел. Вы провожаете меня домой. Меня же никто не знает. Подумают, что я ваш друг.
Крог сказал: — Мне очень жаль, Фаррант, но их вы не проведете. Еще два часа осталось сидеть. А вы — что, немножко актер?
— Немножко? — переспросил Энтони.— Жаль, вы не видели меня в «Личном секретаре». Вся школа смеялась, даже учителя. Директорша (мы ее звали негритоской) подарила мне коробку шоколада. Конечно, я не тот, что прежде, но разыграть комедию смогу.
Но Крог сказал — нет, ничего не выйдет. Все это очень заманчиво, но Фаррант не знает, как пристально следит за каждым его шагом пресса. В особенности один плюгавый оборванец. — Меня не оставляют в покое уже много лет. Что называется: оказывают честь. Без этой опеки я, честно говоря, почувствую себя неспокойно. Идите. Позвоните и возвращайтесь.— Он впервые за весь вечер раскрыл программу и внимательно, страницу за страницей стал ее читать, начав с большой рекламы «Крога» и добравшись до списка действующих лиц.
В фойе публика оставила свободное пространство для принца, который прогуливался в сопровождении супруги, пожилого господина с колючими седыми усиками и молодящейся длинноволосой дамы с прыщеватым лицом, не тронутым пудрой; группа ходила взад и вперед, взад и вперед, как звери в клетке. Вслед удаляющимся спинам
117
вскипала волна шепота, сменяясь деланно безразличным разговором, когда те четверо возвращались.
На блокноте в телефонной будке кто-то нарисовал сердце, нескладное кривобокое сердце. Телефонист долго не понимал Энтони; пришлось несколько раз повторить: «Отель Йорк». В сердце был записан номер телефона, художник начал было рисовать стрелу, но бросил. В фойе взад и вперед расхаживал принц, дамы жадно разглядывали платье принцессы, мужчины перешептывались. Что-то безыскусное и трогательное было в нарисованном сердце, но потом, ожидая с трубкой в руке, Энтони заметил в уголке страницы французский стишок, какие обычно завертывают в рождественские хлопушки, и все сразу предстало умной стилизацией, утонченной шуткой.
— Мисс Дэвидж у себя? — Швейцар в «Йорке» понимал по-английски.— Трудно сказать. Пойду посмотрю. Как, вы сказали, ее зовут? — и Энтони расслышал затихающие шаги. Он взглянул на часы — четверть десятого. Кстати: как ее зовут? Она говорила, только он забыл. Выяснилось, что он даже не может толком вспомнить, какая она: в памяти застряли лишь подмеченные недостатки — не та помада, не та пудра. То, что она никакая, больно кольнуло его. Появилось чувство ответственности, словно ему доверили щенка, а он потерял его. «Только кликните — сразу прибежит...» Хорошо, а если забыл кличку?
— Это Энтони говорит,— сказал он. Он узнал голос, узнал это беззащитное простодушие, когда через озеро, мост и набережную, чудом не потерявшись в проводах, донесся короткий и слабый выдох безотчетной радости, надежды, освобождения.
Он спросил: — Кто говорит?
— Лючия.— Как же он забыл это до глупости претенциозное имя! Она еще говорила, что ее брата зовут Родерик. Отцовские причуды. Тот обожал забытых классиков, что давным-давно собирают пыль на полках публичных библиотек. В Гетеборге он не выпускал из рук любимую книгу, с которой вообще почти никогда не расставался,— «Испанские баллады» Локкарта; Родерик пришел из этой книги. Откуда явилась Лючия, она уже не помнила. За обедом мистер Дэвидж пообещал Энтони дать почитать Локкарта.— Скоттовского Локкарта,— уточнил он. Выяснилось, что он очень любит поэзию. Понизив голос, мистер Дэвидж восторженно отозвался о Хорне и Александре Смите.— Я люблю что-нибудь основательное,— говорил
118
он,— не лирику, эпос.— Страдая от его навязчивой разговорчивости, дочь ядовито ввернула, что его круг чтения исчерпывается букинистической макулатурой.— Взгляните. Убедитесь сами,— и она презрительно ткнула пальцем в Локкарта, лежавшего рядом с селедкой: на корешке черного истрепавшегося переплета различался старый библиотечный штамп.
— Лючия,— повторил Энтони.— Теперь слышу. Я бы узнал ваш голос из тысячи. Я боялся — вдруг подойдет кто-нибудь из стариков. Не хочется, чтобы у вашей матушки случился разрыв сердца.
— Наверное, — сказал упавший голос,— вы забыли.
— Ни в коем случае,— возразил Энтони.— Видите ли, я получил довольно важную работу в «Кроге». Только сейчас выдалась минута позвонить. Сбился с ног. Вы бы знали, чем я занимаюсь! Слушайте, вам нравятся тигры?
— Тигры?
— Игрушечные. Я сегодня купил одного для вас. Видите, я ничего не забыл. Можно я его принесу в отель?
— А когда?
— Я бы смог подойти часам к двенадцати.
— Ах, Энтони, если бы пораньше. Сейчас уже ничего не получится. Я скоро ложусь спать.
— Еще нет десяти.
— Дома мы всегда ложимся в десять.
— Если мне повезет вырваться, то завтра вечером...— Господи, вот бедняга-то, подумал он, в десять уже ложится; вот скука-то. Надо ее развлечь. Сделать доброе дело. Со щемящим чувством благодарности он думал: в ее глазах я шикарный парень. Верит буквально каждому слову. Дурочка, но очень славная девчушка.
— Опять не получится: мама достала куда-то билеты.
— Тогда послезавтра вечером...
— Один папин друг... Энтони, ничего не выходит. А на той неделе мы уезжаем.
— Давайте пообедаем вместе.
Звучавший безнадежностью голосок начал раздражать его.
— Ничего не получается, Энтони. Вы бы видели папин распорядок! Ратуша, музеи, у нас все обеды расписаны. Мы же знакомимся с городом. На полную катушку.
— Ладно,— сдался Энтони,— остается завтрак.— Беззаботно предложил: — Закатимся куда-нибудь на автомобиле. Когда вы можете?
119
— Может, завтра? — Она возбужденно зашептала в трубку: — Мама идет. Я не хочу, чтобы она знала. Еще увяжется. Придете завтра в восемь на Северный мост?
— Хорошо,— ответил Энтони, вешая трубку. Все же это чертовски рано — в восемь. Это значит встать придется в половине восьмого, в такую рань здесь страшно холодно; ему представилось безрадостное зрелище его комнаты: торчащая в стакане зубная щетка, говорливый клубок водопроводных труб, окно, выходящее в переулок с мусорными ящиками, кран горячей воды, откуда идет холодная, картинки, приклеенные мылом, — он забыл купить кнопки. Ладно, сделаем доброе дело. В дверь будки постучали. Когда-нибудь это все сорвется. Они меня доконают. Но кто эти «они», он не знал.
Повернувшись, он увидел, что у будки стоит Крог, и в ту же минуту его лицо залила улыбка, он * весь осве^ тился радушием, он опять был славным парнем. —Я очень задержался?
— Я подумал,— сказал Крог,— и ушел.— Словно с трудом веря, что все обстоит так просто, он удивленно продолжал: — Все вернулись в зал, а мы остались.—Окинул взглядом широкую опустевшую лестницу. —Куда теперь?
— Прекрасно, — откликнулся Энтони.— Сначала выберемся на улицу. С пальто и машиной канителиться не будем.
Крог улыбнулся: — Как просто,— сказал он.— Мне это в голову не приходило.— Они спускались по пустой лестнице. Слабее, чем в телефонной трубке, доносился чей-то поющий голос.— Для меня это целое приключение, Фаррант. Я уже давно не переживал таких приключений.
— Однако я ваш телохранитель,— вспомнил Энтони,— я за вас отвечаю, а со мной нет револьвера.
— Это были нервы. Никакого телохранителя мне не нужно.
— А нужно просто выпить.
— Вот именно.— Он взял Энтони под руку, и мимо изумленных швейцаров они вышли на площадь. Пробежал человек с какой-то рамой на палке, сверкнула вспышка света, и на мгновение все разлетелось на куски в этой ослепительной яркости, перед главами качнулся, отступая, черно-белый мир.
— Такси. Скорее. Берите такси,— приказал Крог. Уже подходили двое мужчин, что-то говоря по-шведски, но
120
подкатило такси и Крог заспешил к задней дверце. На площади с невероятной быстротой стала расти толпа. Из машины Энтони видел, как через мост спешат еще шесть-семь человек. Какая-то женщина под памятником Густаву выкрикнула: — Герру Крогу — ура! — и слабый хор неуверенных восклицаний проводил отъехавший автомобиль.— Дураки,— пробурчал Крог. Он глубоко, чтобы не видели, откинулся на подушки; мимо проплыли огни Гранд-Отеля. В стекла хлестнула и откатилась волна танцевальной музыки.
— Может, зайдем сюда? — предложил Энтони.
— Нет-нет,— поспешно возразил Крог.— Поищем что-нибудь потише. Поедем в Хассельбакен, это около Тиволи. Я не был там двадцать лет.
— А в Тиволи есть что посмотреть?
— Я там не был.
— Надо как-нибудь съездить вечерком.
Машина забиралась все выше над озером, оставив позади залитую лунным светом каменную массу Северного Музея. Из Тиволи струилась музыка и увязала в холодном воздухе: так глыба льда бережет от разложения два тела — застывший жар, ледяная отрешенность.
— Что я буду делать в Тиволи? — недоумевал Крог.— Вы отчаянный человек, Фаррант. С вами беспокойно. Взять и уехать из оперы! Завтра это будет во всех газетах. Вы слышали, они мне что-то сказали? Им хотелось знать, что случилось: не понравилась постановка, плохое самочувствие или дурные новости?
— За нами кто-то едет,— сказал Энтони, выглянув в заднее стекло: пышный желтый пушок света сновал на дороге возле Скансена.— Они наверняка накроют нас в ресторане. Скажите шоферу, чтобы ехал в Тиволи. Другого выхода нет. В толпе они нас не найдут,— Он сам постучал в стекло кабины: — Тиволи,— сказал он, — Тиволи.
— Нет,— запротестовал Крог.— Этого делать нельзя. Что скажут газеты? Променять оперу на Тиволи! Меня сочтут сумасшедшим. Вы представляете, что будет на бирже?
— Не думайте об этом,— сказал Энтони.
— Не думать о бирже, — изумился Крог. У него вырвался испуганный виноватый смешок.— Отчаянный человек,— повторил он.— Этот шрам — вы тоже тогда ни о чем не думали?
121
— Шрам? — подхватил Энтони.— Это долгая история. Вы помните, как несколько лет назад в Индийском океане затонул «Нептун»? Впрочем, у вас, наверное, об этом не писали. На корабле возникла паника, пассажиры сломя голову рвались к шлюпкам, а я помогал старшему офицеру поддерживать порядок — ну, кто-то мне и удружил.
Крог рассмеялся. Энтони растерянно и недоверчиво спросил: — Вы не верите?
— Ни единому слову,— ответил Крог. Такси остановилось, но Энтони, изумленно расширив глаза, даже не шелохнулся.
— Почему же вы не поверили? Где я ошибся? — Он стал вполголоса разбирать весь рассказ: — «Нептун»... паника... все рвутся к шлюпкам...
— Выходите,— скомандовал Крог.— То второе такси подъезжает.— Пройдя через турникет, он рукой задержал Энтони.— Я хочу посмотреть, кто это.
Машина вплотную подъехала к первому такси. Наружу выбрался человек в сером летнем костюме; расплачиваясь, он неторопливо и цепко осмотрелся; худое лицо, мешки под глазами и подбородком.— Это Пилстрем.— Такси не отъезжало. Ища ступеньку, высунулись ноги в узких черных брюках и повисли над землей, длинные, тонкие и бескостные, как макароны.— Их двое! — воскликнул Крог.— Мне всегда казалось, что Пилстрем охотится в одиночку. Погодите, да это же... как, однако, мы заинтриговали их...— Длинный фрак, тонкий, как шнурок, галстук завязан бантиком на старческой шее, седая щетина, длинное постное лицо. —...это же профессор Хаммарстен,— черная мягкая шляпа, очки в стальной оправе, пепельно-серые щеки.
— Быстро! — заторопился Крог.— Пока нас не увидели.— Он шел впереди; ловя вокруг удивленные взгляды, он вспомнил, что он в вечернем костюме и без шляпы, но странное безразличие охватило его; он вспомнил Холла с накладным носом, шумную толкучку фиесты, тревожные расспросы Холла: — А с трением-то как? — И остановившись позади тира перевести дух, он сказал: — Бедняга Холл, как бы он на все это посмотрел? — Верный Холл. На него можно рассчитывать во всем, кроме соучастия в этой стремительной потере тормозов, в этом безумстве. Такое можно себе позволить только с человеком, который даже не умеет убедительно соврать. Еще не отдышавшись, он тихо сказал: — Это было не в Индийском океане.
122
— Черт возьми,— пробормотал Энтони. Щурясь от света прожекторов, он неловко улыбнулся: — Я впервые испробовал эту историю. Обычно я даю рассказ о бомбе. Ладно,— решился он,— вам скажу. Кроме Кейт, никто не знает. Я снимал шкурку с кролика и у меня сорвался ножик.
— Пилстрем,— сказал Крог. Со стороны центральной аллеи из-за угла осторожно вышел человек в сером костюме, ступая мягко, как кошка вокруг мусорного ящика. Крог усталым голосом сказал: — Игра кончилась.— И словно обманывая кого-то близкого, сплавив ему акции, которые ладно бы обесценились в будущем, но уже сейчас ничего не стоят, хоть выбрось, мучаясь угрызениями совести, Крог добавил: — Мы сваляли дурака.
— Сейчас разберемся,— сказал Энтони.
Он подошел к Пилстрему, взял его за локоть, развернул и толкнул за угол палатки. Пилстрем несколько раз пронзительно выкрикнул: — Хаммарстен! Хаммарстен! — Профессор Хаммарстен замешкался возле медных ручек призового аттракциона. — Хаммарстен! — Кажется, спорили из-за монеты, которую пытался всучить Хаммарстен.— Хаммарстен! — Тот быстро обернулся и уронил очки.— Пилстрем! — Он трепетной ногой ощупывал гравий, обводя очки подобием круга.— Пилстрем! — жалобно отозвался он. Энтони с новой силой потащил Пилстре- ма.—Хаммарстен! — Профессор Хаммарстен нагнулся за очками, но сейчас же дернулся вперед, с болезненным воплем схватившись за поясницу.— Пилстрем! — Держа в пальцах монету, владелец павильона взывал к свидетелям. Энтони ослабил хватку и толкнул Пилстрема прямо профессору в руки.— Хаммарстен! — Они немного постояли, держась друг за друга, потом Пилстрем нагнулся и подобрал очки Хаммарстена. Энтони и Крог издали наблюдали за ними. Вскоре парочка рассталась, каждый отправился в свою сторону. Шли они медленно, понуро.
— Вам что, приходилось быть вышибалой? — спросил Крог. Энтони вздохнул: — Нет. У меня пропало настроение рассказывать истории. Особенно после той осечки. Но я готов поклясться, что это было в Индийском океане.
— Верно, верно,— успокоил Крог.
— Господи,— воскликнул Энтони,— выходит, я ничего не перепутал! Знаете что, не садитесь против меня в покер, с вами можно играть только в рамми — там уж как повезет, без блефа. А у вас лицо прямо для покера.
— Но хоть стрелять-то вы умеете?
123
— Стрелять? — оживился Энтони. Он взял Крога под руку и увлек за собой. Через две аллеи им попался тир, но Энтони его отверг («это для детей»). Наконец нашел то, что нужно. Разыгрывалось ограниченное число призов.— Хотите портсигар? — спросил Энтони.
— У меня уже есть.— Крог вынул из кармана деревянный инкрустированный портсигар. Рисунок для него выполнил все тот же скульптор, что изваял статую и отлил пепельницы; на портсигаре стояла монограмма: «ЭК». Крог гордился портсигаром. Он сказал: — Другого такого нет во всем мире.— Портсигар лежал на ладони, легкий, как пудреница.
— Очень красивый,— похвалил Энтони,— но вам нужно еще нечто официальное, из свиной кожи. Вот тот хотя бы — он будет очень хорош с золотой монограммой. Сейчас я вам его добуду.
Сказано — сделано.
— Теперь не грех и выпить.
Он не знал ни слова по-шведски, но это ему уже не мешало. Им принесли пиво. — Вода, — отозвался Энтони.— Приезжайте в Англию, я вас кое-чем угощу. Что бы я сейчас взял? «Янгер»? Пожалуй. Или пару кружек «Стоун-особый». Больше пары и не надо.
Он заворожил Крога своей непринужденностью, искушенностью в вещах, о которых Крог имел весьма смутное представление. Наверное, пожилая дама, воспитанная по старинке, будет такими же глазами смотреть на юную девицу, которая разбирается в косметике, знает, что нужно для коктейля, подскажет врача, если нежелательно сохранить известное положение. Крог немного завидовал ему, отчасти любовался им, все это даже интересно, но гораздо сильнее его занимала мысль о времени, которое так быстро у него пролетело, а у этого тянулось помаленьку, так что совсем молодым он знал очень многое.
— Не желаете размяться?
— Не понимаю.
— Потанцевать.
Мелодии, лившиеся из репродуктора, были, надо думать, самые модные; обступив площадку, дуговые лампы заливали светом деревянный настил; белые пятна лиц выдавали напряжение, с которым танцующие ловили трудный ритм; девушки медленно переступали изящными ножками и благоговейно, как некий ритуал, повторяли движения партнеров — шаг в сторону, шаг вперед, шаг назад, между тем как из головы не шли мастерская, кон¬
124
тора, платье не по карману ( «в тиши моей одинокой комнаты»), пролетевшее лето («днем и ночью»), зимние моды.
— Нет. Я не буду> А вы танцуйте. Я посмотрю.
Напрасно подстегивать себя: я — Крог, вспоминать выложенные лампочками инициалы, заводы, работающие в две смены, с семи утра и с трех часов ночи: он робел пригласить какую-нибудь из этих девушек, и ничего с этим не поделаешь. Он видел, как поодаль, присматривая девушку, расхаживает Энтони; человек ни слова не знает по-шведски и все-таки здесь он не больше иностранец, чем швед Крог, который родился в развалюхе на Веттерне, в деревенской школе учил арифметику. Энтони взял девушку за руку и повел к танцующим; просто я все перезабыл, думал Крог. Ведь в молодости...
Но себя не обманешь; воздух Тиволи вызывал на откровенность; сюда не приходят с неясными побуждениями, здесь удовольствие — единственная и неприкрытая приманка, и ни к чему лицемерить. И в молодости, подумал он, я был точно таким же. В Стокгольме ходили легенды о его детстве, уже обещавшем коммерсанта и изобретателя: как он построил перископ, чтобы не пропустить, когда из-за угла школы появляется учитель; как менял почтовые марки на фрукты, сохранял их в соломе и в разгар лета прибыльно устраивал обратный обмен с изнемогавшими от жажды однокашниками. Крог знал все эти легенды, знал, что в них нет ни капли правды, но еще знал, какая она скучная, эта правда: каторжный труд, прилежанием добытые свидетельства — он, в сущности говоря, и не видел жизни, пока однажды весною в Чикаго ему не пришла в голову идея нового резака. Он даже запомнил, в каком положении была перечеркнувшая небо стрелка огромного экскаватора, он как раз стоял у окошка в будке мастера, высунулся и крикнул экскаваторщику: — Еще пять футов влево! — Кончилась долгая и суровая североамериканская зима, сквозь запахи жидкого битума, дыма и вымоченного дождем металла он улавливал дыхание весны; шоссе трескались, уступая подспудному натиску травы. Впрочем, природа его не волновала, и этот весенний день в его глазах ничем не отличался от других, а запомнил он его единственно потому, что, переведя взгляд с раскачивающейся, падающей, кромсающей бледно-голубой воздух стрелы экскаватора на план моста, приколотый к чертежной доске, он подумал: если я поставлю нож вот так, желоб у меня скользящий, тормоз отпускает палец — неужели и в этом случае будет большое
125
трение? Его никогда не занимали мелочи, все эти до глупости дешевые и необходимые вещи, которые впоследствии станут называться «Крогом». Однажды, еще мальчиком, он услышал от отца, что у такого-то, наверное, уже миллионный капитал; и вот, он неделю проработал в мастерских в Нючёпинге, увидел в действии резак старой модели — и взял расчет: в такой допотопной фирме даже самое похвальное усердие не обещало успеха. А тут нежданно- негаданно, без всяких усилий родилась идея нового резака, и в памяти на всю жизнь остался весенний день, запах зелени и битума, ныряющая вниз и отмахивающая в сторону стрела экскаватора.
Чем-то напоминало то время и новое чувство раскованности, которые он испытывал в обществе Энтони. Недаром он вспомнил эти имена: Мерфи, О’Коннор, Уильямсон и Эронстайн (О’Коннор погиб в Панаме: сломался экскаватор, и на беднягу обрушились сорок тонн земли; Эронстайн ушел на нефтяные промыслы; Уильямсон и Мерфи, кажется, умерли во Франции). И хотя они проработали вместе восемнадцать месяцев, он не узнал их близко, но он и не стеснялся их, а вот с Андерссоном он чувствовал себя неловко, и этих загорелых продавщиц, чинно танцующих там,— их он тоже стеснялся. Ему захотелось неспешно наведаться в прошлое, поворошить годы с их яростными свершениями — так, взяв в руки забытый календарь, обрываешь листки, рассеянно просматривая эпиграфы, стихи, пошлые изречения древних риторов и нет-нет, да задумаешься над какой-нибудь уберегшейся живой строкой. 1912 — он вступил в товарищество; 1915 — откупил долю своего компаньона; 1920 — начал борьбу за мировой рынок; 1927 — великий год: он скупил германские капиталовложения, предоставил заем французскому правительству, закрепился в Италии... И как скверно все кончается: краткосрочные займы, угроза забастовки, идиотский голос Лаурина по телефону, заклинающий быть осторожным.
Зачем я здесь? — подумал он. Какая глупость. Под ногами танцующих поскрипывает деревянный настил; дисциплинированная публика движется двумя потоками: сначала все направляются к тирам, потом текут обратно, задерживаясь около предсказателей судьбы, глазея на американские горы и действующий макет железной дороги; в начале и конце променада холодные зоны: между черным небом и белым бетоном шелестят подсвеченные цветными лампами фонтаны; вдоль озера вытянулись ска^
126
мейки; по темному зеркалу воды, точно велосипедный фонарик, скользит огонек парома,— все это такое же шведское, как серебряные березы по берегам Веттерна, и ярко раскрашенные деревянные домишки, и утка, затрепетавшая высоко в воздухе, и терпеливая мать на крошечной пристани. Но все эти образы уже ничего не говорили ему; он походил на человека без паспорта, без национальности, на человека, знающего только эсперанто.
Столик качнулся. Крог поднял глаза и увидел высокого тощего старика Хаммарстена, тянувшего к себе стул.— Добрый вечер, герр Крог.— Он потер пальцем седую щетину на подбородке и, пригнувшись, доверительно сообщил: — Я отослал Пилстрема домой. Я сразу понял, что вам не до него. Я сказал, что видел, как вы уезжали в такси.
— И он вам поверил?
— Я не так прямо сказал, герр Крог. Я попросил одолжить мне денег на такси, чтобы успеть за вами.
— Ловко, профессор, но...
— И разумеется, он сам сел в такси и уехал. — Старик часто задышал, словно хватил кипятку, и удовлетворенно кончил: — Сейчас он уже на другом берегу озера.
— Как продвигается обучение языкам, профессор?
— Неважно, герр Крог, неважно. Приходится подрабатывать пером. Незаметно оказываешься в странном обществе: Пилстрем, англичанин Минти, Бейер. Вы знаете Бейера?
— Не имею чести,— ответил Крог.
— Бейеру нельзя доверять,— предостерег Хаммар- стен.— Ведь это он приложил руку к недавней статье о вашем жизненном пути.
— Хвалебная была статья.
— Но какая неточная! Только мы, старики, охраняем Истину от козней этой — скажу вам честно, герр Крог, —не очень приличной профессии.— И с неожиданной злобой пробормотал: — Пасквилянты.
— Там все было достаточно верно.
— Но сказать, что вы вступили в товарищество, герр Крог, в 1911-м! Согласитесь, что 1912 был бы, с вашего позволения, ближе к истине.
— Да, это был 1912-й.
— Я-то знаю! Пусть я не хватаю звезд с неба, но я скрупулезно, по годам расписал жизнь величайшего шведского...— Старик невероятно разволновался. От избытка чувств запотели его стальные очки, речь стала
127
нечленораздельной.— Мне представляется тот день, когда рядом с памятником Густаву Адольфу...
— Кружку пива, профессор? — оборвал Крог, не пытаясь скрыть усталость и раздражение. Он думал о том, что уже много лет этот опустившийся педагог вытягивает у него интервью, и он уступает — не из жалости, а по необходимости: все-таки человек представляет самую влиятельную шведскую газету и ему в самом деле есть чем похвастаться — он действительно старается быть точным. Не получив ответа, он коротко повторил: — Пива?
— Благодарю, герр Крог,— спускаясь на землю, грустно ответил Хаммарстен. Он замолчал и, поглаживая ладонью кружку, пустыми глазами уставился на танцующих.
— Вы хотели поговорить со мной? — спросил Крог.
— Я подумал,— ответил старик,— что вы захотите сделать заявление. Ваш уход из оперы после первого акта будет замечен. Поползут слухи.— Он помолчал и, подняв кружку, уронил в нее: — Поверьте, я знаю, что вы думаете о нас, герр Крог. Мы вам докучаем, вы от нас никуда не можете деться. — Стальные очки съехали вниз по переносице.— Но и вы поймите нас — это наш хлеб.
— Никакого заявления не будет,— сказал Крог.— Неужели я не могу иногда поступить как мне хочется, не задумываясь и не отчитываясь потом перед вами?
— Это абсолютно исключено,— сказал профессор.
— Вам можно, а мне нельзя?
— И нам нельзя,— ответил Хаммарстен,— причем нам даже нечем себя за это вознаградить,— Он склонился над кружкой и обмакнул в белую пену кончик носа. Платка на месте не оказалось; краснея и тревожно озираясь, Хаммарстен вытер нос уголком манжеты.—Я, например, герр Крог... вы будете смеяться, всю жизнь мечтал произвести в театральном мире маленькую сенсацию... но в самом благородном смысле. Я бы хотел... какое слабое слово: «хотел»... поставить в Стокгольме...— и он запнулся.
— Да?
— Великого «Перикла».
— Это что такое?
— «Перикл» Шекспира. В моем переводе.
— Хорошая пьеса?
— О — великая, герр Крог, и очень смелая. Она предвосхищает «Профессию миссис Уоррен». Я много лет бьюсь над тем, чтобы ученики постигли самый дух... У Шекспи¬
128
ра это самая высокая, самая поэтическая... Разумеется, есть свои трудности. Например, вопрос о Гауэре. Кто он, этот Гауэр?
— Спросите у моего приятеля, он англичанин. Вот он. Фаррант, кто такой Гауэр?
— Мистер Крог, вы не возражаете, если девушка подсядет к нам? Ей хочется пить. Это видно, хотя она ни одного моего слова не понимает.
Пепельно-светлые волосы, загорелая кожа — это красиво; на верхней губе бусинки пота; девушка обвела мужчин пустыми, ничего не выражающими глазами. Не проронив ни звука, она села, взяла стакан, желая одного: чтобы ее не замечали. Крог забыл, что существуют такие женщины. Он сказал — Фаррант, профессор Хаммарстен говорит по-английски.
— В «Перикле» Вильяма Шекспира есть старик по имени Гауэр. Кто он, по-вашему, этот Гауэр, мистер Франт?
— Боюсь, я не читал эту пьесу, профессор.
— Но вы наверняка ее видели, в Лондоне ее часто ставят. Старик Гауэр. «Из пепла старый Гауэр...»
— Я видел «Гамлета» и «Макбета».
— Эти меня не интересуют. «Перикл» — вот величайшая пьеса. По ее поводу у меня есть теория. «Из пепла» — это не из пепла, а «из ясеня». Из ясеневой рощи. Ясень, дуб, терновник — ведь это священные деревья. Старый Гауэр — это английский друид, он старый в том смысле, в каком мы говорим о Мафусаиле; он жрец и король. И вот как я это перевожу: «Из рощи древний Гауэр...» Иными словами «из священной ясеневой рощи друид Гауэр явился к вам» — а никакой не «старый Гауэр». Вы согласны со мной?
— Похоже, что так и есть.
Возможно, девушка почувствовала, что Крогу тоже неинтересен разговор. Все так же молча она взяла его правую руку и положила перед собой ладонью вверх. В ее действиях не было и тени кокетства — просто она по-своему участвовала в общем разговоре. Мужчины любят, когда им гадают по руке; это поднимает их в собственных глазах; им приятно, когда девушка говорит — «у вас впереди длинная дорога», приятно это касание рук, позволительное, как в танце, приятно услышать предостережение — «остерегайтесь двух женщин, брюнетки и блондинки», в такие минуты им море по колено.
Г рам Г рин, т. 1
129
— У вас уже готово возражение. Действие происходит в Тире, у замка Антиноха, в Эфесе. При чем здесь, скажете вы, английский друид?
— Понимаю, профессор. Действительно, странно.
— На это возражение я отвечаю следующим образом: Шекспир ваш национальный поэт; он жил в бурную эпоху славной королевы Бесс, в эпоху националистической экспансии.
— В вашей жизни много удач, — говорила девушка.— Держитесь за теперешнюю работу.
— Откуда вы приехали? — спросил Крог, поражаясь, что ей незнакомо его лицо.
— Из Лунда,— ответила она, трогая пальцем линию жизни.— У вас очень крепкое здоровье, вы долго проживете.
Все-таки приятно это слышать.
— А какая-нибудь неожиданность?
— Ничего такого. Вы трудно обзаводитесь друзьями,— продолжала девушка.— Вам угрожают мужчина и женщина. Вы очень щедрый человек.
Профессор говорил: — Я одену Гауэра в символический костюм, олицетворяющий империализм или националистическую экспансию.
— Девушки вас не особо интересуют. Вам больше нравится ваша работа.
— А какая это работа?
— Что-то умное.— Она отпустила его руку, сразу потеряв к нему всякий интерес; отпив пива, она устремила на танцевальную площадку взгляд больших тускло-мраморных глаз. Вскоре с поклоном подошел молодой человек, девушка встала и ушла. Ко всему равнодушная, такая хорошенькая и невероятно глупая, она заронила в душу Крога покой и счастье, но едва он успел осознать это чувство, как оно ушло. Вот так иногда на скверной улице, осторожно обходя смятые папиросные коробки, картофельные очистки, грязь из прохудившихся труб, вдруг почувствуешь свежее дуновение, запах мяты, обернешься (она меня не знала... долгая жизнь... щедрый человек) — но запах уже пропал. Музыка смолкла, за соседним столиком девушка положила перед собой руку юноши, ладонью вверх.
— Когда же вы думаете поставить эту пьесу, мистер Хаммарстен?
— Никогда. Это все так, мечты... У меня нет денег, мистер Франт.
130
— Фаррант.
— Фартинг. У меня нет связей в театральном мире, импресарио не пустят меня на порог. Кто я такой? Школьный учитель и безумный поклонник Вильяма Шекспира.
(Долгая жизнь... щедрый...)
— Я даю вам двадцать пять тысяч крон, профессор Хаммарстен.— Старик молчал. Он отвернулся от Энтони и с полуоткрытым ртом смотрел на Крога. От потрясения он утратил дар речи. Хотя именно так он всегда представлял себе эту сцену, думал Крог: он годами мечтал о том, что какой-нибудь богач позволит ему высказаться об этой пьесе — как он ее назвал? Забыл — и, убежденный его доводами, даст ему деньги. Старый дурак раздразнил меня, а теперь не верит, боится, что я шучу.— Позвоните завтра утром моему секретарю, — сказал он.
— У меня нет слов, — мямлил профессор, — я не знаю...— На кончике носа еще оставалось немного иены, он пытался смахнуть ее.— «Перикл»? — спросил он.— В моем переводе?
— Ну разумеется.
Профессор Хаммарстен неожиданно заговорил: — В моем переводе — но вдруг од плох? Я не знаю. Я никому не показывал. Вдруг люди не поймут. Друид Гауэр... Ведь сколько лет...— Ему хотелось объяснить, что в конце долгого путешествия начинаешь бояться встречи. Друзья состарились; может, тебя вообще никто не узнает. А что путешествие было долгим — тому свидетели седая щетина на подбородке, плохонькие очки в стальной оправе. —Я перевел ее двадцать лет назад.
— Найдите театр и подберите актеров, — сказал Крог. Ему уже наскучила щедрость. В конце концов, он не впервые такой щедрый. Ему полагается быть щедрым. Сто крон за бумажный цветок, новый флигель для больницы, не уступающая месячному заработку пенсия первой жертве нового усовершенствования резака. Все это попало в газеты, произвело хорошее впечатление. Чем необычнее пожертвование, тем громче огласка, а это бывает очень кстати, например, перед новым выпуском или в такой момент, как сейчас, когда приходится брать краткосрочные займы, сбивать продажу в Амстердаме, терять порядочные деньги. Право, даже занятно, что повезло не кому-нибудь, а жалкому старику Хаммарстену, что именно он нагрел руки на тревогах Лаурина и Холла. Крог почувствовал глубокое презрение к этому престарелому педагогу, подрабатывающему журналистикой, в котором
131
удача породила страх и неуверенность в себе, который не мог удержать очки на носу и сидел как в воду опущенный.
— Прошу прощения, герр Крог,— раздался высокий сиплый голос, и между бассейном и танцевальной площадкой возник с кепкой в руке седой, тощий, с обвислой кожей на лице Пилстрем. Залитые прожекторами, казались бесцветными его редкие крашеные волосы. Опередив Крога и Энтони, профессор вскочил из-за стола. Он весь дрожал от возмущения, очки прыгали, он сунул руки под черные фалды фрака.— Пилстрем! — Хаммарстен! — взвизгнул Пилстрем и осторожно приблизился.— Старый лгун! — выпалил он.— Стыдитесь!
— Вам тут нечего делать, Пилстрем,— заявил профессор.— Я не позволю вам беспокоить герра Крога. Если желаете знать, Пилстрем, герр Крог приехал сюда обсудить со мной один маленький проект, маленькую сенсацию, для которой нам нужна обоюдная поддержка. Вам нечего тут делать, Пилстрем, вам и вашей газете.
— Однако, Хаммарстен...
— Убирайтесь, Пилстрем, — оборвал его профессор и, ничтоже сумняшеся, позвецел в кармане мелочью.—Джентльмены, вы не откажетесь распить со мной бутылочку вина?
По длинной лестнице на пятый этаж из Чистилища (оставив на другом берегу общественные уборные с похабными шутками, зависть, неприязнь редактора, недоверие, неприличные журналы) — в Рай (школьные фотографии, укромное байковое тепло, жесткая аскетическая постель) восхожу невредимый я, Минти.
Всего ступенек пятьдесят шесть; четырнадцать ступенек — и второй этаж, здесь живут Экманы, у них двухкомнатная квартира, телефон и электрическая плитка; Экман работает мусорщиком, но без денег не бывает. Он частенько возвращается поздно, как Минти, возвращается выпивши и, одолевая свои четырнадцать ступенек, много раз кричит «до свидания» оставшемуся на улице приятелю, и фру Экман, заслышав его голос, выходит на площадку и тоже кричит «до свидания». Не было случая, чтобы она осерчала на пьяного мужа; иногда она сама бывает навеселе, тогда в дверях толкутся и прощаются
132
гости и дым дешевых сигар, разъедая ему глаза, преследует Минти все четырнадцать ступенек до третьего этажа.
Двадцать восемь ступенек — и вот она, пустая квартира. Она самая большая в доме, она обставлена, сдана и всегда пустует. Жильцы за границей, они не были дома уже два года, но квартира оплачена. Минти не видел их ни разу. Он умирал от любопытства и в то же время боялся прямыми расспросами покончить с неизвестностью. Так интереснее. Однажды в квартиру пришла убраться хозяйка, и Минти удалось заглянуть в прихожую; он увидел гравюру, изображавшую Густава Адольфа, и подставку для зонтов, в ней торчал древний зонтик. Он поднялся выше, еще на четырнадцать ступенек увеличив разрыв с Экманами. На четвертом этаже жила итальянка, она давала уроки; он вспомнил коллегу Хаммарстена — эта дама работала с ним в одной школе; следующие четырнадцать ступенек он преодолел уже быстрее — пятый этаж, покой, дом. На двери висит коричневый шерстяной халат, в шкафу какао и галеты, на камине мадонна, под стаканом паук.
Устал. И не так уж поздно, а надо ложиться.
Он зажег свет и первым делом закрыл окно от мошкары. Снаружи ступеньками поднимались к нему окна нижних квартир: все были дома, Экманы включили приемник. На умывальнике рядом с пауком счет за квартиру. Минти опустился на колени и покопался в шкафу. Он вылил в кастрюльку немного сгущенного молока, добавил две ложки какао, зажег газовую горелку, стоявшую у полированного комода красного дерева, и, пока напиток закипал, пошел за чашкой. Он нашел блюдце, но чашки нигде не было. На подушке заметил записку, оставленную хозяйкой: «Герр Минти, к сожалению, ваша чашка разбилась» — и подпись с завитушкой, никаких извинений. Придется пить из стакана.
Паук, очевидно, умер, он весь сморщился, почему хозяйка его не выбросила — непонятно. Он взял освободившийся стакан и выпил теплого какао, потом поискал глазами мыльницу, где у него сберегались окурки, и увидел, что паук ожил. Он не умер, он притворился и теперь, раздувшись вдвое, по невидимой нити спускался к полу.
В Минти пробудился охотничий азарт. Вспомним молодость. Он заманил паука в стакан, оборвал нить, отрезав начатое отступление, и, быстро перевернув стакан, ловко усадил узника на мраморную доску умывальника. Паук между тем потерял еще одну ножку и сидел в лужице
133
какао. Терпение, думал Минти, разглядывая паука, терпение; может, ты еще меня переживешь. Он постучал но стакану ногтем. Двадцать лет протрубить в Стокгольме — не шутка. Надо будет завтра оставить записку: «Не трогать». Надо купить еще один стакан и чашку. Минти предстоят большие покупки! От возбуждения он даже забыл помолиться на ночь, а выбираться из постели на холодный линолеум уже не стоило: Господу важен не обряд, а вера. Чтобы молитва шла от сердца. И, сложив под грубым одеялом руки, он горячо молил: чтобы Господь подвергнул сильных и возвысил униженных, чтобы дал Минти хлеб насущный и избавил от лукавого, чтобы Энтони не связался с Пилстремом и прочей компанией, чтобы посланник пришел на обед, чтобы новая чашка подошла к блюдцу; кончая, он благодарил Господа за его бесконечную милость, за счастливый и удачный день. В доме напротив один за другим погасли огни, скоро он перестал слышать, как в окно бьется мошкара. Погасив лампу, он терпеливо замер в темноте, как тот паук под стаканом.
И он так же подобрался, как паук, умудренно затих; вытянув тело, затаившись, он лежал как мертвый и смиренно искушал Бога: не забудь снять стакан.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
1
Энтони явился минута в минуту. Ступив на Северный мост, он слышал, как на том и другом берегу куранты пробили восемь раз. Такая точность была не в его правилах. Он не любил приходить раньше женщины, ждать — это сразу ставит отношения на неверную почву. Женщина должна прийти первой, а он немного опоздать, пусть даже послонявшись для этой цели где-нибудь неподалеку, и явиться веселым, виноватым, рассеянным. Но сейчас особый случай. У него появилась работа, и, торопливо шагая в утреннем тумане с Меларена, словно росой покрывшем его новое пальто, он на ходу тщательно отработал всю тактику: деловитость, пунктуальность, терять время на женщин некогда, он занятой человек, в начале десятого нужно быть в конторе, могу вам уделить час, на мне огромная ответственность.
Но на другом конце моста она уже ждала его, и он смягчился. Какое глупое имя — Лючия; ужасно, бедная
13ч
крошка. А уж как одеться постаралась: такая серьезная мордочка — и тут эта развратная шляпка. Она-то думает, что пришла на встречу с возлюбленным, а не случайным знакомым по Гетеборгу, думал он, расплачиваясь предательской нежностью за ошеломляющее открытие, что женщина старается понравиться ему (даже если она высыпает на себя всю пудреницу, как Лючия Дэвидж). Как хотите, но даже последние стервы бывают наивны до слез. Даже у Мейб это было.
Увидев его, она заспешила навстречу. Они были одни на мосту. Высокие каблуки царапали мокрую от тумана мостовую, она ткнулась головой ему в грудь, сбив на затылок шляпку. Они расцеловались запросто, как старые друзья. Он вытащил из-за пазухи тигра, но он не догадался спрятать его сразу, теперь игрушка была насквозь мокрая.
— Вы прелесть, — сказала она.— Какой он мокрый. Вы оба мокрые. Как утопленники. — И правда, в плотном тумане пальто и шляпа намокли так, словно побывали под проливным дождем. Пожалуй, еще на дне озера, подумал он, можно набрать столько воды, но подобные мысли угнетающе действовали на него и он отогнал их смехом: — Я хороший пловец.— И соврал, потому что всегда боялся воды; когда ему было шесть лет, отец для пробы бросил его в бассейн, и он сразу пошел ко дну. С тех пор многие годы его преследовал страх утонуть. Но он перехитрил судьбу, готовящую ту смерть, которой больше всего боишься. Рискует хороший пловец, а Энтони плавал плохо и положил себе никогда не рисковать. Он и сейчас не хотел рисковать: ему напомнили о сыром пальто, и он сразу запаниковал. Он очень по-матерински относился к собственному здоровью.— Вот что нам сейчас нужно,—сказал он,— чашка хорошего горячего кофе.
— И гренки с вареньем.
— И яичница с беконом.
— И чтобы был Лондон.
Оба рассмеялись, потом вздохнули, взгрустнув по Англии, по дому. Нечего здесь торчать, думал Энтони, он легко простужается, у него от рождения слабая грудь, только с виду она такая атлетическая. Он поймал такси, и, запыхавшиеся, смеющиеся, они забрались в машину, не представляя толком, куда ехать, и испытывая ту неловкость, которая знакома всякой паре, впервые без посторонних отправившейся на прогулку.
135
— Куда едем? — спросил Энтони. Шофер еще придерживал дверь; на мосту густо клубился туман, выжимал на мостовую дождичек; где-то около ратуши загудел пароход — звук вырос, упал, опять вырвался на волю, словно, симулируя поврежденное крыло, уводила от гнезда ржанка.— Я совсем не знаю этих мест. Выбирайте сами. Так куда мы едем? — Снимая мокрое пальто, он подозрительно ощупал рубашку — сухая. Он никогда не чувствовал себя застрахованным от печальной развязки этих увеселительных экскурсий: постель, жестокая простуда, а то и воспаление легких. Она сказала: — Едем в Дротнингхольм. Я там еще не была. Там есть дворец.
— А завтрак там будет?
— Будет.
В тумане запотели окна, она ладонью расчистила стекло. Энтони поцеловал ее в склоненную шею. Она сказала: — Бедный отец, если бы он знал, какой образ жизни я веду.
— Вы меня имеете в виду? — спросил Энтони. Она обернулась, но вместо задуманного безрассудно дерзкого взора он увидел взгляд испуганного звереныша.— Вы не единственный на свете.— Господи, испугался он, что она имеет в виду? Надо как-то объяснить, что у него честные намерения, что сейчас он хочет только завтракать. Она небрежно обронила: — И в Конвентри найдется несколько приличных мужчин.— У нее были неаккуратно выщипанные брови, и вообще над внешностью трудилась неумелая рука: слишком яркая помада, на шее засохшие пятна пудры. Она вела себя с неуверенной развязностью новичка в интернате: его втайне что-то угнетает — может, физический недостаток, может, смешное имя. Лючия, подумал он, Лючия.
Отрекомендовавшись отчаянным существом и как бы предлагая ему действовать теперь на свой страх и риск, она спросила:
— Как ваша работа?
— Отлично,— ответил Энтони.— У нас с Крогом нет ни минуты свободной.— Он обнял ее за плечи и рассеянно погладил левую грудь.
— А что... чем вы, собственно, занимаетесь?
— Я его телохранитель. Эти промышленные тузы, знаете, очень боятся, что их кто-нибудь продырявит. Ну, а я, — сказал он, в свою очередь набивая себе цену,— должен опередить такого.
136
Сбив набок шляпку, она прижалась к нему теснее, во рту у нее пересохло, она нетвердо сказала: — Не может быть.— Ее возбуждение заставило его вспомнить свои обязанности — он покровительственно потрепал ее грудь и сказал: — Очень может быть. Он настоящий денежный мешок.
— Я не про него,— сказала она.— Такая работа не для джентльмена.
— А я и не джентльмен,— сказала Энтони и поцеловал ее.
— Нет, — возразила она,— вы джентльмен.
Туман уже сходил с заросших цветами пригородных улиц, оставив кое-где белые хлопья, — на печных трубах, вокруг развалившихся колонн, в высоких вазах с цветами, около фонтанов.
— За это я вас сразу и полюбила. Вот этот галстук — он итонский?
— Харроу,— поправил Энтони.
— Я сноб,— сказала она. Ее признания представляли поразительную мешанину бравады и робости. — Я ужасный сноб,— Она наговорит на себя что угодно, думал Энтони, только бы не выдать свой испуг, незнание, как вести себя дальше.— После этих иностранцев с вами приятно общаться.
— Но вы в Швеции меньше недели.
— Как будто нужна неделя, чтобы раскусить пару- другую мужчин! — фыркнула она и, пожалуйста, сразу пугливое признание: — Я впервые выбралась из Англии.— Он растерялся, он был совершенно сбит этими смутными намеками и ее разоблачительной наивностью. Когда берет сомнение, решил он, люби молча. Он снова поцеловал ее, поиграл ее грудью, похлопал по бедру. Ответная реакция его озадачила. Он чувствовал себя опытным игроком, которому попался не знающий дело противник; вы хотите сорвать банк, у вас уже туз припрятан, вы искусной рукой сняли колоду, но нужно еще соблюсти известное условие — нужно, чтобы противник хоть немного играл. Есть формальности, которыми не желает пренебречь даже шулер. И вас раздражает в противнике неумение владеть лицом, простодушные обмолвки, вас бесит мысль, что можно было легко выиграть и без уловок, без этой подтасовки. Выходит, можно было играть честно!
Она обхватила руками его голову, нашла губы; он почувствовал, как дрогнули и напряглись ее ноги. Она изнемогла, ей нужно утоление, она извелась в этом своем
137
Ковентри. Зачем тогда хитрить, лгать, морочить голову? Он с тревогой подумал — вдруг он попался на удочку и эта интрига скорее поражение, чем победа? Обнимая ее, он подумал о велосипедах, вспомнил пересадку в Регби.
Да и вообще нет необходимости чувствовать себя виноватым. В приступе оскорбленной нравственности он сокрушался, как просто стало соблазнить — исчезло очарование запертых дверей, распитой бутылки шампанского, полночных поисков «мужской комнаты». Похоже, он обманет ее ожидания. Гора свалилась с плеч, когда она опять забилась в угол и занялась своей внешностью. Так и подмывает сказать: — Выбросьте эту помаду. Она вам совсем не идет.— Он вспомнил костюмы Крога, загубленный хороший материал, чудовищный выбор галстуков. За людей надо взяться. После меня они хоть что-то будут понимать. Его лицо приняло ответственное выражение, когда он вообразил разговор с портными Крога, хождение с Лючией по магазинам. Он сказал: — Мне не хочется называть вас Лючией. Лучше — Лу,— и прибавил: — Наверное, в Ковентри неважные магазины.
Глядясь в пудреницу и по всей машине пуская душистую пыль, Лу ответила: — Нет, у нас есть очень хорошие магазины, вы не думайте. А кроме того, до Лондона меньше двух часов на поезде. Билеты дешевые.
— Скучать вы себе, конечно, не позволяете,— заметил Энтони.
— Ну нет,—ответила Л у,—я разборчива. И потом, дома не разгуляешься. Отец поднимает скандал, если меня нет до двенадцати. Вы не представляете, какой бывает крик. Он ведь не ложится, пока я не вернусь.
— И правильно,— сварливо одобрил Энтони.— В вашем возрасте не годится...
— Значит, вы против свободы личности? Может, еще станете читать мораль? Какой тогда смысл объездить весь свет, участвовать в революциях и та»; далее — и выступать против свободы личности!
— Мужчинам можно, — сказал Энтони.
— Всем можно,— упорствовала Лу.— Теперь, слава богу, есть противозачаточные средства.
— Ерунда это, по-моему.
— Да какая же девушка поедет с вами...
— Оставим эту тему, — сказал Энтони,— мы едем завтракать, только и всего.
Она разочарованно спросила: — Вы меня совсем не любите, Тони? Я не имею в виду что-то возвышенное.
138
Терпеть не могу, когда люди разводят сентиментальную чепуху вокруг очень простых вещей. Не успеешь опомниться, как тебя опутают по рукам и ногам, и уже никого больше им не нужно, и ты изволь отвечать им тем же, как будто человек молигамное... то есть моногамное животное! Нет, физически — я вам совсем не нравлюсь?
— Вы не понимаете, о чем говорите,— сказал Энтони.
— Еще бы, — сказала она,— у меня нет такого опыта, как у вас. В каждой гавани девушка, а гаваней на свете много.
— Вряд ли у вас вообще был мужчина,— брякнул Энтони.— Я-то уверен, что вы девственница.
Она влепила ему пощечину.
— Извините,— сказал Энтони. Ехму было больно и обидно.
— Хамство говорить такие вещи.
— Извините. Я сказал: извините.
Такси остановилось: Дротнингхольм. За кофе с булочками они еще препирались. Обоим хотелось есть, но как спросить по-шведски яйца, они не знали.
— Как вам удается работать в Швеции, не зная шведского языка? — удивлялась Лу.
— На моей работе вообще никакого языка не нужно.
— Это несолидно.
— Разве солидное поведение не противоречит вашим взглядам?
Заморив червячка, она могла уже спокойно растолковать ему, что солидность не имеет никакого отношения к свободе личности. Его раздражение утихло, он слушал даже с интересом. Совсем неглупая девчонка. К личной свободе она возвращалась несколько раз, но уже без практических выводов, и это, в свою очередь, тоже не удивило его. Если разобраться, она такая же несовременная, как и он. В Ковентри, видно, еще не перевелись теории, оправдывающие желание «весело пожить». Она сформировалась в эпоху, когда американские замки произвели целую революцию в нравах. Сравнивая ее с Кейт, он не мог не отдать ей предпочтения. Кейт грубовата, она не станет подыскивать себе оправданий — ему до сих пор было стыдно и больно вспомнить ту минуту, когда она сказала ему в квартире Крога: — Это моя спальня. — Он, конечно, знал, что она его любовница, но нельзя же говорить об этом так прямо, не пытаясь как-то оправдать себя. И явись такая необходимость, неприязненно подумал он, Кейт скорее заговорила бы о деньгах и работе, а не о личной свободе.
139
Милая Jly, думал он, какая несовременная, у нее, оказывается, есть принципы. Они шли по дороге к дворцу. Туман растаял; на сером мосту продавец расставлял под ярким зонтом бутылки минеральной воды, вишневой шипучки, лимонада.
— Я хочу шипучки, — сказала Jly.
— Вы же только что пили кофе.
— А сейчас захотелось шипучки.
По течению цепочкой спускался утиный выводок. Птицы производили впечатление занятых важным мальчишеским делом бойскаутов. Может, будут чертить мелом условные знаки на берегу, а может, сгрудившись, разожгут костер с двух спичек.
— Столько шуму поднимается из-за этого полового вопроса,— не унималась Jly. В ее стакане пузырилась ярко-розовая шипучка. Задрав лапки, утки одна за другой окунули в воду головы.— Велика важность, если кто-то переспал...
Приземистый белый дворец на краю луга с пожухлой августовской травой напомнил Энтони чучело распростершей крылья чайки. — Скажите, а сколько...
— Всего два,— ответила она.— Я разборчива.
В Ковентри?
— Один в Ковентри, — отчиталась она, — а другой в Вутоне.
— И вы хотите увеличить счет до трех?
— Баркис не прочь,— сказала она.
— Но ведь вам уезжать через несколько дней. — Они направлялись к террасе у заднего фасада этого холодного северного Версаля. Никогда еще Энтони так остро не чувствовал себя на чужбине. На террасе продувало, зябли несколько деревьев с желтеющими кронами, нескладно подстриженными, около двери в одном из флигелей торчала у порога бутылка молока. Держась за руки, они стояли на вытоптанной траве. Подошел человек с метлой и сказал по-английски, что дворец еще не открыт для осмотра.
В «Лайонзе» на Ковентри-стрит в этот час уже открыто, думал Энтони, а после завтрака всегда можно что- нибудь найти; хотя бы тот отель неподалеку от Уордор- стрит, комнатушки сдаются на час, пусть там не очень романтично и не очень чисто — с девушкой и так хорошо. Мне, например, задаром не нужна их квартира на Северной набережной. Он до боли сжал пальцы, распалив воображение образами спиртового чайника, неряхи-судомойки с чистыми полотенцами, груды английских сигарет.
140
Я был дурак, что уехал, подумал он; надо было переждать и найти работу; там бы меня не взяли голыми руками — я же знаю все ходы и выходы.
— Нас не пустят во дворец?
— Не пустят.
— Что же делать, надо возвращаться.
— Подождите,— сказал он. — Попробую его подкупить.— Он отправился искать сторожа с метлой и скоро нашел его возле сарайчика на краю террасы. Нет, сказал тот, дворец он показать не может, у него нет ключей. Если бы через час... правда, у него есть ключи от театра, если господа интересуются.
В маленьком театре сохранялась обстановка восемнадцатого века. Королевские кресла были увенчаны коронами, на длинных бордовых скамьях висели таблички, стерегущие мертвых: фрейлины, камергеры, парикмахер. Энтони и Лу уселись, и провожатый, скрывшись за кулисами маленькой глубокой сцены, натягивая веревки, стал приводить в действие театральные механизмы. На истершееся кресло, где в масках и операх сиживали Венера или Юпитер, опустились пышные, как ягодицы Купидона, голубые и белые облака. Сторож выключил свет и произвел гром. Поднялась и осела пыль.
— Надо придумать, куда пойти,—сказал Энтони.— Если бы мы были в Лондоне...
— Или в Ковентри.
— Как вы обошлись в Вутоне?
— У нас был автомобиль.
Поползли в сторону декорации, из-за кулис судорожными толчками выехал поблекший элегантный пейзажик. Они тесно сидели на скамье, которую в былое время занимали королевский парикмахер и придворный капеллан; их ноги встретились и застыли; они всем существом тянулись друг к другу, им до дурноты хотелось близости. На сцене откинулся люк и показалась голова сторожа. Все работает, как новенькое, объявил он, и снова исчез. Они слышали, как он ходит под сценой.
— Придумал,— сказал Энтони.— Мы поедем к Минти.
— Кто этот Минти?
— Журналист. Одинокое существо. Скажем, что пришли позавтракать. Он подскажет, куда можно пойти.
— Но вы в самом деле хотите? — спросила она неожиданно деловым тоном. — Я не собираюсь тянуть вас насильно.
— Очень хочу. Не меньше, чем домой.
141
— Люблю решительных людей.
— A-а,— его знобило от здешнего холода и неуютности: эти каменные дома по берегам озер, вода, всюду вода, эти чопорные люди, раскланивающиеся за шнапсом; как хочется легкого знакомства, слышать родную речь, глазеть на гвардейцев в парке, на автомобили, караулящие случайную подружку, на продавщиц, обойти бары.— Хорошо, если бы вы тут остались или бы я уехал тоже. — Кейт карьеристка. Она ничего не понимает. Мне так мало нужно — виски с содовой, журнальчик, отели в Пэддингтоне, клуб в глубине Лайл- стрит; миллионер, сталь и стекло, непонятная статуя — к чему мне все это? — Если бы я мог уехать с вами.
— У вас несолидная работа. Я очень хочу, чтобы вы нашли что-нибудь поприличнее.
— После вас у меня тут ни души знакомой не останется.
— Мне кажется, так лучше. Не стоит заводить роман.
— Почему же не стоит? — спросил Энтони.—Что в этом плохого? Не будьте снобом. Вы мне нравитесь, я вам нравлюсь. Почему мы не можем видеться, пока это нам не надоест?
— Этого мало, — сказала Лу. Они поцеловались, вкушая отчаяние, гложущую боль разлуки, печать вокзалов; один уезжает, другой остается; отпуск кончился; ненужным мусором лежит в траве фейерверк, уже другие грустят с Пьеро и в окна морских ресторанов любуются спускающимися сумерками, и крепче всего, что было, этот поцелуй. У вас есть мой адрес, лязг дверей, пишите, взмах флажка, мы еще увидимся, клубы дыма заволакивают все кругом. Она освободилась. — Этого мало,— неуверенно повторила она. Он потянулся, но не нашел губ и лизнул соленую щеку.— К чертям собачьим такую жизнь, — сказала она и с вымученной беззаботностью добавила: — Простите за выражение.
Как странно, думал он, что-то дьявольски странное со мной происходит. Он спросил упавшим голосом: — Вы вернетесь сюда в будущем году?
— Исключено,— сказала она, — Старики готовились к этой поездке всю жизнь. Но, может, Крог их обогатит. Они здесь вложили немного денег в оКрог*.
— Он платит десять процентов.
— Нужно пятьдесят, чтобы опять поднять их с места.
142
Сторож еще раз крутанул гром. Потом стад выуживать кресло Венеры, оно с минуту раскачивалось на ветхих веревках, потом взмыло под облака и скрылось.
— Времени в обрез, — заметил Энтони,— а мы его тратим впустую.
— Понятно, куда вы клоните.
— А что, вы против?
— Конечно, нет. Для здоровья только полезно. —Опять из нее полез этот цинизм. — После Вутона прошло целых шесть месяцев.
— Ради бога,— взмолился Энтони, — забудьте о Бутоне.
Они ехали обратно; ради чего забирались в такую даль? Выпили кофе, Jly выпила вишневой шипучки — и все.—Мы потеряли два часа,— подвел итог Энтони,
— Наверстаем, — ответила Jly. Подтянув колени к подбородку, она устроилась в самом углу машины; на неровностях дороги колени подкидывали ее голову.— В будущем году в это время...
— Где вы будете?
— Скорее всего, поедем в Борнмут.
Они вышли у магазина и купили бутерброды. Энтони не любил занимать руки, и Л у сама понесла пакет.
На площадке четвертого этажа они подошли к окну перевести дух. Обежав всю улицу, взгляд упирался в воду; из-за озера со стороны Центрального вокзала доносились трамвайные звонки, было слышно, как в берег бьется вода. Отдышавшись, они поднялись на последний этаж. На двери была приколота визитная карточка Минти: М-р Ф. Минти. Не найдя звонка, Энтони забарабанил в дверь рукой.
— Интересно, как расшифровывается это «ф», — сказала Лу.
Дверь открылась, и Энтони объявил: — Мы пришли завтракать.
— Невероятно, — сказал Минти.— Я очень рад. Обождите минутку — Минти приберется и заправит постель.— Они слышали, как он разгладил одеяло, вылил умывальный таз, куда-то прошел в шлепанцах, закрыл шкаф, передвинул стул. Потом вышел и пригласил: — Проходите, проходите.
— Познакомьтесь: мисс Дэвидж.
— Доброе утро,— сказал Минти.— Мне очень приятно, такая неожиданность. Ничего, если вы сядете на кровать? Хотите какао?
143
— Мы принесли бутерброды.
— Прямо пикник, — сказал Минти. Он опустился на колени, порылся в шкафу, вспомнил.— Вот беда! Хозяйка разбила мою единственную чашку. Спущусь к Экманам, у них есть,— Он продолжал оставаться на коленях, зажав в руке банку сгущенного молока.— Можно, конечно, пить и отсюда. Я не частый гость у Экманов. Могут не дать.— Он оживился: — Вспомним старину, Фаррант!
— Какую старину?
— Когда мы прятали в тумбочке банку сгущенки — как же вы забыли? И сосали через дырочку в крышке.—Он с сомнением взглянул на гостью: — Вы когда-нибудь тянули молоко через дырочку, мисс Дэвидж?
— Зовите ее Лу,— предложил Энтони.— Тут все свои. Хотите бутерброд? — Минти вынул ножик с двумя лезвиями, кривым шилом и штопором. Размеры ножика объяснили происхождение странной опухоли на его кармане. Минти принялся шилом буравить крышку.
— Не проще открыть консервным ключом? — спросила Лу.
— Это будет не то,— огрызнулся Минти.— И потом, у меня нет консервного ключа.— Он подал ей банку, зажигая в глазах недобрый огонек, когда, не пробуя, она передала ее Энтони. — Так что же, собственно,— спросил он,— привело вас к Минти?
— Дружба,— ответил Энтони, расправляясь с банкой.— Хотелось поймать вас до работы.
— Для хроники ничего нет?
— Ничего,— ответил Энтони.— Я рассчитывал, что мы вместе что-нибудь подыщем.
— А Хаммарстен дал хронику. И Пилстрем.
— Мы встретили их вчера в Тиволи.
— Об этом и речь,— сказал Минти. Он опустился на колени около умывальника и грустно продолжал: — Я знал, что они вас переманят, вы, наверное, пришли подготовить меня. Что будете работать с ними, а не со мной. Они предложили вам половину. — Он достал из шкафа еще одну банку, поболтал над ухом, положил назад.— Эту я вчера кончил.
— Что они написали?
— Пилстрем пишет, что Крог не дослушал оперу и уехал на автомобиле в Тиволи. Хаммарстен пишет, что в Тиволи он ездил обсудить какое-то театральное начинание, подробности в завтрашнем номере газеты.
— И это, по-вашему, хроника?
144
— Все, что он делает,— хроника.
— Ну, если вам этого достаточно, то разговор шел о «Перикле», — сказал Энтони.— Под это дело Крог дает Хаммарстену деньги.
— Что? — вскричал Минти.— Хаммарстену? С ума сошел. Они все сумасшедшие, эти денежные тузы. Заберут себе что-нибудь в голову — и готово. Могли вы подвернуться или я. Но подвернулся Хаммарстен.
— В конце концов, это его деньги, он может поступать с ними как ему нравится,— сказала Jly.
— Почему бы мне не оказаться на месте Хаммарсте- на? — обижался Минти.— Последние десять лет я ходил за Крогом как привязанный,— Он подошел к двери, обшарил карманы халата, сигарет не обнаружил, зато вытащил свалявшуюся пыль, какая обычно собирается под кроватью, и клочок бумаги. Записку он прочитал вслух: «Не забыть: канарейка, пирог, варенье из крыжовника».
— У вас есть канарейка? — спросила Jly.
— Выходит, этой бумажке пять лет,— подсчитал Минти.— Птичка очень много пела и умерла. Но при чем варенье из крыжовника? Я никогда его не любил. — Он смял бумажку, чтобы выбросить, но передумал и сунул ее обратно в карман.— Если бы десять лет назад я заполучил такие деньги...
— Или я,— подхватил Энтони.— Я бы сразу запатентовал зимний зонтик с рукогрейкой. Не было капитала! А дело было верное.
— Ради бога, говорите о сегодняшнем дне,— запротестовала Лу.— Что вы все время говорите о прошлом? Какие странные. Разве у вас нет будущего?
— Откровенно говоря — нет,— сказал Минти.— Если бы у нас было будущее, мы бы тут не сидели.
— А что такое? Чем плох Стокгольм?
— Это не Лондон,— сказал Энтони.
— Вот именно: не Лондон.
— Здесь в тысячу раз лучше, чем в Ковентри,— сказала Лу.
— Милое дитя, — начал Минти, шаря пальцем в мыльнице. Те о чем-то пошептались за его спиной, Энтони заскрипел кроватью.— А мне нравятся такие мужчины,— повысила голос Лу.— Раз это его деньги.
Минти обернулся и уставил на нее влажные горящие глаза.
— Это не его деньги. Он их взял в долг, он самый обыкновенный должник. Мы так не можем, потому что
145
нам не доверяют. Если бы нам доверяли, мы бы сами были Крогами. Он такой же человек, как мы все. Никаких особенных преимуществ у него нет. Однако нам приходится жить в обрез, нам не доверяют в банке, мы считаем каждую сигарету, ютимся в дешевых углах, экономим на прачке, крохоборствуем. Вам этого не понять, дорогая,— раздраженно кончил он,— вы слишком молоды.— Он не любил девушек и не собирался скрывать это; пошлые создания; несчастные люди, у кото есть сестры, в храме весь вид поганят своими шляпками.
— Ничего подобного,—ответила Лу. Она беспокойно задвигалась, встала с кровати, прошлась по комнате, пальцем проверяя пыль на стульях, подоконнике, на занавесках.
— Почему у меня нет работы? — пытал ее Минти.— Почему вот он зависит от своей сестры? Все из-за Крога. Покупайте «Крог»! Дешевле, рентабельнее, почти монопольное положение, издержки падают, дивиденды девять процентов. Крог прибрал к рукам все деньги, а работает у него вдвое меньше народу, чем в годы самой злой безработицы. По его милости у нас не протолкнуться на бирже труда. Поставьте обратно (это Лу взяла стакан), не трожьте моего паука, пожалуйста.
— Вы просто завидуете ему,— сказала Лу,— потому что сами не умеете делать деньги.
— Попомните мои слова: он сорвется. Раз уж он стал брать краткосрочные займы...
— Да нет, он не аферист, — вступился Энтони,— Лу права. Просто он умнее нас с вами.
Минти икнул.— Это вы меня разволновали,— сказал он.— Живот. После того дренажа.— Опять икнул.
— Попейте воду с другого края стакана,— посоветовала Лу.
— Не трожьте, не трожьте моего паука, — задерживая дыхание, прошептал Минти. Сосчитал вслух до двадцати.— Я неважный хозяин,— сказал он.— Я не привык... если бы еще чашка была цела... вы застали меня врасплох... еще эта новость о Хаммарстене.— Его глаза не отрываясь следили за Лу, мстительно подмечая все промашки в ее внешности.— Но прекрасно, что вы зашли.— В глазах же с опаленными ресницами ясно читалось осуждение дурной косметике, дешевенькому платью с претензией на моду, бойкой шляпке. Жизнь с кем только не сталкивает! Но опускаться до их уровня нельзя.
— Мне нужно идти,— сказала Jly.
146
— Я провожу,— встрепенулся Энтони.— Мне нужно с вами поговорить. Поищем место, где можно присесть. С ка нее н. Это далеко отсюда?
— Не беспокойтесь, не беспокойтесь,— сказал Минти,— располагайтесь как дома.— Он судорожно корчился в приступе икоты.— Как у себя в отеле. Оставайтесь и разговаривайте. Вам не помешают. К Минти никто не ходит.
— Вы опередили мою просьбу, — сказал Энтони.
Снисходительно рассмеявшись, Минти похлопал обоих
по плечу, входя в роль Пандара: — А я-то думал, что вам захотелось проведать Минти. Обманщик Фаррант, обманщик. Бутерброды, значит, были взяткой и мое сгущенное молоко вам понравилось только из вежливости.— Но его балагурство смутило их еще сильнее: он уступал, но не очень уступчиво. Вот вам судьба трюмной койки: терпи, кто ни ляжет, и носи на себе запах машинного масла и нищеты.— Я должен идти, — сказал Минти,— нужно дать хронику в газету. Устраивайтесь как дома.— Путаясь в рукавах, он стал надевать пальто; рука проскочила в прореху на подкладке, и, распилившись им на обозрение, он стоял, словно треснувший надвое черный пенек. Он был такой одинокий, такой оторванный, что те двое снова потянулись друг к другу, потому что даже взаимный стыд, даже ссора сердечнее и теплее, чем такое сиротство. Обращаясь к одному Энтони, он сказал: — До свиданья,— он не мог пересилить себя и взглянуть на Лу. — Вы случайно не могли бы занять мне несколько крон? — спросил он.— У меня только месячный чек и никакой мелочи.
Ожидая платы, он старался не смотреть на них, не видеть постель. Он допустил в поле своего зрения только кувшин, таз и паука под стаканом.
— Конечно, конечно, — ответил Энтони.
— Я верну, когда зайду в контору, вместе с вашей долей за новость. Мы сошлись на четверти — так?
— Эту берите задаром.
— Не знаю, как благодарить. Минти не смел даже... Ну, побегу. Мне еще предстоят большие покупки. — Наконец он ушел. Он был в тяжелых ботинках, и весь лестничный пролет до четвертого этажа они слышали его медленные шаги.
— Вот,— сказала Лу,— я же говорила: это что-то совершенно неприличное.
— Что именно?
— Да ваша работа. Иметь такое окружение.
147
— Я с ним не работаю.
— Ваша работа ничуть не лучше. Если даже он говорит такое про Крога...
— Нашли кого слушать.
— Нет, в его словах что-то есть.
Она осторожно передвигалась по комнате; все, что она видела и трогала, казалось, источало самое бедность. Отовсюду липла бедность. Она обитала в коричневом халате, пыльной пленкой покрывала воду в кувшине, хоронилась в хламе, который Jly, одолеваемая любопытством, обнаружила в шкафу. Она перечисляла: — Блюдце, пустая банка сгущенного молока, нож, ложка, вилка, тарелка — она не подходит к блюдцу...
— Оставьте его,— заступился Энтони. С его стороны очень мило предоставить им квартиру, когда он терпеть не может девушек (что сразу видно). Нехорошо его осуждать, но разве ее остановишь? — Коробка спичек, одни горелые — почему не выбросить? Старая записная книжка. Он, наверное, вообще ничего не выбрасывает. Журнал. Школьный журнал. Адреса. Требник... причем католический. Какие-то смешные штучки... Что это? Игра какая- нибудь?
Энтони опустился рядом с нею на пол.— Это ладан,— сказал он, пересыпая его из одной руки в другую. Словно печать окружающей бедности, на пальцах остался тонкий запах.— Бедняга,— обронил он. Они коснулись друг друга, и снова их опалило нетерпение и сознание уходящего времени. — Страшная жизнь.
— Нет, — сказала Лу,— она хорошая. В ней всегда есть это.— «Это» был поцелуй, тесное объятье и с неохотой отвлечения переход на кровать. Но в его руках уже не было страсти, в последнюю минуту он чувствовал опустошение, пустоту. Приятно повергнуть их в изнеможение, исторгнуть крики, приятно дать им удовлетворение, но сравняться с ними невозможно, их наслаждение острее, они теряют голову и, как Лу, твердят слова, над которыми в другое время смеются. Она сказала: — Я люблю тебя, —сказала: — Милый,— потом: — Самый прекрасный.— Его же сознание витало в стороне, безучастное; он сознавал школьную. фотографию над головой, мадонну на камине, любовался собой, когда она вскричала: — Не хочу, чтобы ты уходил, не хочу; — он спешил обмануть себя, что это победа, что он остался цел и прибавил к трофеям новый скальп, но, вытянувшись рядом, уже чувствовал, как его заливает знакомая пустота, и Лу
148
кажется ангелом обаяния и простоты, и в голову наползают наполовину выдуманные воспоминания. Он взглянул на нее, обнял; пустота страшнее любого поражения в любви, вот и она приходит в себя. Все-таки начинаешь иначе относиться к девушке после близости: появляется какая-то нежность.
— В его словах что-то есть,— сказала Лу.— Я проходила экономику в школе. Насчет краткосрочных займов он совершенно прав. Мне очень хочется, чтобы у тебя была приличная работа.
2
Наконец Амстердам ответил голосом Фреда Холла. Крог стоял у окна, голос с акцентом кокни струился из динамика. Утренний туман почти растаял, и только во дворике, как на дне вазы, лежала молочно-белая масса. Статуи не видно.
Надо знать чувство меры. Не такое уж это важное дело — статуя.
— Я пробовал найти вас вчера вечером,— упрекал голос. — Меня соединили с оперой, но вы ушли. Звонил на квартиру — вас тоже не было. Я всю ночь не смыкал глаз, мистер Крог.
Фаррант кое-что понимает, и статуя ему не понравилась. Нет, статуя — это тоже важно. Сейчас все важно: деньги на исходе, а нужно продержаться, пока не вступит в строй американская компания. Сейчас даже чья-нибудь глупая шутка может погубить его.— Продолжайте, Холл,— сказал он.— Что вас волнует? — Связь сегодня капризничала. Пришлось вернуться к столу. Когда кончим, подумал он, поднимусь к себе на часок, отдохну от людей.
— Они все еще продают.
— Значит, покупайте.
— А лимит, мистер Крог?
— Никакого лимита.
— Откуда же взять деньги?
— Я все устроил. Деньги даст АКУ...
— Нам потребуется почти все, что у них есть.
— Вы все и получите.
— Но как же... Тогда они перестанут объявлять дивиденды. Начнется паника. Это будет не единственная брешь. Все поползет. Вам придется латать дыры в Берлине, Варшаве, Париже — всюду.
149
— Нет, нет,— сказал Крог, — вы преувеличиваете. Вы слишком долго были в центре событий, Холл. Мне со стороны виднее. На будущей неделе мы запускаем американскую компанию, и тогда рынок наш.
— А АКУ?
— Мы ее продаем. Покупает «Баттерсон». Миллион фунтов наличными. Можно целую неделю затыкать любые дыры. Так что продолжайте покупать.
— Но в АКУ не останется ни фартинга.— Тихим свистом донеслось из далекой комнаты в Амстердаме дыхание Холла.
— Она будет стоить ровно столько, сколько сейчас. Правда, в акциях амстердамской компании.
— Но вы-то знаете, что мы не стоим денег, которые тратим.— Разговаривая с Холлом, Крог не нуждался в телевидении: они так давно знают друг друга, что для каждой его интонации Крог мог вообразить сопроводительный жест — укоризненное покачивание ногой, опасливое по- игрывание часовой цепочкой.
— Нет, стоите, Фред, — сказал Крог. Сейчас он был снова счастлив — он имел дело с цифрами; здесь он знал все, здесь он все мог, потому что цифры не живые люди.— Вы стоите больше. Мы вам обязаны своим кредитом. АКУ — это пустяк. Мы поместили в нее деньги, а теперь решили продать. Но если у вас сорвется, то прогорит и ИГС.
— Но реальная стоимость...
— Три минуты,— сказал голос по-немецки.
— Реальной стоимости не существует,— сказал Крог. Он взял со стола и поставил обратно пепельницу — «ЭК».— Существует цена, которую людям угодно платить. Следите за каждой вашей акцией на амстердамской бирже. Цену нужно поднять.
— Здесь стали сбывать акции. Ходят всякие слухи...
— У вас есть деньги. Вы можете держать твердую цену. И тогда перестанут продавать.
— Значит, сегодня я опять весь день покупаю?
— Вам может не хватить агентов. А денег хватит.
— Но «Баттерсон» не решится купить.
— Я лично гарантировал им возместимость вложений в АКУ. Они имеют дело с «Крогом», Холл.
— А потом они проверят книги...
— И обнаружат, что вложения сделаны в акциях нашей амстердамской компании, а та является дочерней
150
компанией ИГС. Что может быть надежнее, чем вложить деньги в «Крог»?
— А как-нибудь иначе мы не можем достать деньги, мистер Крог? — Впрочем, в голосе уже не было настоящей тревоги; ничто не могло подорвать его веру в Крога, а тем более это маленькое мошенничество. Он повиновался ему безропотно, в его преданности было даже что-то средневековое: подобно рыцарям Генриха Второго, он ловил любое желание своего господина, он мог бы угадывать его желания, будь он поумнее.— Меня здесь никто не подменит? — рядом Холл тоже неоценим: маленькая ловушка, легкий шантаж.
— Вы отлично знаете, Холл, как трудно сейчас с деньгами. Краткосрочных займов мы уже брать не можем. Нам бы с этими расплатиться.
— Мне кажется, они поднимут страшный шум, когда разберутся.
— Купив, они не станут шуметь. Что они скажут акционерам? Они не осмелятся оказать на нас давление. Им придется выждать. А когда нас не будет держать Америка, я откуплю у них компанию, если они захотят. Все будет в наших силах. Кстати, я принял меры предосторожности. Приобретение акций я пометил задним числом.
— Шесть минут.
— И директора дали свое согласие? — благоговейно замирая, спросил Холл.
— Конечно, — успокоил Крог. Не станешь ведь объяснять Холлу, что из-за такого пустяка, как подписать чеки, совершенно незачем держать совет со Стефенсоном, Ас- плундом, Бергстеном. У него есть их факсимиле на резиновых штемпелях. Лаурина он тоже не стал посвящать в это дело, успеется. К тому же покупка акций была помечена такой старой датой, когда Лаурин просто еще пе был директором. Он тихо проговорил в телефон: — Сейчас уже все в порядке, Холл.
— Вам видней.
— Несколько дней назад я немного понервничал. Не чувствовал себя готовым. Здесь заводятся порядки, как в Америке. Готовили забастовку, а Лаурин как нарочно заболел. Но я все уладил. В газеты ничего не просочилось, и никаких письменных обещаний я тоже пе дал. Так что дела идут превосходно, Холл.
— Мне, значит, покупать?
— Сегодня утром это должно кончиться. Рассчиты¬
151
вайте на деньги от «Баттерсона». Возвращайтесь, когда кончите дела в Амстердаме. Можете понадобиться. На фабрике неспокойно.
— Я приеду сразу же, мистер Крог.
— До свидания, Холл.
— До свидания, мистер Крог.— Но голос еще вернулся, смяв предупреждение «девять минут».— Не думайте, что я против маленького обмана. Вы меня знаете, я не против. Если стоимость обеспечена, то не о чем и говорить.
— Стоимость бывает разная, — тихо внушал Крог.— Ее нельзя вычислить. Стоимость это доверие. Мы чего-то стоим, пока достаем деньги. Пока пользуемся доверием.— Он опустил трубку.
Холл — это человек на своем месте. Другой, поумнее, пожалуй, уже перепугался бы. Успокоив Холла, он почувствовал некоторую слабость: нет, его не мучили сомнения — это была приятная физическая усталость. Холл и тогда говорил: — Трение будет слишком большим,—и ошибся. Холл всегда ошибался, но его можно переубедить. В пререканиях с Холлом встали на место все обстоятельства, прояснились отдельные мысли и теперь можно попробовать убедить недоверчивого и боязливого Лаурина. Он позвонил Кейт и спросил: — Где Лаурин?
— Еще болеет, в Салшебадене. Послушай, Эрик, мне нужно поговорить.
— Не сейчас. Через пять минут. Я поднимусь в тихую комнату. Где твой брат?
— Еще не приходил.
Он аккуратно разложил на столе бумаги; отобрал с собой несколько писем, увидел конверт с билетами на концерты и, улыбнувшись, порвал его. Сейчас дела шли превосходно. Ему не верилось, что еще несколько дней назад он буквально сходил с ума от беспокойства. Я слишком много думал о прошлом. Он всегда презирал людей, думающих о прошлом. Жить значит забывать, быть свободным, как все потерявший в кораблекрушении человек. Чикаго, Барселона, школа в Стокгольме, ученичество в Нючёпин- ге, избушка на берегу Веттерна — все поплыло назад, как фигуры на платформе, когда поезд трогается; они остались с залами ожидания, буфетом, туалетами — их забыли, не взяли на этот поезд. Он думал: вчера я хорошо отвлекся. Я никогда так хорошо не отдыхал. Теперь можно глядеть вперед.
152
Направляясь к двери, он выглянул в окно и снова увидел фонтан. Но на этот раз рукотворная глыба зеленого камня совершенно неожиданно наполнила его восторгом. Тут не было прошлого, не было законченности, когда отделаны каждый сосок, ямочка на руке, колейная чашечка; здесь было сегодняшнее, оно изнутри распирало камень, ломилось наружу. Восторг быстро угас, зато теперь он уже не тревожился за фонтан. Он думал: через неделю Америка — и тогда мы сможем двинуться вперед, никакая депрессия не будет нам грозить; жалкие люди, им кажется обманом эта ясность, это длинное сложное уравнение, которое наконец я знаю, как решить. И поднимаясь в стеклянном лифте в тихую комнату под самой крышей, он не переставал чувствовать чистую холодную радость.
3
Кейт внимательно перечитала меморандум. Сначала она не придала ему значения. Об АКУ она знала только, что это самый процветающий бумажный синдикат в Швеции и одно из самых удачных капиталовложений Крога, причем инвестицию он провел на свой страх и риск, не советуясь с директорами. Оказались лишние деньги, он поместил их в дело — только и всего, и поэтому продажа АКУ компании «Баттерсон» ровным счетом ничего не значила. Он продавал, чтобы развязать себе руки для чего- то другого. Откуда же эта тревога?
На душе было неспокойно. Тревожили краткосрочные займы. Что-то неопрятное есть в снующем малыми долями капитале, это раздражает, как захватанное зеркало. Хочется видеть чистое отражение. В дверь постучали. Она думала: не может случиться ничего плохого, это все надежно — кабинеты из стали и стекла, интерьер редкой породы дерева, обои с рисунком восемнадцатого века в директорской столовой, заводы в Нючёпинге, эта ваза с дорогими цветами. Она думала об АКУ. В меморандуме приводились цифры: годовая продукция — 350 ООО тонн, из них 200 ООО на экспорт; бумагоделательные фабрики: производство древесины — 300 000 тонн, целлюлозы — 1 млн. 300 тонн; лесопильни: 15 000 миль лесозаготовочных полос, 50 миллионов ежегодно сплавляемых бревен. Это все есть, это реальность.
— Встречай блудного брата,— сказал Энтони.
153
Кейт подняла на него глаза. Вот реальность, подумала она; то были цифры, я видела, что делает с цифрами Крог, а это — я сама. Он улыбался. — Я опоздал. Великий человек гневается?
— А что случилось? — спросила она. Он был оживлен и одновременно сдержан. Охорашиваясь перед зеркалом, он ждал, что она сама догадается, где он пропадал. Ему достались слабости, полагавшиеся ей: нерешительность, тщеславие, обаятельная взбалмошность опрометчивых поступков. Кажется, все ее желания исполнились: он здесь, в одной комнате с нею, можно спорить с ним, дразнить, уступать. Ближе бывают только любовники, но уж тут ничего не поделаешь.
— Я встречался с Лу,—сказал Энтони.
— С какой Лу?
— С той девушкой, Дэвидж.
— Вижу,— сказала Кейт.— У тебя все пальто в пудре.
— Она хочет, чтобы я уехал отсюда.— Неловко пояснил: — Считает, что у меня неприличная работа. — Он картинно оперся на ее стол; живое воплощение нашей морали, подумалось ей. В зеркале за его спиной она поймала свое отражение: бледный сосредоточенный профиль, подведенные веки смягчают жесткий взгляд, позволяя думать, что в конечном счете она не такая уж непреклонная, какой кажется. Красивая внешность и привлекательный моральный облик, думала она, вот принадлежность и украшение нашего класса. Мы сломлены, разорены, у нас все в прошлом, нас хватает лишь на то, чтобы тянуться к чему-то новому, что сулит нам выгоду. Крог стоит нас обоих, но она не могла оторваться от этой грациозной позы, от накладных плеч нового пальто — что ни говорите, собой любоваться приятно.
— Да, — продолжал Энтони,— в ее словах что-то есть. Пожалуй, такая работа не к лицу... ну, ты понимаешь.
— Отнюдь нет.
— Ладно, если нужно это слово,— не к лицу джентльмену.
— Ты сам ничего не понимаешь, — сказала Кейт.— У нас нет выбора.
— Я не говорю про твою работу. Это другое дело.
— У нас нет выбора,— повторила она.— Другого будущего у нас нет. Наше будущее здесь.
— Да ну, — отмахнулся Энтони,— громкие слова. В конце концов, мы здесь иностранцы.
154
— Конечно, конечно, мы с головы до лят англичане,—сказала Кейт. — Но сейчас национальность не имеет значения. Крог не разбирает, где чья граница. Ему нужен весь мир.
— Минти говорил о краткосрочных займах, — сказал Энтони.
— Это временное.
— Выходит, это правда? — поразился Энтони.— Неужели так плохо с деньгами? Дело дрянь. Ты уверена, что нам ничто не грозит? Отлично понимаю корабельных крыс. Лично я не желаю погибать на капитанском мостике.
— Ты пойми: люди нашего склада никогда не одолеют Крога,— сказала Кейт. — Что нам дала твоя и моя Англия? Пустой кошелек, пыльные конторы, мой Хэммонд, твои забегаловки, Эджуэр-роуд, случайные подружки в Гайд-Парке.— Она сознательно прогнала мысль, что в их жалком английском прошлом уважали честность, каковым качеством космополитическая современность не дорожила. Конечно, и тогда не молились на честность, но, по крайней мере, в их сословии были порядочные и добрые люди.
— Все-таки родина,— сказал Энтони. На его мальчишеском лице сиротливо светились глаза.— Тебе не понять, Кейт. Тебе всегда нравился этот современный хлам. Тот фонтан, например.
— Ошибаешься,— ответила Кейт.— У меня тоже есть родина.— Она грустно протянула к нему руки. — Это ты. С тобой для меня везде родина. Ты мой «дамский бар», Энтони, мой скверный портвейн.
— А кроме того,— продолжал он, занятый своими мыслями и не слушая ее,— ты любишь Крога, тебе и тут хорошо.
— Никогда я его не любила. Полюбив, мне пришлось бы его презирать. Некоторым любовь не на пользу. Это трудно объяснить. Нужно думать вместе, чувствовать. Он думает цифрами, а людей вообще не понимает.
— Вчера он был вполне нормальным человеком,— сказал Энтони.— Отдай его мне. Я его перевоспитаю.
— Унаси бог,— сказала Кейт.— Спасать вас обоих у меня уже не хватит сил.
— Я пробужу в нем человека.— Какой ужас, он действительно ничего не понимает.
— Мне кажется,— продолжал Энтони,— он даже не знает своих сотрудников. Я тут поговорил с людьми. В отделе рекламы сидит молодой парень. Так он в глаза не
155
видел Крога! Между прочим, они недовольны. Заведующим дана слишком большая власть.
— Тебе много порассказали, я вижу,— сказала Кейт.
— Только те, кто знают английский язык. Конечно, они надеются, что я могу им помочь. Они знают, что у меня хорошие отношения с Крогом.
— Ты, конечно, не смолчал об этом?
— А что? От дружбы не бегают.
— Мне нужно повидать Эрика,— сказала Кейт.— Может, пообедаем потом? Я бы показала, где можно...
— Послушай, старина,— замялся Энтони,— нескладно получается. Я обещал пообедать с папочкой и мамочкой, если Крог отпустит.
— С папочкой и мамочкой? — И почти без паузы: — А, конечно. Прости, отвлеклась. Я понимаю, о ком ты.— Но оправдание опоздало, он успел рассердиться. Сдерживаясь, он объяснил: — В конце недели они уезжают. Я должен отплатить им любезностью. Отвести куда-нибудь покормить.— Безысходная грусть сдавила сердце: я-то думала покормить его самого. — Ты хоть знаешь, где можно поесть?
— Да,— сказал он,— примерно. Я говорил со здешними ребятами. Хорошие ребята.
— У тебя масса знакомых, я вижу.
Оправдываясь, он повторил: — От дружбы не бегают.
Старик Хаммарстен еще не звонил?
— С какой стати?
— Вчера в Тиволи Крог обещал ему деньги на шекспировскую постановку. Про Гауэра.
Она изумленно уставилась на него.— Деньги на постановку? Сейчас? — Упрекнула: — Без тебя и тут не обошлось? — Рассмеялась: — Как тебе удалось? — В ее глазах была настороженность. Он сама слабость, но слабость может пересилить силу. Она вспомнила его первую службу в Уэмбли и письмо, которое перехватила не с целью уберечь отца от волнений, а чтобы внести нужные поправки в последующие показания Энтони. Мальчик умный, писал директор, отлично соображает, жалоб особенных нет, но очень дурно влияет на окружающих. — Как тебе удалось? — спросила она, тронув его за рукав; какое мокрое пальто. Пропуская ее, он отступил от стола, оставив на его полированной поверхности пятно. Она вытерла его рукой. Похоже на плесень.
— В озере купался? — спросила она.
156
— Туман был очень густой. Я встречался с Jly перед завтраком.
— Тебе надо выпить корицы с хиной,— забеспокоилась она.— После того плеврита у тебя очень слабая грудь.
— Перестань,— взмолился Энтони. — Ты все про меня знаешь, Кейт. Прямо как жена, честное слово.
— Ну, прости. Мы слишком затянули разлуку. Наверное, сейчас ты стал крепче. Я же ничего про тебя не знаю. Не знала, что ты хорошо стреляешь.— Она сдалась — глупо ударяться в амбицию, никакая сила не выстоит перед этой замкнутой упрямой слабостью.— Давай пообедаем завтра. Мне нужно многое,— нет, не спросить, нельзя пугать его этим словом,— услышать от тебя. Почтовые открытки и один вечер в Гетеборге — согласись, это мало. Прежде мы знали друг друга лучше.— Когда, скажем, я стояла в углу классной комнаты, думала она, и слышала его крик, и не в том даже дело, что в ту пору они знали друг друга лучше, а просто было чувство, что носишь в себе громадного ребенка, и он вопит, смеется, плачет в матке. И в те годы я бы согласилась на аборт; но сейчас... Не это ли чувствуют после удачной операции? Боли нет, ничто в тебе не шевелится, бояться нечего и надеяться не на что. Все тихо до отчаяния.
— Извини, Кейт. Боюсь, что завтра... В конце концов,— оборвал он себя, — я теперь никуда от тебя не денусь. Уступи меня пока Jly.
— Ладно,— сдалась Кейт, — освободи для меня день- другой на будущей неделе.
— Я выпью корицы с хиной,— пообещал Энтони, ища примирения. Он вытащил из вазы цветок и сказал: — Возьми. Очень пойдет к твоему платью. У тебя есть булавка?
— Я не ношу цветы на службе,— сказала Кейт. В дверях оглянулась — он вдевал цветок в петлицу пиджака.
Все ее желания исполнились, даже самые заветные: он рядом, хозяйничает на ее столе — «дом вдали от дома». Вышло солнце, вокруг фонтана высыхал туман, в стеклянном коридоре около лифта припекало. Она попыталась взбодрить себя неуклюжей шуткой: «дом вдали от дома», и сама же поплатилась: разве сможет она повторить его Лондон в стеклянных интерьерах Крога? Хорошо какой- нибудь курортной хозяйке: четки, камин, медная решетка — и готов Бирмингем. А она так не могла и, главное, не хотела; сейчас она как раз хотела оградить его от всего этого; он упрекнул: — Тебе всегда нравился этот совре¬
157
менный хлам, — и она отреклась, но не вполне искренне. В сердце томилось пыльное праведное прошлое, но рассудком она клялась в верности настоящему, этому обманному дню, душевной очерствелости; она темным тоннелем соединяла два пейзажа: по одну сторону — скученные домишки, на дворе сушат белье, валяются разбитые оконные рамы; по другую...
Она постучала в дверь и вошла. В обитой грубым сукном комнате на диване лежал Эрик.
— В чем дело, Кейт? — спросил он.— Присаживайся.
В комнате не было ни телефона, ни картин, ни стола — только стул для секретаря.
— Я немного волнуюсь,— призналась она.
— Из-за чего?
— Из-за этих краткосрочных займов.— Она была благодарна ему, что он не поднял ее на смех, а выслушал с серьезным видом, словно кто-то сведущий подал реплику на совещании. Ее охватила жалость — так жалеешь человека, которого беззастенчиво «используешь». А она использовала его с самого начала, с той первой встречи в конторе Хэммонда; она сумела тогда понять, что ему нужно, и по мере сил старалась, имея перед собой одну- единственную цель: чтобы Энтони беседовал внизу с «ребятами», чтобы он дарил ей ее собственные цветы, чтобы ему было хорошо как дома.
— Я понимаю,— сказал он,— сейчас тревожное время. Всем трудно.
— Но ничего опасного?
— Ничего, если мы не растеряемся. И не наговорим лишнего.
— А как же эта помощь Хаммарстену? Это не растерянность? Разве ты можешь себе это позволить сейчас?
— Подумаешь, непозволительная роскошь — двадцать тысяч крон. Реклама в пять раз дороже. Сейчас именно нужно тратить деньги. Я заказал два автомобиля. Когда их пришлют, старые можно продать. Походи по магазинам, Кейт. Купи что-нибудь.
— Тоже для рекламы?
— Ты не представляешь, как пристально следят за каждым нашим шагом.
— Да что им нужно? Зубную щетку нельзя купить спокойно.
— Ты это знаешь лучше меня. Я плохо разбираюсь в людях.
158
Она понимала людей: их угнетает сознание непрочности своего положения. Не то чтобы они завидуют его деньгам или выражают недовольство его глобальными планами — нет: им нужны сенсации, чтобы на время отвлечься от собственных неурядиц, нужны убийство, война, финансовый крах и даже финансовый успех, если он более или менее молниеносен. Ей сделалось не по себе при мысли о том, какая страшная, тупая сила давит на сильных мира сего, вынуждая их рисковать положением в угоду сенсации: ультиматумы, телеграммы, лозунги — и откупаешься, бросая на ветер фантастические деньги. Противостоять этому давлению может лишь тот, кто абсолютно не представляет себе, чем живут люди, глухой к самому себе. А Энтони хочет пробудить в нем человека!
— Еще меня беспокоит эта продажа «Баттерсону». АКУ — выгодная компания. Почему мы от нее избавляемся? У нее надежное положение.— Ее поразила странная безучастность его взгляда; он чем-то возбужден, что-то скрывает.— Я знаю, что у нее прочное положение. Я видела цифры.
— Даже АКУ нужен капитал,— ответил Эрик.
— Но у нее есть капитал. Вложения надежны.
— Директора изыскали более рациональную форму вложений,— сказал Эрик.— Ее капитал влился сейчас в нашу амстердамскую компанию.
— Понятно,— сказала Кейт.
— Ты соображаешь быстрее, чем Холл.
Она думала: долгожданная минута — мы преступаем закон, плывем в неизведанные края. Какое странное чувство безразличия. Вот что значит жить в постоянном ожидании тягостной разлуки, слез на пристани, скрывшегося парохода. Только одно и оставалось спросить: — Мы ничем не рискуем?
— Почти ничем,— ответил Эрик. Она безгранично верила ему, и если «почти» — то ничего страшного. Перед любимым человеком, за которого отвечаешь, нет нужды храбриться и ломать комедию. Он добавил: — Ты увидишь, что некоторые чеки и записи в наших книгах помечены задним числом.
— Понимаю, — ответила Кейт,— Что нужно сделать?
— Ничего, уже все сделано.— Он встал.— Знаешь, Кейт, ты не ошиблась насчет фонтана. Он мне нравится.— Он взял ее за руку.— Ты живее соображаешь, чем Холл. Ему фонтан не понравился.— Она ощутила тревогу в его пальцах.
159
— Все-таки риск есть,— проговорила она.
— Все обойдется, когда наладится сбыт в Америке —успокоил Эрик,— К концу недели все образуется. Мы почти в безопасности. С забастовкой улажено.
— Но что-то еще может случиться?
— Несколько дней мы должны быть очень осторожны. Ты видишь,— сказал он,— как я тебе доверяю. Мы столько лет вместе, Кейт. Ты согласишься выйти за меня замуж?
— Ах да, ведь жена не имеет права давать показания. В Швеции такой же порядок, как в Англии?
— Швеция меня не волнует. Я думаю именно об Англии.
— Спасибо, что не стал просить у меня руки и сердца.
— Мы деловые люди,— сказал Эрик.
— Тебе придется выделять мне содержание.
— Разумеется.
— И что-нибудь сделать для Энтони.
— Энтони мне нравится. Толковый парень. Он мне очень нравится, Кейт.
— Ты дашь ему содержание?
— Дам.
— Жаль,— вздохнула Кейт,— что наш брак нельзя пометить задним числом, как чеки.— Она улыбнулась.— Энтони будет приятно. Энтони воплощение порядочности. Энтони... — и запнулась; получалось так, словно она выходит замуж за Энтони, а не за Эрика — Эрик напряженно тянулся перед ней, как шафер в ризнице. Энтони устроен, думала она, я исправила вред, который нанесла, отослав его обратно, прогнав из сарая — приспосабливаться, набираться уму-разуму, жить, как все живут. Он попытался вырваться, а я отослала его обратно. Теперь у него все впереди. Но к радости примешивалось сожаление; она не могла забыть мюзик-холла и как они ели яблоки, чтобы отбить запах. Казалось бы, уже бесповоротно веришь в мир без пограничных столбов, в мир, где на каждой бирже царствует Крог, и в то, что нужно без излишней щепетильности добиваться самого главного в жизни — устроенного положения, а горло-таки спирает ветхая честность и пыльная бедность Монингтон-Креснт, когда в раздумье тянешь: — Энтони будет приятно.— Когда это состоится?
— Подождем день-два,— ответил Эрик,— посмотрим, как повернутся дела. Если продажа АКУ сойдет благопо¬
160
лучно,— заключил он,— можно будет и вообще повременить.
Кейт почти любила его в эту минуту. Он не боялся быть откровенным с нею даже сейчас, когда его книги аккуратнейшим образом подчищены. Ей приходилось слышать о том, какими огромными суммами он откупается от шантажа; сейчас впервые представился случай самой шантажировать его, если захочется. Но ей не хотелось: она его использовала, и только справедливо, чтобы он, в свою очередь, использовал ее. — Ты в любом случае мог довериться мне,— сказала она.
Он кивнул со всегдашней готовностью верить ей на слово; к отчетам он относился не в пример строже: за любым бухгалтером сам проверял каждую цифру. Она взяла его руку, поцеловала ее; как его жалко — один в этой суконной тихой комнате, где никому не позволено тревожить его.— Эрик, милый, — сказала она,—пойду обрадую Энтони,— и вышла из комнаты. В лифте ей почему-то вспомнилось, как однажды она видела на Северном мосту потерявший управление трамвай: сталь, стекло, лицо вагоновожатого, налегшего рукой на тормоз, вспыхивающие за стеклом электрические искры. Трамвай с грохотом пронесся в темноте, но было достаточно увидеть его мерцающий свет, чтобы понять: случилась беда. Он налетел подобием страсти — слепящий, стремительный, ненадежный.
— Поздравь меня,— сказала она себе в лифте,—я выхожу замуж. Энтони, я выхожу замуж, — и с неожиданной теплотой подумала: наверное, то же чувствует Эрик, когда подводится итог, извлекается квадратный корень, правильно находится логарифм. На пороге комнаты она сказала еще раз: — Я выхожу замуж, Энтони.
— За кого, Кейт? — вскинул он на нее глаза. Он сидел за ее столом, и опять ее охватила сырость, на столе остались влажные следы от его локтей.
— За Эрика, разумеется. За кого же еще?
— Нет,— сказал Энтони,— ты не можешь.— Она разглядела, что он читал служебные бумаги на столе и даже распечатал телеграмму, которая пришла в ее отсутствие.
— Это что такое! — воскликнула она.—Ремня захотел?
— Этот номер у него не пройдет,— сказал Энтони.
— О чем ты?
— Можешь мне поверить, я разбираюсь в таких делах. Считать не разучился. Соображаю.— Он был серьезен, как
6 Грэм Грин, т. 1
161
школьник.— Не все можно, Кейт, есть предел. Я их раскусил. У него не получится выехать на чужой счет. В «Бат- терсоне» сидят не дети.
— Эрик тоже не ребенок.
— Права была Лу — неприлично это все.
— Отдай телеграмму.
— Возьми,— сказал Энтони,— убедись. Он хочет выручить Амстердам за счет АКУ. Это яснее ясного.
— Подумаешь, удивил,— сказала Кейт.— Я и без тебя это знаю. Даже знаю про чеки, датированные задним числом.
— Задним числом! — растерянно присвистнул он.— Чтобы в «Кроге»... и мы это знаем...
— А ты помалкивай об этом.
— Молчание стоит денег, Кейт.
Вот где мы разные, думала она: я для него сделаю все на свете, а он некоторых вещей не станет делать для меня, да и для себя тоже. Правда, какие это вещи, отходчиво улыбнулась она, я и сама толком не знаю. Приятно сознавать, что после стольких лет она не до конца разобралась в Энтони,— Энтони, я не собираюсь его шантажировать,— сказала она.— Я выхожу за него замуж.
— Но ты не любишь его, Кейт.— Как он прост, как безнадежно наивен: он думает, что шантаж это так же легко, как украсть горсть слив. Нельзя быть таким неосновательным, он не понимает, где живет, его нужно защитить. Напрасно, что ли, она готова для него на все? Шантаж так шантаж. Перечить ему сейчас значит испортить эту глупую радость от разоблачительного открытия. Поэтому она спокойно объяснила: — Но ведь это своего рода шантаж. Он выделит нам содержание.
Смотрите, как уперся: — Ты не любишь его.
— Я тебя люблю.
— Дело не в этом. — Он разволновался, понес чепуху, пробормотал что-то о «детях», окончательно смешался и покраснел.
— Я бесплодна,— сказала Кейт.— Напрасно беспокоишься,— и, видя его замешательство, в сердцах договорила: — Я их не хочу и никогда не хотела! — Все ее существо тянулось заключить его в себе. — Сколько у тебя предрассудков, Энтони.— Еще она думала: никакой ребенок не даст мне нашей близости, хотя ты всего-навсего стоишь рядом, краснея, теряясь. Господи, какой неприступный, какая память у нас короткая на то, чего не хочется вспоминать.
162
— Какая потеря,— сказал он, заглянув ей в глаза; лицо пылает, весь он какой-то детский, сбитый с толку. Она готовилась услышать слова о том, как любят настоящие мужчины. Но они думали о разном. Он не имел в виду ее, говоря о потере: он жалел, что пропадает удачный случай.— Другой такой случай не подвернется. Мы бы слупили с него хорошие деньги и убрались отсйода. Черт возьми, мы бы еще успели на вечерний поезд! Завтра уже в Гетеборге. В субботу в Лондоне и прямиком в Туикнем. Кейт, мы бы взяли в «Стоуне» отбивную и пинту «особого». Мою комнату, наверное, еще не сдали. Тебя хозяйка тоже на улице не оставит. Работу искать не станем, мы свое заработали.
Она зачарованно смотрела на него. Такое впечатление, что невозможного для него не существует, но она-то знала, что на прямых стальных рельсах, по которым разлетелась сейчас его фантазия, в определенном месте горит негасимый красный фонарь, и там он неминуемо остановится и сам все напортит. Он недостаточно безразличен в средствах для успеха. Ему далеко до Крога.
— Все очень просто, Кейт. Мы это заработали. Если он откажется платить, я передаю все сведения Минти, это окупит хотя бы дорожные расходы, и потом — у тебя должны быть сбережения.
Это интересно.— И ты согласишься жить на мои деньги? — Тут он должен бы остановиться — но нет, он не колеблясь согласился (в конце концов, мы брат и сестра), и она почувствовала усталость путешественника, которого постоянно сбивает с пути неточная карта. Может, она переоценивала наивность этого мягкого, любимого, бесхитростного ума?
С телеграммой в руке Энтони поднялся из-за стола.
— Я пойду к нему.
— Что ты собираешься ему сказать?
— Лучше всего объяснить начистоту.
— Нет-нет, Энтони, — запротестовала Кейт,— я сделала глупость, что не остановила тебя сразу. Ты не должен так грубо шантажировать Эрика.
— Но почему? Кейт, ты не видишь собственной выгоды.
— Потому, что ты недостаточно умен для этого, Энтони. Если бы у тебя были такие мозги, чтобы шантажировать Эрика, ты бы здесь не оказался. Ах, Энтони,— с чувством воскликнула она,— какая мы непутевая пара! Как я тебя люблю. Будь ты поумнее и не такой добропорядоч¬
6*
163
ный.,.— и не кончила, потому что вспомнила давнишнее субботнее утро в Тилбери, долгий путь домой, шиллинг в прорезе счетчика и маленькое голубое пламя для гренок и чая. Я спасла его от этого, думала она, но он ходит живым напоминанием и не дает забыть милую нехитрую песенку: Энтони спасли от Энтони, но ей без Энтони жизни нет. На окно налетела белая птица, стукнула клювом в стекло и, раскинув крылья, отлетела назад, как от иллюминатора самолета. Здесь у нас обеспеченное положение, твердила она, как урок, здесь наше будущее, это нужно удержать. Прошлого нет. Мы чересчур зажились в прошлом.
— Дай я попробую, — сказал Энтони.
— С ним у тебя ничего не выйдет,— грустно возразила она.— Милый Энтони, ты перед ним сущий младенец. Неужели ты всерьез думаешь, что тебе удастся вывести «Крог» на чистую воду? Ты рта не успеешь раскрыть, как он тебя сотрет в порошок. Он тебя сгноит в тюрьме, он ни перед чем не остановится. Ты нигде не скроешься. И ради чего? Мы и так получили все, что нам нужно,— содержание...
— Он тебе не пара, Кейт,— упрямо повторил Энтони. Видно, нелегко ему примириться с такими вещами, как «брак без любви», «бездетная жена». Куда легче расстаться с мыслью об удачном случае: он красиво и по-товарищески жертвовал им, только мельком взглянул на ее стол да секунду-другую подумал о подправленных чеках, телеграммах, продаже «Баттерсону».— Ладно, Кейт, пусть будет по-твоему.— В скользнувшей по его лицу улыбке она увидела рождение новой мысли.— Как бы то ни было, такое событие нужно сегодня же отпраздновать.
— Это пока негласно.
— Пустяки. Он обязан устроить ужин. Вот что, Кейт: позвони администратору отеля в Салтшёбадене и закажи столик. Объясни, кто будет.
— Эрик не поедет.
— Возил я его в Тиволи — вытащу и в Салтшёбаден. И еще: мы можем взять хорошие комиссионные за организацию этого обеда. Запроси сто крон.
Кейт подошла к телефону. — Ты все умеешь предусмотреть, Энтони.
— Погоди. Пусть дают сто пятьдесят, иначе, скажи, Крог будет обедать в опере.
— Салтшёбаден два-три,— сказала Кейт.
ш
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
1
Выслушав от соседа новость, молодой Андерссон снял руку с рычага, а ногу с педали кроговского резака. Хлопая кожаным ремнем, машина остановилась; питающий ее подвижный лоток сразу же до краев забило деревом. Что-то прокричал сосед, но молодой Андерссон не слышал его. Он был туповат и медленно реагировал на окружающее. Повернувшись спиной к резаку, он вдоль станков направился в раздевалку. На верхнем этаже переполнилась одна из сушильных камер, застопорился ее лоток; работавшая в соседнем помещении электропила навалила на лоток гору планок, и они стали сыпаться на пол. Однако пильщик продолжал совать дерево иод пилу — в этом состояла его работа, остальное его не касалось, и поэтому в разгрузочной еще не знали, что где- то образовалась пробка. Рабочие продолжали разбирать бревна, поступавшие со двора, где длинной вереницей выстроились грузовики.
Молодой Андерссон снял грубые рабочие брюки. С выходом из строя одного станка шума в цеху не убавилось, но, привыкнув к своему резаку, молодой Андерссон умел различать легкое покашливание в его жалобном стоне, и теперь он его не слышал. На его бледном худом лице сразу выразилось беспокойство: как странно не слышать знакомый звук каждые шесть секунд. Он не мог осмыслить размера учиненного им беспорядка; сушильню он видел, на электропиле работал его приятель, но что там дальше — он совершенно не представлял: ни того, что где- то бревна разгружают, ни того, что их откуда-то привозят грузовики. Через раздевалку в уборную прошел рабочий из его смены. Молодой Андерссон проводил его взглядом: опустив голову, рабочий шел быстрым шагом. Он поднял руку, его подменили у станка; в его распоряжении четыре минуты; если он задержится, его оштрафуют. Молодой Андерссон снял с вешалки свою куртку, вышел из раздевалки и краем цеха направился к выходу. Вдоль прохода шел смазчик с масленкой; он пускал каплю густого темного масла в специальное отверстие на станке в левом ряду; навстречу с такой же масленкой шел другой смазчик и занимался правым рядом. Оба настолько хорошо знали свои дырки, что даже не трудились помогать себе глазами: просто шли и сгибали руку в запястье.
165
Левый смазчик поднял глаза на Андерссона; от изумления он замешкался с масленкой, и на блестящем металлическом полу, точно след лапки, осталось несколько темных пятен; он так и смотрел на Андерссона, пока тот не скрылся за дверью. Андерссон спустился во двор по крутой аварийной лестнице, чтобы не ждать лифта на виду у всех. Ему запомнилось выражение усталости, изумления и зависти на лице того смазчика. Андерссон пересек двор, направляясь к воротам, где утром и вечером он отмечал свой табель. Вахтер не хотел открывать. — Заболел,— объяснил молодой Андерссон, — заболел.— Не было необходимости притворяться: бледность, привычная сутулость и встревоженный вид говорили в его пользу. Ворота открылись и выпустили его.
Он не узнал длинной асфальтированной дороги между высокими деревянными заборами: она была безлюдна. Одну сторону улицы накрывала тень; далеко впереди забор кончался, там, облитые солнцем, стояли серебристые березы. Молодой Андерссон бежал по кромке тени. Это несправедливо, изумлялся он, несправедливо. Прежде такие мысли не приходили ему в голову.
Молодой Андерссон был человек консервативный. Он читал газеты, верил в великое дело Крога. Отцовский социализм казался ему устаревшим, скучным, сухим; в нем был привкус вечерних школ, он вроде стариковских поучений — так же далек от жизни. «Справедливая оплата труда», «пролетарская солидарность» — и пошел бубнить, как с церковной кафедры. Для молодого Андерссона это были такие же недоступные разумению истины, как «троичность Бога», «ипостаси святой Троицы».
— Ты что же, ни во что не веришь? — недоумевал отец.
— Я верю в свою работу,— отвечал молодой Андерссон.— Дела идут прилично. Платят хорошо. Можно немного откладывать. Когда-нибудь выбьюсь.
Задыхаясь, он бежал вдоль забора, бросавшего на дорогу тень.
— Крог тоже начинал, как мы. Чем мы хуже его?
Запахи битума, машинного масла, до деревьев еще
далеко, завистливый взгляд смазчика. Это несправедливо, думал молодой Андерссон, несправедливо. Отец писал, что он сам пришел, шутил, угостил сигарой, он даже мной интересовался, обещал, что все наладится. Всего-навсего пару дней назад. Он, конечно, ничего не знает, нужно ему сказать. Он справедливый человек. Молодой Андерссон верил в справедливость. Он видел ее торжество: лодыря
166
увольняют, работягу награждают. Два года назад ему самому повысили заработую плату.
Он больше не мог бежать, отвык; насколько полезнее для здоровья работа смазчика — тот всю смену только и делает, что ходит. Не видно конца этим заборам. Они длиной почти в полторы мили. Рабочему нужно двадцать минут, чтобы покинуть территорию фабрики. Некоторые доказывали, что это время должны оплачивать. Ведь не их вина, что они не могут жить ближе, и так их дома стоят у самого начала дороги.
Рабочий поселок молодой Андерссон проходил не сбавляя шага. Крепкие, ярко раскрашенные домики, перед каждыми палисадник; некоторые хозяйки разводили цыплят. Молодой Андерссон был холост; он квартировал у рабочего из ночной смены. Жена хозяина как раз ковырялась в грядках, когда он проходил улицей. Она выпрямилась и крикнула ему: — Что случилось? Куда вы идете? — Он засмущался и встал посреди дороги, ковыряя носком землю.
— Не ждите к ужину.
— Неприятности на работе? Куда вы?
Молодой Андерссон покраснел и ковырнул дорогу носком ботинка. Он избегал ее взгляда. В разговоре с ней он всегда краснел и отводил глаза. Он спал в соседней комнате, а перегородка была тонкая. Он слышал, как она чистит зубы, моется, как ложится к мужу; ему было бы безразлично все это, будь она старая и дурнушка. Но она была молодая и очень хорошенькая. И оттого, что он так много знает про нее, он при ней робел и смущался.
— Никаких неприятностей. Просто нужно съездить в Стокгольм. Я вернусь поздно ночью.
Любопытством она не отличалась, а уж его дела ее совсем не интересовали. Она считала его никудышным парнем, обожала мужа, и молодой Андерссон знал это слишком хорошо. Он покраснел, ковырнул носком дорогу и сказал:
— Мне пора.
— Поосторожней там,— безразлично отозвалась женщина и снова принялась копаться в земле.
На станции выяснилось, что денег у него только на билет до Стокгольма. Ждать оставалось целых полтора часа. Напрасно, выходит, спешил. Слоняйся теперь по платформе взад и вперед, заняться нечем. Он тряхнул автомат — иногда там застревала монета. Постучал по другому. Он перетряс все автоматы, какие были. С по¬
167
следним повезло. Монета стукнула, и молодой Андерссон вытянул ящичек: бумажная салфетка. Задаром и это хорошо, подумал он, кладя салфетку в карман. По запасному пути тянулся длинный товарный состав с лесом для фабрики. Она хорошенькая, думал он, несправедливо слышать такие вещи, и снова задумался об отце. В его ум закрадывалось предчувствие несправедливости. Он убеждал себя, что герру Крогу ничего не сказали, он все сразу исправит. Шутка, сигара, спросил обо мне.
На платформе появился один из управляющих, пришел проводить жену с дочерью. Молодой Андерссон знал его, но тот, понятно, его не знал. В руках он держал коробку шоколадных конфет для жены и букетик цветов для дочери. Молодой Андерссон подошел ближе: интересно, о чем говорят такие люди, когда они не на работе. Сам он в часы отдыха говорил о деньгах, выпивке и о работе.
— Да,— говорил управляющий,— это будет превосходно. К субботе я освобожусь. Соберемся вчетвером.
— Меня не считайте, — сказала девушка,— я иду на танцы.— Она была очень красивая, с аккуратными ушками, мочки ушей слегка подрумянены. Молодой Андерссон вспомнил тонкую перегородку и покраснел. Несправедливо. Она шла по платформе, словно на спортивной разминке. Она так легко ступала, точно под шубкой на ней ничего не было. Казалось, ей решительно безразлично, что она женщина, но за этим безразличием чувствовался надрыв, готовые сорваться нервы. Может быть, она перетренировалась.
— Ты слишком увлекаешься танцами,— сказал управляющий. Он спешил и, нервничая, то и дело смотрел на часы. Было видно, что шоколад и цветы ровным счетом ничего не значат, что дочь и жена ему давно безразличны, что он давно играет этот спектакль.
Когда подошел поезд, молодому Андерссону пришлось пройти мимо семейства, направляясь к вагонам третьего класса. Управляющий поцеловал жену в щеку, с дочерью обменялся рукопожатием. Молодой Андерссон тронул пальцем кепку. Управляющий даже не взглянул в его сторону. Он говорил жене: — Закажи еще вина. Пригласи их к восьми. Раньше я не доберусь.— Девушка видела жест Андсрссона и коротко кивнула в ответ, причем не обидно, не снисходительно, а словно сопернику на гаревой дорожке.
Молодой Андерссон устроился в своем скудно обставленном вагоне; поползли назад и пропали станция, управляющий, фабрика, домики рабочих. Окаймленное узкой
168
полоской серебряных берез, разглаженное лучами позднего солнца, лежало озеро. Зажав руки между колен, молодой Андерссон дергался на каждый рывок и толчок неторопливого пригородного поезда. Он думал: о чем можно говорить с такой?., танцы... слишком увлекается... зимой санки, скрип полозьев, режущих снег на повороте, волшебный свет фонарей, дружеская болтовня в деревенском кабачке, оба озябли, счастливы — весело; он сонно кивнул головой: сколько прекрасного еще будет в жизни.
Под спускавшимся серым небом потемнели деревья, в разрывах между ними свинцово поблескивало озеро; кто- то зашел проверить ручки отопления; протяжный свисток паровоза перед входом в тоннель и уже совсем сумерки за окном, когда тоннель кончился; несколько искр ударилось в стекло. Молодой Андерссон открыл глаза и увидел группу велосипедистов, возвращавшихся с работы домой; на машинах были зажжены фары, а когда поезд обогнал велосипедистов, в темноте рассыпались рубиновые огоньки задних лампочек. Поезд отсунул озеро с деревьями в сторону, и сумерки разлились вширь и вдаль над полями.
— Вы в город? — спросила пожилая женщина, доставая из корзинки булочку с маслом. Лампы на потолке разгорелись ярче, темнота за окнами была точно спущенные перед ужином шторы. Общительное, доверчивое чувство овладело пассажирами: хорошо быть вместе, когда снаружи ночь.— В город, — ответил молодой Андерссон.
— А вы работаете? — спросила она, вкладывая ломтик ветчины между половинками булочки.
— Само собой, — с достоинством ответил он.— Я работаю в «Кроге»,— и оба посмотрели в окно, радуясь за себя и гордясь: он — «Крогом», она — булочкой. Поезд останавливался на каждом полустанке, и в размякшем вагоне еще прибавлялось теплоты и душевности: огни жилья, женщина хлопочет на кухне, из постельки тянется посмотреть на поезд малыш.
— Повезло вам, что работаете в «Кроге»,— сказала попутчица.— Эта работа с будущим.
— С будущим, — согласился молодой Андерссон и осекся. Он вспомнил, что ушел, не доработав смены. На его бледном невыразительном лице появилось упрямое выражение: он поступил правильно. Упрямство держало его все эти годы привязанным к своему станку, раз в несколько лет вознаграждая маленьким повышением заработной платы, и это же упрямство заставило его все бро¬
169
сить, как только он услышал такую новость об отце. Упрямство сделало его консерватором, упрямство питало его веру в справедливость; упрямство остановило станок, забило лоток заготовками, переполнило деревом сушильню. Все будет хорошо, думал он, когда я сам им все расскажу. Если бы я остался разбираться, я бы, чего доброго, опоздал на поезд.
— Поосторожней там, — сказала женщина, стряхивая с себя крошки прямо ему на колени. Что они все советуют ему быть осторожным? Как сговорились. Он грустно пояснил: — Я еду по делу.
— Знаем мы ваши дела,— отозвалась женщина, доставая из корзинки бутылку молока, и сказанные просто, душевным тоном «поосторожней» и «ваши дела» повернулись к молодому Андерссону неожиданной стороной, за которую не приходится краснеть — она светлая, простая и беззаботная; сегодня — одно, завтра — что-нибудь другое. Он сказал: — Времена меняются. Не вечно так...
— А молодым бываешь только раз,— задорно тряхнув седой головой, сказала его спутница.
Было уже около семи, когда поезд прибыл на Центральный вокзал. Молодой Андерссон не знал, до какого часа работают в «Кроге». Он даже не знал, где это. Пришлось спросить у полицейского, и тот долго провожал его подозрительным взглядом, ставя ему в вину рабочий костюм, рубашку без воротника, тяжелые ботинки и решительное выражение лица. Вахтер в «Кроге» был непреклонен.— Да кто ты такой? — допытывался он через прутья ворот.— Даже будь он здесь, он тебя не примет.
— Я работаю на фабрике.
Ну и что? — возмутился вахтер.
— Мне насчет отца,— сказал молодой Андерссон.— Герр Крог знает моего отца.
— Точнее, твою мать,— заржал вахтер, обхватив длинными обезьяньими пальцами железные прутья. Потом сурово пролаял: — Нечего тебе тут делать. Сюда таких не пускают. Твое место на фабрике.
— Мне нужно видеть герра Крога.
— Даже премьер-министр приходит к герру Крогу, когда ему назначат.
— Мне тоже назначат.
— А для этого надо попасть к секретарю,— сказал
вахтер.
_ Пойду к секретарю.
170
— А секретарь, — хихикнул вахтер,— принимает только тех, кому назначено.
— Мне назначат,— повторил молодой Андерссон.
— Зато меня можешь видеть сколько угодно,— разрешил вахтер,— я принимаю в любой час.
— Герр Крог знает обо мне. Отец мне писал. Он писал, что герр Крог спрашивал про меня.
— Брешет твой отец.
Молодой Андерссон опустил голову. Сжав пальцы, он подошел к воротам ближе. Упрямство, решимость еще не покинули его.
— Протри глаза,— учил вахтер.— Все это принадлежит герру Крогу. Сам подумай: какие у него могут быть дела с твоим драгоценным папашей? Оглядись,— повторил вахтер, и Андерссон обвел взглядом горевшие в небе инициалы, стеклянные стены, зеленую каменную глыбу, по которой шумно струилась вода.
— Этот фонтан,— показал вахтер,— сделал величайший шведский скульптор. Ты не представляешь, во что все это обошлось. Тут на таких тарелках едят — ты за весь год на одну не заработаешь. Он носит брильянтовые запонки.
— Брильянтовые?
— С каждой сорочкой другие.
Старший Андерссон часто заводил разговор о заработной плате, только сын не прислушивался — старые песни. Но сейчас он почувствовал беспокойство; он посмотрел на свои темные от масла руки, потом на зубоскала вахтера. Он вспомнил рабочего из^ ночной смены, который сошел с ума и убил жену и себя, потому что та ждала еще одного ребенка,— Какая у вас красивая форма,— сказал молодой Андерссон.— «Дорогая Анна,— написал тот на клочке туалетной бумаги,— прости меня. Я извелся от страха. Ничего не поделаешь. Я был счастлив с тобой. Поблагодари от меня свою сестру за помощь». Убить жену он, видно, надумал позже — чтобы не мучилась без него. Всему этому должно быть какое-то объяснение, думал молодой Андерссон, уводя глаза под самую крышу стеклянного здания.
— У меня, видишь ли, ответственная работа,— пояснил вахтер.— Я должен знать, что говорить посетителям. Мне каждые полгода выдают новую пару обуви. В «Кроге» нужно иметь приличный вид.
— Дома у меня есть новый костюм,— сказал молодой Андерссон.— Только я спешил. Мне нужно сказать герру Крогу об отце.
171
— Тогда тебе нужно отправляться в Салтшёбаден,— сказал вахтер.— Они все укатили туда ужинать.— Вахтер, видно, решил разделаться с молодым Андерссоном, как с кровным врагом. — Тебе нужен смокинг.
— Это далеко?
— Километров двадцать.
— Тогда я пошел,— сказал молодой Андерссон.
— Не спеши,— сказал вахтер.— Вполне успеешь переодеться. Поезда идут каждые полчаса.
— У меня нет денег на поезд,— сказал молодой Андерссон.— Я пойду пешком.
— Тогда ты явишься только к полуночи.
— Попрошу кого-нибудь подвезти,— пробормотал он, отходя. Он слышал, как за воротами веселится вахтер, и вера в мужское товарищество заколебалась в нем.
2
Они не взяли шофера, за руль сел Энтони. Ему и принадлежала эта идея. По шоферу, сказал он, машину сразу опознают. Крог не возражал. Он вообще вел себя образцово во время всей поездки. Когда Энтони останавливал машину около ресторана, Крог пил наравне с ним. Кейт с тревогой следила за ним. Крог с важным видом сидел перед своим стаканом и не произносил ни единого слова.
В третьем ресторане Крог разбил стакан. Энтони только что сказал: — Завтра мы с Эриком отправимся по магазинам. Надо его одеть. В конце концов, мы теперь почти братья.
До этого она не задумывалась, что Крог уже много выпил. Ведь он ничего не ел днем, все утро ушло на междугородные разговоры.— Походим по магазинам, Эрик? — не отставал Энтони. В ответ Крог высказал пожелание, чтобы их вечер удался. Он благодарен Энтони за вчерашнее.
— Еще по одной? — спросил Энтони. Но Крог не кончил свою мысль.— Все утро,— продолжал он,— я работал с удивительно ясной головой, потому что не тревожился за вечер. Порвал билеты на* концерт. Я думал: сегодня нам будет так же хорошо, как вчера в Тиволи.— Он вскинул руку: «8кй1!» — стакан выскользнул, рука упала на оскойки.— Я думал: пошлем все к черту.
— Едем дальше,— скомандовал Энтони, и все трое вернулись в автомобиль. Было уже совсем темно, но силь¬
172
ные фары струили перед собой бледно-зеленый рассвет. Получалась зримая картина времени: день и по обе стороны от него — ночь. В день выскочил из ночи кролик и опять вернулся в ночь, метнувшись вверх по склону холма. И сами они, выходя из ресторана, после навеса с яркими гирляндами лампочек окунулись в ночь и пустились вдогонку за днем по ровной голубой дороге, отливавшей металлическим блеском.
— Ты порезался,— сказала Кейт, но Крог спал, кровь сочилась на сиденье между ним и Энтони.
— Слава богу,— воскликнул Энтони,— хоть раз в жизни повезло вести приличную машину! — Он нажал педаль газа. Чувства скорости у него не было, и автомобиль стремительно разминулся с каменным забором, скользнул мимо освещенного домика, на мгновение залив его зеленым подводным светом, и удивительно было это тускло-призрачное видение, а свет фар уже сунулся под занавески, обшарил сад.
— Эрик порезался.
— Пустяки, — отозвался Энтони.— Кровь уже не идет. Зачем ты его будишь, Кейт? Так мы будто одни. — Стрелка спидометра дрожала на 170. Энтони напевал: — Я с тобой, и ты со мной,— они были одни в огромном сером автомобиле.
— Может, оставим его у кого-нибудь? — сказал Энтони.—Пусть наконец проведет интересную ночку,—Он насвистывал меланхолический мотив; из автомобильного чрева тонкий звук струился на дорогу, словно шелковая паучья нить.
— Тогда ты не получишь своих комиссионных.
— Верно.
Некоторое время они ехали рядом с железнодорожным полотном; навстречу бесшумно вылетела электричка, вильнула в сторону, полыхнув по рельсам голубой молнией; впереди помигивал красный свет фонаря. За возвышением светлело небо, хотя для их фар это было далеко, и действительно: когда дорога свернула, они увидели два подъемных крана по обе стороны полотна и огромную ферму трехпролетного моста через пути. Рабочую площадку освещали дуговые лампы; на перекрытиях, свесив ноги, сидели рабочие и затягивали гайки. В тридцати футах под ними на земле валялись ломы, винты, ржавые кронштейны. Энтони притормозил, и Крог проснулся.— Остановитесь,— сказал он. — Это новый мост. Хочу посмотреть.
173
Среди наваленного железа осторожно пробирался коренастый человек в потрепанном коричневом костюме и с перебитым носом.
— Кронштейны 145, 141 и 137,— крикнул он; рабочий бросил сверху конец веревки и, перебирая руками, спустился вниз.
Подъемный кран качнулся, в клубах пара повис захват, и рабочий стал грузить заржавленные металлические прямоугольники. Раскачиваясь, связка повисла над автомобилем Крога.
— Они еще пользуются английскими кронштейнами,— сказал Крог.— Видите марку? Чепстоу.
Люди работали спокойно, без спешки, тихо переговариваясь. Их связывали веревки, стальные перекладины, общая задача; за шеренгой дуговых прожекторов тускло светились фары серого автомобиля. Энтони выключил двигатель, и в машине сразу похолодало. Их не замечали, их присутствие никому не мешало.— Подойди на минутку, Эрик,— позвал мастер; рабочий в рваных штанах шагнул с ним в темноту за прожекторами, и, перебирая болты, они принялись что-то разыскивать в железной свалке.
— Какие, ты сказал, кронштейны? — крикнул рабочий с дальней перекладины.— 145, 141 и 137,— ответил мастер. — Подними зад, там же написано,— и все добродушно рассмеялись, празднуя свою сплоченность против холода, темноты и смерти, которая таилась в упавшем болте, в ржавом металле, в перетершейся веревке.
— Я когда-то сам работал на мосту,— сказал Крог и открыл дверцу,— Хочу поговорить с мастером.—И неуклюже застыл у автомобиля — в вечернем костюме, с меховым пальто на руке.— Мой мост был побольше этого,— обронил он.
— Помоги мне тут, Эрик,— проходя перед машиной, сказал мастер; карманы его жилета распухли от бумаг. Он сдвинул назад мягкую шляпу, открыв запачканный лоб, и высморкался.— Куда ты девал пятьдесят седьмые болты?
— Не пятьдесят седьмые. Сорок третьи, ты хочешь сказать,— возразил рабочий.
Мастер вынул из нагрудного кармана бумажку. —Ошибаешься. Как раз пятьдесят седьмые.
— Так эти там.
Шагая по шпалам, мастер направился в сторону Крога. Во рту у него была сигарета. Он шарил глазами по сторонам и в ярком свете ламп казался маленьким и щуплым. За ним неотступно следовал рабочий в рваных серых
m
штанах, а с фермы подсказывали, что болты не там, а подальше, еще немного пройти.
— Дай спичку, друг.— Крог переложил пальто на другую руку и ощупал карманы белого жилета.— Простите,— сказал он,— кажется, я...
— Возьми,— сказал задний рабочий.— Лови.—Мастер поймал коробку, зажег спичку, оберегая огонь в сложенных ладонях. В ночной темноте яркие прожекторы крупным планом выхватили его руки: тупые, искривленные ревматизмом пальцы, на левой руке одного недостает. К таким рукам полагалось иметь не моложавую замызганную физиономию с перебитым носом, а что-нибудь жестче, старше и суше.
— Добрый вечер,— сказал Крог.
— Добрый вечер,— обронил мастер, продолжая с напарником искать пятьдесят седьмые болты.
Крог вернулся к машине, вошел и сел.— Я содрал руку,— сказал он.— Поедем дальше. Маленький все-таки мост.— Топыря белый галстук, он глубоко уселся рядом с Энтони.— Они работают ночью из-за поездов,— объяснил он.— Кронштейны у них те же, из Чепстоу. Как мало все меняется.— Но сам он переменился, думала Кейт. Ее расстроила эта сцена: и как его захватила работа, и как не оказалось спичек, когда попросили, и как не нашлось слов объясниться. Они медленно объехали рабочую площадку, но Крог не оглянулся: там все по-старому, а он давно другой.
— Продолжим семейный вечер, — объявил Энтони.
Кейт рассмеялась. — Совершенно верно,— сказала
она,— семейный вечер. Такая же зеленая скука. — Она думала: он наш, он вроде нас ищет для себя прочного положения, он никакое не будущее и сам по себе ничего особенного, он в точности, как все мы, и тоже не на своем месте.
— Ну, держись! — выжав до предела газ, Энтони чуть не вскинул автомобиль на дыбы.— Гулять так гулять. Скучный вечер, говоришь? Ты еще не знаешь, какой я заказал ужин.
— Это, наверное, когда я стакан разбил,— сказал Крог, осторожно трогая ладонь.
Кейт склонилась над его плечом (у нас семейный вечер, он такой же, как все мы, я им пользовалась, теперь он мною пользуется, а вообще он наш, тоже из последних сил цепляется) и попросила: — Милый, покажи мне руку.— Она разорвала носовой платок, вымазала его кольд¬
175
кремом. Потом бережно подняла его руку, приложила к ней платок — бедный, как долго он шел, как он устал, а они его не замечали, не желали признать своим, унизили. Она крепко перевязала ему руку и обняла за шею: семейный вечер, не грех побыть и доброй, теперь мы все трое связаны одной веревочкой, свой своего не выдаст.
3
Подминая под себя воздух, самолет датской королевской компании оторвался от земли; в окошко было видно, как огромное резиновое колесо дважды подскочило на косматой траве и неподвижно повисло над ярким, сверкающим зданием аэровокзала, над белыми крышами; словно пуговицы на светло-зеленом пиджаке, выстроились неподалеку от моря нефтяные цистерны. Фред Холл запихал в уши вату, летчик сменил фуражку с золотым шитьем на маленькую черную пилотку. Все это напоминало приготовления к какому-то важному делу. Дверь в летную кабину была открыта. На уровне глаз пассажира виднелись ноги пилота, еще выше — голубая полусфера безоблачного неба. Воздушные потоки разом поднимали самолет на пятьдесят футов, словно толчком гигантского кулака. Фред Холл раскрыл «Bagatelle» *. Внизу неторопливым червяком уползал Зюдер-Зее; скорости не чувствовалось; залив казался серой лужей в чернильных пятнах, и только какой-то островок сиротливо белел в этом унылом киселе. Самолет набирал высоту. С подъемом теплело, солнце лезло в окна, Фред Холл снял пальто, аккуратно сложил его. Пальто было коричневое, с бархатными лацканами. Узкое загорелое лицо, часовая цепочка с брелоком, серебряные браслеты, подбиравшие рукава сорочки, делали Фреда похожим на преуспевающего маклера.
Самолет вошел в облака; море пропало, только изредка проглядывало внизу что-то похожее на озеро в Альпах. «Pilules Orientales» 2, прочел Фред Холл, просматривая рекламы. На высоте 1200 метров они попали в грозу, струи дождя, точно стрелы, протянулись параллельно самолету; через полминуты буря отстала, облака расступились, и внизу почти плашмя легла радуга; она долго провожала самолет, скрывая под своими блеклыми красками целую
1 «Мелочи» (фр.).
2 «Восточные пилюли» (фр.).
176
деревню. «La Timidite est vaincue en quelques jours» S — бесконечно поражаясь, читал Холл. Просто не верилось, что целые отрасли промышленности работают исключительно на баб — художественная фотография, эти восточные пилюли, стимулирующие средства.
Опять вокруг сгустились облака; самолет словно попал в плотный снегопад. Сверкающий, искристый свет лег на страницы «Bagatelle», но самолет поднялся на высоту 1800 метров, и облака остались внизу; их слепящая белизна разлилась до самого горизонта, и ощущение полета пропало; огромное резиновое колесо и тяжелое крыло чуть подрагивали над бескрайней застывшей равниной. Фред Холл расстегнул жилет — очень донимало солнце; под жилетом была полосатая сорочка. «L’Amour au Zoo», «L’Amour au Djebel-Druse», «Amours et hantises d’Edgar Роё», «La Dame de Coeur» 2. Сколько шуму из-за баб, подумал Фред Холл, жестом загрустившего моралиста опуская журнал на колени. 2700 метров, машинально отметил он, ощупал правый карман, вспомнил, что он в пальто, и только тогда успокоился. Надо быть ко всему готовым. В Амстердаме пронесло, осталось подготовить отчет, и все-таки спокойнее, когда с тобой кастет. Если из тебя не вышел хороший боксер, то умей устраиваться иначе.
Самолет накренился, колени Холла уперлись в спинку переднего кресла: трясясь, как на ухабах, самолет наискось рассекал толщу облаков, пока не показалась земля. До самого горизонта протянулись клеточки полей, точно окна лежащего навзничь небоскреба. Самолет несся прямо на какую-то тонкую мачту, торчавшую вертикально, и вот она упала: это была дорога. Радист, определяя направление ветра, спускал через отверстие в полу нагруженный шнур. Казалось, они застыли на месте: чуть не целую минуту мозолил глаза хуторок, строгий квадрат белых строений под соломенными крышами. Уточнив курс, самолет набрал высоту и снова потерялся в облаках.
Фред Холл заснул. Раскрылся рот, показав черный сломанный зуб; вздрагивал никелированный клубный медальон, когда встречный ветер ударял в самолет,— вид Фреда Холла воскрешал обстановку пульмановского
1 «За несколько дней преодолеваем застенчивость» (фр.).
2 «Любовь в зоопарке», «Любовь в Джэбел-Дрюз», «Любовь и наваждение в жизни Эдгара По», «Дама сердца» (фр.).
177
третьего класса: воскресная поездка в Брайтон, виски с содовой, крашеная блондинка. Мягкая коричневая шляпа соскользнула на лоб, и во сне Фреду Холлу показалось, что его гладят по голове. Он кашлянул и громко сказал: — Элси.— Ему снилось, что Крог хочет ему что-то сказать, но тут встревает Элси, отвлекает, гонит в ванну. А Крог стоит под окном и что-то кричит.— Ты забыл мочалку,— говорит Элси и добавляет, что «Лайфбой» плохо мылится. Она никак не могла понять, что ему не хочется лезть в ванну, а хочется поговорить с Крогом. Раскачиваясь в лад с бурей, свирепствовавшей над Данией, Фред Холл крикнул вслух: — Я не люблю ароматические ванны! — Самолет скандинавской авиалинии забирался все выше, уходя от грозы. 3200 метров.— Бабы,— выругался Фред Холл и проснулся. Спросонья он не сразу понял, откуда эта болтанка и рев моторов. Сзади клубился ливень. И снова чистое небо и месиво облаков между самолетом и землей.
Он снова закрыл глаза. Перелет из Амстердама потерял для него всякий интерес. Европейские аэропорты он знал так же хорошо, как в свое время знал все станции на брайтонском направлении. Неопрятный Ле-Бурже; алый прямоугольник Темпльхофа, когда в сумерках едешь из Лондона, поливая светом фар асфальтированное шоссе; вихри белого песка вокруг ангара в Таллинне; аэропорт в Риге, где делает посадку самолет «Берлин — Ленинград» и в здании под жестяной крышей продают яркорозовую газировку; громадный аэродром в Москве, на котором машины стоят гуськом и, ища, где приткнуться, летчики по указке регулировщика в лихо заломленной фуражке крутятся по полю, вылезая вперед и пятясь; аэродром на краю обрыва в Копенгагене. Удобное и скучное средство передвижения — временами Фред Холл тосковал по брайтонскому пульману, где случайный попутчик может сообщить дельные сведения о предстоящих бегах.
Проснувшись во второй раз, он пробрался в уборную и тайком выкурил сигарету (в самолетах скандинавской авиалинии курить не разрешалось); примостившись на судне, он пускал кольца едкого дыма. Смешная поза придавала ему выражение полнейшего наплевательства; повиноваться человеку, который ему платил, хранить верность тому, кого он обожал, и удовлетворять известные слабости, как-то: выкурить сигарету, раз в месяц напиться и, наконец, по его собственному выражению, «разрядить¬
178
ся» — вот все, что умещалось в его плоском и узком черепе. Как раз сейчас ему хотелось «разрядиться»; ему было страшно вспомнить, какими деньгами он ворочал в Амстердаме. А ведь они начинали вместе, он и Крог. Пожалуй, он был единственным человеком, который мог оценить путь Крога от тесной квартирки в Барселоне до дворца в Стокгольме. Покуривая на стульчаке, Фред Холл не удивлялся такой карьере, но с любовью, подобно любви к женщине, выражавшейся в безвкусных подарках (в заднем кармане у него лежали брильянтовые запонки), думал: «Я всегда знал, что у парня есть голова на плечах». Он поболтал ногами и одно за другим выпустил несколько идеальных колечек, поставив на карту жизнь двенадцати пассажиров, пилота, радиста и несколько тысяч фунтов багажа. Впрочем, такие мелочи не тревожили Фреда Холла.
А тревожил его Лаурин и то, что Лаурин директор. Он с ним встречался и составил о нем самое невыгодное мнение; сам того не подозревая, он судил о людях по внешности (еще вопрос, стал бы он думать, что у Крога есть голова на плечах, будь эти плечи чуть поуже) — а Лаурин вечно болел. И первое время Фред Холл просто сходил с ума от зависти: как-никак он старый приятель Крога, он ни разу его не подвел, но директор кто-то другой, а он только человек, на которого Крог может положиться как на самого себя. Платили ему не меньше, чем Лаурину или другим директорам, но иногда Фреду Холлу до смерти хотелось увидеть свое имя в печати. Он не замахивался ни на что особенное, не помышлял, к примеру, сидеть директором в ИГС, но можно бы ввести его в правление какого-нибудь филиала вроде амстердамского.
Он растер ногами окурок и встал. Нет, он не доверял Лаурину и никому из окружения Крога, исключая себя самого, и сейчас ему хотелось «разрядиться», хорошенько вздуть кого-нибудь. С пронзительной нежностью он вспомнил утренний телефонный разговор с Крогом.— Фред,— сказал тот, совсем как в добрые старые времена, когда они еще не были друг для друга хозяином и подчиненным; велел возвращаться, как только уладятся дела, потому что он может понадобиться. Расставив ноги, Фред Холл раскачивался в уборной; в ноги ему передавались толчки воздушных потоков и дрожь напряженно работающего двигателя. Ну погоди, думал Фред Холл, если кто-то в самом деле портит кровь мистеру Крогу, то я устрою себе такую
179
разрядку, что не приведи Господь. Он не доверял Лаурину, он даже Кейт не доверял. Не нашей она породы, думал он. Баба, и живет с Крогом только из-за денег, в этом он совершенно не сомневался. Его не смущало, что сам он получает три тысячи фунтов в год: деньги не главное, он, например, не задумываясь истратил двухнедельный заработок на вещицу для Крога, которую будет дарить в ужасном замешательстве, буквально навязывать, если Крог откажется, будет объяснять, что вообще-то он купил ее для одного человека, а тому она не нужна, и надо куда- то девать вещь. Такие приличные запонки, не выбрасывать же.
Он вразвалку направился к своему креслу; кривоватые ноги увеличивали его сходство с завсегдатаем скачек. Его разбирали тревога и нетерпение. Из Амстердама он вылетел в 12.30. Продажу акций удалось остановить, цена даже немного подскочила, и из своих источников он узнал, что закулисных сделок не ожидается. Он рассчитывал попасть на ночной поезд из Мальмё в Стокгольм. Но сейчас ему уже хотелось застать Крога на ногах. В Копенгаген самолет прилетает в 5.25, в Мальмё — в 5.40. Он решил, что раз Крог велел возвращаться сразу по окончании дел в Амстердаме, то стоимость авиатакси можно будет поставить в счет компании.
Радист нацепил наушники, пилот надел фуражку с золотым шитьем, моторы замолкли, и через вату в ушах тишина сдавила барабанные перепонки. Прорезая толстый слой облаков, самолет спускался к темно-зеленому морю, к сверканию вечерних огней на водной ряби, к желтому пятну посадочного поля на плоской вершине утеса. Дания была похожа на искромсанную и в беспорядке перетасованную картинку. Опустив нос, самолет описал широкий круг над морем, утесом, опять над морем, потом выровнялся, сбрасывая сопротивление ветра, включил двигатели и поднялся чуть выше, пошел на посадку, коснулся блеклой травы и подскочил, дал «козла» и замер. Десять минут в Копенгагене показались Фреду Холлу целым часом, он буквально рвал и метал, вразвалку вышагивая по летному полю.
В Мальмё снова задержка — в порту ни одного свободного гидросамолета; сказали, что вызовут из Стокгольма, надо ждать. Он прошел в буфет и взял несколько пирожных с кремом и чашку крепкого чаю с каплей коньяку. Море потемнело, на стеньгах зажглись фонари. От нечего делать Фред Холл стал писать матери в Доркинг. Он до¬
180
стал химический карандаш, вырвал листок из блокнота,
«Дорогая мама,— писал он,— я возвращаюсь на пару дней в Стокгольм. В Амстердаме видел Джека, но поговорить не удалось. Как наша кошка — еще не окотилась? Не мучайся приучать ее к этому ящику: если ей хочется котиться в уборной, она все равно сделает по- своему. На Рождество надеюсь выбраться к тебе на несколько дней. Дела идут превосходно. На твоем месте я бы попридержал акции еще неделю-другую. Когда нужно, я тебе телеграфирую. Ты поставила пять фунтов на Серую Леди, как я советовал? Не слушай священника, я с ним сам переговорю на Рождество, долго будет помнить. Я таких людей не выношу. Будь я посвободнее, я бы сейчас приехал и как следует разрядился». Поверх изуродованных пирожных (он съедал только крем) Холл бросил беспокойный взгляд на пустое синее небо, посмотрел на часы и продолжал писать, свирепея от мысли, что время уходит даром; зажгли свет, он заиграл на стеклах буфетной стойки, раскололся в зеркалах. «Не понимаю, кто тянул священника за язык. Лихорадка на бирже — дело обычное».
Он отложил карандаш в сторону. С неба упал свет, по воде скользнула тень. Он взял чемодан и направился к выходу. — Как же вы говорили, что в порту нет ни одного гидроплана? — спросил он дежурного в мундире с галунами (внизу хлюпала вода).— А это? — Он ткнул рукой в сторону зеленого фонаря, который приближался, прыгая на волнах как поплавок.
— Ваш будет позже,— ответил чиновник. Отвернувшись, он что-то прокричал, но Фред Холл схватил его за локоть и повернул к себе.
— Я полечу на этом,— сказал Холл.— Понятно? На этом. Я спешу.
— Это невозможно. Его заказал «Крог». Летит какой- то директор. — И Фред Холл увидел степенную процессию, подходившую к лестнице: двух лакеев в черных пальто с чемоданами в руках, худощавую пожилую даму с густо накрашенным морщинистым лицом, зябко кутающуюся в меха, администратора станции гидросамолетов, повторявшего на ходу: — Герр Бергстен... герр Бергстен,— и, наконец, самого директора с усталым скучающим взглядом, замотавшего шелковым кашне сморщенную шею.— Благодарю, благодарю,— бубнил он, опираясь на руку администратора и нащупывая ступеньки блестящими ла¬
181
кированными туфлями; дежурный приложил пальиы к козырьку, Фред Холл отступил, распаляемый завистью; старое чучело, как с королем обращаются, директор Бергстен, он обо мне даже не слышал, не знает про вечера в Барселоне, когда я платил за выпивку; обижаясь и обожая, он думал: Эрик не может на них положиться, он им платит, дает известность, но когда нужно что-то сделать — ой доверяет только Фреду Холлу.
— Ваш самолет будет через полчаса,— сказал дежурный, обернулся, не получив ответа, и поразился, с какой стремительностью метнулся от него в темноту этот злющий скелет.
к
За широкими окнами отеля лежала темная полоска моря, она плавно скользила, переливая огни маленького частного катера, на котором спешили к домашнему очагу какие-то бизнесмены.
— Все-таки это его праздник, а не твой,— говорила Кейт, танцуя с Энтони. Прошли годы с того времени, как они последний раз танцевали вместе. Слаженная точность движений была, как общее детство; они несли в объятьях Морнингтон-Креснт, отцовское порицание, тесную прихожую с цветными стеклами.
— Не важно, раз он все равно на тебе женится,— и, слившись под приглушенные пьянящие звуки, они возвращались друг к другу издалека.
Кейт возразила: — Это ничего не изменит,— коснулась его щеки, услышала: — Он тебя не стоит, — уловила в голосе ревнивые нотки; ясно, у него это не серьезно — с Лу.
— Господи, твоя воля,— воскликнул Энтони,— да это наш профессор! — Музыка смолкла. Она захлопала в ладоши, требуя продолжения, от него пахло вином, руки его были влажны, он весь дышал такой свободой, какая ей и не снилась: он ничем не чувствовал себя связанным — за него всегда похлопочут другие. Они вернулись к столику, Энтони был навеселе и насвистывал фронтовую песенку о девушке, которую когда-то где-то пел отставникам хриплый граммофон; как и его жаргон, любимые песенки у него не отличались новизной; он жил жизнью старшего поколения, на скорую руку, по-отпускному устраивая свои романы. «Если я люблю, если любишь ты...» — Эх, сюда бы Лу,— вздохнул он.
182
— Неужели это Хаммарстен? — спросил Эрик.
У третьего от них зеркала, за корзинами цветов восседал профессор с миниатюрной и очень светлой блондинкой на коленях; он уронил очки ей на платье и сейчас был занят их поисками; блондинка ерзала и смеялась. Высокая красивая брюнетка с белым трагическим лицом стучала бокалом по столу, твердила, что ей противно и эту роль она не возьмет; упав грудью на стол и уткнувшись лицом в тарелку, спал бледный, заморенный мужчина. Для него праздник кончился на супе.
— Он подбирает актеров,— сказала Кейт.
Эрик Крог захохотал. Все взгляды обратились к нему. Из-за пальм вышел администратор и, повернувшись к оркестру, облегченно захлопал в ладоши; он добрых полчаса гадал в своем укрытии, удался вечер или нет; засуетились официанты, подливая в бокалы; скованность пропала. Хаммарстен их тоже заметил; он нашел свои очки и, словно бокал рейнвейна выплеснув на пол блондинку в бледно-желтом платье, неверной походкой направился к ним, осовелый и какой-то жеваный в своих тесных черных брюках и фраке. За ним потянулись обе его дамы, оставив бледнолицего плавать в супе.
— Присаживайтесь, профессор,— пригласила Кейт.— Вы подбираете труппу?
— Странная затея,— сказала трагическая брюнетка.— Там есть сцена в публичном доме.— Похоже, она прибегла к английскому языку только затем, чтобы не оскорблять шведского.
— Потрясающе,— заметил Энтони.
— Если тебе не подходит роль, тогда я возьму,— сказала миниатюрная блондинка. — Правда, профессор?
— Твое место в кордебалете.
— Правильно, у меня красивые ноги. А ты только испортишь сцену в публичном доме.
— Леди,— произнес профессор,— леди,— и уронил очки на колени брюнетки.
— А вы нашли этого... как его... друида? — спросил Энтони.
— Гауэр,— подсказал профессор.— Где Гауэр?
— Он спит в супе, — ответила блондинка.—Не тревожьте его, дорогой.
— Мне кажется, вы отлично справитесь, — сказал Энтони.
— Что значит — справлюсь? — спросила блондинка по-английски с американским акцентом.
183
— С этой сценой в публичном доме.
Совершенно неожиданно заговорила по-французски
брюнетка; собрание приобрело вид переругавшейся международной конференции по разоружению.
— Давайте пройдемся,— предложил Энтони.— Душно.
— Что значит — душно? — оскорбилась блондинка. Она что-то сказала профессору по-шведски, тот из вежливости перед англичанами ответил по-английски. Стал превозносить заслуги Крога, говорил о памятнике рядом с памятником Густаву и тоже лицом в сторону России.— В сторону России,— повторил он со значением, заговорщицки кивнув Крогу. Всех будоражила доступность Крога, вокруг него шла возбужденная суета, его присутствие сообщило вечеру привкус опасности — так дети суют палец в клетку, где дремлет свирепая птица. Их опьяняла головокружительная смелость, они ждали, когда он цапнет их за палец.
Но Крог безмятежно улыбался. Столько лет следить за каждым шагом, думал он, таскаться на концерты, в оперу, на приемы.— Еще коньяку,— бросил он официанту.
— Une bouteille!1 — машинально повторил Энтони, и трагическая брюнетка тотчас наказала его потоком французской речи. Он разобрал только несколько раз повторенные «Academie Frangaise» и «cochons» 2.
— Вы француженка? — спросил он.
— Это она-то? — встряла блондинка.— Не смешите меня.
— А вы — американка?
— Американка! — не осталась в долгу брюнетка.—Она дальше острова Эллис не выбиралась никуда.
— Здесь душно. Давайте пройдемся.
— Выпейте коньяку.
— Завтра мы начинаем репетировать. Где Гауэр?
— Между прочим, они собираются пожениться.
— Не смешите меня.
— Сцена в публичном доме. Немыслимо.
— А я согласна взять роль.
— Жалкая статистка.
— Здесь душно.
— Что значит — душно?
— Вам нужна профессиональная драматическая актриса, дорогой профессор.
1 Бутылку! (Фр<)
2 «Французская Академия», (фр.)-
184
— Тоже мне — профессионалка.
— Где мои очки?
— Где Гауэр?
— Где коньяк?
— Не щекотите, профессор.
— Там должен стоять памятник. И он будет стоять.
— Это секрет. Никому не говорите. Они хотят пожениться.
— Энтони, не трепи языком. Ты пьян.
— Лицом в сторону России.
— Это лучшая пьеса величайшего драматурга.
— В дивном переводе, дорогой профессор.
— Смех ее слушать.
— Возьмите ваши очки.
— Из рощи старый Гауэр сам,
Плоть обретя, явился к вам.
— Профессор, зачем вам эта пьяная свинья, почему вам самому не сыграть эту роль?
— Давайте пройдемся.
— Где коньяк?
— Великим рвением горя.
— Вы ее приглашайте. Это ей жарко. Вон как потеет.
— Я не хочу ее. Я хочу вас.
— Спасибо, учту. Отпустите меня. Я хочу поговорить с герром Крогом.
— Слушай, Кейт, у меня приличная работа, как ты считаешь?
— Энтони, уймись.
— Позвольте, я вам погадаю, герр Крог. О, какая длинная и четкая линия жизни. Вы женитесь, у вас будет трое, четверо, пятеро детишек.
— Черта с два.
— Энтони, уймись.
— Ах, боже, я совсем забыла, вы должны посеребрить руку. Правда, серебряных денег сейчас уже нет, но, я думаю, сойдет никелевая монетка или бумажка. На счастье. Я потом верну, если хотите.
— Царь-отец, греховный пыл К ней ощутив, ее склонил
На мерзкий грех кровосмешенья.
— Честно говоря, я не понимаю, чем она прельстила профессора. По-моему, вульгарная пьеса.
— Смотрите, смотрите, что мне дал герр Крог! Правда, здорово?
185
— Вульгарная девчонка. Только чтобы спасти от нее пьесу профессора, я возьмусь играть Марину. Ах, профессор, вы опять уронили очки. Нет-нет, дайте уж я сама найду.
— А еще меня называет вульгарной.
— Давайте пройдемся. Жарко.
— Действительно, самое время уйти. Нахалка. ^
— Что худшее нам может угрожать?
— Всю пьесу на память!
— Официант, еще бутылку коньяку.
— Я ненадолго, Кейт.
— Не болтай лишнего, Энтони. Придержи язык, я тебя очень прошу.
— Я буду нем как рыба.
— Без отпеванья гроб твой опущу я В пучину.
— Там что, кто-то тонет?
— И накопленье праздное сокровищ —
Глупцам на радость, смерти на забаву.
— Он такой умница, с ним будет одно удовольствие работать.
— Идемте. Ненавижу, когда говорят про утопленников.
— Я слышала, это самая хорошая смерть.
— Какая же здесь духота! Пошли.
— Будто бы вся жизнь проходит перед глазами. В один миг.
Они шли под залитыми светом безжизненными деревьями; высокие каблуки скользили по листьям, и это металлическое царапанье звучало жалобой на ветер и темноту; Энтони поцеловал готовно подставленные губы; где- то далеко внизу билось море в неровный берег. — Смотрите, как свежа она,— доносился из широких окон пьяный и прерывающийся от волнения голос профессора. — Ужасно, что в море бросили ее!
— Какая у вас мокрая пьеса,— сказал Энтони. — Море. Пучина.
— Я люблю море, — объявила блондинка голосом Гарбо.
— Хотите, возьмем лодку,— неохотно предложил Энтони: «спит на дне морском», вся жизнь проносится перед глазами, самая легкая смерть.
— У меня неподходящие туфли, дорогой. Как вас зовут, милый?
— Энтони.
186
Нагнувшись поцеловать ее, он испытал такое ощущение, словно погрузил лицо в связку шпагата; она запустила ему в волосы пальцы, пахнущие леденцами; у нее был душистый, эластичный, ухоженный рот.— Это ваша сестра? — спросила она.
— Да.
— Неправда. Вы в нее влюблены.
— Да.
— Гадкий мальчик.— Она лизнула его подбородок.—Милый, надо бриться,— лизнула еще и еще раз, словно машинально чиркая спичкой по наждачной бумаге. «На мерзкий грех», подумал он, профессор пугает смертью в морской пучине, ллойдовский регистр, фотография матери, которой он не знал, на чердаке в чемодане, лицом книзу; Кейт. Он вытянул руку, нащупывая в темноте блондинку; на крутой тропинке она стояла чуть выше его; рука коснулась шелка и поползла вверх, где кончалось платье. Что это — пьяная грусть или трезвая тоска? — Там кто-то стоит на дороге,— сказал он. Блондинка дернулась вперед, вскрикнула, Энтони поскользнулся, поймал ее, опять поскользнулся и, удерживая равновесие, ушел пятками в землю.— Тут обрыв,— сказал он, — вы меня чуть не сбросили вниз.
— Кто там?
— Откуда я знаю?
Они выбрались наверх к освещенным окнам на противоположной стороне отеля, где в беспорядке громоздились столы, тянулась балюстрада, сухо шуршали листья.
— Никого нет.
— Он идет впереди нас. Вон.
Блондинка снова вскрикнула, на этот раз ради эффекта; она играла драматическую сцену; застывшая в ужасе женщина, раскинутые руки, запрокинутое блестящее лицо; в воздухе запахло леденцами и сладкой парфюмерией.— Спрошу, что ему нужно,— сказал Энтони.
— Farval1,— переходя на шведский язык, хриплым от волнения голосом произнесла блондинка и вынула губную помаду.
Обойдя отель кругом, Энтони вышел на дорогу. — Что вам нужно? — Сейчас человек стоял на свету. Он обратил
1 Прощайте (швед.).
187
к Энтони растерянное перепачканное лицо и остановился. Он был моложе Энтони, в рубашке без воротника, на ногах тяжелые ботинки, держался он застенчиво.— Что вам нужно? — повторил Энтони. Пока они сидели в ресторане, на улице прошел дождь. Энтони не стал подходить ближе. Человек промок до нитки; на одном ботинке отстала и хлюпала при ходьбе подошва.
— Forlat mig1,— сказал молодой человек. Он перевел взгляд на влажно блестевшие туфли Энтони, потом на его белый галстук. Казалось, окружающее окончательно сбило его с толку — эта залитая светом дорога, целующаяся в темноте пара, блондинка у балюстрады, эти вечерние туфли и крахмальная сорочка; он как будто ожидал чего-то другого, он словно забрел в чужую компанию.
— Вы говорите по-английски? — Тот затряс головой и принялся объяснять по-шведски что-то важное и срочное.— Нючёпинг,— уловил Энтони, — герр Крог.
Из темноты появилось бледно-желтое платье.— Что он говорит? — Но молодой человек уже замолчал.
— Милый, у тебя здесь есть автомобиль?
— Крога.
— Давай его найдем и немного посидим.
Увидев, что они уходят, молодой человек снова заговорил о чем-то своем.
— Послушайте, в чем дело? — спросил Энтони.
— Он хочет видеть герра Крога. Что-то насчет отца. Его уволили. Но отец знает герра Крога. Только при чем здесь мы? — Словно дорожные знаки, в ее речи мелькали акценты — американский, английский, вот возник обаятельный шведский: — Милый Энтони, он просто зануда.— Освещенная прожекторами, отражаясь в лужах, она являла интернациональное воплощение; плохонькие столичные труппы наградили ее великим множеством акцентов, не оставив ни единого следа национальной принадлежности.— Говорит, что его фамилия Андерссон.
— Неприятности? — Зато Андерссон был вполне национален — тяжелый, открытый, не знающий других языков, кроме родного, и что-то вроде симпатии возникло между мужчинами, словно каждый признал в другом неудачника в чуждом мире.
— Так пусть войдет и сам ему все расскажет.
1 Извините меня (швед.).
188
— С ума сошел! — ахнула блондинка.— Герр Крог близко не подпускает к себе такую публику.
— По-моему, он выглядит вполне прилично.
— Пойдем в машину, дорогой, а то скучно. — Как и полагается шикарной шлюхе, она презирала рабочих, была реакционна в самом точном смысле: у нее все устроилось, и она не желала оглядываться назад.
Молодой человек терпеливо ждал окончания их переговоров.
— Иди и жди в машине,— сказал Энтони,— а я сбегаю и скажу Крогу.
— Что тебе дался этот урод?
— Я знаю, что значит вылететь с работы, — ответил
Энтони.
— Он не вылетел. Он говорит, что работает в «Кроге».
— В общем, ничего страшного, если Крог в кон¬
то веки поговорит со своим рабочим,— взорвался Энтони.—Парень насквозь промок. Нельзя же его здесь бросить! — И сделав Андерссону знак рукой, он заспешил к стеклянной двери. Тот пошел за ним, еле волоча ноги от усталости. Столб света в центре вестибюля, стены мягкого тона, глубокие квадратные кресла, звуки му¬
зыки из ресторана — все это безжалостно обступило замызганного усталого человека в тяжелых ботинках, выставляя его странным экспонатом, пугалом, попавшим сюда по прихоти злого шутника.
— Теперь ваша очередь рассказать нам что-нибудь, герр Крог,— попросила трагическая женщина. Кроме Кейт, внимательно следившей за Крогом, все ели сырные крекеры из банки.
Крог рассмеялся, погладил лысый пергаментный череп.— Мне... нечего рассказать.
— Чтобы в такой романтической жизни, как ваша...
— Я расскажу,— объявил Хаммарстен.
Трагическая женщина разрывалась на части, желая
удержать обоих.— Дорогой профессор, потерпите минутку... Ваша Марина будет в восторге от рассказа, но сначала...
— Я знаю рассказ о трех мужчинах из Чикаго, которые ходили в публичный дом,— сказал Крог.— Постойте. Надо вспомнить. Столько лет...
— Эрик,— окликнул его Энтони, — вас хочет видеть один человек. Его зовут Андерссон. Говорит, что работает у вас.
189
— Как пустили сюда этого старика? — возмутился Крог.— Я не желаю, чтобы мне мешали. Велите ему уйти.
— Он не старик. Он говорит, что вы знаете его отца. Что отца уволили.
— Это не тот человек, к которому ты на днях ездил, Эрик? — спросила Кейт.— Которому ты обещал...
— Согрей и накорми людей несчастных...— пронзительным голосом возгласил Хаммарстен, уронив очки в банку с крекерами.— Ночь выдалась жестокая для них.
— Я ничего не подписывал.
— Ты уволил его?
—- Пришлось. За какое-то трудовое нарушение. Союз не смог опротестовать. А я должен был покончить с угрозой забастовки.
— Попросту говоря, старика надули, — заметил Энтони.— Его сын ни о чем не догадывается. Он думает, вы поможете.
— Скажите, чтобы он уходил,— повторил Крог. — Ему здесь нечего делать.
— Сомневаюсь, что он уйдет.
— Тогда гоните его в шею,— распорядился Крог.— Вам за это платят. Ступайте.
— И не подумаю, — ответил Энтони.
— О боже,— вздохнула Кейт, — надо кончать этот вечер. Веселья не получается. И коньяк мы весь выпили. Профессор, за каким чертом вы тащили сюда эти крекеры с сыром?
— Старый автомобиль, — объяснил тот. — Я не надеялся, что мы доползем, а девочкам надо питаться.
— Давайте собираться домой,— сказала Кейт.— Энтони, отпусти этого человека.
— Даже не подумаю,— повторил Энтони.
— Тогда я сама пойду. Ты сошел с ума, Энтони.
— Холл! — неожиданно оповестил Крог. — Холл! — Он первым заметил его: там, под люстрами, в дальнем конце освещенного зала он разглядел вихлявую походку, твидовый костюм, узкое коричневое пальто с бархатным воротником («Это Холл»,— пояснил он собранию), узкую обтекаемую шляпу, худую плоскую физиономию кокни.
— В конторе сказали, что вы здесь, мистер Крог.
— Все благополучно, разумеется?
С выражением глубочайшего недоверия Холл обвел
190
взглядом застолье — профессор, трагическая дама, Энтони, Кейт,— Разумеется, мистер Крог.
— Садитесь, Холл, и возьмите бокал. Вы летели самолетом?
— Я два часа проторчал в Мальмё.
— Хотите крекер, Холл? — предложила Кейт, но Холл брезговал взять из ее рук — вообще брать из чужих рук. Даже принесенный официантом бокал он тайком протер под столом краешком скатерти. Его подозрительность и слепая преданность положили конец застольному разговору.
— Смотри, как воет ветер, как разъярилось море,— возобновил свою декламацию Хаммарстен, но под взглядом Холла осекся и захрустел крекером.
— Снимите пальто, Холл,— сказала Кейт.
— Я ненадолго. Просто зашел узнать, не нужно ли чего.
— Слушайте, мы не можем держать этого парня всю ночь,— сказал Энтони.— Он промок до нитки.
— Кто такой? — спросил Холл. Он никого не удостоил взглядом, его юркие глазки буравили Крога; эти глазки приводили на память не привязчивую комнатную собачонку, а скорее поджарого каштанового терьера — из тех, что околачиваются под дверьми пивнушек, трусят за букмекером, с азартом травят кошек, в подвалах душат крыс.
— Это молодой Андерссон,— ответил Крог.— Его отец подстрекал к забастовке. Я с ним переговорил. Никаких письменных обещаний — шутка, сигара. Их, видите ли, волновал вопрос о заработной плате в Америке.
Со стороны оркестра, путаясь в желто-лимонном платье, появилась блондинка: обиженно поджатые накрашенные губы, молящий взгляд — сорванный, смятый цветок, всеми забытый в ночном разгуле.— Ты не должен так обращаться со мной, Энтони.
— И я его уволил. Нашли какое-то трудовое нарушение. Другого выхода не было. А этот малый напрашивается на скандал.
— Я совсем окоченела в этом автомобиле.
— По крайней мере, предложите ему выпить,— сказал Энтони.
— Поедем домой, Эрик,— сказала Кейт.
— Все равно вы его увидите. Я провел его в вестибюль.
— Вы не хотите его видеть, мистер Крог? — спросил Холл.— Вы хотите, чтобы он отсюда убрался?
191
— Я же сказал: гоните его отсюда,— сказал Крог, обращаясь к Энтони.
Холл молчал. Он даже не взглянул на Энтони — и без того ясно, что ни на кого из них мистер Крог не может положиться. Он встал — руки в карманах пальто, шляпа чуть сдвинута на лоб — и вразвалку прошел мимо оркестра, серебристых пальм, толкнул стеклянную дверь в просторный пустой вестибюль и мимо конторки направился прямо к пушистому ковру под центральной люстрой, где растерянно переминался молодой Андерссон.
Из ресторана хлынули звуки оркестра: «Я жду, дорогая».
Я жду, дорогая.
Не надо сердиться.
Пора помириться.
Я так одинок.
— Ты Андерссон? — спросил Холл. Его знание шведского языка составляли, в основном, имена существительные, попавшие в разговорник.
— Да,— ответил Андерссон,— да.— Он быстро подошел к Холлу.
— Домой,— сказал Холл.— Домой.
С любовью не шутят —
Пойми, дорогая.
Меня не пугает...
— Домой,— повторил Холл.— Домой.
— Мне только повидать мистера Крога, — сказал Андерссон, пытаясь задобрить Холла улыбкой. Холл свалил его ударом в челюсть и, убедившись, что одного раза достаточно, снял кастет и приказал портье: — На улицу! — Возвращаясь, он с горечью думал: расселись, дармоеды, пьют вино за его счет, а чтобы сделать для него что- нибудь — на это их нет.
В зеркале около ресторанной двери он видел, как Андерссон с трудом поднялся на колени; его лицо было опущено, кровь капала на бежевый ковер. Холл не испытывал к нему ни злобы, ни сочувствия, поскольку все его существо поглотила та бездонная самоотверженная любовь, которую не измеришь никаким жалованьем. Он вспомнил о запонках. Коричневый кожаный футляр лежал в кармане рядом с кастетом, сейчас он потемнел от пропитавшей его крови. Закипая гневом, Холл грустно вертел футляр в пальцах. Как заботливо он его выбирал! Это не
192
какая-нибудь дешевка — стильная вещь. Холл решительными шагами пересек вестибюль и потряс футляром перед лицом Андерссона.
— Ублюдок, — сказал он по-английски. — Жалкий ублюдок.
У молодого Андерссона был полный рот крови, глаза заволокла красная пелена, он ничего не видел.— Я не понимаю,— проговорил он, раздувая на губах пузыри.— Не понимаю.
Холл еще раз взмахнул футляром перед его лицом, потом поднял ногу и ударил в живот.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
1
Поезд в Гетеборг уходил через полчаса. Прогуливаясь, Энтони и Jly поднялись по Васагатан, миновали почту и повернули обратно.
— Пора идти на вокзал,— сказала Jly.
— Я купил тебе конфеты на дорогу.
— Спасибо.
— Ты запаслась сигаретами?
— Да,— ответила Лу.
Утро в Гетеборге, завтрак в Дротнингхольме, обед с родителями — как мало они виделись, как пусто и голодно на душе. Поднял якорь английский лайнер, пришвартовавшийся у Гранд-Отеля в ту ночь, когда они прибыли в Стокгольм; на Хассельбакене убрали с улицы стулья; Тиволи закрыли. Скоро зима, все разъезжа¬
ются по домам.
— Журналы у тебя есть?
— Есть, есть.
Они повернулись спиной к шумной сутолоке на привокзальной площади, снова дошли до почты и вернулись назад. В ресторане напротив вокзала сидел Минти и студил кофе в блюдце, Энтони махнул ему рукой. Оставалось переброситься незначительными фразами — жалко, что уезжаешь, может, еще увидимся, мне было хорошо с тобой, спасибо, au revoir, auf Wiedersehen, если когда-нибудь будешь в Ковентри,— оставалось поцеловаться на платформе и взглядом проводить поезд.
— Мне было хорошо с тобой.
— И мне.
7 Грэм Грин, т. 1
193
— Пора идти на вокзал, — Еще один шаг, у почты развернуться — и в обратный путь по Васагатан.
— Хорошо бы и мне уехать.
— Да.
— Будешь немного скучать?
— Да.
— Пиши.
— Какой смысл?
— Вон твой отец. Разыскивает тебя. Махни ему рукой, он успокоится и уйдет. Как всегда, с Локкартом.
Вот и еще что-то кончилось, еще одна зарубка в памяти рядом с лестничной площадкой, надписями на стене и молоком, которого не было.
— Зачем тащиться на платформу? Осталось еще десять минут.— Высокие перистые облака затягивали ясный небосвод.— Будет дождь.
— Я пройду с тобой немного дальше,— сказал Энтони. Что ж, думал он, это не самый худший конец: хуже, когда звонишь в пустую квартиру, ждешь все утро на лестнице и, не зная почерка, гадаешь, что она могла написать: «Сегодня молока не было», «Вернусь в 12.30», «Вызвали, вернусь завтра»; среди полустершихся записей женские торсы, бегло нацарапанные мальчишеской рукой; прямо скажем, могло быть хуже, а так — было и кончилось, привет, Минти, привет, старина, выпейте чашечку кофе, каким-то будет новый туристский сезон, поживем — увидим.— Мне нравится твоя шляпка.
— Она очень древняя.— Ничего страшного — все кончается, к этому привыкаешь, жизнь — та же азбука Морзе: точка — тире, точка — тире, не знаешь, где остановиться.
— Это уже мой поезд. Если когда-нибудь будешь в Ковентри...
— Вполне возможно.
— Бежим. Вот моя карточка. У нас есть телефон.
Нужны крепкие нервы, чтобы не сорваться в эти
лихорадочные последние минуты, когда бежишь вдоль вагонов, раздумывать уже некогда, и сейчас все кончится...
— Дальше не ходи.
— Еще немного. Вон твой вагон.— Когда кричит проводник и захлопывает дверь.
— Слушай, Аннет.
— Лу, с вашего позволения.
— Ну конечно — Лу. Постой; у нас еще три минуты.
194
Я все время думаю. Знаешь, ты права насчет работы. Я ее брошу. Несколько дней назад в Салтшёбадене... На будущей неделе я вернусь в Англию, Лу.
— Неправда.
— Вот увидишь.
— Приятный будет сюрприз.
— Роман?
— Не возражаю. В виде исключения.
— Значит, ровно через неделю в Ковентри. Как мы встретимся?
Где-то в самом хвосте длинного поезда призывно махали руками Дэвиджи, но спешить некуда, до отправления две минуты и к тому же только что прибыл английский посланник. Начальник станции церемонно поклонился, подбежал носильщик, и сэр Рональд не спеша направил свои замшевые туфли в сторону книжного киоска; всего два чемоданчика, потянуло домой на пару дней.— Ровно в этот день через неделю.
— Слушай,— заторопилась Лу.— Па Хай-стрит есть кафе. Марокканское. Ты его сразу найдешь: это на той же стороне, где Вулворт, только ближе к почте. Ровно через неделю я буду там после обеда. Позвони, если не сможешь.
— Я приду, — сказал Энтони.
— Я буду во втором зале.
На виду у беспокоящихся Дэвиджей они не решились поцеловаться, ограничились рукопожатием, и, чувствуя, как в его руке похрустывают суставы ее пальцев, Энтони подумал: «Да, это роман». Она побежала в конец поезда; он чувствовал себя усталым и опустошенным, словно она унесла с собой свою половину воспоминаний — завтрак, обед, постель в квартире Минти. Сэр Рональд водворился в своем первом классе, развернул «Таймс» и, набирая скорость, мимо Энтони, сверкая стеклами и ослепляя электричеством, побежали вагоны, словно батальон чистеньких щеголеватых новобранцев, и он, старый сверхсрочник, едва успел козырнуть им в ответ. Он отправился искать Минти. Надо с кем-то отвести душу.
Минти переливал кофе из чашки в блюдце и из блюдца обратно в чашку. Мимо спешили прохожие.
— Я бросаю свою работу,— сказал Энтони.— Возвращаюсь в Англию, в Ковентри.
— Работой не бросаются,— сказал Минти.
— Что-нибудь подвернется. — Но не чувствовал он в себе былой уверенности: ведь если раньше не приходи¬
7*
195
лось голодать и подолгу сидеть без денег, то лишь потому, что всегда была возможность заняться пылесосами.
— Везет вам, — сказал Минти.
— Это вам везет. У вас регулярное пособие,— но, если честно, он, конечно, не завидовал Минти. Посмотришь, как спешат по своим делам шведы, как перед очередным поездом оживает привокзальная площадь, и становится ясно, что оба мы одним миром мазаны: в чужой стране, среди чужих людей — бродяги, отбывающие свой исправительный срок в Шанхае, Адене, Сингапуре, накипь в яростном котле жизни. Пожалуй, только в одном отношении можно позавидовать Минти: что он нашел свою мусорную свалку и успокоился. У них не было надежного положения, а бороться за него их не научили. Им недоставало энергии, оптимизма, чтобы верить в добрые отношения, взаимопомощь и облагораживающий труд, да и будь у них эта вера — что бы они с ней делали, ведь уже не юноши? Их ни на что не хватало, им было хорошо только в своей компании в клубах, в чужих столицах, в пансионах, на обедах выпускников, где вместо недоступного вина они упивались мимолетной верой в нечто высшее: отечество, король, «к стенке вшивых большевиков», окопное братство — «мой бывший ординарец».— «Погодите, мне знакомо ваше лицо. Вы не были у Ипра в пятнадцатом?»
— А почему вы бросаете свою работу? — спросил Минти.
Потому что я не мальчик, чтобы верить в справедливость, подумал он, и еще не старик, чтобы носиться с отечеством, королем и окопным братством. Вслух он сказал: — Есть вещи, которые я не сделаю даже для Кейт.
— А то подождите, в будущем месяце у нас обед выпускников Харроу. Я все-таки выбил согласие у сэра Рональда.
— Я не учился в Харроу.
— Я это сразу понял.— Минти подул на кофе. — Зима. Я ее всегда чувствую нутром, в том месте, где делали дренаж.
— Вам нужен теплый пояс.
— Я ношу.
— Я носил несколько лет после аппендицита.— Скучно, без удовольствия, вели они разговор на близкую обоим тему.— Мне в Вестминстере делали операцию.
196
— Мне здесь,— сказал Минти и раздраженно добавил: — В общественной больнице.
— Когда на седьмой день сняли швы...
— У меня там образовался свищ. Даже сейчас я не переношу ничего горячего.
— Иногда у меня болит. Вдруг они что-нибудь там оставили — тампон или пинцет?
— Видели посланника? — спросил Минти.— Поехал в Лондон на несколько дней.
— В субботу уже будет на месте.
— Я часто думаю: неужели не суждено вернуться? — произнес Минти. — Нагрянуть. Свалиться как снег на голову. На днях я получил письмо от тетки. Не забыли все- таки. Хочется сходить в Ораторию.— Он отхлебнул кофе, обжегся, быстро отставил чашку и приложил к губам платок.
— Ровно через неделю я буду в Англии,— сказал Энтони.
— Я буду скучать,— сказал Минти, подняв на него завистливый, затравленный, заискивающий взгляд.
— Ну, ладно,— поднялся Энтони.— Пойду скажу Кейт, надо еще деньги достать. Хотите еще по чашечке, пока я не ушел?
— Спасибо, спасибо,— хватаясь за предложение, поспешил ответить Минти.— Вы так любезны. С большим удовольствием. Она будет стынуть, пока я управлюсь с этой. Если у меня хватит терпения, я дождусь Нильса, он пойдет этой дорогой. А им, знаете, не нравится, если посетитель часами сидит с единственной чашкой кофе.
Энтони заказал кофе. Какого черта, думал он, я же еду домой. Если я не чувствую себя счастливым сейчас, когда все решено, осталось только найти деньги, упаковать чемодан и попрощаться с Кейт (столько лет жили врозь — почему сейчас нельзя?) — если даже в такую минуту я не чувствую себя счастливым, то чего, спрашивается, еще ждать? — и, возмещая нерасторопное счастье, его охватило наплевательски спокойное равнодушие. Сжечь корабли.— Как насчет прощального подарка, Минти? — спросил он.
— Ну как же, обязательно,— откликнулся Минти.— Правда, в будущем месяце, когда появятся деньги.
— Я говорю о подарке для вас. Газетная сенсация. Отдаю задаром, потому что вы мне нравитесь, и потому что на будущей неделе я буду такой же нищий, как вы сейчас.
197
— Великодушный человек,— рассеянно обронил Минти, тревожно высматривая официанта с кофе.
— Крог женится на моей сестре.
— Святой Кнут! — воскликнул Минти.— Это правда? Вы уверены, что это правда? Вдруг утка? Тогда мне несдобровать.
— Честное слово.— Вспомнив школу, он растопырил пальцы, подтверждая, что никакого обмана нет.
— Святой Кнут.
Расставшись с Минти, Энтони окинул взглядом потемневшие мокрые улицы и раскрыл зонтик; на Тагельба- кене несколько капель дождя звонко разбились о крышу трамвая, бесцветной массой высилась ратуша, в металлическое блюдо озера упирался высокий плотный столб дождя; корабли сожжены; теперь и захочешь, нельзя остаться. На Фредсгатан, карауля такси, прятались в подъездах прохожие. Энтони ткнул зонтиком в кованые цветы на воротах «Крога» и стучал, пока не открыли: он почувствовал прилив злобы к этому огромному стеклянному зданию, образцу вкуса и чувства современности. Всюду горели огни, хотя было еще утро; раскалившись, гудели электрические нагреватели. Я бы мог много порассказать Минти — как подстроили увольнение Андерссона, что и как продали «Баттерсону». Вымещая на ногах злость, он почти бегом поднялся по лестнице; по дороге его нагнал лифт и плавно понес выше клерка в строгом костюме с охапкой цветов в руках. На лестничной площадке девица в роговых очках передвигала флотилию металлических корабликов на морской карте, подсказывая себе шепотом: «Пятьдесят пять градусов сорок три минуты». Зазвонил телефон, над дверью вспыхнула красная лампочка. В «Кроге» кипела работа; словно гигантский корабль, построенный в кредит, доверенный опытности капитана и команды, «Крог» на всех парах совершал свое ежедневное плавание. «Шестьдесят семь градусов двадцать пять минут».
Он открыл дверь: за большим столом в форме подковы, под низко свисавшими светильниками двадцать художников отрабатывали двадцать вариантов рекламы. Автоматический граммофон тихо наигрывал расслабляющую музыку, из репродуктора подавались необходимые указания. Ошибся дверью. А здесь что? Ряд черных полированных столов.
— Доброе утро, Лагерсон.
— Доброе утро, Фаррант.
198
Энтони перегнулся через стол и шепнул в большое розовое ухо:
— Увольняюсь.
— Да что вы!
— Точно.
От изумления Лагерсон раскрыл рот и медленно ушел под воду, топыря розовые уши; его лицо залила бледно- зеленая краска, он задыхался, тычась носом в стекло своего аквариума.
— Почему?
— Скучно здесь,— ответил Энтони.— Тесно, негде проявить себя.— Он понизил голос и загрустившим взглядом обвел тихую строгую комнату: — Чего вы здесь добьетесь? Надо уезжать, посмотреть, как живут люди. Что это у вас?
— Готовлю рекламный материал.
Энтони непринужденно облокотился на край стола. В восторженных и глупых глазах Лагерсона он видел себя смелым искателем приключений, сильным человеком. Он со злобой пнул черный стол.
— Ровно через неделю я буду в Ковентри.
— Что это — Ковентри?
— Крупный промышленный город,— объяснил Энтони.— Стокгольм перед ним деревня. Есть где развернуться.
— Да, здесь скучно, — зашептал Лагерсон, расплющив резиновые губы на невидимом стекле.— Боишься слово сказать. Кругом доносчики.— Его совсем еще детское лицо приняло угрюмое, замкнутое выражение.
— А вы плюньте! — наставлял Энтони.— Что думаете, то и говорите. Сочувствующие найдутся. Заставьте считаться с собой, это главное.— Он без всякого намерения завел эти подстрекательские речи, тем более, что Лагерсон был ему безразличен: он не мог простить Крогу Андерссона, власти, не мог простить ему Кейт и чувства некоторой признательности за самого себя.
— Ну, прощайте, Лагерсон. Я забежал за деньгами.
И по лестнице на следующий этаж.
— Доброе утро, Кейт.
— Одну минуту,> Тони.
Прежде чем заговорить, она выровняла две стопки распечатанных писем, расчистила стол. Она и с лицом проделала такую же подготовку, подумал он, в его выражении ничего лишнего, только то, что нужно: не' искренне ваша, не ваша преданная и не всей душою ваша,
199
а просто — с любовью, Кейт. Он любил ее, восхищался ею, но эта ее внутренняя собранность раздражала его, как фонтан во дворике. Он очень долго жил далеко от нее, а, вернувшись, увидел на ней печать «Крога». Растравляя себя, он думал: «В конце концов, я только обуза для нее, лучше уехать, развязать ей руки, мы уже давно отошли друг от друга».
— Я говорил сейчас с Лагерсоцом.
— Одну минуту, Тони.
Да, они далеко разошлись. Жизнь соскоблила с нее все лишнее, опасности выпрямили ее. На нем же оставались все шероховатости и неровности, он еще мог расти в любую сторону. Неудачи кружили ему голову, а она свыклась с успехом, и эта обреченность сильнее всего поражала его.
— Я еду домой,— сказал Энтони.
— Домой?
— Ну, в Лондон,— раздраженно пояснил Энтони.— Вряд ли моя комната еще свободна. Я знаю, что у нас нет дома. Просто так говорят.
— Ты не мог потерпеть и сообщить это после обеда?
— Какого обеда?
— Ну, конечно — ты забыл, что сегодня мы обедаем вместе, впервые за все время. Значит, ты не заметил и этого? — она тронула рукой приколотые цветы. — И этого? — она коснулась напомаженных губ.— Что же ты не поберег эту приятную новость до кофе?
— Я тебе здесь только мешаю.
— Это, конечно, Лу постаралась? Господи, бывают же такие глупые имена!
— А что в нем плохого? Имя как имя. Кейт, Лу — одно не глупее другого.
— Когда ты едешь?
— Мы встречаемся ровно через неделю.
— Ровно через неделю.— Слева от нее лежал настольный календарь, расписанный на две недели вперед. «Шесть часов, встреча с директорами в домашней обстановке, коктейли».
— У нас-то будет чай.
— А как же с работой?
— Что-нибудь подвернется. Не впервой.
— Держался бы за эту. Неужели тебе не надоело скакать с места на место? Если ты и сейчас сорвешься, то этому никогда не будет конца.
Всего неделю прожил он с чувством, что осел надолго,
200
и действительно успел забыть, как ему надоели новые лица, новые столы и расспросы. Он поспешил прогнать эти мысли, вспомнив Лу, девочек с Уордор-стрит, приятельниц, с которыми так хорошо и недорого.— Это неприличная работа. Хотя бы та ночь. Что им плохого сделал Андерссон? Я не желаю участвовать в их грязных делах. Есть вещи, которые не для меня.
— Бедный Тони,— вздохнула Кейт.— Какие мы разные. Не нужно тебе было возвращаться.
— Куда возвращаться?
— Тогда, в школу. Я дала тебе плохой совет в ту ночь.
— Ты говоришь что-то непонятное, Кейт.
— При твоей щепетильности нужно иметь деньги.
— Именно за этим я и пришел: немного денег. — Он сделал попытку сократить болезненное расставание.— Я подумал утром: Кейт не оставит меня без денег. Я потом верну.
— Говоришь, не оставит? — спросила Кейт.— Ошибаешься. Не будь дураком, Тони. Если ты останешься здесь еще неделю, ты ее забудешь.
— Знаю,— сказал Энтони,— Поэтому я и хочу уехать,— Он упирался так, словно не забыть Лу было вопросом чести, словно она была донесением, с которым ему предстояло пройти через расположение врага, устным донесением, ускользавшим из памяти с каждой заминкой в пути.
— Я ждала этого,— сказала Кейт.— Я это чувствовала. Видишь, как разоделась? Правда, я думала, что это случится за кофе. Твоя любимая помада, цветы.— И с ноткой безнадежности в голосе добавила: — Сестра есть сестра. Где мне угнаться за Лу! Ты, наверное, счел бы неприличным сказать, что любишь меня.
— А я люблю тебя, Кейт. Правда.
— Сказать все можно.— Протестуя, он опустил руку на ее стол.— А вот как я тебя люблю, Энтони.— Она полоснула перочинным ножиком у самых его пальцев, он едва успел убрать руку.— Что ты, Кейт!..
— ...сладостная боль, Тони.
— Когда целует до крови любимый.
— Ты чуть не порезала меня.
— Бедный Тони. Дай пожалею.
— Я тебя не понимаю, Кейт.
— А раньше понимал, Тони. Помнишь, мы играли в телепатию на каникулах? Я лягу спать и думаю о чем- нибудь, а утром...
201
— Это очень старая игра, Кейт. Сейчас у нас не получится.
— У меня получается. Сегодня утром, когда я проснулась, я знала, что это случится. Я слышала тебя так же ясно, как в тот раз, когда ты кричал.
— Значит, у тебя было время приготовить для меня деньги! — рассмеялся Энтони.
— Нет! И ты сам это понимаешь. Разве ты будешь уважать девушку, которая не старается всеми правдами и неправдами удержать тебя при себе? Я хочу удержать тебя, Тони.
— Против моего желания?
— Я могла бы сказать, что для твоего блага, только для твоего блага. Но на самом деле — потому, что я люблю тебя, что ты единственный человек, которого я люблю.
— Брат и сестра,— потерянным голосом выдавил Энтони: быть с ней рядом, знать ее чувства, видеть сильные родные пальцы, сжимающие перочинный ножик, ловить запах ее духов, видеть ее цветы — как тут сохранить верность Jly? Jly — это жажда плоти, это ненадолго, а здесь, что ни говорите, тридцать общих лет; но уж когда прихватит эта горячка, то махнешь рукой на все, это он тоже знал. Кейт нужна, когда все спокойно и хорошо, когда жажда утолена — вот тогда тянет к сестре, к родственным чувствам.— Я попрошу у Крога расчет. Он должен оплатить мне неделю.
— Он тебе ничего не даст.
— Тогда я пойду к Минти и продам ему кое-какой материал. Я уже подарил ему одну новость. Рассказал, что вы женитесь.
— Ты ему сказал? Какой же ты дурак, Тони! Ведь Эрик запретил тебе связываться с прессой.
— У меня в запасе рассказ об Андерссоне.
— Ты неразумен, как малое дитя.
— Л забастовка была бы ему сейчас очень некстати, поскольку американские работы еще не завершены.
Он был как в лихорадке; постукивая пальцем по столу, он открыл все свои козыри: «Андерссон, продажа «Баттер- сону», махинации в Амстердаме» и с чувством острой жалости к себе понял, что плотский зуд одержал верх, что перед жаждой плоти бессильны и общая жизнь, и утренняя телепатия, и шрам под глазом. Можно считать, что он уже в Ковентри; марокканское кафе, второй зал, между Вулвортом и почтой.
202
— Слушай, когда твоя новость попадет в газеты? Вечером? — спросила Кейт.— Вот твои деньги и, ради бога, не делай больше ничего.
— Спасибо, Кейт. Ты молодец. Завтра я уеду. От меня здесь никакого толку, правда.
— И пусть Эрик носит свои ужасные галстуки, ему же хуже.
— Сегодня я подберу для него что-нибудь. — Он поцеловал ее, мучаясь ревностью: ему страшно не хотелось уезжать, как жаль, что иногда приходится терять голову*— Что тебя сейчас волнует, Кейт? Скоро ты сама приедешь. Я ведь не на Восток уезжаю.
— Нет,— сказала Кейт.
— Не волнуйся, Кейт.
— Я просто думаю,— ответила Кейт.— Меня вызывает Эрик.— Над дверью горела лампочка, но она медлила, обратив к нему лицо, на котором застыл план крупной и трудной кампании.— Давай поужинаем сегодня вместе, раз у тебя последний вечер. Не занимай его.— Но в чем состоял ее план, он не мог догадаться — он разучился понимать ее стратегию, да и голова уже не тем занята.
— Конечно, конечно. У тебя дома?
— Нет, не дома. Где-нибудь в тихом месте, чтобы мы были одни и чтобы никто не знал, где мы.
2
Холл купил газету и, свернув ее, пересек потемневшую осеннюю площадь. Не ошибся ли он с этими запонками? Может, надо было купить перстень или портсигар? Или пресс-папье? Он шел, загребая ногами мертвые листья, уставившись безжизненным взглядом на носки туфель, и по его виду никто бы не догадался о том, что слепая преданность давит на него тяжким бременем ответственности. Запонки ведь не просто подарок: это залог, мольба. Словно юный и еще восторженный любовник, Холл хотел, чтобы его помнили.
Портсигар? Или лучше — серебряный браслет? Еще не поздно исправить.
Он развернул газету, рассчитывая найти в рекламном разделе какой-нибудь ювелирный магазин, и увидел крупными буквами набранное имя Крога. Дальше он не прочел, отвлекшись на витрину с зеленой настольной лампой
203
в форме обнаженной женщины. Красиво, подумал он, и с досадой вспомнил фонтан во дворике правления. Он энергично вышагивал по Фредсгатан, бормоча под нос: никакого вкуса, у них совсем нет вкуса. У перекрестка он остановился переждать движение и еще раз заглянул в газету: «Эрик Крог женится на англичанке-секретарше».
Холл издал хриплый возглас и, словно выпущенное ядро, устремился вперед, рассекая поток машин. Глубоко засунув в карманы пальто руки в коричневых перчатках, он вошел в ворота компании, не взглянув на фонтан, не замечая вахтера, погруженный в мрачные раздумья: Холл им уже не нужен, бабы лезут в правление, бабье царство. Он, не задерживаясь, прошел прямо в комнату Крога.
— Я принес вам подарок,— сказал он.
— Удачно, что вы пришли,— отозвался Крог.— Я хотел с вами поговорить. Вы согласились бы поехать в Нью- Йорк?
— Как член правления?
— Да, как член правления.
Вот она, давнишняя мечта, но сейчас его единственной мыслью было: хотят избавиться, тут новые порядки, а я человек простой. Уходя от ответа, он сказал: — Я увидел в магазине эти запонки, думал, они подойдут к моей новой булавке. Но получается перебор. Сплошные брильянты. И я решил отдать их вам — в качестве свадебного подарка.
— Свадебного подарка?
Холл положил на стол газету и запонки.
— Я не разрешал этого,— сказал Крог.
— Так,— выпрямился Холл, — тогда я знаю, кто это сделал. Недаром он приставал с разговорами к служащим.
— Фаррант?
— Зачем вы его взяли, мистер Крог? — спросил Холл.— Зачем?
— Мне был нужен телохранитель.
Собачья физиономия Холла передернулась: — Для этого есть я. В Амстердам вы могли послать кого-нибудь другого. Этот парень меня сразу насторожил. Не знаешь, что у него на уме. Много он помог в ту ночь? — Холл поднял и снова опустил на стол кожаный футлярчик в пятнах крови.
— Он безвредный малый,— грустно сказал Крог.— Он мне понравился. Придется отправить его домой.
204
— А мисс Фаррант знает о продаже «Баттерсону»?
— Ей можно доверять, Холл.
Но Холл никому не доверял. Он стоял у окна, отравляя комнату подозрениями, ревностью и преданным обожанием. Рядом с ним все обнаруживало свою истинную цену: заумный модерн, изысканно-уродливые формы — все теряло вид рядом с его честным коричневым костюмом из магазина готового платья. Он не боялся показаться вульгарным (пиджак в талию), сентиментальным (брелок на цепочке для часов), глупым (бумажный нос в Барселоне). Он не тянулся за модой, не стремился привить себе хороший вкус — он был самим собой, Холлом.
Устоять перед его преданностью было немыслимо. Крог поерзал, бросил взгляд на запонки и со вздохом повторил:
— Мы отправим его домой.
— Вы не знаете этих людей, мистер Крог,— сказал Холл.— Предоставьте его мне. Я все улажу.
— Дадим ему билет в руки — и дело с концом.
— Нет,— сказал Холл.— Ни в коем случае не делайте этого. Он здесь болтался повсюду, говорил с персоналом о краткосрочных займах. Откуда он знает о наших займах?
— От своей сестры, надо полагать,— сказал Крог.
— Что, если он знает еще кое о чем? Он возвращается домой, не находит работы — и идет в «Баттерсон»! Мы должны задержать его здесь на неделю.
— А здесь он связался с прессой.
— С прессой мы уладим.
— Хорошо,— неожиданно повеселев, согласился Крог.— Подождем неделю. Это легко сделать. Он не хочет уезжать. Пока ему платят, он будет вести себя тихо.
— Вам надо объяснить мисс Фаррант, что к чему.— Но при виде ее Холл отвернулся, он не мог примириться с мыслью, что ей доверяют: баба. Пусть Крог сам объясняется.
— Твой брат распустил язык с прессой.
— Быстро ты узнал.
— Это Холл.
— Ну, разумеется.
— Этому надо положить конец.
— Не волнуйся, — сказала Кейт. — Завтра он уезжает в Англию. Я дала ему деньги.
— В Англию? Почему в Англию? — Холл повернулся в их сторону. Он встревоженно потянул руки из карманов, но сдержал себя.
205
— Не беспокойтесь, мистер Крог.— Он был похож на старую няню, у которой уже взрослый подопечный: ей хочется успокоить его, как раньше,— обнять, пригреть на груди, но тот давно вышел из этого возраста.— Нет оснований беспокоиться. Я все улажу.
— У него там девушка,— объяснила Кейт, слишком явно стараясь убедить их, что ничего особенного не происходит, что бояться ровным счетом нечего.— Он влюблен,— грустно добавила она. Ее объяснениям нужен был сочувствующий слушатель, они птицей бились в непроницаемое стекло, за которым укрылся Холл, срывались и падали. Его любовь к Крогу восхищала, трогала и пугала — он растворился в ней весь без остатка. Он был неотъемлемой частью «Крога», как пепельница с монограммой или ковер с инициалами («Мы его подсидим, как Андерссона»,— пообещал он), и по этой же причине «Крог» был немыслим без Холла. «Крог» перенял его мелочность, перестраховочную осторожность, нерассуждающую жестокость, «Крог» слился с Холлом.
— Вы не сделаете этого,— сказала Кейт.
— Мы его подсидим,— повторил Холл.
— Тогда не вините меня, если он заговорит,— сказала Кейт.— Он не дурак.
— Иначе говоря, он знает о продаже «Баттерсо- ну»? — спросил Холл.— Что, может быть, уже все знают об этом?
Он обдал ее неприязненным, испытующим взглядом, однако он слишком уважал ее, чтобы попусту терять время. Ведь они единомышленники, им обоим наплевать на Андерссона, только стараются они каждый ради своего человека — в этом вся разница. У Холла не было времени долго раздумывать, его мысли приняли определенное направление.— Он играет в покер? — спросил он.
— Да,— ответила Кейт.
— И хорошо играет?
— Он ни во что не играет хорошо.
— Насколько я понимаю,— сказал Холл,— с карточ- ны м долгом человеку не до баб. Вам придется вечером сесть за карты, мистер Крог. Его нельзя отпускать в Англию.
— Вечером мы с Тони уходим,— сказала Кейт.
— Если не карты, то мы ему что-нибудь подстроим,— сказал Холл.— Ему нельзя уезжать из Стокгольма.
Он стоял застывшим столбиком бурого едкого дыма. Носки его замшевых туфель заострились, от злости набрякло пальто.
206
— Я спокоен,— сказал он,— и я прослежу, чтобы мистер Крог тоже не беспокоился.
— Нужно ли это понимать так, что вы хотите составить нам компанию за ужином? — с вызовом спросила Кейт.
Я приду, заверил Холл.— Можете не сомневаться.
Бурый столбик едкого дыма, туго перекрученный злостью,— он крепко стоял, этот добровольный цербер дворцов из стекла, заводов в Нючёпинге, лесопилен на севере.
3
Холл поднялся и закрыл окна, двойными рамами прогнав вечернюю сырость. Энтони поставил две кроны, Крог четыре.
— Я кладу карты,— сказала Кейт.— Мне сегодня что- то не везет.
Холл вернулся к столу. На своем веку он переиграл столько партий, что уже не следил за выдержкой, и это не был блеф, он не играл комедию, а просто умел отключиться и думать о другом. Он стремительно надбавлял ставку и погружался в долгое недоверчивое молчание.
— Удваиваю,— он в упор смотрел на Энтони, совершенно не интересуясь, что у того в руке. Его занимали совсем другие мысли, и, когда пришла его очередь, он не раздумывая сбросил подвернувшуюся карту (у него были две десятки пик, четверка и двойка бубен и трефовая шестерка).—Беру одну,—сказал он, сбрасывая шестерку. Он не учитывал возможности, как полагается игроку, играл наобум; он рассчитывал только на слабость противника, ни о чем не думал. Против сильного игрока он непременно проигрывал, зато среднего или слабого неизменно побеждал. Взятую карту он даже не удостоил взглядом (это была тройка червей).
— Беру три,— объявил Галли. Карты привели его в радужное настроение, он был убежден, что разгадает любой блеф.— Военный атташе забывает об осторожности,— хохотнул он, обежав присутствующих светлым зайчиком монокля.— Военные хитрости, ха-ха! — но безучастность Холла заставила его прикусить язык.
— Удваиваю,— сказал Холл.
За спиною Энтони Кейт прошла к окну. В его невезучей сильной руке она увидела три девятки, ва¬
207
лета, двойку. По собственному убеждению, он играл трезво, не блефовал по крупной, зато обязательно передерживал самую малость, и либо его просили открыть карту, либо он сам не выдерживал высоких ставок Холла и пасовал. Он только один раз выиграл.
— Да-а,— напуская туману, протянул Галли, — тут надо подумать.
— Еще удваиваю,— сказал Холл. Она взглянула в его сторону: одну руку он плашмя выложил на стол, другую держал на коленях, тесным веером зажав в ней карты; он не отрываясь смотрел на Крога. При каждой ставке Галли заглядывал в свои карты.
За окном прошел пароход, помаргивая огнями в низком сером тумане; он прошел под отражением игроков и за головою Холла канул в ночь. На том берегу просверленными дырками зияли освещенные окна рабочих квартир.
— Посланник уехал в отпуск? — спросила Кейт.
— Он всегда к первому числу ездит в Шотландию,— ответил Галли.— На это время я пускаюсь в кутеж. Вы охотитесь, Фаррант?
— Да,— сказал Энтони, избегая смотреть в сторону Кейт, — я надеюсь застать несколько дней.
— Едете домой?
— Завтра.
— На море сейчас неспокойно,— сказал Галли.— Плаваете хорошо?
— Не очень.
— Не рискуешь — не добудешь, — посочувствовал Галли.— У меня к воде недоверие, ха-ха! Сыроежка Траверс на днях звал к себе. Он откупил участок для охоты.
— Еще удваиваю,— сказал Холл. Он пропускал мимо ушей разговоры и с тем же сосредоточенным видом, какой у него был в уборной на самолете, одну за другой курил сигареты, выпуская через нос бурый табачный дым.
— Пасую.
— Я уравниваю,— сказал Крог. Холл бросил на стол карты — две десятки, остальное совсем мелочь.
— У меня две дамы,— показал Крог.
— Не жалеете вы своего преданного слугу, — вздохнул Энтони, передавая Крогу проигрыш. Он раскурил сигарету, светясь беспричинным счастьем и всему радуясь,— тонкой струйке дыма, картам, которые Холл собрал для новой сдачи.
208
Запомнить эту минуту, думала Кейт: Тони рядом, Тони счастлив, за окном проплывает лодка, за озером гаснут окна в рабочих квартирах. Ветер разворошил стелющийся туман, вспенил его над водой и в рост человека закутал ноги уличных фонарей; через двойные рамы окон проникают слабые звуки автомобильных сирен. Запомнить эту минуту. Спрятать поглубже.
— Перекусите, пока не начали,— предложила Кейт. Она подкатила к ним столик с закусками, разлила по рюмкам шнапс. Мужчины разобрали бутерброды с ветчиной, колбасой, копченой лососиной. Холл ничего не взял, он раскурил новую сигарету и перетасовал карты.— Skal.— Sk&l.— Skal.— Запомнить эту минуту.
— У вас превосходный радиоприемник,— сказал Галли.
— Правда? — спросил Крог.— Я им никогда не пользуюсь.
— Половина десятого,— заметил Энтони. — Последние известия из Лондона.
Кейт повернула ручку настройки.
— Парализовав Исландию, депрессия...— выговорил ровный бесстрастный голос и пропал.
— Милый Лондон.
— Вот Москва,— сказала Кейт, вертя ручку приемника,— Хилверсюм, Берлин, Париж...
— Aimer a loisir,
Aimer et mourir,
Au pays qui te ressemble
— Открывая новые предприятия газового топлива и коксовой переработки, герцог Йоркский...
Словно свечи на рождественском пироге, один за другим гасли белые, вощеные голоса, подточенные атмосферными помехами над Северным морем и Балтикой, грозами в Восточной Пруссии и ливнями в Танненбурге, осенними молниями над Вестминстером и свистом в эфире.
— Париж ни с чем не спутаешь,— сказал Энтони,— aimer, aimer, aimer.
— Вам сдавать, мистер Фаррант,— сказал Холл.
— А голос был отличный, — отозвался Галли,— просто отличный.
1 Любить свободно, любить и умереть в краю, напоминающем о тебе (фр.).
209
— Мне не сдавайте,— сказала Кейт.— Я уже просадила массу денег. Д вы сами поете, капитан Галли?
— Для друзей, только для друзей. Я мечтаю сколотить здесь маленькую оперную труппу из англичан. Взять что- нибудь нетрудное — «Микадо», «Веселая Англия». Заодно хорошая пропаганда.
— Полу-чите-вашу-карту,— отбарабанил Энтони, сдавая на четверых.— Встань у меня за спиной, Кейт, на счастье. Сделай ручкой, шаркни ножкой, деньги прилетят в окошко. Сейчас я продуюсь, и пойдем побираться вместе.
Холл поставил пять крон.
— А у вас нет на примете сопрано, мисс Фаррант? У меня из-за этого все дело стоит. Миссис Уайскок абсолютно не умеет держаться на сцене.
— Слава богу, что я успел купить билет,— сказал Энтони.
— Вы купили билет? — воскликнул Холл.
— Иначе вашему преданному слуге не увидеть Лондона, как собственных ушей. Интересно, они включают питание в стоимость билета?
— Но не спиртное, мой мальчик,— предупредил Галли.
— Ты купил билет? — спросила Кейт. Он таки обошел их, подумала она, и только эту минуту надо запомнить, потому что она уже никогда не повторится. Тони счастлив, клубится туман, в окнах двоится свет от камина, тонко звенит электричество.— Дайте пять.— У него все карты одной масти.— Удваиваю,— Он запомнит все это, думала Кейт, он много лет будет рассказывать об этом вечере: как он играл в покер с самим Крогом, как взял из колоды пять карт и все одной масти. Рассказ будет гулять по всему свету, по всем клубам, и ему никто не поверит.—Удваиваю.
— Кладу карты,— сказал Галли.
Она уже строила планы, как они снова съедутся. Можно, конечно, помолиться — искушение слишком велико; просить вечность, доброго боженьку; растрогать бессловесным воплем, истовым упованием: «Я люблю его больше всего на свете»; нет, мало: «Я люблю одного его на всем свете; отдай его мне, удержи его со мной; не слушай, что он говорит, уврачуй, избавь меня от боли, потому что это непереносимая мука — жить врозь, открытками, с нарушенным сообщением, без общих мыслей». Но молиться она не будет, она привыкла обходиться без молитв. Не то чтобы она совсем не верила в них — вера в чудо никогда не затухает в пас: просто она предпочитала строить
планы, потому что так правильнее, это честная игра.
210
— Еще удваиваю.
— Пять сверху.
— Пасую,— сказал Крог.
— Удваиваю.
— Уравниваю,— сказал Холл.
— Проиграли — у меня флешь.
— Действительно,— признал Холл.
Теперь я точно доберусь,— сказал Энтони.—Есть на что выпить.
Холл снова стал тасовать колоду.
— Я больше не играю,— сказал Галли.
— Хватит,— подхватила Кейт.— Вам будет мало ночи, чтобы отыграться, мистер Холл. Давайте выпьем еще по одной и спать.— Ее раздражал его вид, эти выпущенные манжеты, худые пальцы, теребящие колоду.— Не унывайте,— сказала она,— в другой раз отыграетесь. Он всегда был таким, Эрик? Таким серьезным? — Она пояснила Галли: — Они знают друг друга почти с детства.
— Я видел его с приставным носом, — сказал Крог,— но, по-моему, это его не изменило.
— У вас были неприятности с полицией, мистер Холл?
— Это было во время фиесты,— неохотно объяснил Холл.— У меня правило: в Риме живи по-римски.
— Мистер Холл покушается на классику,— съязвила Кейт. В его глазах плясали злые огоньки, провоцируя одинаковое желание погасить их либо раздуть еще сильнее.
— Я иду домой,— сказал Холл,— Спокойной ночи, мисс Фаррант.
— Я иду с вами,— подхватил Энтони.
— Посидите, капитан Галли. Ведь еще не поздно. Выпейте. Расскажите,— запнулась Кейт, — расскажите о шотландских горцах, капитан Галли.
— Кстати,— понизив голос, сказал Галли,— на днях пройдоха Минти сказал мне одну вещь.
— Минти? — переспросил Крог. Он встал и подошел к ним.— Что он еще задумал?
Холл застегивал в дверях пальто. Тесное в талии, оно туго перехватило его фигуру,— Не беспокойтесь, мистер Крог,— выкрикнул он.
— Странный и сомнительный тип. Возглавляет здешний клуб выпускников Харроу. Ума не приложу, как это могло случиться. Посланник его на дух не переносит. Так он пытался убедить меня, что вы Макдональды. Само собой, я посмотрел потом в справочниках..
211
— Милый Минти,— сказал Энтони.— До свиданья, Кейт. Мне рано вставать.
— До свиданья.
— До свиданья, мистер Крог, спасибо за выручку. Вы прекрасно обходились без моих услуг. До свиданья, Галли. Надеюсь как-нибудь увидеть вас в Лондоне.
Так и не придумала она никакого плана, а он уже уходит. Она догнала его у лифта. Холл уехал один, Энтони остался с нею наверху.
— В чем дело, старушка?
— Мне нужно поговорить с тобой,— сказала Кейт. Рано или поздно он забудет ее, думала она, но это слабое утешение (рано или поздно он забудет и меня).— Я толком не разглядела тебя,— продолжала она,— мне хотелось многое сказать. О прошлом,— умоляюще сказала она.
— Теперь я буду добросовестным корреспондентом,— пообещал Энтони.— Три страницы каждое воскресенье.
Его добродушие бесило ее, оно отражалось в зеркалах длинного коридора, гримасничало в зеркальных маршах лестницы, искрилось в хромированных дверях лифта.— Это все, что я заслужила,— сказала она. — Три страницы в неделю. А я ради тебя работала годы. И только об одном думала: как помочь тебе, а теперь какая-то сука...— Она презирала свои слезы — очень это жалкое оружие; не станет она их утирать и козырять ими не будет, пусть текут, как заливает лицо дождь, когда идешь без шляпы.
— Это не так, Кейт,— возразил Энтони, — я тебя люблю.— Он с торопливым замешательством посмотрел в глубь лифта.— Меня ждет Холл. Надо идти.— Слабо сжал ее руку.— Я люблю тебя, Кейт. Правда. Больше всех на свете. А Лу... В нее я влюблен. По-сумасшедшему. Она бы тебе тоже понравилась, Кейт.— Сейчас прочтет какую- нибудь мораль.— Любить и влюбиться, Кейт,— разные вещи.
— A-а, иди ты к черту! — взорвалась она и, размазывая слезы, побежала по коридору. За ее спиной он крикнул в шахту:
— Иду, Холл,— нажал звонок лифта. Перед дверью она привела в порядок лицо, словно удаляла с него не слезы, а самого Энтони.
Крог встретил ее вопросом:
— Где Холл? — Ее поразило, какой он раздраженный и озабоченный.
212
— Он ушел с Энтони, — ответила она.
— Как здесь душно,— сказал Крог.— Холл курит совершенно мерзкие сигареты.— Он распахнул рамы и перегнулся через подоконник.— Я ищу Холла.
— Мне тоже пора честь знать,— нерешительно заметил капитан Галли, крутя в пальцах пустой бокал и скучая над карточным столиком, фишками из слоновой кости и полной окурков глубокой пепельницей.
— Не уходите,— попросила Кейт.— Выпейте еще.— Она наполнила три бокала, но Крог за своим не подошел.— Будем живы,— сказала она словами Энтони.
— Какой туман,— проговорил Крог.
— Нужно было отправить их домой в автомобиле.
— Холл захотел пройтись,— раздраженно пояснил Крог.— Сказал, что хочет пройтись.— Он закрыл окно.
— В таком тумане от автомобиля мало проку,— сказал Галли.— Пешком быстрее. На автомобиле можно сковырнуться в озеро в два счета.— Он отобрал из колоды несколько карт.— Вы знаете такой пасьянс, мисс Фаррант,— «Шалун»?
— Я не люблю пасьянсы.
— Этот вам понравится. Сначала закроем валеты — вы следите? Они и есть шалуны, ха-ха!
— Это чей бумажник? Энтони? — спросила Кейт.
— Нет, Холла, — сказал Крог. — Я поздно заметил.
— Вот не подумал бы, что Холл способен оставить деньги,— сказал Галли.— Вы видели, как он держит карты, ха-ха? Скряга, верно? — Эта мысль доставила Галли огромное развлечение; он вообще не скучал в компании, всему радовался как ребенок, ему достаточно было показать палец.
— Сегодня еще будут слезы,— сказала Кейт.
— Что? — переспросил Галли, из учтивости отвлекаясь от «Шалунов».— Что вы говорите, мисс Фаррант?
— В чем дело, Эрик? — спросила Кейт. — Выпей. Ты устал.
— Я уже смываюсь,— сказал Галли,— Ага, «Шалун»! Ха-ха!
— Нет, не уходите, — сказал Крог.— Я еще не хочу спать. Рано.
— Лифт поднимается.
— Это Холл спешит за своими деньгами,— сказал Галли.— Давайте спрячем бумажник.
213
— Вы сами порядочный шалун,— раздраженно сказала Кейт.
Лифт остановился этажом ниже.
— Для первого раза почти получилось,— сообщил Галли, тасуя карты,— Однажды я учил одного француза. Ничего не вышло. Он все время жульничал. А пасьянс теряет смысл, если жульничать.
Крог толкнул раздвижные двери и прошел в кабинет с дорогими книгами и скульптурой Миллеса, оттуда в спальню. Они видели, как он глотал таблетки.
— Что случилось, Эрик? — спросила Кейт.
— Голова разболелась.— С полоскательницей в руке он повернулся в их сторону и крикнул через две комнаты: — Что в этом пакете?
— Галстуки,— ответила Кейт.
— Разве у меня мало галстуков?
— Эти сегодня выбрал для тебя Тони.
— Тони?
— Развяжи. Они должны быть хорошие, раз их выбрал Тони.
— Они мне не нужны. Отошли их обратно.
— Он уже заплатил за них.
— Напрасно. Ты должна была остановить его, Кейт.
— Он чувствует к тебе признательность, хотел что- то сделать для тебя.
— С какой стати мне делают подарки? — возмутился Крог.— Я могу купить сам. Холл подарил запонки. Мне их и так девать некуда.
— Ладно,— сказала Кейт,— я отошлю галстуки обратно.— Она прошла в спальню, взяла пакет.— Ты выпил весь аспирин. Что с тобой, Эрик?
— Ничего. Голова болит.
— Посмотрю, что он купил.— Она развязала сверток; галстуки были подобраны в тон, вкус у него, конечно, хороший.— А почему тебе не носить эти?
— Нет. У меня уже есть. Отошли их обратно.
Она отнесла галстуки к себе в комнату и положила в ящик с бельем. Прозвенел звонок лифта; в гостиной щелкнул картами Галли; ничего я не придумала, думала она, дала ему уйти да еще напоследок сказала: «Иди к черту». Трудно простить себе такую неосторожность. Слуги, гадавшие на кофейной гуще, нянька, бросавшая соль через левое плечо, с детства приучили ее следить за словами, сказанными на прощанье. Поссорьтесь, если нужно, только успейте до полуночи поми¬
214
риться. «Иди к черту» — это терпимо в начале вечера, но не в конце; для встречи сойдет, но расставаться так нельзя. В детстве бываешь осмотрительнее — смерть ходит рядом, ты еще не научился держать жизнь за глотку. Она ласково перебирала галстуки, укладывала их в порядок.
— Вот ваш Холл,— встретил их Галли,— что я говорил? Я знал, что он вернется.— Лифт остановился — действительно, Холл.
Он вошел, зажав в руке шляпу, худой, застывший, в тесном пальто, хмурый. Туман набился ему в глаза, комом застрял в горле. Он хрипло выговорил:
— Я забыл свой бумажник.
— Вот он, Холл,— сказал Крог. Холл тянул время, рукой в желтой перчатке растирая горло, словно хотел сказать что-то и тщетно ждал подсказки.
— Я пойду с вами, Холл,— сказал Галли, но и это не развязало язык Холлу.
— Энтони тоже вернулся? — спросила Кейт. Ей показалось, что у себя в горле он растирает комок нестерпимой боли, выпрашивая даже у нее хоть каплю сострадания к своим мукам. Но она не верила ему и не желала входить в его положение.— Он не пришел с вами?
— Нет,— сказал Холл,— я с ним распрощался и пришел один.
— Выпейте, Холл,— сказал Крог.
— Благодарю,— сказал Холл.— На улице просто горло перехватывает. А войдешь, выпьешь,— он вскользь и неуверенно улыбнулся, — и все опять хорошо, все о’кей.
— Сейчас он уже добрался, — сказала Кейт.—Я позвоню.
— Вы раскладываете пасьянс, Холл? — спросил Галли, выпуская на стол «шалунов».
— Пасьянс? Нет,— сказал Холл. — Нет,— эхом отозвался голос в трубке,— капитан Фаррант еще не приходил.
— Попросите его позвонить, когда он вернется,— сказала Кейт.— Говорит его сестра. Даже если поздно. Передайте, что я жду его звонка. Да, в любое время. Меня беспокоит плохая примета,— пояснила она мужчинам и с грустной нежностью добавила: — Это что-то невероятное: теперь он называет себя капитаном.
215
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
Минти стоял у дверей — разбирал имена, разглядывал венки; огромный венок от Крога, маленький от Лаурина; он обратил внимание, что нет венков от Кейт и Холла. Гроб плавно заскользил по рельсам к подножию угловатого распятия; раскрылись дверцы, пропустили и захлопнулись. Через микрофон в алтаре хлопающие звуки огня наполнили громадное холодное здание. Минти перекрестился: стоило ради этого выуживать тело из воды? Он испытывал ужас перед огненным погребением.
Кейт и Крог стояли в первом ряду, за ними старик Бергстен, Холл и Галли; посланник прислал венок. Ближе к выходу стояли два-три служащих, женщина из гостиницы, снаружи толпились желающие посмотреть, как выйдет Крог. Кто-то привел ребенка показать похороны, тот не понимал, зачем нужно стоять спокойно, чего так долго ждут, почему вокруг тихо и неинтересно; его надоедливое нытье раздражало Минти. Он был в положении немого: кто-то говорит от его имени и все перевирает.
Ибо Минти страдал. Он страдал, разглядывая венки, разбирая имена на лентах, страдал, допекаемый надоедливым скулежом и желанием курить. Займу крону у Нильса, подумал он, не прекращая страдать. Это его четвертый друг. Новых столько уже не наживешь.
Воробей; его травили за то, что он не любил мыть шею; по воскресеньям они гуляли вместе, уныло брели по шоссе, подальше от слишком людных проселочных дорог, и почти все время молчали. У них не было общих интересов; во время каникул Воробей безуспешно учился выдувать яйца, давил скорлупу и пачкал рот; Минти собирал бабочек. В учебном же году они собирали только пыль, поднятую на шоссе автомобилями, и дружили потому, что больше с ними никто не дружил. Они стыдились друг друга, испытывали взаимное чувство благодарности, а если приходилось удирать от расправы в раздевалке — тогда они любили друг друга.
Коннел проболел всего неделю и умер. Он и героем был ровно неделю, когда подложил учителю на стул конторскую кнопку; он подарил Минти плитку шоколада, сказал, что пригласит на чай; утром, прямо с французского урока, отправился домой и умер от скарлатины.
216
Голос за спиной произнес:
— Как это печально. Бедный юноша. Целую неделю пробыть в воде.— Это подкрался со своей записной книжкой Хаммарстен, как всегда позже всех. Прикрывая рот ладонью, он зашептал: — Репетиции проходят успешно. Только Гауэр никуда не годится. Я ищу другого Гауэра. — И уже по-деловому спросил: — Из родственников кто-нибудь приехал?
— Нет,— ответил Минти,— никто.— Он вспомнил мать, тетушку Эллу; не выходит у нас с родственниками, подумал он.
И еще был Бакстер, который так подвел его в решающий момент, отказавшись даже притронуться к посылке с Черинг-Кросс.
— Подумать только,— шептала рядом с Хаммарсте- ном блондинка,— всего неделю назад он обнимал меня.
Минти поморщился. Он хотел, чтобы вместо «Шанель» пахло ладаном, чтобы горели свечи перед святыми, хотел всеми средствами поддержать в себе безумную веру в то, что его упокоившийся четвертый друг где-то обретается теперь с Коннелом, не зная боли, обид и женщин.
— Вы были не единственная,— огрызнулся Минти.
— Он был такой обходительный.
— У него была девушка. Он нас познакомил.— Минти выложил самый крупный козырь.— О ней никто не знает, только я и его сестра.
— Бедняжка,— сокрушался Хаммарстен,— где она? — Подвязанные тесемками очки в стальной оправе обшаривали зеркально-чистую, холодную внутренность церкви.
— В Англии. Она ничего не знает. И никто не знает ее адреса.— Но Минти-то знал, Минти помнил: Ковентри. Он сохранит эту тайну в память дружбы (он, правда, постарается забыть то утро, когда не нашлось молока, чашки — ничего, кроме вынужденного гостеприимства). Оставшуюся от дружбы тайну он умел хранить бережно, как если бы то были святые мощи, бедренная кость древнего сакса, щепка от Господнего креста; хранившаяся много лет нетронутая плитка шоколада, пропавшая в один из его бесчисленных переездов, — наверно, украли; фотография, где он стоит с сачком, — Воробей снимал; путеводитель «В стране бушменов», подаренный Бакстером; теперь новая реликвия: Ковентри.
— Какую же вы допустили оплошность с этим со¬
217
общением о браке, — сказал Хаммарстен. — Ваше счастье, что не потеряли работу.
Хоть и не к месту, но Минти рассмеялся: хорошенькое счастье! Считать венки, записывать фамилии, сочинять свою колонку, а потом тащиться по лестнице, одолеть все пятьдесят шесть ступенек: четырнадцать до Экманов, двадцать восемь до пустой квартиры с забытым зонтиком и гравюрой Густава — глаза вылезут на лоб, пока доберешься до коричневого халата, какао в шкафу и мадонны на камине! А в общем-то, подумал он, пожалуй, счастье, все могло обернуться гораздо хуже.
— Сегодня объявлен грандиозный выпуск американских акций,— сказал Хаммарстен.— Борьба не на жизнь, а на смерть.— Он зашелся старческим кашлем, заплевав щетину на лице и сюртук. Высоко в небе появилась группа самолетов; точно стая ласточек, перестраиваясь на лету, они описали круг над озером и ринулись к ратуше, сверкая алюминиевыми крыльями и наполняя воздух ревом моторов,— благо, орган к этому времени утих.
Ребенок перестал плакать.
— Смотри! — закричал он.— Смотри! — Наконец началось интересное.
Из церкви юркнула служащая гостиницы и, прищурившись, окинула всех острым оценивающим взглядом; торопливо прошли сотрудники компании (им еще надо было попасть на работу). Поддерживаемый шофером, старик Бергстен сходил к машине; он явно не понимал, зачем понадобилось его присутствие здесь, и, раздраженно осматриваясь, каждую минуту ожидал подвоха. Галли задержался около Кейт, сказал что-то подходящее к случаю, вышел из церкви и нацепил монокль. Увидев Минти, он сделал попытку улизнуть, но тот успел схватить его за локоть.
— Вы будете на обеде выпускников?
— Разумеется, разумеется.
— Мне пришла в голову такая мысль,— сказал Минти,— всем изрядно надоели традиционные тосты, разговоры о школе, директоре и всякой чепухе. Что если посланник скажет что-нибудь о литературе, а вы — об искусстве?..
— Что ж,— ответил Галли,— Имеет смысл подумать, мой дорогой.
— Вы такой многогранный, вы бы могли сказать что- нибудь о музыке, о драме —и само собой о военном деле;*
218
— Только предупредите меня вовремя, — сказал Галли, освобождая руку.— Бросьте открытку.
— Вы были с ними в тот вечер, да?
— Не понимаю — где?
— Вы играли с ними в карты?
— A-а, да. Да.
— И, конечно, знаете, что говорят люди: что даже при таком тумане он не мог просто так свалиться в воду?
— Мало ли что говорят!
— Он был пьян?
— Немного. Дорогой мой, вы не можете себе представить, какой тогда был туман. Я целый час добирался до миссии.
— Почему же, отлично представляю,— ответил Минти,— я ведь тоже там был.— Он закашлялся.—Я до сих пор не могу прокашляться, весь вечер торчал на улице,— Он сунул руку в карман и достал серебряную спичечную коробку. — Хотел подарить ему.— Повернул коробку, чтобы Галли увидел герб.— Я на самом деле был в Харроу, мне она ни к чему. А ему бы пригодилась.
— Ну вот, значит, и вы помните, какой был туман.
— Он вышел с Холлом. Я не стал подходить, решил идти за ними следом и сразу потерял их из виду. А через десять минут услышал его крик.
— Бедняга.
— Еще бы! Но самое интересное, что Холл вернулся после крика. Он был ближе к нему, чем я, и все равно ничего не слышал.
— У вас разыгралось воображение, Минти.— Отвернувшись, Минти смотрел, как из церкви выходит Холл. Галли воспользовался этим, чтобы ускользнуть.— Бросьте открыточку насчет обеда, дружище.
— Да-да,— ответил Минти,— насчет обеда.— Он не отрываясь смотрел на подходившего к дверям Холла, закипая дикой бессмысленной злобой от одного вида осиной талии, коричневых вельветовых лацканов; если бы я что- нибудь мог сделать; желтый кусачий уголек, он стоял между Холлом и улицей с холодным чистым солнцем, толпой народа и узорной вереницей самолетов в небе.
— Прошу прощения, мистер Холл.— Он шагнул к нему навстречу, трогая зубы воспаленным, прокуренным языком, и уже чувствовал, как будничность обстановки остужает его мстительное пламя, оставив только желание уколоть побольнее, разозлить. — Вы не желаете сделать заявление?
219
— Какое еще заявление?
— Вы, конечно, войдете теперь в число директоров компании? — спросил Минти и, словно остужая кофе, часто задышал в лицо Холлу табачным запахом.—С вашим опытом вы, разумеется, будете руководить филиалом в Нью-Йорке?
— Нет,— ответил Холл.— Туда поедет Лаурин.
— Но мистер Крог стольким вам обязан...
— Запомните раз и навсегда,— сказал Холл.— Он мне ничем не обязан. Это у меня перед ним обязанности.— Он натянул тесные коричневые перчатки.— И если у нас возникают разногласия относительно моих методов работы, то страдаю от этого только я. Пока я рядом,— закончил Холл, — вам лучше не раздражать мистера Крога.
— Вы не прислали венок,— сказал Минти.— Разве вы не были в хороших отношениях с ним?
— Не был,— ответил Холл.
Он подождал, когда выйдет Крог, и оба направились к машине, рядом и врозь, не обменявшись ни единым словом. По случаю похорон толпа обошлась без восклицаний. Мозг и рука: плотное крестьянское тело, томившееся в визитке и тесном воротничке, воплощало мозг дела, а рядом шла его недумающая сокрушительная рука с осиной талией и холодно сверкавшими брильянтовыми запонками. Говорить им было не о чем. Смерть — как с ней все просто, и как мудрено, труднее, чем любовь мужчины и женщины, было то, что связывало их, отталкивало и казнило одиночеством в машине.
После их отъезда толпа стала расходиться. Ждать было нечего, смотреть не на что.
— Гляди,— запрокинув голову и спотыкаясь на каждом шагу, кричал малыш, — гляди!
— Мне пора в редакцию,— сказал Минти,— надо сдавать материал.— Как с ней говорить? Женщина. Одно это вызвало в нем озлобление.— Он очень подвел меня с этой вашей свадьбой.
— Мы собирались пожениться.
— Ладно, мне пора,— сказал Минти.— Надеюсь еще увидеть вас. Если надумаете работать вместе...— Ему не терпелось уйти, он презирал все это — духи, шелковые чулки, пудру, крем; маленький, насквозь прокоптившийся Савонарола, он брезгливо морщил нос; только задобрив счетчик и выпив какао под школьной фотографией, он сможет сказать, что вполне очистился.
220
Он даже вздрогнул, когда она заговорила: он не привык к продолжительным беседам и разговорчивую женщину подозревал во всех смертных грехах.
— Вы слышали, как он кричал,— сказала Кейт.— А я нет. Я даже ничего не чувствовала.
— Я не сообразил,— сказал Минти,— ничего не было видно. А потом Холл вернулся, и я решил, что ничего страшного не произошло.
— Они поссорились,— сказала Кейт.— Эрик и Холл.
— Вы думаете,— начал Минти,— что Холл...
— Думаю! — оборвала его Кейт.— Я знаю.— Он обмер от этого «знаю»: ведь надо что-то делать, если знаешь, а что, тоскливо подумал он, может сделать Минти?
— И поэтому в Нью-Йорк едет Лаурин,— сказала Кейт.
— Вы, конечно, остаетесь здесь? — не скрывая своего презрения, спросил Минти.
— Нет,— ответила Кейт,— я уезжаю.
— Правильно! — воскликнул Минти.— Как хорошо. Пусть побесятся! А вы не можете придумать что-нибудь посильнее? Все-таки — брат, это мне он был...— Он не решился сказать вслух — «друг», его отпугнул ее спокойный и дорогой траур, он мог претендовать только на знакомство. Перчатками, туфлями, элегантным платьем она отнимала у него Энтони.
— Несколько дней назад я могла погубить их,— сказала она.— Достаточно было намекнуть «Баттерсону». Только зачем? Свой своего не выдаст. Все мы воры, все заодно.
— Он не был вором,— возразил Минти, вступаясь за Воробья, Коннела, Бакстера...
— Мы все воры,— продолжала Кейт.— Хватаем, что плохо лежит, и ничего не даем взамен.
— Так вы до социализма договоритесь,— фыркнул Минти.
— Вот уж чего нет — того нет,— сказала Кейт.— Это не про нас. Братских отношений в нашей лодке не признают. Хватай кусок побольше и благодари Бога, если умеешь плавать.
Над озером опять появились самолеты, оставляя позади перистый след: «Крог», «Крог». Дымное кружево повисло над Стокгольмом, и пока самолеты выписывали последнюю букву — первая успевала растаять.
221
— Значит, возвращаетесь в Англию? — спросил Минти, думая о пятидесяти шести ступеньках, о пустующей квартире и итальянке на четвертом этаже...
— Нет,—ответила Кейт. — Просто снимаюсь с места. Как Энтони.
...о ладане и сгущенном молоке, о чашке (чашку-то я забыл купить)...
— Найду работу в Копенгагене.
...о требнике в шкафу, о Мадонне, о пауке, томящемся под стаканом, о доме вдали от дома.
БРАЙТОНСКИЙ ЛЕДЕНЕЦ
РОМАН
ПЕРЕВОД Е. ПЕТРОВОЙ И А.ТЕТЕРЕВНИКОВОИ
BRIGHTON ROCK 1938
@ Перевод. Петрова E. H., Тетеревникова A. H., 1991 r.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Хейл знал, что они собираются убить его в течение тех трех часов, которые ему придется провести в Брайтоне. По его измазанным чернилами пальцам и обкусанным ногтям, по его развязной и нервной манере держаться сразу было видно, что все здесь для него чужое — и утреннее летнее солнце, и свежий ветер, всегда дующий с моря, и Троицын день, и праздничная толпа. Каждые пять минут люди прибывали на поезде с вокзала Виктория, ехали по Куинз-роуд, стоя качались на верхней площадке местного трамвая, оглушенные, толпами выходили на свежий, сверкающий воздух; вновь выкрашенные молы блестели серебристой краской, кремовые дома тянулись к западу, словно на поблекшей акварели викторианской эпохи; гонки миниатюрных автомобилей, звуки джаза, цветущие клумбы, спускающиеся от набережной к морю, самолет, выписывающий в небе бледными, тающими облачками рекламу чего-то полезного для здоровья.
Хейлу казалось, что ему легко будет затеряться в Брайтоне. Кроме него в тот день сюда приехало пятьдесят тысяч человек, так что на время он забыл обо всем и наслаждался прекрасной погодой, попивая джин и фруктовые соки во всех барах, куда мог заходить, не отклоняясь от своей программы. А следовать программе он должен
8 Грэм Грин, т. 1
225
был точно: от десяти до одиннадцати — Куинз-роуд
и Касл-сквер, от одиннадцати до двенадцати — Аквариум и Дворцовый мол, от двенадцати до часу — набережная между «Старым кораблем» и Западным молом, затем — завтрак от часу до двух в любом ресторане близ Касл- сквер. После завтрака он должен был еще пройти по всей набережной до самого Западного мола и оттуда на вокзал по улицам Хоува. Таковы границы его нелепого и широко разрекламированного маршрута.
Повсюду расклеены объявления газеты «Мессенджер»: «Колли Киббер сегодня в Брайтоне». В кармане у него была пачка карточек, которые он должен был разложить по укромным местам на своем пути: каждому, кто найдет такую карточку, газета выплачивала десять шиллингов, но главный приз предназначался тому, кто окликнет Хейла и, держа номер «Мессенджера» в руке, обратится к нему с такими словами: «Вы — мистер Колли Киббер. Мне причитается приз «Дейли Мессенджер».
В этом и состояла работа Хейла: он должен был двигаться по определенному маршруту до тех пор, пока какой-нибудь претендент на приз его не узнает; он приезжал по очереди во все приморские города: вчера Саутенд, сегодня Брайтон, завтра...
Когда часы пробили одиннадцать, он торопливо проглотил свой джин с тоником и ушел с Касл-сквер. Колли Киббер всегда работал честно, всегда носил шляпу такого фасона, как на фотографии, напечатанной в «Мессенджере», всегда вовремя оказывался на месте. Вчера в Саутен- де его никто не окликнул; газета ничего не имела против того, чтобы иногда сэкономить свои гинеи, но не следовало допускать это слишком часто. Сегодня его должны были узнать — он и сам хотел этого. По некоторым причинам он не чувствовал себя в безопасности в Брайтоне, даже среди праздничной толпы в Духов день.
Он прислонился к перилам у Дворцового мола и повернулся лицом к толпе, которая беспрерывно раскручивалась перед ним, словно моток двухцветного провода,— люди шли парами; по лицу каждого было видно, что он твердо решил сегодня как следует повеселиться. Всю дорогу от вокзала Виктория они простояли в переполненных вагонах; чтобы позавтракать, им придется долго ждать своей очереди; в полночь, полусонные, они будут трястись в набитом поезде, опаздывающем на целый час, и но узким улицам, мимо закрытых баров, устало побредут домой. С огромным трудом и огромным терпением они выискива¬
226
ли зерна удовольствия, рассеянные на протяжении этого длинного дня: солнце, музыку, шум миниатюрных автомобилей, поезд ужасов, проносящийся между рядами скалящих зубы скелетов под набережной у Аквариума, палочки Брайтонского леденца, бумажные матросские шапочки.
Никто не обращал внимания на Хейла, ни у кого в руках не видно было «Мессенджера». Он аккуратно положил одну из своих карточек на крышку корзины для мусора и пошел дальше, одинокий, с обкусанными ногтями и пальцами в чернильных пятнах. Он ощутил одиночество только после того, как выпил третью рюмку джина: до этого он презирал толпу, а теперь почувствовал в ней что- то родное. Он происходил из тех же кварталов, что и все эти люди, его всегда тянуло к аттракционам, к дешевым увеселительным заведениям на молу, хотя более высокий заработок обязывал его делать вид, что он стремится к чему-то другому. Он хотел бы вернуться к этим людям... но теперь ему оставалось только прогуливаться по набережной, и на губах его застыла насмешливая улыбка — знак одиночества. Где-то, невидимая ему, пела женщина: «Когда я в поезде из Брайтона неслась...» Звучный, бархатистый, как пиво, голос доносился из общего зала бара. Хейл завернул в малый зал и оттуда через два других зала, сквозь стеклянную перегородку стал смотреть на ее пышные прелести.
Женщина была еще не старая, хотя ей было далеко за тридцать, а может быть, лет сорок с небольшим, и лишь слегка под хмельком, в добродушном, общительном настроении. Ее вид наводил на мысль о матери, кормящей грудью младенца, но если эта женщина и рожала детей, то она все же не давала себе опускаться и продолжала следить за собой. Об этом свидетельствовали ее накрашенные губы, а также уверенность, исходившая от всего ее крупного тела. Она была полная, но не расплылась и сохранила фигуру — это было очевидно любому знатоку.
Хейл принадлежал к таким знатокам. Он был мужчина небольшого роста и взирал на нее с завистливым вожделением поверх движущегося желоба с опрокинутыми в нем пустыми стаканами, поверх пивных кранов, между плечами двух официантов в общем зале бара.
— Спойте мне еще, Лили,— сказал один из тех, кто был с ней, и она начала:
Той ночью, в аллее,
Лорд Ротшильд мне сказал...
8*
227
Она никак не могла пропеть больше нескольких строк. Ей было смешно, это мешало ей петь в полный голос, но она помнила множество равных баллад. Ни одной из них Хейл никогда раньше не слышал; поднеся рюмку к губам, он с тоской смотрел на нее, а она запела новую песню.
— Фред,— произнес чей-то голос позади, — Фред.
Джин выплеснулся из бокала Хейла на стойку бара. Из
дверей на него пристально смотрел юноша лет семнадцати. Потертый щегольской костюм, служивший так долго, что материал его совсем износился, лицо, исполненное жадного напряжения и какой-то отталкивающей и противоестественной гордыни.
— Какого тебе Фреда? — спросил Хейл.— Я не Фред.
— Это неважно,— ответил юноша. Он повернулся к двери, оглядываясь на Хейла через узкое плечо.
— Куда ты?
— Сообщить твоим приятелям,— ответил юноша.
Они были в зале одни, не считая старика посыльного,
спавшего над пинтой выдержанного некрепкого пива.
— Слушай, — сказал Хейл,— хочешь выпить? Иди сюда, садись и выпей.
— Мне надо идти,— ответил юноша.— Ты ведь знаешь, я непьющий, Фред. Ты вроде многое забыл?
— Ну разве нельзя выпить чего-нибудь безалкогольного?
— Только быстро,— согласился юноша. Он все время смотрел на Хейла не отрываясь, с интересом, словно охотник, выслеживающий в джунглях какого-то полулегендарного зверя: пятнистого льва или карликового слона,— прежде чем убить его.— Грейпфрутовый сок,— сказал он.
— Ну спойте же еще, Лили,— умоляли голоса в общем зале.— Спойте еще одну, Лили.— И юноша впервые отвел глаза от Хейла и посмотрел через стеклянную перегородку на пышные формы женщины.
— Двойную порцию виски и один грейпфрутовый,— сказал Хейл, взял бокалы и отнес их на столик.
Но юноша не пошел за ним. Он с гневным отвращением смотрел на женщину. Хейл почувствовал, что ненависть, обращенная к нему, на мгновение ослабла, будто с него сняли наручники и теперь они сомкнулись на чужих запястьях. Он попробовал пошутить:
— Душа бабенка.
— Душа,— повторил юноша. — Тебе-то не стоило бы говорить о душе.
228
Его ненависть снова вернулась к Хейлу. Он залпом выпил грейпфрутовый сок.
— Я здесь только по делам службы,— сказал Хейл.— Всего на один день. Я — Колли Киббер.
— Ты — Фред,— возразил юноша.
— Ладно,— ответил Хейл,— я — Фред. Но в кармане у меня карточка, по которой ты можешь получить десять монет.
— Знаю про твои карточки,— сказал юноша. У него была светлая гладкая кожа, покрытая легким пушком, а выражение глаз безжалостное, как у старика, в котором уже умерли все человеческие чувства.— Мы читали о тебе в газете,— продолжал он,— сегодня утром,— и вдруг захихикал, как будто до него только что дошел смысл какого-то грязного анекдота.
— Можешь получить одну карточку,— предложил Хейл.— Вот, возьми этот «Мессенджер». Прочитай, что здесь сказано. Можешь получить весь приз. Десять гиней,— сказал он. — Тебе надо будет только заполнить и послать этот бланк в редакцию «Мессенджера».
— Так, значит, тебе наличных денег не доверяют,— заметил юноша, а в другом зале Лили запела:
Мы встретились с ним, это было в толпе.
И не думала я, что ко мне подойдет он.
— Господи Иисусе, неужели никто не может заткнуть рот этой шлюхе! — воскликнул юноша.
— Я дам тебе пятерку,— предложил Хейл.— Это все, что у меня есть при себе. И еще мой обратный билет.
— Билет тебе не понадобится,— сказал юноша.
Я в платье была подвенечном.
С ним поспорить могла белизною...
Юноша в бешенстве вскочил со стула и, дав волю злобному порыву ненависти — к песне ли? к своему ли собеседнику? — швырнул пустой бокал об пол.
— Этот джентльмен заплатит,— сказал он бармену и хлопнул дверью маленького зала. И тут Хейл осознал, что они хотят убить его.
Венок из флердоранжа
Белел у нее в волосах.
Когда мы с ней встретились снова.
И грусть затаилась в глазах.
Посыльный все еще спал, Хейл смотрел на Лили из пустого сверкающего бара и думал: «Я должен выбраться отсюда, я должен выбраться отсюда»; он смотрел на
229
нее печально и без надежды, как будто сама жизнь была только там, в общем зале. Но он не мог уехать, ему нужно было выполнить свою работу, начальство там, в «Мессенджере», очень требовательно, это хорошая газета, за нее следует держаться, и в сердце затеплился огонек гордости, когда он подумал о том, какой длинный путь он уже прошел: продавал газеты на углах, был репортером за тридцать шиллингов в неделю в маленькой местной газетке с десятитысячным тиражом, затем пять лет работал в Шеффилде. Будь он проклят, сказал он себе в порыве храбрости, подогретой еще одной рюмкой виски, если позволит банде запугать его и из-за этого потеряет работу. Что они могут сделать, пока он окружен толпой? Они не посмеют убить его среди бела дня при свидетелях, он в безопасности среди пятидесяти тысяч приезжих.
— Иди-ка сюда поближе, одинокая душа.
Сначала он не понял, что она обращается к нему, но потом увидел, как все лица в общем зале, улыбаясь, повернулись в его сторону; вдруг он представил себе, как легко могла бы банда разделаться с ним здесь, где нет никого, кроме спящего посыльного. Чтобы перейти в общий зал, незачем было выходить на улицу, для этого достаточно было только сделать полукруг, пройти через три двери и пересечь следующий зал «Только для дам».
— Что бы вы хотели выпить? — спросил он с порывистой благодарностью, подходя к полной женщине. «Она могла бы спасти мне жизнь, если бы позволила побыть с ней»,— подумал он.
— Рюмку портвейна.
— Один портвейн,— заказал Хейл.
— А вы разве не хотите выпить?
— Нет,— ответил Хейл,— я уже достаточно выпил. Боюсь, меня развезет.
— Ну и что же, ведь сегодня праздник. Выпейте пива за мой счет.
— Не люблю пива.
Он взглянул на свои часы. Час пополудни. Из головы не выходила программа, которую он должен выполнить. Надо оставлять карточки на каждом отрезке маршрута, газета таким образом проверяет его; если он начинает работать кое-как, это всегда становится там известно.
— Пойдем куда-нибудь перекусить,— умоляюще сказал он.
— Послушайте-ка его,— обратилась она к своим
230
друзьям. Ее грудной, насыщенный портвейном смех разносился по всем залам бара.— Как он осмелел, правда? Я просто ушам своим не верю!
— Не ходите, Лили,—отговаривали они,—Он ненадежный.
— Я просто ушам своим не верю,— повторила она, прищурив один глаз, добродушный и ласковый, как у коровы.
Есть способ заставить ее пойти. Хейл когда-то знал этот способ. За тридцать шиллингов в неделю он мог бы подружиться с ней, он нашел бы подходящее слово, подходящую шутку, чтобы увести ее от приятелей и уютно посидеть с ней где-нибудь в кафе. Но сейчас он забыл, как это делается, и не мог найти нужный тон. Ему нечего было сказать, он повторил только:
— Пойдем перекусим.
— Куда же мы пойдем, сэр Гораций? В «Старый корабль»?
— Да,— подхватил Хейл.— Если хотите. В «Старый корабль».
— Слышите? — сказала она, обращаясь ко всем посетителям всех залов, к двум старушкам в черных чепцах, сидевшим в «зале для дам», к посыльному, все так же одиноко спавшему в маленьком зале, и к полдюжине своих приятелей.— Этот джентльмен приглашает меня в «Старый корабль»,— повторила она притворно жеманным тоном.— Завтра я буду в восторге, но сегодня меня уже пригласили в «Грязную собаку».
Хейл уныло направился к двери. «Парень, наверное, еще не успел предупредить других. Можно позавтракать спокойно»,— подумал он, но тот час, который ему еще предстояло пробыть в Брайтоне после завтрака, был страшнее всего. Женщина спросила:
— Что с вами? Вам нехорошо?
Он перевел глаза на ее пышную грудь; эта женщина была для него как прибежище, как спасительный полумрак, как сгусток житейского опыта, здравого смысла; он взглянул, и у него заныло сердце; но в этом маленьком циничном костлявом существе с обкусанными ногтями и пальцами в чернилах шевельнулась гордость и стала его поддразнивать: «Ах так? Назад, в материнское лоно...
она будет тебе матерью... сам ты не можешь постоять за себя...»
— Нет, — ответил он.— Я не болен. Я совершенно здоров.
231
— У вдс какой-то ст^шный вид,— сказала ода ласково-озабоченным тоном.
— Я совершенно здоров,— повторил он.— Просто я голоден.
— Почему бы вам не перекусить здесь? — спросила женщина.— Вы не могли бы сделать ему сандвич с ветчиной, Билл? — И бармен подтвердил: да, он мог бы сделать сандвич с ветчиной.
— Нет,— сказал Хейл,— мне надо идти.
Идти. По набережной. Как можно быстрее смешаться с толпой и все время смотреть направо, налево и назад, то через одно плечо, то через другое. Нигде не было видно ни одного знакомого лица, но ему от этого не стало легче. Он думал, что будет в безопасности, затерявшись среди людей, но теперь толпа, окружавшая его, стала казаться ему густым лесом, в котором туземцам легко устраивать засады и разить своим отравленным оружием. Впереди ему ничего не было видно за человеком в летнем костюме, шедшим как раз перед ним, а обернувшись, он уперся взглядом в ярко-красную блузку. Три старые дамы проехали в открытой, запряженной лошадьми коляске; приятный стук копыт замер, словно унося с собой спокойствие. Вот какую жизнь еще ведут некоторые люди.
Хейл пересек дорогу и ушел с набережной. Здесь было меньше народу, он мог шагать быстрее и уйти дальше. На террасе «Гранд-Отеля» пили коктейль, там был изящный тент в ложновикторианском стиле, увитый лентами и цветами и залитый солнцем, и какой-то человек, по-видимому, сановник в отставке — серебристая седина, напудренные щеки и старомодное пенсне,— сидя над бокалом шерри, медленно и с достоинством провожал уходившую от него жизнь. По ступеням «Космополитена» спускались две шикарные кокотки с яркими медно-рыжими волосами, в горностаевых накидках; близко наклонив друг к другу головы, они, как попугаи, резкими голосами поверяли друг другу свои секреты.
— Дорогой мой, ответила я ледяным тоном, если вы не научитесь делать перманент Дел-Рей, то все, что я могу вам сказать...
Они сверкали друг перед другом остро отточенными, яркими ногтями и хихикали. Впервые за пять лет Колли Киббер опаздывал с выполнением своей программы. У подножия лестницы «Космополитена», стоя в тени огромного, причудливой архитектуры здания, он вспомнил, что кто-то
232
из банды купил номер его газеты. Им незачем было искать его в барах и ресторанах: они знали, где его поджидать.
По мостовой ехал верховой полисмен; красивая, холеная, караковой масти лошадь изящно ступала по горячему асфальту, похожая на дорогую игрушку — такие миллионер покупает своим детям; эта же была просто загляденье: шерсть ее отливала глубоким блеском, как
поверхность старинного стола красного дерева, на груди сверкала серебряная бляха; никому и в голову не приходило, что эта игрушка может служить для какого-то дела. Это не пришло в голову и Хейлу, смотревшему, как проезжал полисмен; он не мог обратиться к нему за помощью. На краю тротуара стоял человек, продававший с подноса разную мелочь; у него не хватало почти половины тела — ноги, руки и плеча; и красивая лошадь, проходя мимо, деликатно отвернулась, как вдовствующая императрица.
— Шнурки для ботинок,— безнадежным тоном сказал Хейлу инвалид.— Спички.— Хейл не слушал его.—Лезвия для бритв.
Хейл прошел мимо, и слова эти прочно засели в его мозгу: они вызвали мысль о ране от тонкого лезвия и об острой боли в момент агонии. Так был убит Кайт.
На улице, на расстоянии двадцати ярдов, он увидел Кьюбита. Кьюбит был крупный мужчина с рыжими волосами, подстриженными ежиком, весь в веснушках. Он заметил Хейла, но не подал вида, что узнал его, и продолжал стоять, небрежно прислонившись к почтовому ящику и наблюдая. Подошел почтальон, чтобы вынуть письма, и Кьюбит отодвинулся от ящика. Хейл видел, как он шутил с почтальоном, как почтальон смеялся, наполняя свой мешок, а Кьюбит все время смотрел не на него, а на дорогу, ожидая Хейла. Хейл точно знал, что он будет делать дальше; он знал всю эту компанию; Кьюбит медлительный и всегда держится с ним по-приятельски. Он просто возьмет Хейла под руку и потащит его куда захочет.
Но, как и прежде, его не покидало чувство отчаянной гордости, гордости, которую он поддерживал в себе рассудком. Его мутило от страха, но он повторял себе: «Я не собираюсь умирать». Он даже заставлял себя шутить: «Не хочу стать сенсацией для первой страницы газеты». Две женщины, садившиеся в такси, джаз, игравший на Дворцовом молу, слово «таблетки», тающее, как белый дымок в бледном чистом небе,— это и была реальность, а не рыжий Кьюбит, ждавший возле почтового ящика. Хейл
233
повернул обратно, снова пересек дорогу и быстро пошел назад, к Западному молу; он не убегал, у него был свой план.
Нужно только найти себе девушку, думал он, тут, наверно, их сотни, и все мечтают познакомиться с кем- нибудь в Троицын день; каждая хочет, чтобы с ней выпили, потанцевали у Шерри, а потом проводили ее домой в дачном поезде, подвыпившую и ласковую. Это — самое верное дело, всюду ходить со свидетелем. На вокзал идти сейчас не следовало, даже если бы против этого не восставала его гордость. Его, конечно, будут подстерегать именно там; легче всего убить одинокого человека на железнодорожной станции: им стоит только стать плечом к нлечу у двери вагона или прижать его в толкотне к барьеру, ведь именно на станции банда Коллеони прикончила Кайта. Вдоль всей набережной во взятых напрокат за два пенса шезлонгах сидели девушки, мечтая с кем-нибудь познакомиться,— все, кто приехал без своего дружка: секретарши, продавщицы, парикмахерши — последних можно было узнать по свежему и модному перманенту, по тщательно наманикюренным ногтям; вчера они долго оставались в своей парикмахерской, до полуночи готовя друг друга к празднику. Теперь они разомлели и вспотели на солнце.
Мимо их шезлонгов по двое и по трое прогуливались мужчины; они впервые надели свои летние костюмы, на них были серебристо-серые брюки с острой, как нож, складкой и нарядные рубашки; они ходили с таким видом, как будто им совершенно безразлично — познакомятся ли они с девушкой или нет. Хейл в своем поношенном костюме, скрученном галстуке и полосатой рубашке был на десять лет старше их всех, и у него не было никакой надежды понравиться кому-нибудь из девушек. Он предлагал им сигареты, но они смотрели на него, как герцогини, широко раскрытыми холодными глазами и отвечали: «Спасибо, я не курю»,— а он знал, что на расстоянии двадцати ярдов за ним тащится Кьюбит.
От этого Хейл держал себя как-то странно. Он не мог скрыть своего отчаяния. Он слышал, как девушки смеялись за его спиной над его одеждой и странной манерой говорить. Хейл вообще был о себе невысокого мнения: он гордился только своей профессией, но не нравился себе самому, когда смотрелся в зеркало,— худые ноги, впалая грудь,— и одевался он плохо и небрежно, потому что не верил, что какая-нибудь женщина заинтересуется им. Те¬
234
перь он обходил хорошеньких и шикарных и безнадежно искал на шезлонгах девушку, достаточно некрасивую, чтобы ее могло обрадовать его внимание.
«Вот эта, конечно»,— подумал он, с жадной надеждой улыбаясь толстому прыщавому существу в розовом, чьи ноги едва доставали до земли. Он сел на пустой шезлонг рядом с ней и уставился на отступившее далеко от берега и не привлекавшее ничьего внимания море, которое билось о сваи Западного мола.
— Хотите сигарету? — предложил он ей, немного помедлив.
— Пожалуй, хочу,— ответила девушка. Слова эти были сладостны, как весть об отмене приговора.— Хорошо здесь, — сказала толстуха.
— Приехали из города?
— Да.
— Ну что ж,— спросил Хейл,— вы так и будете сидеть весь день одна?
— Не знаю, право, — ответила девушка.
— Я подумал, что хорошо бы пойти куда-нибудь перекусить, а потом мы могли бы...
— «Мы»? — прервала его девушка.— Вы слишком самонадеянны.
— Так вы ведь не будете сидеть здесь весь день одна?
— Кто сказал, что я буду сидеть здесь одна? — ответила толстуха.— Но это не значит, что я пойду с вами.
— Пойдем, выпьем где-нибудь и поговорим.
— Ну что ж, можно,— сказала девушка, открывая пудреницу и накладывая еще один слой пудры на свои прыщи.
— Так пойдемте же,— настаивал Хейл.
— Есть у вас приятель? — спросила девушка.
— Нет, я совсем один,— ответил Хейл.
— Ну, тогда я не смогу. Невозможно. Я не могу оставить свою подругу одну.
И тут впервые Хейл заметил в шезлонге за ее спиной бледное, малокровное существо, жадно ожидающее его ответа.
— Но вы же хотели пойти? — взмолился Хейл.
— Хотела, но никак не могу.
— Ваша подруга не обидится. Она найдет себе кого- нибудь.
— Ну нет. Я не могу оставить ее одну.
Она вяло и тупо уставилась на море.
235
— Ведь вы не обидитесь? —* Хейл наклонился вперед, умоляя малокровное создание, а оно ответило ему пронзительным восклицанием и смущенным смехом.
— Она никого тут не знает,— сказала толстуха.
— Найдет кого-нибудь.
— Ну как, Делия? — Девушка наклонилась к подруге, и они стали совещаться; время от времени Делия что-то пищала.
— Так все в порядке? Вы идете? — спросил Хейл.
— А не могли бы вы найти приятеля для нее?
— Я здесь никого не знаю, — ответил Хейл.— Пойдемте. Я поведу вас завтракать, куда вам угодно. Все, чего я хочу,— продолжал он с жалкой улыбкой,— это побыть с вами вместе.
— Нет,— сказала толстуха.— Это невозможно. Не могу без подруги.
— Ну что ж, тогда пойдемте все вместе,— предложил Хейл.
— Это будет не очень-то интересно для Делии, — ответила толстуха.
Их прервал юношеский голос:
— Так ты здесь, Фред,— произнес он, и глаза Хейла встретились с серыми, жестокими семнадцатилетними глазами.
— Ну вот,— завизжала толстуха,— а говорит, что у него нет приятеля.
— Фреду нельзя верить,— произнес тот же голос.
— Теперь у нас будет хорошая компания,— продолжала толстуха.— Это моя подруга Делия, а я Молли.
— Рад познакомиться с вами,— сказал юноша.—Куда мы пойдем, Фред?
— Я хочу есть,— заявила толстуха.— Наверно, и ты, Делия?
Делия в ответ заерзала и что-то пропищала.
— Я знаю хорошее место, — сказал юноша.
— А там есть пломбир?
— Там самый лучший пломбир,— заверил он ее серьезным безжизненным голосом.
— Я обожаю пломбир. Делия больше любит лимонад.
— Так пойдем, Фред,— сказал юноша.
Хейл встал. Руки его дрожали. Вот она — реальность! Юноша, рана, нанесенная бритвой, жизнь, вытекающая вместе с кровью и болью, а вовсе не эти шезлонги, не завивка перманент, не миниатюрные автомобили, описывающие дугу на Дворцовом молу. Земля закачалась у него
236
под ногами, и только мысль.о том, куда его могут унести, если он потеряет сознание, спасла Хейла от обморока. Но даже и тут природная гордость, инстинктивное отвращение к скандалу победили в нем все остальные чувства; стыд пересилил ужас, не позволил Хейлу громко закричать от страха и даже принудил его внешне остаться спокойным. Если бы юноша не заговорил снова, Хейл, может быть, и пошел бы с ним.
— Ну что ж, пошли, Фред,— сказал юноша.
— Нет,— проговорил Хейл.— Я не пойду. Я не знаю его. Меня зовут не Фред. Я в первый раз его вижу. Это какой-то нахал.— И он быстро зашагал прочь, опустив голову и теперь уже совсем потеряв надежду. Время его истекало; он хотел только одного: двигаться, оставаться на ярком солнце; и вдруг он услышал, как далеко на набережной поет хмельной женский голос, поет о невестах и букетах, о лилиях и траурной вуали — какой-то романс времен королевы Виктории; и он пошел на этот голос, как человек, долго блуждавший в пустыне, идет на мерцающий вдали огонек.
— А! Да это «одинокая душа»! — воскликнула Лили, и, к своему удивлению, он увидел, что она совсем одна среди пустыни шезлонгов.— Они пошли в туалет,— добавила она.
— Можно мне присесть? — спросил Хейл.
Голос его дрогнул, такое он почувствовал облегчение.
— Если у вас есть два пенса,— ответила она.—У меня нет.— Она засмеялась, и платье ее натянулось на пышной груди.— Кто-то стащил мою сумочку,— добавила она,— все мои деньги, до последнего пенни.—Он с удивлением взглянул на нее,— Да бог с ними, с деньгами,— продолжала она.— Но там были письма. Вор теперь прочтет все письма Тома. А эти письма такие страстные! Том с ума сойдет, когда узнает.
— Может, вам нужно немного денег? — предложил Хейл.
— Да нет, я устроюсь,—ответила она.—Кто-нибудь из этих славных парней одолжит мне десять шиллингов — сейчас они вернутся из туалета.
— Это ваши приятели? — спросил Хейл.
— Я встретила их в баре, — ответила она.
— Вы надеетесь, что они вернутся из туалета?
— Боже мой! Неужели вы думаете? — Она посмотрела на набережную, затем взглянула на Хейла и опять рассмеялась.— А ведь вы правы! Ловко они меня обла-
237
пошили. Но там было только десять шиллин¬
гов... и письма Тома.
— Теперь вы позавтракаете со мной? — спросил Хейл.
— Я уже перекусила в баре,— ответила она. — Они
меня угостили, значит, я все-таки выручила кое-что из
своих десяти шиллингов.
— Ну, закусите еще.
— Нет, больше не хочется,— сказала она, раскинувшись в шезлонге так, что юбка ее поднялась до колен, открыв красивые ноги, и с каким-то плотским
наслаждением добавила: — Какой чудесный день! — Она оглянулась назад, на сверкающее море.— Все равно они об этом пожалеют, да еще как! Там, где дело касается честности, я непреклонна.
— Вас зовут Лили? — спросил Хейл. Юноши не было видно, он исчез, Кьюбит тоже исчез. Вокруг не было ни одного знакомого лица.
— Так называли меня они,— ответила женщина.— Мое настоящее имя Айда.
К избитому древнегреческому имени сейчас, показалось Хейлу, вернулось что-то от его прежнего величия.
Она сказала:
— Вы плохо выглядите. Вам надо пойти куда-нибудь и поесть.
— Без вас я не пойду,— возразил Хейл.— Я хочу только одного — остаться здесь с вами.
— Вот это приятные речи,— сказала она.— Хотела бы я, чтобы Том вас послушал... писать он умеет очень страстно, а вот говорить...
— Он хочет жениться на вас? — спросил Хейл.
От нее пахло мылом и вином, она воплощала уют, покой и ленивое сонное физическое блаженство; от ее крупных хмельных губ, от ее роскошной груди и ног веяло чем-то, напоминающим детство и материнскую ласку, и это находило отклик в измученном и смятенном мозгу Хейла.
— Он уже был женат на мне один раз,— ответила Айда.— Но не ценил тогда своего счастья. Теперь хочет вернуться. Почитали бы вы его письма! Я бы показала вам, если бы их не украли. Как ему не стыдно писать такие вещи.— Она одобрительно засмеялась. — Просто поверить невозможно. А вообще-то он такой спокойный малый. Нет, все-таки я всегда говорю: забавно жить на свете.
238
— Ну и что же, вы примете его обратно? — спросил Хейл, с угрюмой завистью глядя на нее из своей юдоли мрака и отчаяния.
— Не думаю, — ответила Айда.— Я слишком хорошо его знаю. Блаженства вместе у нас не получится. Если бы я захотела, то могла бы теперь выйти замуж удачнее.— Она не хвастала, просто немного подвыпила и была счастлива. — Я могла бы выбрать мужа с деньгами.
— А как же вы живете теперь? — спросил Хейл.
— День прошел и ладно, — ответила она и подмигнула ему, сделав вид, что опрокидывает рюмку.— Как вас зовут?
— Фред.
Он ответил машинально. Это имя он всегда называл случайным знакомым; из какой-то необъяснимой склонности к тайне он скрывал свое настоящее имя Чарлз; он с детства любил секреты, укромные места, мрак, но ведь именно во мраке он встретился с Кайтом, с этим юношей, с Кьюбитом и со всей бандой.
— А вы чем живете? — добродушно спросила она.
Мужчины всегда охотно рассказывали ей о себе, а она
любила слушать. У нее уже собрался огромный запас историй о мужских переживаниях.
— Играю на бегах,— быстро ответил он, привычно прячась за барьером лжи.
— Я сама люблю поволноваться. Интересно, не могли бы вы дать мне совет насчет брайтонских бегов на субботу?
— Черный Мальчик,— ответил Хейл.— Заезд в четыре часа.
— У него шансов один против двадцати.
Хейл посмотрел на нее с уважением.
— Ну, как хотите, можете на него не ставить.
— О, я поставлю,— сказала Айда. — Я всегда слушаюсь совета.
— Кто бы вам его ни дал?
— Да, это мой принцип. Вы там будете?
— Нет, не получится.
Хейл прикрыл ладонью ее руку. Он не хотел больше рисковать. Он заявит редактору, что заболел, откажется от места, что-нибудь да придумает. Жизнь была здесь, рядом с ним, он не собирался играть со смертью.
— Поедем со мной на вокзал,— сказал он.— Вернемся вместе в город.
— В такой-то чудный день? — воскликнула Айда.— Ни за что. С вас тоже хватит города! У вас такой вид,
239
будто вы сыты им по горло. Вам* будет полезно прогуляться по набережной. А кроме того, мне хочется посмотреть кучу вещей. Я хочу заглянуть в Аквариум и на Черную скалу, и я еще не ходила сегодня на Дворцовый мол. На Дворцовом молу всегда бывает что-то новенькое. Я приехала немного развлечься.
— Мы все это сделаем, а потом...
— Если я решила посвятить день развлечениям, так я уж хочу развлекаться по-настоящему. Я вам сказала: я упорная.
— Я не против, если вы будете со мной.
— Ну что ж, вы-то уж не сможете стащить мою сумочку,— сказала Айда.— Но предупреждаю вас: я люблю мотать деньги. Мне недостаточно накинуть кольцо и пострелять в тире, мне нужны все аттракционы подряд.
— Слишком долго идти пешком до Дворцового мола по такому солнцу. Давайте лучше возьмем такси,— предложил Хейл.
Но в такси он сначала не прикасался к Айде, а сидел неподвижно, притаившись и не спуская глаз с набережной; нигде не было и следа того юноши или Кьюбита среди стремительно проносившегося мимо них ясного дня. Хейл неохотно обернулся и, чувствуя близость ее пышной, ласково открытой груди, прильнул губами к ее губам, ощутив на языке вкус портвейна; тут же он увидел в зеркальце шофера, что за ними едет старый «моррис» выпуска 1925 года с порванным и хлопающим верхом, помятым радиатором и тусклым, потрескавшимся ветровым стеклом. Он смотрел на этот автомобиль, не отнимая губ от ее рта, его кидало в ее сторону, пока такси медленно ползло по шоссе вдоль набережной.
— Так я могу задохнуться,— сказала она наконец, отталкивая его и поправляя шляпу. — Ты круто берешься за дело. Все вы такие, парни маленького роста.
Она почувствовала, что он дрожит всем телом, и быстро крикнула шоферу:
— Не останавливайтесь. Поверните назад и сделайте еще круг.
Казалось, его била лихорадка.
— Ты болен,— сказала она. — Тебя нельзя оставлять одного. Что с тобой такое?
Он не мог больше скрывать.
— Я скоро должен умереть. Я боюсь.
— Ты был у врача?
240
— Всеониникуда не годятся. Ничего не могут сделать.
— Тебе-нельзя выходить одному,— сказала Айда.— Они тебе говорили это, врачи?
— Да,— ответил он и опять прильнул к ее губам, потому что, целуя ее, он мог наблюдать в зеркало за старым «моррисом», трясущимся вслед за ними вдоль набережной.
Она опять оттолкнула его, но руки ее по-прежнему лежали у него на плечах.
— Они с ума сошли. Не так уж ты болен. Я бы, конечно, заметила, если бы с тобой было неладно. Не люблю, когда человек сразу сдается. На свете жить совсем не плохо, не нужно только унывать.
— Все хорошо, — сказал он,— пока ты здесь.
— Вот так-то лучше,— подхватила она,— не нужно выдумывать.— И, рывком опустив стекло, чтобы дать доступ свежему воздуху, она взяла его под руку и сказала встревоженно и ласково: — Ведь ты все придумал насчет врачей, да? Это была неправда?
— Конечно, неправда,— устало проговорил он.
— Ну то-то же! — сказала Айда.— А я-то перепугалась. В хорошенькую историю я бы попала, если бы ты отправился на тот свет здесь, в такси! Да уж, Тому пришлось бы почитать кое о чем в газетах. Но мужчины часто надо мной так подшучивают. Всегда стараются показать, что у них где-то неладно, то с деньгами, то с женой, то с сердцем. Ты уж не первый, кто говорит мне, что умирает. Хотя у них никогда не бывает ничего заразного. Хотят провести как можно лучше свои последние часы, ну и так далее. Наверно, это оттого, что я такая крупная. Они думают, я буду с ними нянчиться. Должна тебе признаться, вначале я попадалась на эту удочку. «Врачи говорят, что я и месяца не протяну»,—сказал мне один приятель. Это было пять лет тому назад. Теперь я постоянно встречаюсь с ним в баре Хенеки. «Привет, старый призрак»,—всегда говорю я ему, а он ставит мне устриц и стакан бархатного пива.
— Нет, я не болен,— сказал Хейл,— Не бойся.
Он не хотел больше унижаться, даже в обмен на спокойные, дружеские объятия. Мимо промелькнул «Гранд- Отель», где старый сановник проводил целый день все в той же дреме, потом «Метрополитен».
— Вот мы и приехали, — сказал Хейл.— Ты ведь останешься со мной, хоть я и не болен?
— Конечно, останусь,— ответила Айда, выходя из так¬
241
си, и тихонько икнула.— Ты мне нравишься, Фред. Ты хороший парень, Фред. Что это там за толпа? — спросила она с радостным любопытством, указывая на скопление опрятных и щегольских брюк, ярких блузок и обнаженных рук, обесцвеченных и напомаженных волос.
— Каждый раз, как я продаю часы,— кричал человек, стоявший в центре толпы,— я дарю вам в двадцать раз больше, чем они стоят. Только один шиллинг, леди и джентльмены, только шиллинг. Каждый раз, как я продаю вам часы...
— Купи мне часы, Фред,— сказала Айда, легонько подталкивая его,— но прежде дай мне три пенса. Я хочу помыться.
Они стояли на мостовой у входа на Дворцовый мол; толпа окружала их плотным кольцом, люди проходили туда и обратно через турникеты, глазея на торговца часами; нигде не было никаких признаков старой машины марки «моррис».
— Тебе незачем умываться, Айда,— взмолился Хейл.— Ты и так прекрасно выглядишь.
— Нет, мне надо умыться,— ответила она.— Я вся в поту. Подожди меня здесь. Я только на две минуты.
— Здесь негде как следует помыться,— настаивал Хейл.— Пойдем в отель, там выпьем...
— Я не могу терпеть, Фред. Правда, не могу. Ну, будь умницей.
Хейл сказал:
— Вот тебе десять шиллингов. Лучше возьми их сейчас, пока я не забыл.
— Право, это очень мило с твоей стороны, Фред. Это тебя не разорит?
— Так поскорее, Айда,— повторил Хейл.— Я буду здесь. На этом самом месте. Возле этого турникета. Ты ведь недолго, правда? Я буду здесь,— повторил он, положив руку на барьер у турникета.
— Знаешь, — сказала Айда, — можно подумать, что ты влюбился.
И она с нежностью пронесла в себе его образ вниз по ступеням к дамскому туалету: маленький, изрядно потрепанный человек с обкусанными ногтями (от нее ничто не ускользнуло), с чернильными пятнами на пальцах, схватившийся рукой за железный барьер. «Хороший старикан,— подумала она.— Мне он понравился еще в том баре, хотя я и посмеялась над ним».
И она снова запела, на этот раз потихоньку, своим
242
теплым хмельным голосом: «Той ночью, в аллее, лорд Ротшильд мне сказал...» Давно уже она так не торопилась из-за мужчины, и не прошло и четырех минут, как, свежая, напудренная и сияющая, она опять поднялась на свет яркого Троицына дня, но Хейла уже не было. Его не было около турникета, его не было в толпе возле продавца; она протолкалась поближе, чтобы убедиться в этом, и оказалась лицом к лицу с вспотевшим торговцем, беспрерывно и с раздражением выкрикивавшим:
— Как? Не хотите дать шиллинг за часы и бесплатный подарок, который стоит ровно в двадцать раз дороже, чем сами часы? Я не утверждаю, что часы стоят намного больше шиллинга, хотя они стоят столько уже из-за одного своего вида, ну а вместе с бесплатным подарком, стоящим в двадцать раз...
Она вынула десятишиллинговую бумажку и получила маленький пакет и сдачу, думая: «Он, наверно, пошел в туалет, он вернется»,— и, снова водворившись у турникета, развернула конвертик, в который были вложены часы. «Черный Мальчик,— прочла она,— заезд в четыре часа, в Брайтоне»,— и подумала нежно и с гордостью: «Такой совет и он дал мне. Этот парень понимает, что к чему». Счастливая, она приготовилась терпеливо ждать его возвращения. Она была упорная. Где-то далеко в городе часы пробили половину второго.
2
Малыш заплатил три пенса и прошел через турникет. Деревянной походкой прошагал он мимо стоявших в четыре ряда шезлонгов, где люди ждали, когда начнет играть оркестр. Сзади он казался моложе своих лет, в темном легком костюме, купленном в магазине готового платья и слишком свободном в бедрах; но из-за выражения лица он казался старше: из темно-серых глаз его глядела всепоглощающая вечность, откуда он явился и которая должна была поглотить его. Оркестр начал играть, он ощущал музыку всем своим нутром; скрипки словно плакали в его кишках. Он не смотрел ни налево, ни направо и шагал вперед.
Во Дворце развлечений он прошел мимо стереоскопов, игровых автоматов и киосков к стрелковому тиру. С полок невинно-ледяным взглядом смотрели куклы, как пречистые девы в церковной кладовой. Малыш взглянул
243
на них: каштановые локоны, синие глаза, накрашенные щеки; он подумал: «Аве Мария,., в час нашей смерти...»
— Шесть выстрелов,— сказал он.
— А, это ты...— протянул хозяин тира, глядя на него с тревожным неодобрением.
— Да, это я,— ответил Малыш,— У тебя есть часы, Билл?
— Какие тебе часы? Вон там, в холле, разве нет часов?
— На них почти без четверти два. Я не думал, что уже так поздно.
— Эти часы всегда идут верно,— сказал хозяин тира. Он подошел с ружьем в руке. — Они не годятся ни для каких липовых алиби. Больше этого не будет. Без четверти два — это верное время.
— Ну и хорошо, Билл. Без четверти два. Я только это и хотел узнать. Дай-ка мне ружье,— сказал Малыш.
Он поднял ружье; юношеская худощавая рука была тверда, как скала; все шесть раз он попал в «яблочко».
— Заработал приз,— сказал он.
— Можешь забирать свой чертов приз и подавиться им. Что ты возьмешь? Шоколад?
— Я не ем шоколада,— ответил Малыш.
— Пачку «Плейерз»?
— Я не курю.
— Тогда придется тебе взять куклу или стеклянную вазу.
— Давай куклу, — сказал Малыш.— Я хочу вон ту... там, наверху, с каштановыми волосами.
— Ты что, обзаводишься семьей? — спросил хозяин, но Малыш не ответил и деревянной походкой пошел дальше, мимо других киосков; пальцы его пахли порохом, Богоматерь он держал за волосы. Вода плескалась вокруг свай в конце мола, темная, ядовитого, бутылочно-зеленого цвета, с пятнами водорослей; соленый ветер жег ему губы. Он поднялся по трапу на террасу, где пьют чай, и посмотрел вокруг: почти все столики были заняты. Он прошел в стеклянную галерею и, обойдя ее кругом, попал в длинный и узкий зал кафе с окнами на запад, поднятыми на пятьдесят футов над медленно отступающим морем: был отлив. Он нашел свободный столик и сел; с этого места ему был виден весь зал и за полоской воды — смутные очертания набережной.
— Я подожду,— сказал он подошедшей к его столу девушке.— Должны прийти приятели.
244
Окно было открыто, и до него доносились шум медлительных волн, бьющихся о сваи, и музыка оркестра, неясная и печальная; ветер уносил ее прочь к берегу.
— Они опаздывают. Который теперь час? — спросил он. Его пальцы машинально крутили волосы куклы, отрывая коричневые клочки шерсти.
— Почти без десяти два,— ответила девушка.
— Все часы на этом молу спешат,— сказал он.
— Ну нет,— возразила девушка,— это точное лондонское время.
— Возьмите эту куклу,— сказал Малыш.— Она мне ни к чему. Я только что выиграл ее в тире. Она мне ни к чему.
— Правда, можно взять? — спросила девушка.
— Берите, берите же. Поставьте ее у себя в комнате и молитесь.— Он сунул ей куклу, нетерпеливо поглядывая на дверь. Он прекрасно владел своим телом. Единственным признаком нервного напряжения было легкое подергивание щеки под мягким цыплячьим пушком, в том месте, где могла находиться ямочка. Щека задергалась еще нетерпеливее, когда появился Кьюбит, а с ним Дэл- лоу, высокий крепкий человек со сломанным носом, с грубым невыразительным лицом.
— Ну как? — спросил Малыш.
— Все в порядке,— сказал Кьюбит.
— Где Спайсер?
— Сейчас придет,— ответил Дэллоу.— Он только зашел в туалет помыться.
— Он должен был прямо прийти сюда,— сказал Малыш.— Вы опоздали. Я сказал — ровно без четверти два.
— Да что ты заводишься? — спросил Кьюбит. — Тебе- то нужно было только прийти прямиком сюда.
— И проследить, чтобы все было в порядке,— сказал Малыш. Он поманил официантку.— Четыре порции рыбы с жареной картошкой и чай. Сейчас еще один придет.
— Спайсер не захочет рыбы с картошкой,— сказал Дэллоу.— У него совсем аппетит пропал.
— Лучше бы он не терял аппетита,— сказал Малыш. Подперев голову руками, он стал смотреть на бледного Спайсера, шедшего через зал, и почувствовал, как гнев заплескался у него внутри, словно прилив внизу возле свай.
— Уже без пяти два,— заметил он.— Верно? Сейчас без пяти два? — обратился он к официантке.
— Ушло больше времени, чем мы думали,— сказал Спайсер, мрачный, бледный и прыщавый. Он опустился на
245
стул и с отвращением посмотрел на поджаренную, хрустящую рыбу, которую девушка поставила перед ним.
— Я не хочу есть,— сказал он.— Я не могу есть. Вы думаете, я кто?
И все трое, не прикасаясь к рыбе, уставились на Малыша, как дети под взглядом взрослого.
Малыш полил свою картошку анчоусным соусом.
— Ешьте,— сказал он.— Ну же, ешьте.
Неожиданно Дэллоу усмехнулся.
— У него пропал аппетит,— заявил он, а сам стал набивать себе рот рыбой.
Все они говорили тихо, слова их терялись среди звона тарелок и беспрерывного плеска моря. Кьюбит последовал примеру Дэллоу, и только седой Спайсер не хотел есть. Он упрямо смотрел перед собой; его мутило.
— Дай мне выпить, Пинки,— попросил он.— Я не могу проглотить эту дрянь.
— Сегодня ты не будешь пить,— возразил Малыш.— Давай ешь.
Спайсер положил в рот кусочек ^рыбы.
— Я буду блевать,— сказал он,— если поем.
— Ну и блюй,— ответил Малыш.— Блюй, если хочешь. Только для этого у тебя кишка тонка.— Он обратился к Дэллоу: — Ну как, все сошло гладко?
— Великолепно,— сказал Дэллоу.— Мы с Кьюбитом пришили его. А карточки отдали Спайсеру.
— Ты разложил их как следует?
— Конечно, разложил,— ответил Спайсер.
— По всей набережной?
— Конечно, разложил. Не понимаю, почему ты шумишь из-за этих карточек.
— Ничего ты не понимаешь,— сказал Малыш.—Ведь это алиби, ясно? — Он понизил голос и прошептал, наклонившись над рыбой: — Доказательство, что он выполнил программу. По ним будет видно, что он умер после двух.— Он опять заговорил громче: — Слышите? Ясно?
Где-то далеко в городе заиграли куранты и пробили дважды.
— А если они уже нашли его? — спросил Спайсер.
— Тогда нам труба,— сказал Малыш.
— А как с той бабой, что была с ним?
— На нее нам плевать,— сказал Малыш.— Это просто шлюха — он дал ей полфунта. Я видел, как он давал ей бумажку.
— Все-то ты замечаешь,— с восхищением сказал Дэл-
246
лоу. Он налил себе чашку крепкого чая и положил в нее пять кусков сахара.
— Я все замечаю, когда делаю что-нибудь сам,—возразил Малыш.— Куда ты положил карточки? — спросил он Спайсера.
— Одну я оставил в кафе Сноу,— ответил тот.
— Как? В кафе Сноу?
— Ведь он должен был где-то поесть, да? Так написано в газете. Ты сказал, чтобы я делал все, как в газете. Было бы странно, если бы он ничего не ел, правда? А он всегда кладет одну карточку там, где ест.
— Еще более странно было бы, — возразил Малыш,— если бы официантка заметила, что лицо у тебя не Колли Киббера, а сразу после того, как ты ушел, нашла бы карточку. Куда ты положил ее в кафе?
— Под скатерть,— ответил Спайсер.— Он всегда так делает. После меня за тем столом перебывает много народу. Она не догадается, что это не он положил карточку. Я думаю, она найдет ее только вечером, когда будет снимать скатерть. Может быть, это будет уже другая девушка.
— Иди обратно,— сказал Малыш,— и принеси сюда карточку. Я не желаю рисковать.
— Не пойду,— чуть громче сказал Спайсер, и опять все трое в молчании уставились на Малыша.
— Пойди ты, Кьюбит,— сказал Малыш.— Может быть, ему и лучше там больше не показываться.
— Только не я,— возразил Кьюбит.— Вдруг они уже нашли карточку и увидят, что я ищу ее. Лучше рискнем и оставим все как есть, — шепотом настаивал он.
— Разговаривайте нормально,— напомнил Малыш, когда официантка снова направилась к их столику,— нормально говорите.
— Хотите еще чего-нибудь, ребята? — спросила она.
— Да,— ответил Малыш,— мы хотим мороженого.
— Брось это, Пинки,— запротестовал Дэллоу, когда девушка отошла от них,— мы не хотим мороженого. Что мы, шлюхи, что ли?
— Если не хочешь мороженого, Дэллоу,— сказал Малыш,— пойди в кафе Сноу и достань карточку. Что у тебя, смелости не хватает?
— Я думал, мы уже развязались со всем этим, —сказал Дэллоу,— я достаточно сделал. Я не из боязливых, ты это знаешь, но я здорово струхнул... Понимаешь, если его найдут раньше времени, соваться в кафе Сноу просто безумие.
247
— Не говори так громко, — напомнил Малыш.—Если никто больше не хочет идти, пойду я. Я не боюсь. Мне только иногда надоедает работать с такими трусами, как вы. Иногда я думаю, что лучше бы мне работать одному. — Послеполуденное солнце сияло над морем.— Кайт был настоящий парень, но Кайта уже нет,— сказал он. — За каким столом ты там сидел? — спросил он Спайсера.
— Как раз посредине. Направо от двери. Стол для одного человека. На нем стоят цветы.
— Какие цветы?
— Не знаю, какие. Желтые цветы, — ответил Спайсер.
— Лучше не ходи, Пинки,— сказал Дэллоу,— лучше брось это. Неизвестно, что может случиться.
Но Малыш был уже на ногах и своей деревянной походкой шел вдоль длинного узкого зала над морем. Невозможно было сказать, боялся ли он; его юное и в то же время старчески неподвижное лицо ничего не выражало.
В кафе Сноу час пик был уже позади, и столик оказался свободным. По радио гремела какая-то мрачная музыка, передавали записанный на пленку концерт органиста — громкий vox humana вибрировал над усеянной крошками и пятнами пустыней грязных скатертей; казалось, уста целого мира оплакивали жизнь и горести человечества. Официантки сдергивали скатерти, по мере того как освобождались столы, и накрывали к чаю. Никто не обратил внимания на Малыша; когда он смотрел на них, они поворачивались к нему спиной. Он подсунул руку под скатерть, но там ничего не было. Вдруг он снова ощутил прилив злобы и гнева и стукнул солонкой по столу так сильно, что дно ее треснуло. Одна девушка отделилась от группы болтавших официанток и подошла к нему; это была пепельная блондинка с холодными, корыстными глазами.
— Что вы хотите? — спросила она, окинув взглядом потертый костюм и слишком юное лицо.
— Хочу, чтобы меня обслужили, — ответил Малыш.
— Вы опоздали к обеду.
— Я не хочу обедать,— возразил Малыш.— Я хочу чашку чая и печенье.
— Будьте добры, перейдите к тому столу. Там накрыто к чаю.
— Нет, — ответил Малыш,— мне нравится этот столик.
248
Она отплыла прочь с высокомерным * и осуждающим видом, и он крикнул ей вслед:
— Вы примете заказ?
— Сейчас придет официантка, которая обслуживает ваш стол,— ответила она и направилась к сплетницам у служебного выхода.
Малыш отодвинул свой стул, щека его нервно задергалась, он снова подсунул руку под скатерть: это было неуловимое движение, но если бы кто-нибудь следил за ним, оно могло привести Малыша к виселице. Он опять ничего не нащупал и с бешенством подумал о Спайсере: «Слишком часто путает, придется нам от него отделаться».
— Вы хотели чаю, сэр?
Все еще держа руку под скатертью, он окинул официантку пронзительным взглядом: одна из тех девчонок, подумал он, что ходят так неслышно, как будто боятся собственных шагов: тощая, бледная, еще моложе его.
— Я уже сделал заказ, — сказал он.
Она стала старательно извиняться.
— Здесь было столько народа. А я сегодня с самого утра работаю. Только сейчас могла передохнуть. Вы что-то потеряли?
Он отдернул руку, глядя на нее с угрозой в холодных глазах; щека его снова задергалась; именно мелочи всегда могут подвести: в голову ему не приходило никакого объяснения, почему он держал руку под скатертью. Она пришла ему на помощь:
— Сейчас я положу другую скатерть для чая, и если вы что-нибудь потеряли...
В один миг она сняла со стола перец, соль и горчицу, ножи, вилки, соус «О’кей» и желтые цветы, собрала вместе углы скатерти и одним движением подняла ее вместе с оставшимися крошками.
— Здесь ничего нет, сэр,— сказала она.
Он посмотрел на непокрытый стол и ответил:
— Я ничего не потерял.
Она начала стелить свежую скатерть для чая. Казалось, он чем-то ей понравился, и от этого она стала словоохотливой,— вероятно, в нем было что-то общее с ней самой: молодость, бледность, оба были как-то не на месте в этом шикарном кафе. По-видимому, она уже забыла, что рука его только что шарила под скатертью. Но вспомнит ли она, подумал Малыш, если потом ее станут расспрашивать? Он презирал ее спокойствие, ее бледность, ее жела¬
249
ние понравиться ему; а что если она замечает, запоминает все так же, как он?..
— Ни за что не угадаете,— сказала она,— что я нашла здесь десять минут назад? Когда меняла скатерть.
— Вы все время меняете скатерти? — спросил Малыш.
— О нет,— ответила она, ставя чайный прибор,— но тут один клиент опрокинул стакан, и когда я меняла скатерть, под ней оказалась карточка Колли Киббера, которая стоит десять шиллингов. Меня просто сразило,— доверительно продолжала она, задерживаясь у стола с подносом в руках,— а другим это не нравится. Видите ли, я сегодня здесь первый день. Говорят, я глупо сделала, что не окликнула его и не получила приз.
— А почему же вы его не окликнули?
— Потому что мне это и в голову не пришло. Он совсем не был похож на фото в газете.
— Может быть, карточка лежала здесь все утро.
— О нет,— возразила она, — этого быть не могло. Он первый сел за этот стол.
— Ну что ж, — сказал Малыш,— это не играет роли. Главное, что вы карточку нашли.
— О да, я нашла ее. Только, по-моему, это не совсем честно, — вы понимаете, ведь он так не похож на фото. Я могла бы получить приз. По правде сказать, я сразу побежала к двери, когда увидела карточку; я не стала терять времени.
— И вы его увидели?
Она отрицательно покачала головой.
— Наверно, вы его не рассмотрели. А то бы вы узнали его.
— Я всегда смотрю на вас, я имею в виду клиентов. Видите ли, я здесь недавно, и мне еще страшновато. Я хочу делать все как нужно. Ах да,— спохватилась она, — вот и сейчас, стою тут и разговариваю, когда вы просили чашку чаю.
— Ничего, это неважно,— сказал Малыш. Он натянуто улыбнулся ей, он не умел управлять мышцами лица, они всегда двигались у него неестественно.— Мне нравятся такие девушки, как вы...— Он выразился неудачно, но сразу заметил это и поправился.— То есть я люблю приветливых девушек. Здесь есть такие, что прямо замораживают.
— Они и меня замораживают.
— Вы слишком чувствительны, вот в чем дело, —сказал Малыш, — так же, как и я.— Он вдруг отрывисто
250
спросил: — А сейчас вы не узнали бы этого человека из газеты? Может быть, он еще где-нибудь неподалеку?
— Почему же,— ответила она.— Я узнала бы его. У меня хорошая память на лица.
Щека Малыша задергалась. Он сказал:
— Мне кажется, у нас с вами есть что-то общее. Мы должны встретиться как-нибудь вечером. Как вас зовут?
— Роз.
Он положил на стол монету и встал.
— А как же ваш чай? — спросила она.
— Мы здесь заболтались, а ровно в два у меня назначена встреча.
— Ах, извините меня, пожалуйста,— воскликнула Роз.— Почему вы меня не остановили?
— Ничего,— успокоил ее Малыш.— Мне это было приятно. Сейчас всего лишь десять минут третьего — по вашим часам. Вы вечером когда освобождаетесь?
— Кафе закрывается только в половине одиннадцатого, кроме воскресенья.
— Я хочу с вами встретиться,— сказал Малыш.— У нас с вами много общего.
3
Айда Арнольд решительно пошла через Стрэнд, у нее не хватало терпения ждать сигналов, разрешающих переход, да она и не доверяла автоматическим светофорам. Она сама прокладывала себе дорогу перед самыми радиаторами автобусов; шоферы тормозили и бросали на нее свирепые взгляды, а она в ответ улыбалась им. Когда часы били одиннадцать и она подходила к бару Хенеки, ее всегда охватывало легкое возбуждение, будто с ней только что приключилось что-то, поднимавшее ее в собственных глазах. В баре Хенеки уже были первые посетители.
— Привет, старый призрак! — сказала она, и мрачный худощавый человек в черном, с котелком на голове, сидевший возле винной бочки, ответил ей:
— Забудь уж об этом, Айда, хватит.
— Ты что, надел траур по самому себе? — спросила Айда, остановившись перед зеркалом с рекламой виски «Белая лошадь» и заламывая шляпу так, как ей больше шло; она выглядела никак не старше тридцати пяти.
— У меня жена умерла. Хочешь пива, Айда?
251
— Да, пива я выпью. А я и не знала, что у тебя была жена.
— Видишь ли, Айда, мы очень мало знаем друг о друге,—сказал он. — Я вот даже не знаю, как ты живешь и сколько у тебя было мужей.
— Муж у меня был только один, Том,— ответила Айда.
— Но в жизни-то у тебя был не один Том.
— Кому и знать это, как не тебе,— подтвердила Айда.
— Дайте мне стакан красного, — сказал мрачный человек.— Когда ты вошла, Айда, я как раз думал, почему бы нам опять не сойтись?
— Что Том, то и ты — всегда хотите начинать сначала. Почему вы не можете наладить прочную жизнь, когда у вас уже есть девушка?
— С моими небольшими деньгами и с твоими...
— Я бы лучше хотела чего-нибудь новенького,—сказала Айда, — Зачем тянуть старое и отказываться от нового?
— Но ведь у тебя доброе сердце, Айда-
— Ну, это только ты так думаешь,— ответила Айда, и из темной глубины пивной кружки ей словно подмигнув ла ее доброта: немного застенчивая, немного суетная, всегда готовая поразвлечься.— Ты когда-нибудь играл на бегах? — спросила она.
— Я не признаю бегов. Это игра для простофиль.
— Вот именно,— подтвердила Айда.— Игра для простофиль. Никогда не знаешь, повезет тебе или нет. Я люблю это,— сказала она с воодушевлением, глядя поверх бочонка с вином на худощавого, бледного человека; лицо ее раскраснелось больше обычного, стало моложе, добрее.— Черный Мальчик,— тихо произнесла она.
— Это еще что такое? — резко спросил Призрак, взглянув на себя в зеркало с рекламой виски «Белая лошадь».
— Так зовут одну лошадь, вот и все,— ответила она.— Один парень посоветовал мне поставить на нее в Брайтоне. Интересно, увижу ли я его на скачках. Он куда-то исчез. Он мне нравился. Никогда нельзя было угадать, что он вдруг скажет. К тому же, я должна ему деньги.
— Ты читала в газете, что случилось на днях с этим Колли Киббером в Брайтоне?
— Его нашли мертвым, да? Я видела объявление.
— Было дознание.
— Что, он покончил с собой?
— Да нет. Разрыв сердца. Его сгубила жара. Но газета заплатила приз тому, кто его нашел. Десять гиней,—
252
продолжал Призрак,^- за то, что нашли мертвое тело.—Он с горечью положил газету на винный бочонок.— Дайте мне еще стакан красного.
— Как! — воскликнула Айда.— Это фото человека, который нашел его? Ах, плутишка, маленький, а хитрый! Значит, вот куда он отправился. Неудивительно, что он не беспокоился о своих деньгах.
— Нет, нет, это не он,— пояснил Призрак.— Это Колли Киббер.— Он вынул из бумажного конвертика маленькую деревянную зубочистку и начал ковырять в зубах.
— Так вот оно что! — протянула Айда. Ее как громом поразило.— Значит, он говорил правду,— продолжала она.— Он в самом деле был болен.— Она вспомнила, как дрожала его рука в такси и как он умолял ее, чтобы она его не оставляла, как будто знал, что умрет, прежде чем она вернется. Но он не поднял шума. — Он был джентльмен,— тихонько сказала она. Он, должно быть, упал там же, возле турникета, как только она повернулась к нему спиной, а она ушла вниз, в дамский туалет, ничего не подозревая. Теперь, в баре Хенеки, слезы навернулись у нее на глаза; те белые полированные ступени, по которым она спускалась вниз, туалет, показались ей амфитеатром, перед которым разыгрывалась сейчас какая-то медлительная трагедия.
— Что же делать,— мрачно сказал Призрак,— все там будем.
— Да,— ответила Айда,— но он хотел жить нисколько не меньше, чем я.— Она начала читать и тут же воскликнула: — Зачем же он пошел так далеко по этой жаре? — Ведь упал он не возле турникета: он прошел обратно путь, который они проехали вместе, посидел под навесом...
— Ему нужно было закончить работу.
— Он мне ничего не говорил о работе. Он сказал: «Я буду здесь. Вот на этом месте. У турникета». Он сказал: «Не задерживайся, Айда. Я буду здесь».— И когда она повторяла то, что могла вспомнить из его слов, у нее было такое чувство, что потом, через час или два, когда все выяснится, ей захочется поплакать по этому испуганному и взволнованному костлявому существу, называвшему себя...
— Ну а это что значит? — сказала она.— Прочти здесь.
— А что такое? — спросил Призрак.
— Вот суки! — воскликнула Айда. — Зачем они наврали с три короба?
253
— Чего наврали? Выпей-ка еще пива. Нечего тебе из-за этого поднимать шум.
— А пожалуй, стоит,— сказала Айда и, сделав большой глоток, снова углубилась в газету. У нее была сильно развита интуиция, и теперь она подсказывала ей, что дело это какое-то странное и здесь что-то неладно.— Эти девицы,— продолжала она,— которых он хотел подцепить, говорят, что к ним подошел какой-то человек, назвавший его Фредом, а он сказал, что он не Фред и что он не знает этого человека.
— Ну и что ж тут такого? Послушай, Айда, пошли в кино.
— Но его как раз звали Фред. Он сказал мне, что его зовут Фред.
— Его звали Чарлз. Видишь, здесь напечатано: Чарлз Хейл.
— Это ничего не доказывает,— возразила Айда.— У мужчины всегда есть другое имя для чужих. Не вздумай уверять меня, что твое настоящее имя Кларенс. И мужчина не станет называть себя по-разному каждой новой девушке. Он просто запутается. Ты ведь сам всегда называешь себя Кларенсом. Я-то уж мужчин знаю.
— Да какое это имеет значение! Можешь прочитать, как там все было. Девушки сказали насчет имени между прочим. Никто не обратил на это никакого внимания.
— Никто ни на что не обратил внимания,— печально сказала она. — Здесь все так и написано. У него не было никого, кто стал бы поднимать шум вокруг его смерти. Судья спросил, присутствует ли кто-нибудь из родственников покойного, а из полиции заявили, что не обнаружено никаких родственников, кроме троюродного брата в Миддлсборо. Видно, он был какой-то одинокий,— грустно продолжала она.— Некому было даже задать вопросы.
— Я знаю, что такое одиночество, Айда,— сказал мрачный человек.— Я ведь уже целый месяц одинок.
Она не обратила внимания на его слова: мысленно она была там, в Брайтоне, в Духов день, и думала о том, как, пока она ждала его, он, должно быть, медленно умирал, бредя по набережной к Хоуву,— умирал, и эта мысль, и эта несложная мелодрама тронули ее сердце жалостью к нему. Она была из народа, она плакала в кино на «Дэвиде Копперфилде», когда была под хмельком, с ее уст лились все старые баллады, слышанные ею от матери, и ее жалостливое сердце отозвалось на слово «трагедия».
254
— Троюродный брат в Миддлсборо... вместо него приехал адвокат,— сказала она.— Как это понять?
— Я думаю, если этот Колли Киббер не оставил завещания, то этот брат получит все его деньги. Его не устраивают никакие разговоры о самоубийстве — он, конечно, хочет получить деньги по страховому полису.
— Он не задавал никаких вопросов.
— Потому что в этом не было надобности. Никто не высказывал предположения, что Хейл покончил самоубийством.
— А может быть, он как раз и покончил,— сказала Айда.— Что-то странное с ним произошло. Я хотела бы кое-что выяснить.
— А что? Все и так ясно.
В бар вошел человек в широких бриджах и полосатом галстуке.
— Привет, Айда,— воскликнул он.
— Привет, Гарри,— ответила она печально, глядя в газету.
— Хотите выпить?
— Я уже пью, спасибо.
— Так проглотите это и выпейте еще.
— Нет, я больше не хочу, спасибо,— сказала она.— Если бы я была там...
— Ну и что тут было бы хорошего? — спросил мрачный человек.
— Я могла бы задать несколько вопросов.
— Вопросы, вопросы,— раздраженно перебил он.—Заладила — вопросы. О чем, скажи, пожалуйста?
— Почему он сказал, что его зовут не Фред.
— Его и звали не Фред. Его звали Чарлз.
— Это странно.
Чем больше она думала об этом, тем больше жалела, что ее там не было; сердце у нее щемило при мысли, что никто не интересовался дознанием, троюродный брат даже не приехал из Миддлсборо, его адвокат не задал ни одного вопроса, даже газета, где работал Фред, посвятила ему только полстолбца. На первой странице была другая фотография: новый Колли Киббер; завтра он собирался приехать в Борнмут. «Могли бы подождать хоть педелю, подумала она. В знак уважения к нему».
— Мне хотелось бы спросить их, почему он оставил меня там и удрал на набережную по такому солнцепеку.
— Ему нужно было выполнить свою работу. Нужно было разложить эти карточки.
255
— А почему он сказал, что подождет меня?
— Ну, это уж тебе надо было спросить у него самого,— ответил мрачный человек. И при этих словах ей почудилось, что Фред пытается ответить ей, ответить по-своему, чем-то вроде иероглифов, отзывающихся в ней смутной болью, пытается говорить, находя отклик в ее душе, как мог бы говорить дух. Айда верила в духов.
— Он многое рассказал бы, если бы мог,— заметила она. Снова взяв газету, она стала медленно читать ее.— Он выполнил свою работу до конца,— мягко проговорила она; ей нравились люди, выполняющие свою работу: в этом была какая-то жизнестойкость. Он раскладывал свои карточки всю дорогу, пока шел по набережной; они возвратятся в редакцию из-под лодки, из мусорной корзины, из детского ведерка. У него оставалось только несколько штук, когда «мистер Альфред Джефферсон, оказавшийся заведующим канцелярией в Клэфеме», нашел его тело.— Если бы он действительно покончил самоубийством,— сказала Айда (она была единственным адвокатом умершего),— он сначала выполнил бы свою работу.
— Так он и не покончил с собой,— сказал Кларенс.— Ты ведь только что читала. Было вскрытие, и установлено, что он умер своею смертью.
— Странно, — возразила Айда, — он пошел и оставил одну карточку в ресторане. Я знала, что он голоден. Он все время повторял, что хочет есть, но почему же он улизнул один и заставил меня ждать? Это просто дико.
— Я думаю, он в тебе разочаровался, Айда.
— Не нравится мне все это. Как-то странно. Жаль, что меня там не было. Я бы задала им несколько вопросов.
— А что если нам с тобой сходить в кино, Айда?
— У меня нет настроения,— ответила Айда.— Ведь не каждый день теряешь приятеля. Да и у тебя тоже не должно быть настроения — твоя жена умерла так недавно.
— Вот уже месяц, как ее не стало,— сказал Кларенс,— нельзя требовать от человека, чтобы он вечно скорбел.
— Месяц — это не так уж долго,— печально возразила Айда, задумчиво глядя в газету. «Всего лишь один день, сказала она себе, как он умер, и вот теперь, думается мне, ни одна живая душа и не вспоминает о нем, кроме меня: а кто я ему? Женщина, с которой он познакомился, чтобы выпить вместе и потискать ее». И опять немудреный трагизм происшедшего тронул ее простое, отзывчивое сердце. Она не стала бы думать обо всем этом, если бы у него были родственники, кроме этого троюродного брата
256
в Миддлсборо. Если бы он просто умер и не был бы, кроме того, еще так одинок. Она чуяла здесь что-то подозрительное, хотя и не могла ни за что ухватиться, кроме имени — Фред... Но ведь каждый скажет: «Его и звали не Фред. Можешь прочесть в газете. Чарлз Хейл».
— Нечего тебе беспокоиться об этом, Айда. Это тебя не касается.
— Я знаю, — ответила она,— это меня не касается.
«Но это никого не касается», — твердило ее сердце; вот
что больше всего ее волновало: никто, кроме нее, не хотел задавать никаких вопросов. Когда-то она знала женщину, которая видела своего мужа после его смерти: он будто стоял у радиоприемника и пытался включить его. Она сама повернула ручку, как ему хотелось; он тут же исчез, а она услышала голос диктора, объявляющего по местному радио: «Предупреждение о шторме в Ла-Манше». А она собиралась в воскресенье совершить морскую прогулку в Кале — в этом и было все дело. Вот вам и доказательство: нечего смеяться над теми, кто верит в духов. И если бы Фред, думала она, хотел сказать что-то, он не стал бы обращаться к своему троюродному брату из Миддлсборо; почему бы ему не обратиться к ней? Он заставил ее ждать, она ждала около получаса, может быть, он хочет объяснить ей, почему так вышло.
— Он был джентльмен, — сказала она громко и с твердой решимостью поправила шляпу, пригладила волосы и встала из-за винной бочки.— Мне надо идти,— сказала она.— Пока, Кларенс.
— Куда ты? Прежде ты никогда так не торопилась, Айда,— с горечью посетовал он.
Айда указала пальцем на статью в газете.
— Кому-то надо быть там,— ответила она,— даже если эти троюродные братья и приедут.
— Ему все равно, кто закопает его в землю.
— Как знать,— возразила Айда, вспомнив о призраке у радиоприемника.— Нужно отдать долг уважения. А кроме того, я люблю похороны.
Но в светлом, новом, полном цветов пригороде, где он жил, его, строго говоря, и не закопали в землю. Здесь не приняты были погребения — считалось, что это негигиенично. Две величественные кирпичные башни, похожие на башни ратуши в скандинавских странах, крытые галереи с вделанными в стены дощечками, вроде военных мемориальных досок, пустая и холодная государственная часовня, которую легко и просто можно было
® Грэм Грин, 1
257
приспособить к любому вероисповеданию; никакого кладбища, восковых цветов, скучных банок от варенья с увядшими полевыми цветами. Айда опоздала. Она чуть помедлила за дверью, боясь, что в часовне окажется много друзей Фреда; ей показалось, что кто-то включил радио и передают лондонскую программу. Ей был знаком этот поставленный, невыразительный, лишенный тепла голос; но когда она открыла дверь, оказалось, что это не репродуктор, а человек в черной рясе стоит на возвышении и как раз произносит слова «загробная жизнь». В часовне никого не было, кроме женщины, похожей на хозяйку меблированных комнат, служанки, оставившей на улице детскую коляску, и двух нетерпеливо шептавшихся мужчин.
— Наша вера в загробную жизнь,— продолжал священник,— вовсе не опровергается нашим неверием в старый средневековый ад. Мы верим,— он бросил беглый взгляд на гладкие полированные рельсы, ведущие к дверям в стиле модерн, через которые гроб должен был отправиться в пламя,— мы верим, что этот брат наш уже соединился с единым.— Он фасовал слова, словно кусочки масла в упаковку со своей торговой маркой.— Брат наш слился с ним воедино. Нам неведомо, кто такой этот единый, с которым (или с чем) составляет он теперь одно целое. Мы не придерживаемся старой средневековой веры в зеркальные моря и золотые короны. Правда, есть красота, и для нас, поколения, любящего правду, более прекрасна уверенность в том, что наш брат в настоящий момент вновь поглощен всемирным духом, из которого он вышел.
Он нажал кнопку, двери в стиле модерн распахнулись, пламя взвилось, и гроб мягко покатился в огненное море. Двери затворились, нянька встала и направилась к выходу, священник мило улыбнулся из-за рельсов, как фокусник, который только что, не моргнув глазом, вытащил из своего мешка девятьсот сорокового кролика.
Все было кончено. Айда с трудом выдавила последнюю слезу в платок, надушенный «Калифорнийским маком». Она любила похороны, хотя они всегда внушали ей ужас,— так иные любят рассказы о привидениях. Смерть казалась ей неуместной, ведь важнее всего жизнь. Она не была религиозной и не верила ни в рай, ни в ад, а только в духов, в спиритические столики, в таинственные постукивания и в слабые голоса, жалобно говорящие о цветах. Пусть католики легко относятся к смерти: жизнь для них, может быть, не так важна, как то, что наступает потом; но
258
для нее смерть была концом всему. Слияние с единым для нее не значило ничего по сравнению со стаканом пива в солнечный день... Она верила в духов, но ведь нельзя же было назвать их хрупкое, призрачное существование вечной жизнью; скрип спиритического столика, кусок мозговой оболочки в банке за стеклянной витриной Института психологических исследований, голос, который она слышала однажды во время сеанса, произнесший: «Все очень красиво в высших сферах. Повсюду цветы».
Цветы. Ведь не это жизнь, с презрением подумала Айда. Жизнь — это солнечный свет на медных столбиках кровати, рубиновый портвейн, замирание сердца, когда лошадь, на которую ты поставила, почти не надеясь выиграть, приходит к финишу, и вымпел толчками поднимается вверх. Жизнь — это губы бедного Фреда, прижавшиеся в такси к ее губам и вздрагивавшие вместе с машиной, когда они неслись вдоль набережной. Какой смысл умирать, если это приводит вас только к лепету о цветах. Фред не хотел цветов, он хотел... И приятная тоска, которую она чувствовала в баре Хенеки, вновь охватила ее. Она смотрела на жизнь с глубокой серьезностью: она готова была причинить кому угодно любые неприятности для защиты того единственного, во что верила. Если кого-нибудь из ее подруг бросал любовник, она утешала ее: разбитые сердца всегда склеиваются; если она слышала, что кто-то искалечен или ослеп, она говорила: счастье еще, что он остался жив. В ее оптимизме было нечто опасное и безжалостное, смеялась ли она в баре Хенеки, плакала ли на похоронах или на свадьбе.
Она вышла из крематория и здесь увидела, как у нее над головой над башнями-близнецами поднимаются последние останки Фреда: тонкая струйка серого дыма из печи. Люди, проходившие по обрамленной цветами пригородной дороге, смотрели вверх и замечали дымок; то был горячий день для крематория. Фред опустился неразличимым серым пеплом на розовые цветы; он стал частью дымового бедствия над Лондоном, и Айда заплакала.
Она плакала, но в ней крепла решимость, крепла все время, пока она шла к трамваю, который должен был увезти ее в родные места: к барам, световым рекламам и к театрам-варьете. Человек создается обстановкой тех мест, где он живет, и ум Айды работал с простотой и точностью световой рекламы: стакан, из которого беспрестанно льется напиток, беспрестанно вращающееся колесо, пошлый вопрос, то вспыхивающий, то гаснущий: «Пользу¬
9*
259
етесь ли вы эликсиром Форана для укрепления десен?» «Я сделала бы то же самое для Тома, думала она, для Кларенса, этого старого обманщика, Призрака из Хенеки-бара, для Гарри». Это самое малое, что можно сделать для кого- нибудь,— задавать вопросы, вопросы на дознаниях, вопросы на спиритических сеансах. Кто-то причинил Фреду зло, и кому-то надо за это тоже причинить зло. Око за око. Если верить в Бога, можно предоставить заботу о мести ему, но нельзя же доверять этому единому, этому всемирному духу. Месть выпала на долю Айде, точно так же, как ей досталась награда: мягкие, влажные губы, прижавшиеся к ее губам в такси, теплое рукопожатие в кино,— это была единственная награда. Месть и награда — и то, и другое ее влекло.
Трамвай зазвонил и, рассыпая искры, двинулся по набережной. Если несчастным сделала Фреда женщина, Айда скажет, что она о ней думает. Если Фред покончил с собой, она докажет это, об этом напечатают в газетах, кто-то от этого пострадает. Айда собиралась начать с самого начала и трудиться упорно. Она была непреклонна.
Первым этапом (в течение всей панихиды она не выпускала из рук газету) была Молли Пинк, о которой упоминалось как о «личном секретаре» директоров фирмы «Картер и Гэллоуэй».
Айда шла от станции метро Черинг-Кросс; ее обдувал горячий ветер; солнечный свет, заливая Стрэнд, бликами дрожал на радиаторах автомобилей; в одном из верхних этажей пансиона Стэнли Гиббонса у окна сидел человек с длинными седыми усами по моде времен короля Эдуарда и рассматривал в лупу почтовую марку; прогрохотала большая подвода, груженная бочками, а на Трафальгарской площади били фонтаны, словно прохладные прозрачные цветы распускались и падали в тусклые, закопченные бассейны. «Это будет стоить денег,— повторяла себе Айда,— если хочешь узнать правду, это всегда стоит денег». И она медленно пошла по переулку Св. Мартина, подсчитывая возможные расходы, но сквозь грусть и решимость к ней беспрестанно возвращалась мысль: это увлекает, это жизнь,— и сердце ее билось сильнее. На улице Севен Дайлз около дверей «Королевского дуба» бродили негры в плотно облегающих опрятных костюмах и старых форменных галстуках школы, где они когда-то учились. Айда узнала одного из них и остановилась с ним поболтать.
260
— Как дела, Джо? — Над яркой полосатой рубашкой, словно ряд огней в темноте, засверкали крупные белые зубы.
— Прекрасно, Айда, прекрасно.
— А что ваша сенная лихорадка?
— Все мучит, Айда, все мучит.
— Ну, всего хорошего, Джо.
— Всего хорошего, Айда.
До конторы господ «Картера и Гэллоуэя» было четверть часа ходьбы, она помещалась на самой верхотуре высокого здания недалеко от Грейс-Инн. Теперь ей нужно было экономить: она не хотела тратиться даже на автобус; когда она добралась до пыльного старинного здания, там не оказалось лифта. Крутые марши каменной лестницы утомили Айду. Весь этот долгий день во рту у нее ничего не было, кроме булочки, съеденной на станции. Она села на подоконник и сняла туфли. Ступни у нее горели; она принялась растирать пальцы на ногах. Вниз по лестнице шел какой-то старый джентльмен с длинными усами. Он искоса, каким-то порочным взглядом посмотрел на Айду, на нем были клетчатый пиджак, желтый жилет и серый котелок. Он снял котелок.
— Попали в беду, мадам? — спросил он, глядя на Айду маленькими тусклыми глазками.— Может быть, я могу помочь?
— Я никому не позволяю чесать мне ноги, — ответила Айда.
— Ха-ха,— засмеялся старик,— вам очко. Вот это мне по сердцу. Вы наверх или вниз?
— Наверх. Под самую крышу.
— «Картер и Гэллоуэй». Солидная фирма. Скажите им, что это я вас послал.
— А как вас зовут?
— Мойн. Чарли Мойн. Я вас здесь уже видел раньше.
— Не может этого быть.
— Значит, где-нибудь в другом месте. Никогда не забываю женщину с хорошей фигурой. Скажите им, что вы от Мойна. Сделают в срочном порядке.
— Почему здесь нет лифта?
— Старомодные люди. Я и сам старомодный. Я видел вас в Эпсоме.
— Возможно.
— Я всегда замечаю интересных женщин. Пригласил бы вас выпить за углом бутылочку шипучего, если бы эти попрошайки не выманили у меня последнюю пятерку,
261
с которой я вышел из дома. Хотел пойти поставить парочку на одну лошадь. Но сначала должен зайти домой. А пока я хожу, выплата снизится. Вот увидите. Вы, наверно, не сможете меня выручить? Два фунта, меня зовут Чарли Мойн.
Воспаленные глаза смотрели на нее без надежды, даже равнодушно и небрежно; пуговицы желтого жилета приподнимались в такт стуку его старого сердца.
— Вот могу дать вам фунт,— сказала Айда,— бегите быстрее.
— Ужасно мило с вашей стороны. Дайте мне вашу карточку. Сегодня же вечером пришлю вам чек.
— У меня нет карточки,— ответила Айда.
— Я тоже не взял с собой. Ну, ничего. Меня зовут Чарли Мойн. Связаться можно через Картера и Гэллоуэя. Меня здесь все знают.
— Ну, так все в порядке,— сказала Айда.— Мы еще увидимся. Мне надо идти наверх.
— Обопритесь на меня.— Он помог ей подняться.— Скажите им, что вы от Мойна. Сделают срочно.
Она посмотрела назад, на поворот лестницы. Он засовывал фунтовую бумажку в карман жилета, поглаживая усы, кончики которых еще золотились, как пальцы курильщиков сигарет. Бедный старикашка, он никак не надеялся получить столько, подумала Айда, глядя, как он спускается по лестнице, беззаботный, несмотря на вечную нужду.
На верхней площадке было всего две двери. Она открыла ту, на которой была надпись «Стол справок». Здесь, без сомнения, и обитала Молли Пинк. В маленькой комнатке, едва ли больше чулана для метелок и швабр, она сидела возле газовой горелки и сосала конфетку. Когда Айда вошла, на нее зашипел чайник. Одутловатое прыщавое лицо безмолвно повернулось к ней.
— Извините,— сказала Айда.
— Хозяев нет.
— Мне надо поговорить с вами.
Рот слегка приоткрылся, кусок конфеты повернулся на языке, чайник засвистел.
— Со мной?
“ Да,— ответила Айда.— Смотрите-ка. Чайник убежит. Вы и есть Молли Пинк?
— Хотите чашку чая?
Стены каморки от пола до потолка были уставлены папками. Сквозь не мытое много лет, маленькое, запылен¬
262
ное окошко, как отражение в зеркале, виднелись другие здания с тем же расположением окон. В разорванной паутине висела мертвая муха.
— Не люблю чай,— ответила Айда.
— Тем лучше. У меня всего одна чашка,— заметила Молли, заваривая чай в толстом коричневом чайнике с отбитым носиком.
— Один мой приятель по имени Мойн...— начала Айда.
— Ах, он! — протянула Молли.— Мы как раз выставили его.
К ее машинке был прислонен открытый журнал «Женщина и красота», и глаза ее постоянно возвращались к нему.
— Выставили?
— Выставили. Он приходил к хозяевам. Пытался к ним подлизаться.
— Видел он их?
— Они ушли. Хотите конфетку?
— Вредно для фигуры,— ответила Айда.
— А я зато не завтракаю.
Над головой Молли Айда видела наклейки на папках: «Рента 1—6 Мад-лейн», «Рента Уэйнидж Истейт, Бэлэм», «Рента...». От них веяло высокомерным богатством, собственностью...
— Я пришла к вам,— сказала Айда,— потому что вы встречались с одним моим приятелем.
— Садитесь,— предложила Молли,— это стул для клиентов. На нем удобнее. Мистер Мойн... какой он приятель!
— Не Мойн. Некто по имени Хейл.
— Не хочу я больше связываться с этим делом. Вы бы видели хозяев. Они просто взбесились. Им пришлось отпустить меня на целый день из-за этого дознания. На следующий день они заставили меня работать допоздна.
— Так что же произошло?
— Что произошло? Хозяева просто ужас как обозлились.
— Меня интересует Фред... Хейл.
— Я с ним, собственно говоря, и не знакома.
— А этот мужчина, про которого вы сказали на дознании, что он подошел...
— Это был не мужчина. Парнишка. Он знал мистера Хейла.
— Но в газете написано...
— О, это мистер Хейл сказал, что он его не знает. Я это и повторила. Они меня ни о чем и не спрашивали.
263
Только поинтересовались, не было ли чего странного в его поведении. Ну, в нем не было ничего, что могло бы показаться странным. Он просто был напуган, вот и все. К нам сюда много таких приходит.
— Но вы им об этом не сказали?
— Здесь нет ничего особенного. Я сразу догадалась, в чем тут дело. Он был должен деньги этому парнишке. У нас здесь таких много бывает. Вроде Чарли Мойна.
— Он был напуган, правда? Бедняга Фред.
— Он сказал: «Я не Фред», да еще как резко. Но, по- моему, он был совершенно нормальный. И моя подруга говорит то же.
— А какой был этот парнишка из себя?
— Ну, обыкновенный парнишка.
— Высокий?
— Не особенно.
— Блондин?
— Не сказала бы.
— Каких лет?
— Приблизительно моих, кажется.
— А сколько вам?
— Восемнадцать,— ответила Молли, вызывающе глядя поверх пишущей машинки и кипящего чайника и продолжая сосать конфету.
— Просил он денег?
— У него не было времени просить денег.
— А больше вы ничего не заметили?
— Мистер Хейл очень хотел, чтобы я пошла с ним. Но я не смогла, ведь со мной была подруга.
— Спасибо,— сказала Айда,— все-таки я кое-что узнала.
— Вы сыщик?
— О нет. Я просто его приятельница.
Здесь действительно было что-то не так, теперь она в этом убедилась. Она опять вспомнила, как он нервничал в такси, и, шагая в лучах вечернего солнца по Холборну к своему жилью за Рассел-сквер, она снова подумала о том, как он протянул ей десять шиллингов, прежде чем отпустил ее в туалет. Он был настоящий джентльмен; возможно, это были его последние несколько шиллингов, а эти люди — этот парень — требовали с него деньги. Может быть, он тоже был разорившийся бедняк, вроде Чарли Мойна, и теперь, когда лицо его уже начало расплываться у нее в памяти, она невольно наделяла его некоторыми чертами Чарли Мойна, во всяком случае, его
264
воспаленными глазами. Галантные джентльмены, щедрые джентльмены, настоящие джентльмены. В холле «Империала» со стен свисали напыщенные рекламы, солнце бросало отлогие лучи сквозь ветви платанов, и колокольчик звонил и звонил, призывая к чаю, в каком-то пансионе на Корэм-стрит.
«Попробую-ка я столик,— подумала Айда,— и тогда уж буду знать».
Когда она добралась до дома, в передней лежало письмо — открытка с изображением Брайтонского мола. Если бы я была суеверной, подумала она, если бы я была суеверной... Она перевернула открытку. Это писал всего лишь Фил Коркери, который просил ее приехать. Каждый год она получала такую же открытку из Истборна, из Гастингса, а однажды получила из Аберистуита. Но она ни разу не поехала. Он был не из тех, кому ей хотелось бы подавать надежды. Слишком уж тихий. Таких она не считала мужчинами.
Она вышла на лестницу, ведущую в подвал, и позвала старика Кроу. Ей нужны были еще. две руки для спиритического сеанса, и она знала, что старику это доставит удовольствие.
— Дедушка Кроу,— позвала она, глядя вниз на каменную лестницу.— Дедушка Кроу.
— Что вам, Айда?
— Я собираюсь повертеть столик.
Она не стала ждать его, а поднялась к себе, чтобы все приготовить. Комната выходила на восток, и солнца в ней уже не было. Стало прохладно и сумрачно. Айда включила газовый камин и задернула старые портьеры из пурпурного плюша, чтобы закрыться от серых небес и дымовых труб. Затем она поправила диван-кровать и подвинула к столу два стула. Из-за стекла буфета на нее взглянула ее жизнь, уютная жизнь: фарфоровые безделушки, купленные на побережье, фотография Тома, книги Эдгара Уоллеса и Нетты Сиретт, приобретенные у букиниста, ноты, журнал «Добрые друзья», портрет ее матери, опять фарфоровые безделушки, несколько стоявших вместе зверушек из дерева и резины, мелочи, подаренные приятелями, спиритическая доска.
Она осторожно вынула доску и заперла буфет. Плоская овальная доска из полированного дерева на маленьких колесиках была похожа на какое-то насекомое, выползшее из ящика в подвале на кухне. Но на самом деле ее сделал старик Кроу; он тихонько постучался в дверь и вошел
265
бочком: седые волосы, бледное лицо, близорукие^ подслеповатые глазки, щурящиеся на голый светлый шар настольной лампы. Айда бросила на лампу розовый вязаный шарф, чтобы смягчить свет и поберечь его глаза.
— Вам нужно спросить у него что-нибудь, Айда? — поинтересовался старик Кроу. Он слегка дрожал от нетерпения, испуганный и заинтригованный. Айда очинила карандаш и вставила его в отверстие на узком конце доски.
— Садитесь, дедушка Кроу. Что вы сегодня днем делали?
— У жильцов двадцать седьмого номера были похороны. Умер один из этих студентов-индийцев.
— Я тоже была на похоронах. У вас были хорошие?
— В наше время не бывает хороших похорон. Лошади всегда без плюмажей.
Айда подтолкнула доску, она покатилась вбок по полированному столу, больше, чем когда-либо, похожая на какого-то жука.
— Карандаш слишком длинный,— сказал старик Кроу. Он сидел, зажав руки между коленями, и, нагнувшись вперед, следил за прибором. Айда привинтила карандаш немного выше.
— О прошлом или о будущем? — спросил старик Кроу; у него еще не прошла легкая одышка.
— Сегодня я хочу вызвать духа,— ответила Айда.
— Живого или умершего?
— Умершего. Я видела, как его сожгли сегодня днем. В крематории. Идите сюда, дедушка Кроу, положите пальцы.
— Лучше снимите кольца, — сказал старик Кроу.— Золото его смущает.
Айда сняла кольца, положила кончики пальцев на доску, которая заскрипела и покатилась прочь от нее по большому листу писчей бумаги.
— Ну давайте, дедушка Кроу.
Старик Кроу захихикал.
— Она ведь упрямая,— сказал он и положил свои костлявые пальцы на самый краешек доски, выбивая мелкую нервную дробь.— Что вы хотите спросить его, Айда?
— Ты здесь, Фред?
Доска, скрипя, завертелась под их пальцами, чертя по бумаге длинные линии то в том, то в другом направлении.
— Она хочет сделать по-своему,— заметила Айда.
266
— Тише! — прошептал старик Кроу.
Заднее колесико доски немного застопорилось, и она остановилась.
— Теперь можно и посмотреть, — сказала Айда.
Она оттолкнула доску в сторону, и оба стали разглядывать сеть линий, проведенных карандашом.
— Здесь можно различить Д,— заметила Айда.
— А может, это Н.
— Во всяком случае, что-то тут есть. Попробуем еще раз.
Она решительно положила пальцы на доску.
— Что случилось с тобой, Фред?
И прибор тотчас же дернулся и покатился. Вся ее неукротимая воля словно сосредоточилась в кончиках пальцев; на этот раз она не потерпит никакой бессмыслицы; бледное лицо старика Кроу, сидевшего с другой стороны, тоже сосредоточенно нахмурилось.
— Пишет... Настоящие буквы,— с торжеством сказала Айда, и, когда ее пальцы на мгновение легли свободнее, она почувствовала, как доска решительно покатилась прочь, будто повинуясь еще чьей-то воле.
— Тише,— шепнул старик Кроу, но доска застопорилась и остановилась. Они отодвинули ее, и тут уж бесспорно — большими тонкими буквами было выведено незнакомое им слово: «Сакилл».
— Это похоже на имя,— заметил старик Кроу.
— Оно должно что-то значить,— сказала Айда.— То, что пишет доска, всегда что-то значит. Попробуем еще.
И опять деревянный жучок бросился бежать, чертя свой запутанный след. Лампа излучала розовый свет и|- под наброшенного на нее шарфа; старик Кроу свистёй зубом.
— Ну а теперь,— сказала Айда и подняла доску. На бумаге было наискось начертано длинное неразборчивое слово: «Фресамоллоко».
— Вот и все сообщение,— сказал старик Кроу.— Вам ничего больше не выжать из этого, Айда.
— А я все-таки попробую,— возразила Айда.— Ну, да это яснее ясного. «Фре» — сокращенно Фред, «само» — самоубийство, и «око» — это то, что я всегда говорю: око за око и зуб за зуб.
— А что значат эти два Л?
— Пока еще не знаю, но подумаю.— Она откинулась на спинку стула, ощущая свою силу и торжествуя.— Я не
267
суеверна,— сказала она,— но против этого ничего не скажешь. Доска-то уж знает.
— Уж она-то знает,— повторил старик Кроу, свистя зубом.
— Попробуем еще раз.
Прибор покатился, заскрипел и резко остановился. Яснее ясного на нее смотрело имя: «Фил».
— Ладно, — сказала Айда, — ладно. — И слегка покраснела.— Хотите сахарного печенья?
— Спасибо, Айда, спасибо.
Айда вынула из буфета жестянку и подала ее старику Кроу.
— Они довели его до смерти,— сказала она счастливым голосом.— Я знала, здесь что-то не так. Посмотрите на это «око». Оно как будто подсказывает мне, что я должна делать.— Ее взгляд задержался на слове «Фил».— Уж я заставлю этих людей пожалеть, что они родились на свет.— Она с наслаждением вздохнула и вытянула свои стройные ноги.— Добро и зло,— сказала она.— Я верю в то, что существуют добро и зло.— И, откинувшись немного глубже в кресле, со вздохом счастливого удовлетворения она проговорила: — Это будет увлекательно, это будет интересно, это будет кусок жизни, дедушка Кроу.— Она высказала самую высокую оценку, которую вообще способна была чему-нибудь дать, а старик в это время причмокивал губами, и розовый свет струился над книгой Уорика Дипинга.
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Малыш стоял спиной к Спайсеру, глядя вдаль на темную полосу прибоя. На конце мола не было никого, кроме них; в такой час и при такой погоде все были в концертном зале. Молния то вспыхивала, то гасла на горизонте; накрапывал дождь.
— Где ты был? — спросил Малыш.
— Так, походил кругом,— ответил Спайсер.
— Ты ходил туда?
— Хотел посмотреть, все ли в порядке, не забыл ли ты чего-нибудь.
Перегнувшись через перила в моросящий дождь, Малыш произнес:
268
— Я читал, что когда люди совершают убийство, им иногда приходится совершить и второе, чтобы замести следы.
Слово «убийство» значило для него не больше, чем слова: «бокс», «ошейник», «жираф». Он сказал:
— Спайсер, держись оттуда подальше.
Он не обладал воображением. В этом была его сила. Он не умел смотреть глазами других, ощущать их нервами. Только от музыки ему становилось не по себе, сердце начинало дрожать, как струна; нервы теряли свою молодую выносливость, он становился взрослее, и переживания других словно стучались в его душу.
— Где остальные ребята? — спросил он.
— В баре Сэма, пьют.
— А почему ты с ними не пьешь?
— Не хочу, Пинки. Вышел подышать свежим воздухом. Этот гром как-то плохо на меня действует.
— Когда они прекратят этот проклятый шум, там, в зале? — сказал Малыш.
— Ты не пойдешь в бар Сэма?
— У меня есть тут дельце,— сказал Малыш.
— Все в порядке, правда, Пинки? После вердикта на дознании ведь все в порядке? Никто не задавал никаких вопросов.
— Все же я хочу быть уверенным,— ответил Малыш.
— Наши больше не пойдут на убийство.
— А кто сказал, что нужно кого-то убивать?
Вспыхнула молния и осветила его узкий потертый
пиджак, хохолок мягких волос на затылке.
— У меня здесь свидание, вот и все. Не распускай язык, Спайсер. Ты что, сдрейфил, что ли?
— Я не сдрейфил. Ты неправильно меня понял, Пинки. Я просто не хочу больше убийств. Это заключение судьи на дознании поразило нас всех. Что оно значит? Ведь на самом деле мы убили его, Пинки?
— Теперь нам нужно действовать осторожно. Вот и все.
— Но все-таки, в чем там дело? Я не верю докторам. Все обернулось слишком хорошо для нас.
— Нам нужно быть осторожными.
— Что это у тебя в кармане, Пинки?
— Я не ношу с собой револьвер,— ответил Малыш.— Ты что вообразил? — В городе часы пробили одиннадцать; гром, прокатившийся над Ла-Маншем, заглушил три по¬
269
следних удара.— Ты бы лучше убрался отсюда,— сказал Малыш.— Она уже опаздывает.
— У тебя с собой бритва, Пинки.
— Зачем мне бритва, если я имею дело с бабой. Если хочешь знать, что это такое, это склянка.
— Ты же не пьешь, Пинки.
— Ну, этого не стал бы пить никто.
— А что это, Пинки?
— Серная кислота,— ответил Малыш.— Бабы боятся ее больше ножа.— Он нетерпеливо отвернулся от моря и опять пожаловался: — Ох, эта музыка...— Она стонала у него в голове, сливаясь с ярким электрическим светом; из всех чувств, на которые он был способен, это больше всего походило на грусть,— точно так же, как для него было почти что плотской страстью то неясное и тайное чувственное наслаждение, которое он ощутил, коснувшись пальцами склянки с серной кислотой в тот момент, когда Роз торопливо вышла из концертного зала.
— Ну, катись,— сказал он Спайсеру.— Она пришла.
— Ох, я опоздала,— проговорила Роз.— Всю дорогу бежала. Я думала, вы подумаете...
— Я бы подождал,— сказал Малыш.
— Ужасный был вечер сегодня в кафе,— продолжала девушка.— Все шло из рук вон плохо. Я разбила две тарелки. И сливки прокисли.— Все это она выпалила одним духом.— Кто этот ваш приятель? — спросила она, глядя в темноту.
— Неважно,— ответил Малыш.
— Я почему-то подумала... Как следует не рассмотрела, но...
— Неважно,— повторил Малыш.
— Что мы будем делать?
— Ну что ж, я думаю, сначала немного поболтаем здесь,— ответил Малыш,— а потом сходим куда-нибудь... К Шерри? Мне все равно.
— Я бы очень хотела к Шерри,— сказала Роз.
— Вы уже получили деньги за ту карточку?
— Да. Получила сегодня утром.
— Никто не приходил к вам и ни о чем не расспрашивал?
— Нет, нет. Но какой ужас, что он умер таким образом! Правда?
— Вы видели его фото?
Роз подошла вплотную к перилам и подняла бледное личико к Малышу.
270
— Да ведь это был не он. Вот чего я не понимаю.
— Люди часто иначе выглядят на фотографиях.
— У меня хорошая память на лица. Это был не он. Они, наверное, плутуют. Газетам нельзя верить.
— Идите сюда,— сказал Малыш. Он отвел ее за угол, подальше от музыки, в еще более уединенное место, где молния на горизонте и гром казались еще ближе.— Вы мне нравитесь,— продолжал он, и неуверенная улыбка искривила его губы,— и я хочу предупредить вас. Этот парень, Хейл, я о нем кое-что слышал. Он был замешан в разные дела.
— В какие дела? — прошептала Роз.
— Неважно, в какие. Я только хочу предупредить вас для вашей же пользы... Вы получили деньги... На вашем месте я забыл бы об этом, забыл бы все об этом парне, который оставил карточку. Он умер, правильно? Вы получили деньги. И дело с концом.
— Все это правильно,— проговорила Роз.
— Можете называть меня Пинки, если хотите. Мои друзья так меня называют.
— Пинки,— робко повторила Роз, и в тот же миг удар грома разразился у них над головой.
— Вы читали о Пэгги Бэрон?
— Нет, Пинки.
— Это было во всех газетах.
— Я не читала никаких газет, пока не получила эту работу. Дома мы не могли выписывать газеты.
— Она связалась с одной шайкой, и к ней потом приходили разные люди и допытывались. Это опасно.
— Я бы никогда не стала связываться с такой шайкой,— сказала Роз.
— Иногда это не от нас зависит. Просто так получается.
— А что с ней произошло?
— Испортили ей физиономию. Она потеряла один глаз. Плеснули ей в лицо серной кислотой.
Роз прошептала:
— Серной кислотой? Что такое серная кислота? — И молния осветила деревянную смоляную сваю, разбивающуюся об нее волну и ее бледное, худенькое, испуганное лицо.
— Вы никогда не видели серной кислоты? — спросил Малыш, усмехаясь в темноте. Он показал ей маленькую склянку.— Вот серная кислота.— Он вытащил пробку и налил немного на деревянную обшивку мола; кислота
271
зашипела и задымилась.— Она горит,— сказал Малыш.— Понюхай.— И он поднес склянку к ее носу.
Задыхаясь, она прошептала:
— Пинки, вы ведь не хотите...
— Я тебя разыграл,— ловко солгал он. — Это не серная кислота, это просто спирт. Я хотел предостеречь тебя, вот и все. Мы с тобой подружимся. А я не хочу, чтобы у моей подружки было обожженное лицо. Ты мне скажешь, если кто-нибудь станет расспрашивать тебя. Кто бы то ни был. Запомни. Сразу же звякни в пансион Билли. Три шестерки. Легко запомнить.
Он взял ее под руку и повел прочь с пустынного края мола назад, мимо освещенного концертного зала, сквозь музыку, несущуюся к берегу, наводящую на него щемящую тоску.
— Пинки,— сказала она,— я не хочу ни во что вмешиваться. Я никогда не вмешиваюсь ни в какие дела. Я никогда не была любопытной. Вот вам крест.
— Ты хорошая девочка,— сказал он.
— Вы ужасно много знаете обо всем, Пинки, — воскликнула она со страхом и восхищением. И вдруг, когда оркестр заиграл избитый лирический мотив: «Прелестна на взгляд, так сладко обнять и небо само...», яд злобы и ненависти подступил к губам Малыша.
— Приходится много знать, а то пропадешь. Пошли, сходим к Шерри.
Как только они сошли с мола, им пришлось пуститься бегом: такси окатывали их водой; гирлянды цветных лампочек вдоль набережной Хоува светили тускло, как керосиновые лампы, сквозь пелену дождя. Они отряхнулись, как собаки, в нижнем зале кафе Шерри, и Роз увидела, что на лестнице, ведущей на галерею, стоит очередь.
— Здесь полно,— разочарованно сказала она.
— Ну что ж, останемся внизу,— ответил Малыш и так непринужденно заплатил три шиллинга, как будто был здесь завсегдатаем.
Они прошли мимо столиков, где сидели девушки с яркими, отливающими металлическим блеском волосами, с маленькими черными сумочками в руках — платные партнерши, ожидавшие приглашения. Горели цветные фонарики: зеленые, розовые и синие.
— Как здесь чудесно,— сказала Роз.— Это напоминает мне...
И пока они шли к столику, она вслух рассказывала обо
272
всем, что напоминали ей огни, мотив, который наигрывал джаз, толпа на танцевальной площадке, пытающаяся отплясывать румбу. У нее был огромный запас немудреных воспоминаний, и когда она не жила в будущем, она жила в прошлом. Что до настоящего... Она проходила сквозь него так быстро, как только могла, убегая от одного, стремясь к другому, и поэтому говорила всегда слегка запыхавшись, и сердце ее колотилось от жажды избавления или от ожидания. «Я сунула тарелку под передник, а она и говорит: «Роз, что это вы там прячете?» А мгновение спустя она уже с глубоким восхищением устремила на Малыша свои широко раскрытые, наивные глаза, полные уважения и надежды.
— Что ты будешь пить? — спросил Малыш.
Она не знала даже названий напитков. На Нелсон- Плейс, откуда она появилась у Сноу и на Дворцовом молу, словно крот, выбравшийся из норы на дневной свет, она никогда не была знакома с мальчиком, у которого хватало бы денег, чтобы предложить ей что-нибудь выпить. Она сказала бы: «Пиво»,— но у нее еще не было случая выяснить, любит ли она пиво. Мороженое за два пенса с трехколесной тележки «Эверест» — дальше этого ее представления о роскоши не простирались. Она беспомощно таращила глаза на Малыша. Он резко спросил:
— Что ты любишь? Я же не знаю, что ты любишь.
— Мороженое,— сказала она разочарованно, но заставлять его ждать дольше не могла.
— Какое мороженое?
— Обыкновенное мороженое,— ответила она. За все годы, проведенные в трущобах, «Эверест» не мог предложить ей большого выбора.
— Ванильное? — спросил официант. Она кивнула; она подумала, что это будет такое, какое ей всегда приходилось есть прежде; так оно и оказалось, только его было больше, а в остальном с таким же успехом, держа его между двумя вафлями, она могла бы сосать это мороженое возле трехколесной тележки.
— Ты покладистая девочка,— сказал Малыш.—Сколько тебе лет?
— Семнадцать,— вызывающе ответила она; по закону мужчине нельзя было встречаться с девушкой моложе семнадцати лет.
— Мне тоже семнадцать,— сказал Малыш, и серые глаза, никогда не бывшие юными, с презрением посмот¬
273
рели в глаза, только сейчас начавшие кое-что узнавать. Он спросил: — Ты танцуешь?
И она смиренно ответила:
— Мне мало приходилось танцевать.
— Пустяки... — сказал Малыш.— Я не очень-то гожусь для танцев.
Он взглянул на медленно движущиеся пары, похожие на животных с двумя спинами; удовольствие, подумал он, они называют это удовольствием; его охватило чувство одиночества, ужасное сознание того, что его никто не понимает. Площадку освободили для последнего отделения ночной программы. Светлое пятно прожектора выхватило кусок пола, певца в смокинге, микрофон на длинном гибком черном стержне. Певец взял его нежно, словно это была женщина, и стал осторожно покачивать из стороны в сторону, лаская его губами, а из громкоговорителей над галереей его хриплый шепот звучал над залом, словно голос диктора, возвещающий о победе, словно официальное сообщение, объявленное после долгой проверки цензурой.
— Вот здорово, просто здорово,— сказал Малыш, поддавшись непреодолимому воздействию этого беззастенчивого рева.
Музыка мне о любви говорит,
Свищет скворец возле нашей
тропинки —
Он мне о нашей любви говорит.
Если такси загудит,
Или сова закричит,
Поезд метро прогрохочет средь мрака,
Иль прожужжит мне пчела-работяга —
Все мне о нашей любви говорит.
Музыка мне о любви говорит,
Западный ветер у нашей тропинки,
Он говорит, говорит без запинки,
Он о любви говорит.
И соловей, что ночами поет,
И почтальон, что сигнал подает,
Электросверла своим скрежетаньем И телефоны звонков дребезжаньем —
Все мне о нашей любви говорит.
Малыш смотрел на светлое пятно: «музыка», «любовь», «соловей», «почтальон» — слова эти трепетали в его мозгу, как стихи; одной рукой он ласкал склянку с серной кислотой, лежавшую у него в кармане, другой — держал руку Роз. Нечеловеческий голос завывал над галереей, а Малыш сидел молча. На этот раз он сам
274
получил предупреждение — жизнь показывала ему склянку с серной кислотой и предупреждала: <<Я испорчу тебе физиономию». Она говорила с ним языком музыки, и когда он уверял ее, что никогда больше не будет ввязываться в такие дела, у музыки наготове был ответ: «Иногда это от нас не зависит. Просто так получается».
Сторожевая залает собака
Там, возле тропки, но знаю, однако,
Пес мне о нашей любви говорит.
Толпа, как по команде «смирно», стояла в шесть рядов за столиками (на площадке не хватало мест для такой массы народа). Никто не шелохнулся. Это было как торжественный гимн в день перемирия, когда король снимает свой венок победителя, все обнажают головы, а войска словно каменеют. Такая любовь, такая правда, такая музыка были понятны этим людям.
Грэйси Филдс людей смешит,
В жертву целится бандит,
Но любой всегда и всюду О нашей любви говорит.
Музыка гремела под китайскими фонариками, и в розовом пятне прожектора резко выделялся певец, прижавший микрофон к своей крахмальной рубашке.
— Ты была влюблена? — спросил Малыш отрывисто и смущенно.
— Ну да, конечно,— ответила Роз.
Малыш продолжал с внезапной язвительностью:
— Ну да, конечно, ты еще неопытная. Не знаешь, что люди творят на свете.— Музыка смолкла, и в тишине он громко засмеялся.— Ты еще невинная.— Люди поворачивались на стульях и смотрели в их сторону; какая-то девица захихикала. Его пальцы ущипнули Роз за руку.—Ты еще неопытная,— повторил он. Он приводил себя в легкое чувственное бешенство, как бывало, когда он дразнил слабых ребят в городской школе.— Ты ничего не знаешь,— повторил он с презрением и вонзил ей в руку ногти.
— Ну нет,— запротестовала она. — Я многое знаю.
Малыш усмехнулся.
— Ничего ты не знаешь.— И он гак ущипнул ее за руку, что ногти его почти встретились иод кожей.—Хочешь, я буду твоим дружком? Будем водить с тобой компанию?
275
— Конечно, я очень хотела бы, — ответила она. Слезы гордости и боли защекотали ее опущенные веки.— Если тебе нравится это делать, продолжай.
Малыш отпустил ее руку.
— Не будь такой покладистой,— сказал он.— Почему мне должно это нравиться? Ты думаешь, что много понимаешь, — упрекнул он ее. Гнев жег его внутри, как раскаленные угли, а музыка снова заиграла; все удовольствие, испытанное им в прежние времена от щипков и выворачивания рук, шуток с лезвием бритвы, которым он научился позже,— что было бы во всем этом забавного, если бы жертвы не визжали? Он с бешенством проговорил: — Пойдем отсюда. Терпеть не могу этот кабак.
И Роз послушно принялась убирать в сумочку свою пудреницу и носовой платок. Что-то звякнуло у нее в сумочке.
— Что это? — спросил Малыш, и она показала ему кончик шнурка с четками.
— Ты католичка? — спросил Малыш.
— Да, — ответила Роз.
— Я тоже католик,— сказал Малыш.
Он схватил ее за руку и вытолкнул на темную улицу, где шел мелкий дождь. Он поднял воротник и побежал; вспыхнула молния, раздались раскаты грома; они перебегали от подъезда к подъезду, пока опять не оказались на набережной в одной из пустых стеклянных беседок. Здесь они были одни в эту бурную, душную ночь.
— Ну да, я даже когда-то пел в хоре,— признался Малыш и вдруг тихо запел своим ломающимся мальчишеским голосом: — «Agnus Dei qui tollis peccata mundi, dona nobis pacem» 1.
В его голосе звучал целый потерянный мир: светлый угол под органом, запах ладана и накрахмаленных стихарей и музыка. Музыка, безразлично какая: «Agnus
Dei», «прелестна на взгляд, так сладко обнять», «свищет скворец возле нашей тропинки», «credo in unum De- um» ,— всякая музыка волновала его, говорила ему о чем- то таком, чего он не мог понять.
— Ты ходишь к мессе? — спросил он.
Агнец Божий, ты, который терпишь грехи мира, даруй нам покой (лат.).
2 Верю в единого Бога (лат.).
276
— Иногда, — ответила Роз.— Это зависит от работы. Большей частью бывает так, что если я иду к мессе, то совсем не высыпаюсь.
— Мне наплевать, что ты там делаешь,— резко сказал Малыш.— Я-то не хожу к мессе.
— Но ведь ты веришь, правда? — взмолилась Роз.— Ты веришь, что Бог есть?
— Конечно, есть,— ответил Малыш.— Что еще может там быть, если не Бог? — продолжал он презрительно.— Ведь это единственное, что, возможно, имеет смысл. Эти атеисты, они ничего не знают. Конечно, есть ад, геенна огненная и вечное проклятие, — сказал он, глядя на темную бурную воду, на молнии и фонари, качающиеся над черными сваями Дворцового мола,— конечно, есть адские муки.
— И рай тоже,— тревожно сказала Роз.
Дождь лил не переставая.
— Может быть,— ответил Малыш,— может быть.
* * *
Малыш промок до костей, брюки прилипли к его худым ногам; он поднимался по длинной, не покрытой дорожкой лестнице к себе в комнату в пансионе Билли. Перила шатались под его рукой, и, когда он открыл дверь и увидел, что все ребята здесь и курят, сидя на его медной кровати, он гневно крикнул:
— Когда же починят перила? Ведь это опасно. В конце концов, кто-нибудь свалится.
Шторы не были опущены, и за закрытым окном, на фоне серых крыш, доходящих до самого моря, полыхали последние молнии. Малыш подошел к своей кровати и смахнул с нее крошки булки с колбасой, которую ел Кьюбит.
— Что это тут, — спросил он, — собрание?
— Да неладно со взносами, Пинки,— ответил Кьюбит,— двое не заплатили. Бруер и Тейт. Они говорят, что теперь, раз Кайта не стало...
— Давай порежем их, Пинки? — предложил Дэллоу.
Спайсер стоял у окна и смотрел на грозу. Он промолчал, глядя на молнии, разрывающие небо.
— Спроси Спайсера,— ответил Малыш,— он последнее время что-то много раздумывает.
Все обернулись и посмотрели на Спайсера. Спайсер сказал:
277
— Может, пока что не надо так нажимать. Вы же знаете, многие ребята смылись, когда Кайта убили.
— Давай, давай,— сказал Малыш.— Послушайте-ка его. Таких, как он, называют философами.
— Ну что ж,— сердито возразил Спайсер.— Есть свобода слова в этой шайке или нет? Потому они и смылись, что не могли себе представить, как это такой шкет будет управлять всей лавочкой.
Малыш сидел на кровати и смотрел на него, засунув руки в мокрые карманы. Один только раз он вздрогнул от озноба.
— Я всегда был против убийства, — продолжал Спай- сер.— Мне наплевать, пусть все это знают. На что нужна месть? Подумаешь, благородство какое!
— Ты просто злишься и трусишь, — сказал Малыш.
Спайсер вышел на середину комнаты.
— Слушай, Пинки,— сказал он.— Будь благоразумен.— Он обратился ко всем: — Будьте благоразумны.
— А ведь кое в чем он прав,— неожиданно вставил Кьюбит.— Нам повезло, что все мы так выскочили. Незачем привлекать к себе внимание. Лучше на время оставить Бруера и Тейта в покое.
Малыш встал. К его мокрому костюму прилипло несколько крошек.
— Ты готов, Дэллоу? — спросил он.
— На все, что ты скажешь, Пинки,— ответил Дэллоу, улыбаясь, как большая преданная собака.
— Куда ты идешь, Пинки? — спросил Спайсер.
— Хочу сходить к Бруеру.
Кьюбит сказал:
— Ты ведешь себя так, как будто мы убили Хейла в прошлом году, а не на прошлой неделе. Нам надо быть осторожными.
— Это дело конченное, — сказал Малыш.— Вы слышали заключение судьи. Он умер своей смертью,— добавил он, глядя в окно на затихающую грозу.
— А ты забыл об этой девчонке из кафе Сноу? Из-за нее нас могут повесить.
— Девчонку я беру на себя. Она ничего не скажет.
— Ты женишься на ней, что ли? — спросил Кьюбит. Дэллоу засмеялся.
Малыш вынул руки из карманов и сжал их так, что побелели костяшки.
— Кто говорит, что я женюсь на ней? — спросил он.
— Спайсер,— ответил Кьюбит.
278
Спайсер попятился от Малыша.
— Слушай, Пинки,— сказал он, — я подумал об этом только потому, что тогда она стала бы безопасной. Жена не имеет права давать показания.
— Мне не нужно жениться на этой никудышной девчонке, чтобы сделать ее безопасной. Как нам сделать безопасным тебя, Спайсер? — Он провел языком по сухим потрескавшимся губам. — Если для этого достаточно полоснуть бритвой...
— Это была просто шутка, — вмешался Кьюбит.— Не надо принимать это всерьез. Ты шуток не понимаешь, Пинки.
— Ты думаешь, это было бы забавно, а? Чтобы я женился, да еще на такой паршивой девчонке? Ха, ха,— засмеялся он каркающим смехом.— Придется мне кое- чему научиться. Пошли, Дэллоу.
— Подожди до утра, — сказал Кьюбит.— Подожди, пока вернутся остальные ребята.
— Ты что, тоже дрейфишь?
— Ты вот не веришь, Пинки. Но мы должны действовать полегоньку.
— Ты со мной, Дэллоу? — спросил Малыш.
— Я с тобой, Пинки.
— Тогда пошли,— сказал Малыш.
Он направился к умывальнику и открыл маленькую дверцу, за которой стоял ночной горшок. Он пошарил за горшком и вытащил тоненькое лезвие, такое, каким женщины подбривают себе брови, но с одного края затупленное и обернутое изоляционной лентой. Он сунул его под длинный ноготь большого пальца, единственный ноготь, который не был у него обкусан, и натянул перчатку.
— Через полчаса мы вернемся с деньгой,— сказал он, вышел из комнаты, хлопнув дверью, и спустился по лестнице пансиона Билли. Холод от мокрой одежды проникал до самых костей, лицо сморщилось от озноба, узкие плечи вздрагивали. Он бросил через плечо шагавшему за ним Дэллоу:
— Мы пойдем к Бруеру. Довольно будет проучить его одного.
— Как знаешь, Пинки, — ответил Дэллоу.
Дождь перестал; был отлив, и мелкое море отступало вдали от песчаной отмели. Где-то часы пробили полночь. Дэллоу вдруг захохотал.
— Что это тебя разбирает, Дэллоу?
279
— Я вот о чем думаю, — ответил Дэллоу.— Ты мировой парень, Пинки. Кайт правильно сделал, что принял тебя. Ты идешь напролом, Пинки.
— Ты молодец, — сказал Пинки, глядя вперед; лицо его передергивалось от озноба.
Они прошли мимо «Космополитена», мимо фонарей, горевших там и здесь на огромной набережной, к башенкам, выделявшимся на фоне быстро бегущих облаков. Когда они проходили мимо кафе Сноу, там погасло последнее окно. Они повернули на Олд-Стейн. У Бруера был дом возле трамвайной линии на Льюис-роуд, почти под железнодорожным мостом.
— Он уже лег спать,— сказал Дэллоу.
Пинки позвонил, не отнимая пальца от кнопки. По обеим сторонам дороги тянулись ряды низеньких, закрытых ставнями лавочек; по безлюдному шоссе, звеня и качаясь, прошел пустой трамвай с надписью «В парк»; пассажиров в нем не было, кондуктор дремал на одной из скамеек, крыша блестела от ливня. Пинки все держал палец на кнопке звонка.
— Почему Спайсер сказал это... о том, что я женюсь? — спросил Малыш.
— Он просто подумал, что это заткнет ей глотку,— ответил Дэллоу.
— Такие, как она, меня не волнуют,— сказал Малыш, нажимая на кнопку звонка.
На лестнице зажегся свет, скрипнула оконная рама, и чей-то голос окликнул:
— Кто это?
— Это я,— ответил Малыш,— Пинки.
— Что тебе надо? Почему ты не мог прийти утром?
— Мне нужно поговорить с тобой, Бруер.
— Какие это у нас срочные разговоры, Пинки? Неужели нельзя подождать до утра?
— Открывай-ка лучше, Бруер. Ты же не хочешь, чтобы сюда явилась вся банда.
— Старуха ужасно больна, Пинки. Я не хочу ее тревожить. Она заснула. Не спала три ночи.
— Так это ее разбудит,— ответил Малыш, держа па¬
лец на кнопке звонка.
Через мост медленно проехал товарный поезд, дым от него заволок Льюис-роуд.
— Отпусти звонок, Пинки, я открою.
Пока Пинки ждал, его пробирала дрожь; он засунул руку в перчатке глубоко в мокрый карман. Бруер отворил
280
дверь; это был тучный пожилой человек в грязной белой пижаме. Нижняя пуговица была оторвана, и из-под куртки виднелся толстый живот с глубоко ушедшим пупом.
— Входи, Пинки,— сказал он,— только тихонько. Старуха совсем плоха. Я с ней вконец измучился.
— Поэтому ты и не заплатил свой взнос, Бруер? — спросил Малыш.
Он презрительно осмотрел узкую переднюю — ящик от устриц, превращенный в стойку для зонтов, поеденная молью оленья голова, на один из рогов которой надет котелок, стальная каска, используемая как цветочный горшок. Кайт мог бы заполучить кого-нибудь побогаче. Бруер только недавно перестал принимать ставки на углах улиц и в барах. Мастер обжуливать клиентов. Нечего было и пытаться вытянуть больше десяти процентов с его выручки.
— Заходите и располагайтесь, — сказал Бруер.—Здесь тепло. Какая холодная ночь!
Даже дома, в пижаме, он оставался притворно веселым. Он был, как надпись на карточке, где помечают ставки на бегах: «Старая фирма. Вы можете доверять Биллу Бруеру». Он зажег газовый камин, включил торшер под красным шелковым абажуром с бахромой. Свет блеснул на посеребренной коробке для печенья, на свадебной фотографии в рамке.
— Хотите рюмочку виски? — предложил Бруер.
— Ты знаешь, я непьющий,— ответил Малыш.
— Ну, так Тэд выпьет,— сказал Бруер.
— Что ж, я могу выпить,— отозвался Дэллоу. Он усмехнулся и сказал: — Вот какое дело.
— Мы пришли за взносом, Бруер,— сказал Малыш.
Человек в белой пижаме нацедил содовой воды себе
в стакан. Он повернулся к Пинки спиной и наблюдал за ним в зеркало над буфетом, пока они не встретились глазами.
— У меня что-то душа неспокойна, Пинки,— сказал он.— С тех самых пор, как пристукнули Кайта.
— А что? — спросил Малыш.
— Да вот что. Я все думаю, если ребята Кайта не могут защитить даже... — Он вдруг замолк и стал прислушиваться.— Что это, старуха? — Из комнаты наверху донесся слабый кашель.— Она проснулась,— сказал Бруер.— Мне нужно пойти поглядеть, что с ней.
— Оставайся здесь,— приказал Малыш, — поговорим.
— Ее надо повернуть на бок.
281
— Кончим, тогда и пойдешь.
Кашель все не прекращался. Было похоже, будто у какой-то машины никак не заведется мотор. Бруер с отчаянием проговорил:
— Будь человеком. Она ведь не знает, куда я девался. Я вернусь через минуту.
— Через минуту мы кончим разговор,— сказал Малыш.— Мы требуем только то, что нам положено. Двадцать фунтов.
— У меня дома нет денег. Честно.
— Ну так пеняй на себя.
Малыш сорвал перчатку с правой руки.
— Это правда, Пинки. Я вчера все отдал Коллеони.
— Господи Иисусе! А при чем тут Коллеони?
Бруер торопливо и с отчаянием продолжал, прислушиваясь к кашлю, доносившемуся сверху:
— Ну, посуди сам, Пинки, не могу же я платить вам обоим. Меня бы порезали, если бы я не заплатил Коллеони.
— Он в Брайтоне?
— Остановился в «Космополитене».
— А Тейт... Тейт тоже уплатил Коллеони?
— Конечно, Пинки. У Коллеони дело поставлено на широкую ногу.
На широкую ногу... Это звучало как обвинение, как напоминание о медной кровати в пансионе Билли, о крошках на матрасе.
— Ты что, думаешь, я конченый человек? — спросил Малыш.
— Послушай моего совета, Пинки, объединись с Коллеони.
Вдруг Малыш взмахнул рукой и полоснул лезвием бритвы, спрятанным у него под ногтем, по щеке Бруера. Хлынула кровь.
— Не надо,— крикнул Бруер,— не надо! — Он попятился к буфету, уронив коробку с печеньем.— У меня есть защитники. Поосторожнее. У меня есть защитники.
Дэллоу опять налил виски Бруера себе в стакан.
— Посмотри-ка на него,— сказал Малыш, указывая на Бруера.— У него есть защитники.
Дэллоу плеснул в стакан содовой воды.
— Может, хочешь еще? — спросил Малыш.— Это я только показал тебе, кто тебя защищает.
— Я не могу платить вам обоим, Пинки. Ради бога, отступись.
282
— Мы пришли за двадцатью фунтами, Бруер.
— Коллеони выпустит из меня кровь, Пинки.
— Можешь не беспокоиться. Мы защитим тебя.
«Кхе, кхе, кхе»,— продолжала кашлять женщина наверху, а потом послышался тихий плач, как будто во сне хныкал ребенок.
— Она зовет меня,— сказал Бруер.
— Двадцать фунтов.
— Я не держу здесь деньги. Пусти меня, я схожу, принесу.
— Иди с ним, Дэллоу,— сказал Малыш.— Я подожду здесь.
Он сел на резной стул с прямой спинкой, какие бывают в столовых, и устремил взгляд на глухую улицу, на урны для мусора, стоявшие вдоль тротуаров, на широкую тень от железнодорожного моста. Он сидел совершенно спокойно, и по его серым, совсем стариковским глазам нельзя было прочесть того, что он чувствовал.
Поставлено широко... У Коллеони дело поставлено широко... Он знал, что никому в банде не мог доверять... кроме, пожалуй, Дэллоу. Это неважно. Никогда не ошибешься, если никому не будешь доверять. С урны для мусора на панель осторожно спустилась кошка: вдруг она остановилась, попятилась назад, и в полутьме ее агатовые глаза уставились на Малыша. Малыш и кошка, не шевелясь, глядели друг на друга, пока не вернулся Дэллоу.
— Деньги у меня, Пинки, — сказал Дэллоу.
Малыш повернул к нему голову и улыбнулся; вдруг
лицо его сморщилось, и он два раза громко чихнул. Кашель наверху замер.
— Долго он будет помнить наше посещение,— сказал Дэллоу и добавил с тревогой: — Тебе надо выпить виски, Пинки. Ты простудился.
— Ничего со мной не будет. Я здоров,— ответил Малыш. Он встал. — Не будем терять тут время, уйдем, не прощаясь.
Малыш шел впереди посреди пустынной улицы, между двумя трамвайными линиями. Вдруг он спросил:
— Ты думаешь, я конченый человек, Дэллоу?
— Ты? — ответил Дэллоу.— Да ты что? Ты ведь только начинаешь.
Несколько минут они шагали молча; вода из водосточных труб капала на панель. Потом Дэллоу заговорил:
283
— Ты что, беспокоишься из-за Коллеони?
— Ничего я не беспокоюсь.
— Коллеони тебе в подметки не годится! — вдруг воскликнул Дэллоу.— «Космополитен»! — добавил он и сплюнул.
— Кайт думал, он занимается автоматами. А выходит — другое. Теперь Коллеони считает, что побережье освободилось. Вот он и выпускает щупальца.
— А он не боится, что с ним будет то же, что с Хейлом?
— Хейл умер своею смертью.
Дэллоу засмеялся.
— Скажи это Спайсеру.
Они повернули за угол к «Ройал Альбион», и море снова оказалось рядом... начался прилив... какое-то движение, плеск, темнота. Малыш вдруг обернулся и поднял глаза на Дэллоу... Он мог доверять Дэллоу... С чувством торжества и превосходства он дружелюбно посмотрел на некрасивое лицо с перебитым носом. Словно он был физически слабым, но хитрым школьником, который сумел привязать к себе самого сильного мальчика в школе, и тот стал ему беспредельно верен.
— Эх ты, простофиля,— сказал он и ущипнул Дэллоу за руку. Это было похоже почти на ласку.
В меблированных комнатах Билли до сих пор горел свет, и Спайсер ждал их в передней.
— Все в порядке? — спросил он тревожно. На его бледном лице вокруг рта и носа высыпали прыщи.
— А чего ты боялся? — спросил Малыш, поднимаясь по лестнице.— Мы принесли деньги.
Спайсер пошел за Малышом в его комнату.
— Сразу после того, как ты ушел, тебе звонили.
— Кто?
— Девушка, ее зовут Роз.
Малыш сел на кровать и стал развязывать башмаки.
— Что ей нужно? — спросил он.
— Она сказала, что, пока вы с ней гуляли, кто-то ее спрашивал.
Малыш сидел спокойно с башмаком в руке.
— Пинки,— проговорил Спайсер,— это та самая девушка? Девушка из кафе Сноу?
— Конечно, та.
— Я подходил к телефону, Пинки.
— А она узнала твой голос?
— А мне откуда знать, Пинки?
— Кто ее спрашивал?
284
— Она не знает. Она сказала, что передает тебе это, потому что ты просил ее позвонить. Пинки, вдруг шпики уже что-то пронюхали?
— Ну, на это у них не хватит ума,— ответил Пинки.— Может, это кто-нибудь из ребят Коллеони хотел разведать насчет своего приятеля Фреда.— Он снял второй башмак.— Нечего тебе трусить, Спайсер.
— Ее спрашивала женщина, Пинки.
— Я не беспокоюсь. Фред умер своею смертью. Таково заключение дознания. Можешь забыть об этом. Теперь мы должны подумать о другом.— Он аккуратно поставил башмаки под кровать, снял пиджак, повесил его на медный шарик, снял брюки и лег поверх одеяла в трусах и рубашке.— Я думаю, Спайсер, тебе надо отдохнуть. У тебя вид совсем измотанный. Я не хотел бы, чтобы кто- нибудь увидел тебя в таком состоянии.— Он закрыл глаза.— Иди, Спайсер, и успокойся.
— Если эта девушка когда-нибудь узнает, кто положил карточку...
— Она никогда не узнает. Выключи свет и убирайся.
Свет погас, а за окном, как лампа, появилась на небе
луна и поплыла над крышами, отбрасывая тени от облаков на меловые холмы, освещая над Уайтхок-Боттом пустые белые трибуны ипподрома, похожие на камни Стоунхенджа, сияя над морем, приливающим от Булони и плещущимся вокруг Дворцового мола. Она освещала и умывальник, и открытую дверцу, за которой стоял ночной горшок, и медные шарики по углам кровати.
2
Малыш лежал на постели. Чашка кофе стыла на умывальнике, постель была усыпана крошками от печенья. Он лизнул химический карандаш, углы его губ были выпачканы лиловым. Он написал: «Учтите наши предупреждения в моем последнем письме»,— и в конце поставил: «П. Браун, секретарь. Защита букмекеров»... На умывальнике лежал конверт, адресованный мистеру Дж. Тейту; угол конверта был залит кофе. Окончив писать, Малыш опять положил голову на подушку и закрыл глаза. Он тотчас же заснул, как будто щелкнул затвор экспонометра при фотосъемке. У него не было сновидений. Сон его был просто отправлением физической потребности. Когда Дэллоу открыл дверь, он сразу проснулся.
285
— Ну? — спросил он, лежа неподвижно, совершенно одетый, среди крошек печенья.
— Тебе письмо, Пинки. Джуди принесла его наверх.
Малыш взял письмо.
— Какое шикарное письмо, Пинки,— заметил Дэллоу.— Понюхай его.
Малыш поднес к носу розоватый конверт. Он пах, как драже для освежения дыхания.
— Ты что, не можешь отшить эту шлюху? — спросил Малыш.— Если Билли узнает...
— Кто мог написать такое шикарное письмо, Пинки?
— Коллеони. Он хочет, чтобы я зашел поговорить с ним в «Космополитен».
— В «Космополитен»,— с отвращением повторил Дэллоу.— Ты ведь не пойдешь, правда?
— Конечно, пойду.
— Не такое это место, где чувствуешь себя как дома.
— Шикарное, как его почтовая бумага,— заметил Малыш.— Стоит кучу денег. Он думает припугнуть меня.
— Может быть, нам лучше оставить Тейта в покое.
— Снеси мой пиджак вниз к Биллу. Скажи ему, чтобы он почистил его и отутюжил. Вычисти мне ботинки.— Он вытолкнул их ногой из-под кровати и сел.— Он хочет посмеяться над нами. — Малыш видел себя в зеркале, наклонно висящем над умывальником, но быстро отвел взгляд от отражения своих гладких, еще не знавших бритвы щек, мягких волос, стариковских глаз; все это его не интересовало. Гордость не позволяла ему заботиться о своей внешности.
Поэтому он был совершенно спокоен и уверен в себе, когда немного спустя ждал Коллеони под куполом большого, освещенного сверху вестибюля; мимо него проходили молодые люди в свободных спортивных пальто, в сопровождении маленьких накрашенных существ, которые звенели, как хрусталь, когда до них дотрагивались, но казались острыми и жесткими, как жесть. Они ни на кого не смотрели, проносясь через вестибюль так же, как они проносились в гоночных машинах по Брайтон-роуд, заканчивающейся для них высокими стульями Американского бара в «Космополитене». Из лифта вышла тучная женщина в белых песцах; она посмотрела на Малыша, потом снова вошла в лифт и грузно поднялась наверх. Какая-то маленькая еврейка повертелась вокруг Малыша с вызывающим видом, затем села на диванчик и вместе с другой, такой же маленькой еврейкой стала обсуждать
286
его внешность. Мистер Коллеони шел к нему через целый акр пушистого ковра из гостиной в стиле Людовика XVI, ступая на носки своих лакированных ботинок.
Коллеони, еврей небольшого роста, с аккуратным круглым животиком, был одет в серый двубортный пиджак; глаза его поблескивали, как изюминки. Волосы у него были жесткие и седые. Шлюхи на диванчике перестали болтать, когда он проходил, и внимательно на него посмотрели. При каждом его шаге слышалось легкое позвякивание — единственный звук в царившей вокруг тишине.
— Вы меня спрашивали? — сказал он.
— Это вы меня спрашивали,— ответил Малыш. —Я получил ваше письмо.
— Но, конечно, вы не мистер П. Браун? — спросил он, легким, растерянным движением разведя руки, и объяснил: — Я ожидал увидеть кого-нибудь гораздо старше.
— Вы хотели видеть меня,— повторил Малыш.
Глазки-изюминки окинули его взглядом: отпаренный
костюм, узкие плечи, дешевые черные башмаки.
— Я думал, мистер Кайт...
— Кайт умер,— сказал Малыш,— вы же знаете.
— Я упустил это из вида, — ответил мистер Коллеони.— Ну, конечно, тогда дело другое...
— Вы можете говорить со мной вместо Кайта,— сказал Малыш.
Мистер Коллеони усмехнулся.
— Вряд ли это необходимо,— ответил он.
— А стоило бы, — возразил Малыш.
Из Американского бара доносились негромкие взрывы смеха и — динь, динь, динь — позвякивал лед. На пороге кабинета в стиле Людовика XVI появился мальчик-рассыльный. «Сэр Джозеф Монтегью, сэр Джозеф Монтегью»,— прокричал он и прошел в маленькую гостиную в стиле Помпадур. Мокрое пятно около нагрудного кармана Малыша, куда не попал утюг Билли, медленно испарялось в теплом воздухе «Космополитена».
Мистер Коллеони вынул руку из кармана и быстро похлопал Малыша по плечу.
— Пойдемте со мной,— сказал он.
Он шел впереди, ступая на носки своих лакированных ботинок, мимо диванчика, где шептались маленькие еврейки, мимо столика, у которого какой-то человек говорил: «Я сказал ему, что не дам больше десяти тысяч», мимо старика, сидевшего с закрытыми глазами над остывающей
287
чашкой чая. Мистер Коллеони посмотрел на него через плечо и любезно сказал:
— Обслуживание здесь уже не то, что было прежде.
Он заглянул в кабинет в стиле Людовика XVI. Там,
среди множества китайских безделушек, женщина в розовом со старомодной тиарой на голове писала письмо. Мистер Коллеони не стал входить.
— Мы пойдем в такое место, где можно поговорить спокойно,— сказал он и, повернув обратно, все так же на цыпочках прошел через холл.
Старик уже открыл глаза и пробовал пальцем свой чай. Мистер Коллеони направился к позолоченной решетке лифта.
— Номер пятнадцатый,— сказал он. Они, словно ангелы, стали возноситься вверх, к тишине и покою.— Хотите сигару? — спросил мистер Коллеони.
— Я не курю,— ответил Малыш.
Снизу, из Американского бара, донесся последний взрыв смеха, послышался последний слог имени, произнесенного мальчиком-рассыльным, вернувшимся из маленькой гостиной в стиле Помпадур: «...гью». Дверцы лифта раздвинулись, и они очутились в обитом чем-то мягким, непроницаемом для звука коридоре. Мистер Коллеони остановился и закурил сигару.
— Разрешите взглянуть на вашу зажигалку,— сказал Малыш.
Маленькие острые глазки мистера Коллеони тускло поблескивали в рассеянном электрическом свете невидимых ламп. Он подал Малышу зажигалку. Тот повертел ее и посмотрел на пробу.
— Настоящее золото,— сказал он.
— Я люблю хорошие вещи,— ответил мистер Коллеони, отпирая дверь.— Присаживайтесь.
Кресла, величественные троны, обитые красным бархатом, украшенные коронами из золотого и серебряного шитья, стояли напротив широких окон, выходивших на море, и балкончиков с чугунными решетками.
— Хотите выпить?
— Я не пью,— ответил Малыш.
— Ну, так кто же вас послал? — спросил мистер Коллеони.
— Никто меня не посылал.
— Я имею в виду, кто возглавляет вашу организацию с тех пор, как нет Кайта?
— Я возглавляю ее,— ответил Малыш.
288
Мистер Коллеони вежливо подавил улыбку, постукивая золотой зажигалкой по ногтю большого пальца.
— Что случилось с Кайтом?
— Вы же знаете эту историю,— сказал Малыш. Он смотрел на наполеоновские короны, на серебряное шитье. — Зачем вам подробности? Этого не случилось бы, если бы нам не стали поперек дороги. Один журналист думал, что сумеет припугнуть нас.
— Что это за журналист?
— Можете прочесть материалы дознания, — ответил Малыш, глядя в окно на бледное небо, где скользили несколько светлых облаков.
Коллеони посмотрел на пепел своей сигары, который был уже длиною в полдюйма. Он откинулся в кресле и удовлетворенно скрестил коротенькие толстые ножки.
— Кайта я не защищаю, — сказал Малыш. — Он нарушил границы.
— Вы хотите сказать, что вы не заинтересованы в автоматах? — спросил Коллеони.
— Я хочу сказать,— продолжал Малыш,— что переходить границы опасно.
Легкий запах мускуса поплыл по комнате от носового платка мистера Коллеони, лежавшего в нагрудном кармане его пиджака.
— Вам может понадобиться защита,— сказал Малыш.
— Я располагаю всей той защитой, которая мне нужна,— ответил Коллеони.
Он закрыл глаза; ему было уютно: огромный дорогой отель окружал его, он был дома. Малыш сидел на краешке стула, потому что он не любил распускаться’ в деловые часы; он, а не Коллеони, выглядел чужим в этой комнате.
— Вы напрасно теряете время, дитя мое, — сказал Коллеони. — Вы не можете причинить мне никакого вреда.— Он тихо засмеялся.— Но если вы хотите получить работу, приходите ко мне. Я люблю напористых. Думаю, что найду для вас место. Миру нужны энергичные молодые люди.
Рука с сигарой выразительно двигалась, как бы рисуя карту мира, такого, как себе представлял его Коллеони: множество маленьких электрических часов, проверяемых по Гринвичу, кнопки на письменном столе, роскошный номер во втором этаже, оплата по счетам, донесения агентов, серебро, столовые приборы, зеркала...
— Увидимся на бегах,— сказал Малыш.
ю Грэм Грин, т. 1
289
— Вряд ли,— ответил Коллеони.— Я не был на бегах... дайте-ка подумать... наверно, лет двадцать.
Вертя в пальцах свою золотую зажигалку, он, казалось, хотел подчеркнуть, что их миры не имели между собой ничего общего: уик-энд в «Коемополитене», портативный диктофон у письменного стола не имели никакого отношения к Кайту, наспех зарезанному бритвами на железнодорожной платформе, к грязной руке на фоне неба, сигнализирующей букмекерам с трибуны, к жаре, к пыли, поднимающейся над местами за полкроны, к запаху бутылочного пива.
— Я ведь деловой человек,— мягко объяснил Коллеони,— мне незачем присутствовать на бегах. И что бы вы ни пытались сделать моим людям, вы не сможете повредить мне. Сейчас у меня двое в больнице. Это ничего. Уход за ними самый лучший. Цветы, виноград... я могу себе это позволить. Мне нечего беспокоиться. Я деловой человек.— Коллеони продолжал пространно и благодушно: — Вы мне нравитесь. Вы многообещающий юноша. Поэтому я говорю с вами как отец. Вы не можете повредить такому предприятию, как мое.
— Я могу повредить вам,— сказал Малыш.
— Игра не стоит свеч. Вам не удастся состряпать ни одного фальшивого алиби. Я деловой человек.— Глаза-изюминки заблестели в солнечных лучах, заглянувших в окно сквозь цветы в вазе и упавших на пушистый ковер.— В этой комнате обычно останавливался Наполеон Третий,— сказал он.— И Евгения.
— А кто она такая?
— Ну, одна заграничная бабенка,— уклончиво ответил Коллеони.
Он сорвал цветок и воткнул его себе в петлицу; и что- то похотливое глянуло из его черных, похожих на пуговки глаз, что-то, напоминающее о гареме.
— Я пошел,— сказал Малыш. Он встал и направился к двери.
— Вы меня поняли, правда? — спросил Коллеони, не поднимаясь с кресла; он держал руку очень спокойно, так что пепел его сигары, теперь образующий длинную палочку, не отваливался.— Бруер жаловался. Не делайте этого больше. И Тейт... оставьте ваши шутки с Тейтом.
Его старое библейское лицо было почти бесстрастно, он только слегка забавлялся и был настроен в меру дружелюбно; но вдруг в этой роскошной комнате в викторианском стиле что-то переменилось: этот человек с золотой
290
зажигалкой в кармане и ящиком для сигар на коленях стал казаться властелином мира, всего здешнего мира — кассовых аппаратов и полисменов, проституток, парламента и законов, которые решают: это хорошо, а это дурно.
— Я прекрасно понял, — сказал Малыш.— Вы думаете, что мы слишком ничтожны для вас.
— У меня работает великое множество людей, — ответил Коллеони.
Малыш закрыл за собой дверь; развязавшийся шнурок хлопал по его башмаку все время, пока он шел по коридору; огромный холл был почти пуст, только какой-то человек в широких гольфах ждал девушку. Весь внешний мир воплотился в Коллеони. Влажное пятно, куда не попал утюг, все еще виднелось на груди Малыша.
Чья-то рука тронула его за плечо. Малыш обернулся и узнал человека в котелке. Он настороженно кивнул.
— Привет.
— У Билли мне сказали, что ты пошел сюда, — ответил человек в котелке.
Сердце у Малыша замерло: почти впервые он представил себе, что по закону его могут повесить, вынести во двор и бросить в яму, закопать в извести, положить конец беспредельному будущему...
— Я вам нужен?
— Да.
Он подумал: Роз, эта девчонка, кто-то у нее выпытывал. Его мысль метнулась назад — он вспомнил, как она застала его, когда он шарил рукой под скатертью. Он мрачно усмехнулся и сказал:
— Ну что ж, во всяком случае, это не вызов на заседание «Большой четверки».
— Пойдем в участок?
— А ордер имеется у вас?
— Да это Бруер пожаловался, что ты порезал его. Ты оставил ему хороший шрам.
Малыш рассмеялся.
— Бруера? Я? С чего бы я стал его трогать?
— Пойдешь к инспектору?
— Конечно, пойду.
Они вышли на набережную. Уличный фотограф увидел их и снял колпачок с объектива. Малыш, проходя мимо, закрыл лицо рукой.
— Вы должны запретить такие вещи, — сказал он.— Очень мне надо, чтобы на молу торчала открытка: мы с вами идем в участок.
Ю*
291
— Как-то в городе поймали убийцу с помощью такого моментального снимка.
— Читал я об этом,— сказал Малыш и умолк. «Это дело Коллеони,— подумал он,— он хочет показать себя, он подговорил Бруера подать жалобу».
— Говорят, что у Бруера жена совсем плоха,— мягко заметил сыщик.
— Да? — сказал Малыш.— Я не знал.
— Ты, наверно, подготовил алиби?
— Откуда я знаю? Я же не знаю, что он там говорит, в котором часу я его порезал. Ни один ловкач не может иметь алиби на каждую минуту дня.
— Ты хитрый паренек, — сказал сыщик,— но сейчас тебе нечего волноваться. Инспектор хочет с тобой по- дружески побеседовать, вот и все.
Он первый прошел через кабинет. За письменным столом сидел пожилой человек с усталым лицом.
— Садись, Браун,— предложил он.
Он открыл портсигар и пододвинул его к юноше.
— Я не курю,— сказал Малыш. Он сел и тревожно посмотрел на инспектора.— Вы собираетесь начать против меня дело?
— Никакого дела нет,— сказал инспектор.— Бруер не так уж серьезно на это смотрит.— Он казался более усталым, чем когда-либо.— Давай поговорим начистоту. Мы знаем друг о друге больше, чем нужно. Я не собираюсь вмешиваться в ваши дела с Бруером. У меня есть занятия поважнее, чем следить за тем, чтобы вы с Бруером не... ссорились. Но ты не хуже меня знаешь, что Бруер не пришел бы сюда жаловаться, если бы его не заставили это сделать.
— Вы, конечно, уже до всего додумались,— сказал Малыш.
— Если бы его не заставил сделать это кто-то, кто не боится твоей банды.
— От вас, шпиков, ничего не скроешь,— заметил Малыш с насмешливой гримасой.
— На той неделе начинаются бега, и я не хочу, чтобы крупные банды затеяли драку здесь, в Брайтоне. Мне наплевать на то, что вы режете друг друга втихую, я не дам и пенни за вашу негодную шкуру, но когда начинают драться две банды, могут пострадать люди, к которым надо относиться бережно.
— Кого вы имеете в виду? — спросил Малыш.
292
— Я имею в виду приличных, ми в чем не повинных людей. Бедных людей, приехавших, чтобы поставить шиллинг на тотализатор. Клерков, поденщиц, моряков. Людей, которые вовсе не должны умирать из-за тебя... или из-за Коллеони.
— К чему вы клоните? — спросил Малыш.
— А вот к чему. Ты еще молод для своего дела, Браун. Где тебе тягаться с Коллеони. Если будет заваруха, я рухну, словно тонна кирпича, и придавлю вас обоих... но алиби окажется у Коллеони. Послушайся моего совета. Выметайся из Брайтона.
— Здорово, — сказал Малыш.— Шпик работает на Коллеони.
— Это частный и неофициальный разговор,— возразил инспектор.— Сейчас я отношусь к тебе по-человечески. Мне наплевать, если порежут тебя или порежут Коллеони, но я не собираюсь допускать, чтобы пострадали невинные люди, раз я могу этому помешать.
— Вы думаете, я конченый человек? — спросил Малыш. Он беспокойно усмехнулся, глядя в сторону, на стены, где висели объявления, разрешения для владельцев собак, для владельцев огнестрельного оружия, оповещения о найденных утопленниках. Со стены неестественным, остекленевшим взглядом на него смотрело лицо мертвеца. Растрепанные волосы. Шрам у рта.
— Вы думаете, при Коллеони в Брайтоне будет спокойнее?
Перед его глазами висел перечень: «Одни никелированные часы, жилет и брюки из серого сукна, рубашка в голубую полоску, трикотажные кальсоны».
— Ну, так как?
— Это ценный совет, — сказал Малыш, усмехаясь полированному столу, пачке сигарет «Плейерз», хрустальному пресс-папье.— Я должен обдумать его. Я еще слишком молод, чтобы идти в отставку.
— Если хочешь знать, ты слишком молод, чтобы заниматься рэкетом.
— Значит, Бруер не подал жалобы?
— Но он и не побоялся бы подать. Я отговорил его. Я хотел побеседовать с тобой начистоту.
— Ладно,— сказал Малыш, вставая,— может, я к вам еще зайду, а может, и нет.
Он опять усмехнулся, проходя через кабинет, но на обеих его скулах выступили красные пятна. В жилах его будто тек яд, хотя он скрывал это иод усмешкой. Его
293
оскорбили. Он еще покажет себя миру. Они думают, если ему только семнадцать... Он расправил узкие плечи при мысли, что он уже убил человека, а у этих шпиков, которые считают себя очень умными, не хватает соображения, чтобы уличить его. Он влачил за собой ореол собственной славы: его с раннего детства окружал ад. Он был готов к новым убийствам.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ 1
Айда Арнольд проснулась и села на кровати в комнате пансиона. Несколько мгновений она не могла понять, где находится. Голова у нее болела после кутежа в баре Шерри. Она понемногу пришла в себя, увидев на полу тяжелый кувшин, таз с мыльной водой, в которой она наскоро помылась, пунцовые розы на обоях, фотографию каких-то молодоженов... Она вспомнила, как Фил Коркери мялся на улице у входной двери, как он чмокнул ее в губы и быстро умчался по бульвару, словно это было все, на что он мог рассчитывать; а море тем временем отливало от берега. Айда осмотрелась: при утреннем свете комната выглядела не такой приятной, как вечером, когда она сняла ее. «Но здесь уютно,— подумала она удовлетворенно, —мне здесь нравится».
Солнце сияло. В Брайтоне было чудесно. На полу в коридоре у ее комнаты скрипел песок; она чувствовала его под подошвами туфель все время, пока шла по лестнице; в передней стояли детское ведерко, две лопатки, а у дверей вместо барометра висели длинные морские водоросли. Вокруг лежало несколько пар пляжных туфель, а из столовой доносился капризный детский голосок, без конца повторявший:
— Я не хочу играть в песок. Я хочу в кино. Я не хочу играть в песок.
В час она должна была встретиться с Филом Коркери в кафе Сноу. До этого ей нужно было кое-что сделать; приходилось экономить, нельзя было тратить слишком много на пиво. Жить в Брайтоне было недешево, а она не собиралась брать деньги у Коркери, у нее была совесть, у нее были свои правила, и если она брала деньги, она что-
294
то давала взамен. Все свои надежды Айда возлагала на Черного Мальчика; нужно было поскорее заняться этим, прежде чем уменьшится выплата; это были материальные ресурсы ее войны; и она пошла через Кемп-Таун к единственному букмекеру, которого знала: к старому Джиму Тейту, к Честному Джиму, с трибуны, где места стоили полкроны.
Как только она вошла в его контору, он, переврав ее фамилию, закричал:
— А вот и Айда. Садитесь, миссис Тернер.— Он протянул ей через стол коробку «Голд флейкс».— Закурите сигару.
Он был немного выше среднего роста. Голос его после двадцати лет работы на бегах мог издавать только громкие и хриплые звуки. Надо было смотреть на него с другого конца бинокля, чтобы поверить, что он такой красивый и здоровый малый, каким хотел казаться. Вблизи же видны были толстые синие жилы на лбу, красная паутина на белках глаз.
— Так что же, миссис Тернер... Айда, что вас интересует?
— Черный Мальчик, — ответила Айда.
— Черный Мальчик,— повторил Джим Тейт.— Это десять к одному.
— Двенадцать к одному.
— Выплата уменьшилась. На этой неделе на Черного Мальчика поставили целую кучу денег. Вы и десять-то к одному можете получить только от такого старого приятеля, как я.
— Ладно, — сказала Айда.— Я поставлю двадцать пять фунтов. И фамилия моя не Тернер, а Арнольд.
— Двадцать пять фунтов. Солидная ставка, миссис Как-бы-вас-там-ни-звали.
Он послюнявил палец и начал считать бумажки. Просчитав половину, он остановился — за письменным столом он был похож на большую жабу — и прислушался. Через открытое окно доносился шум: шаги по камню, голоса, вдалеке звучала музыка, звонили звонки, неумолчно роптал Ла-Манш. Он сидел не шевелясь, держа в руке половину ассигнаций. Вид у него был встревоженный. Зазвонил телефон. Он не брал трубку секунды две, устремив на Айду взгляд своих испещренных красными жилками глаз; потом снял трубку.
— Алло, алло. У телефона Джим Тейт.
Телефон был старомодный. Тейт плотно прижал
295
трубку к уху и сидел неподвижно; чей-то голос в трубке жужжал, как пчела.
Держа одной рукой трубку у уха, Джим Тейт другой собрал ассигнации и выписал квитанцию. Он хрипло сказал:
— Хорошо, мистер Коллеони. Я сделаю это, мистер Коллеони, — и положил трубку.
— Вы написали Черный Пес,— сказала Айда.
Он посмотрел на нее через стол. Прошло несколько секунд, пока он понял, что она сказала.
— Черный Пес,— повторил он и засмеялся хриплым, глухим смехом.— О чем это я думал? Черный Пес, в самом деле.
— Вот что значат заботы,— заметила Айда.— Папу римского они не оставляют даже во сне.
— Ну, у нас всегда есть о чем беспокоиться,— пролаял он с напускным добродушием.
Снова зазвонил телефон. Джим Тейт посмотрел на него так, как будто телефон мог его ужалить.
— Вы заняты,— сказала Айда.— Я пойду.
Выйдя на улицу, она осмотрелась, пытаясь разгадать причину беспокойства Джима Тейта, но ничего не заметила: вокруг был только Брайтон, занятый своими делами в этот погожий день.
Айда зашла в бар и выпила рюмку портвейна Доуро. Он был сладкий, густой и теплый. Она взяла еще рюмку.
— Кто такой мистер Коллеони? — спросила она бармена.
— Вы не знаете, кто такой Коллеони?
— Я только что впервые о нем услышала.
Бармен сказал:
— Он прибирает к рукам предприятие Кайта.
— А кто такой Кайт?
— Вы хотите сказать, кто был Кайт? Вы читали в газетах о том, что его укокошили на вокзале Сент- Пэнкрас?
— Нет.
— Не думаю, что они сделали это умышленно,— продолжал бармен.— Они хотели только порезать его, да бритва соскочила.
— Выпейте со мной.
— Спасибо. Выпью рюмку джина.
— За ваше здоровье.
— За ваше здоровье.
— Я ни о чем этом не слышала,— сказала Айда. Она
296
посмотрела через плечо на часы; ей нечего было делать до часу; она могла выпить третью рюмку и немного поболтать.
— Дайте мне еще один портвейн. Когда все это случилось?
— Да еще до Троицы.
Слово «Троица» теперь всегда резало ей ухо — оно значило для нее очень многое: затертую десятишиллинговую бумажку, белые ступени, ведущие в дамский туалет, слово «трагедия», напечатанное крупным шрифтом.
— Ну, а что же товарищи Кайта? — спросила она.
— Вряд ли они уцелеют без Кайта. У банды нет вожака. Ну, у них теперь верховодит семнадцатилетний мальчишка. А что такой мальчишка может сделать против Коллеони? — Он перегнулся через стойку и прошептал: — Сегодня ночью он порезал Бруера.
— Кто? Коллеони?
— Нет, этот мальчишка.
— Я не знаю, кто такой Бруер, но, видно, здесь заварилась каша.
— Подождите, начнутся бега,— сказал бармен. — Вот когда пойдет заваруха. Коллеони хочет царить безраздельно. Быстро, посмотрите в окно — и вы его увидите.
Айда подошла к окну и выглянула на улицу, но опять увидела только знакомый ей Брайтон; она не замечала ничего другого даже и в тот день, когда умер Фред; две девушки в пляжных костюмах шли под руку, автобусы ехали в Роттингдин, какой-то человек продавал газеты, шла женщина с корзинкой для провизии, юноша в потертом костюме, прогулочный катер отходил от мола, длинного, светлого и прозрачного, похожего на креветку на солнце.
— Я никого не вижу,— сказала она.
— Теперь он уже прошел.
— Кто? Коллеони?
— Нет, мальчишка.
— А, вот этот паренек,— сказала Айда, возвращаясь к стойке и к своему портвейну.
— Пари держу, что он сейчас здорово озабочен.
— Такой мальчишка не должен был бы вмешиваться в подобные дела,— сказала Айда.— Если бы он был моим сыном, уж я бы выбила из него дурь.— И она хотела уже забыть о мальчике, переключить свое внимание, отвести свою мысль в сторону, словно ковш большого стального экскаватора, но вдруг вспомнила: лицо в баре, замеченное
297
за плечом Фреда, звук разбитого стекла... «Зтот джентльмен заплатит»... У нее была великолепная память.— Вы когда-нибудь встречали этого Колли Киббера? — спросила она.
— Не приходилось, — ответил бармен.
— Странный это случай с его смертью. Наверно, об этом много болтали.
— Я ничего не слышал,— сказал бармен.— Он был не из Брайтона. Никто не знал его здесь в округе. Он был чужой.
Чужой — она не понимала смысла этого слова: на свете не было места, где она чувствовала бы себя чужой. Вертя в пальцах рюмку с остатками дешевого портвейна, она, ни к кому не обращаясь, заметила:
— Жизнь — хорошая штука.
Все вокруг было ей близко и понятно: зеркало с рекламой за спиной бармена посылало ей ее собственное изображение; девушки со смехом шли через набережную с пляжа; на пароходе, уходящем в Булонь, звучал гонг — жизнь была хороша. Только мрак, в котором двигался Малыш, уходя из пансиона Билли, возвращаясь обратно в пансион Билли, был ей чужд; она не испытывала жалости к тому, чего не могла понять.
— Ну, мне пора,— сказала она.
Ей было еще рано, но она хотела получить ответ на некоторые вопросы, прежде чем придет мистер Коркери. Она обратилась к первой попавшейся официантке со словами:
— Это вам здесь так повезло?
— Не знаю, в чем,— холодно ответила официантка.
— Я думала, вы нашли карточку... карточку Колли Киббера.
— А, так это вон та,— презрительно сказала официантка, вскинув напудренный острый подбородок.
Айда пересела за другой столик.
— Ко мне сюда должен прийти приятель, — сказала она.— Мне надо подождать его, но я попробую что-нибудь выбрать. Картофельный пирог с мясом хороший?
— С виду он чудесный.
— Вкусный и подрумяненный сверху?
— Он просто картинка.
— Как вас зовут, милочка?
— Роз.
— Так, значит, это вам посчастливилось найти карточку?
298
— Это они вам сказали? — спросила Роз.— Они не могут мне этого простить. Считают, что я не заслужила такого счастья на второй день работы.
— На второй день? Ну, тогда вам действительно повезло. Этот день вы вовек не забудете.
— Конечно,— сказала Роз,— я всегда буду помнить
его.
— Мне не следует задерживать вас разговорами.
— Пожалуйста, если вам угодно. Только сделайте вид, будто вы что-то заказываете. Сейчас мне больше некого обслуживать, а я прямо с ног валюсь из-за этих подносов.
— Вам не нравится ваша работа?
— Нет, почему же? — быстро возразила Роз.— Место хорошее. Я бы не променяла его ни на что другое. Я не хотела бы служить в гостинице или у Чессмана, даже если бы мне платили вдвое больше, чем здесь. Здесь так красиво,— сказала она, глядя на пустыню выкрашенных в зеленый цвет столов, на бледно-желтые нарциссы, на бумажные салфетки, на бутылочки с соусом.
— Вы здешняя?
— Я всегда жила здесь... всю жизнь,— ответила Роз.— На Нелсон-Плейс. Эта работа для меня выгодна, потому что мы здесь и ночуем. Нас только трое в комнате, и у нас два зеркала.
— Сколько вам лет?
Роз доверчиво наклонилась к Айде через стол.
— Шестнадцать,— ответила она.— Я от них это скрываю. Говорю, что мне семнадцать. Они бы сказали, что я слишком молодая, если бы узнали. Отослали бы меня...— Она запнулась и долго не могла выговорить этого мрачного слова.— Домой.
— Вы, наверное, обрадовались, — сказала Айда,— когда нашли эту карточку.
— Ну конечно!
— Как вы думаете, милочка, могу я здесь выпить стакан крепкого пива?
— Придется послать за ним,— ответила Роз. — Если вы дадите мне деньги...
Айда раскрыла свой кошелек.
— Наверное, вы никогда не забудете этого маленького человечка.
— Да ведь он был не такой уж...— начала Роз и вдруг запнулась, устремив взгляд в окно кафе Сноу, через набережную на мол.
299
— Он был не такой уж?..— повторила Айда.— Что вы хотели сказать?
— Не помню,— ответила Роз.
— Я вас спросила, забудете ли вы когда-нибудь этого маленького человечка?
— Вылетело из головы, — сказала Роз. — Я пойду вам за пивом. Неужели он стоит столько... стакан крепкого пива? — спросила она, взяв со стола две монеты по шиллингу.
— Одна из них вам, милочка,— ответила Айда.— Я любопытная. Ничего не могу с собой поделать. Такой уж у меня характер. Скажите, как он выглядел?
— Не знаю. Не могу вспомнить. У меня совсем нет памяти на лица.
— Конечно, милочка, а то бы вы его окликнули. Вы ведь, наверное, видели его фото в газетах.
— Я и сама знаю, что глупо поступила.
Она стояла бледная и решительная, с виноватым видом, затаив дыхание.
— Тогда вы получили бы десять фунтов, а не десять шиллингов.
— Я пойду вам за пивом.
— Пожалуй, я лучше подожду. Пускай за пиво заплатит тот джентльмен, который угощает меня завтраком.— Айда взяла обратно обе монеты, и глаза Роз проследили за ними до сумочки, куда она их спрятала.— Деньги целее будут,— тихо сказала Айда, внимательно разглядывая худое лицо, большой рот, слишком далеко расставленные глаза, бледность, несформировавшуюся фигуру, и, вдруг снова став шумной и веселой, она помахала рукой и громко позвала: — Фил Коркери, Фил Коркери!
Коркери был одет в блейзер с какой-то эмблемой на кармане и в рубашку с крахмальным воротничком. Он выглядел так, как будто нуждался в дополнительном питании, как будто был изнурен страстями, удовлетворить которые у него не хватало мужества.
— Не хмурься, Фил. Что ты будешь есть?
— Бифштекс и почки,— мрачно сказал Коркери.— Девушка, мы хотим выпить.
— За пивом придется послать.
— Хорошо, тогда принесите две большие бутылки.
Когда Роз вернулась, Айда представила ее Коркери:
— Это та девушка, которой так повезло: она нашла карточку.
300
Роз попятилась, но Айда задержала ее, цепко ухватившись за рукав черного бумажного платья.
— А много он ел? — спросила Айда.
Я ничего не помню, — ответила Роз,— право, ничего.
Их лица, слегка раскрасневшиеся от теплого летнего солнца, казались ей светофорами, предупреждающими об опасности.
Как он выглядел? Выло похоже, что он скоро умрет? — спросила Айда.
— Как я могу это сказать? — ответила Роз.
— Ведь вы, наверное, разговаривали с ним?
— Я с ним не разговаривала. Я совсем замоталась. Я только сунула ему пиво Басс и булочку с колбасой и больше его не видела.
Она вырвала из руки Айды свой рукав и убежала.
— Не много ты от нее узнаешь,— сказал Коркери.
— Ну нет, я узнала даже больше, чем надеялась.
— И что же тут странного?
— Как раз то, что сказала эта девушка.
— Немного она сказала.
— Она сказала достаточно. Я всегда чувствовала, что здесь что-то не так. Видишь ли, он говорил мне в такси, что умирает, и на минуту я ему поверила: меня прямо трясло, пока он не признался, что это выдумки.
— Да он же в самом деле умирал.
— Но он имел в виду не такую смерть. Я это нутром чувствую.
— Как бы то ни было, установлено, что он умер своею смертью. И я не вижу, о чем тут беспокоиться. Сегодня чудесный день, Айда. Давай покатаемся на «Брайтонской красавице» и обсудим все это. На море всегда открыто, без перерыва. В конце концов, если и вправду он покончил с собой, это уж его дело.
— Если он покончил с собой,— возразила Айда,—то, значит, его довели до этого. Я слышала, что сказала девушка, и теперь я знаю: это не он оставил здесь карточку.
— Боже милостивый! — воскликнул Коркери.— Что это ты придумала? Не говори таких вещей. Это опасно.
Он сделал нервный глоток, и адамово яблоко заходило вверх и вниз под кожей его птичьей шеи.
— Это, правда, опасно, — сказала Айда, глядя на худенькую шестнадцатилетнюю фигурку, затянутую в черное хлопчатобумажное платье, слыша, как — динь-динь- динь — звякал стакан на подносе, который несла нетвердая рука,— но для кого — это другой вопрос.
301
— Выйдем на солнце, — сказал Коркери. — Здесь не так уж тепло.
Он был без нижней сорочки, без галстука; ему было холодновато в рубашке без рукавов и блейзере.
— Я должна подумать,— повторила Айда.
— Я не стал бы ни во что вмешиваться, Айда. Какое тебе до него дело?
— До него никому нет дела, вот в чем беда, — ответила Айда. Она погрузилась в самые глубины своего сознания, в область воспоминаний, инстинктов, надежд, и вынесла из всего этого единственную философию, которой она жила.— Я люблю честную игру,— сказала она. Произнеся эти слова, она воодушевилась и добавила с жестким прямодушием: — Око за око, Фил. Поможешь мне?
Адамово яблоко снова заходило. Солнце скрылось. Порыв сквозного ветра метнулся через вращающуюся дверь, и мистер Коркери почувствовал его на своей костлявой груди.
— Не знаю, что привело тебя к этой мысли,— сказал он,— но я за закон и порядок. Я буду с тобой. — Собственная отвага ударила ему в голову. Он положил руку ей на колено.— Для тебя я готов на все, Айда.
— После того, что она здесь говорила, остается только одно,— сказала Айда.
— Что же?
— Пойти в полицию.
* * *
Айда влетела в полицейский участок. Она улыбнулась одному, помахала рукой другому, хотя в жизни не встречалась ни с кем из них. Она была весела и решительна и в своем возбуждении увлекла за собой Фила.
— Мне надо видеть инспектора,— сказала она сержанту, сидевшему за письменным столом.
— Он сейчас занят, мадам; по какому вопросу хотите вы его видеть?
— Я могу подождать,— ответила Айда, усаживаясь возле вешалки с полицейскими плащами.— Садись, Фил.— Она улыбнулась всем уверенно, не стесняясь.— Бары откроются только в шесть. До тех пор нам с Филом делать нечего.
— По какому вопросу вы хотите видеть инспектора, мадам?
302
— Самоубийство под самым вашим носом, — ответила Айда, — а вы называете это естественной смертью.
Сержант уставился на нее, и Айда ответила ему таким же взглядом. Ее большие ясные глаза (легкие выпивки, которые она позволяла себе время от времени, на них не повлияли) не говорили ничего, не выдавали никаких тайн. Чувство товарищества, добродушие, веселость заслоняли ее тайны, как железные шторы заслоняют зеркальную витрину. Можно было только догадываться о товарах, лежавших там: солидные старомодные высококачественные товары — справедливость, око за око, закон и порядок, смертная казнь, время от времени немного развлечений, ничего грязного, ничего темного, ничего постыдного, ничего тайного.
— А вы меня не дурачите? — спросил сержант.
— Нет, мне сейчас не до этого, серж.
Он прошел в кабинет и закрыл за собой дверь, а Айда уселась поудобнее на скамейке, устроилась на ней, как дома.
— Здесь душновато, мальчики,— сказала она.— Что если открыть и другое окно? — И они послушно его открыли.
Сержант окликнул ее, стоя в дверях.
— Вы можете войти, — объявил он.
— Пойдем, Фил,— сказала Айда и потащила его с собой в крошечный узкий кабинет, где пахло политурой и рыбным клеем.
— Итак,— начал инспектор,— вы хотели рассказать мне о каком-то самоубийстве, миссис...— Он пытался спрятать за телефоном и книгой записей жестянку с фруктовыми леденцами.
— Арнольд, Айда Арнольд. Мне почему-то показалось, что это по вашей части, инспектор,— сказала она с едким сарказмом.
— Это ваш муж?
— Нет, это приятель. Я просто хотела привести с собой свидетеля.
— А о ком же вы беспокоитесь, миссис Арнольд?
— Его фамилия Хейл. Фред Хейл. Простите, Чарлз Хейл.
— О Хейле нам все известно, миссис Арнольд. Он умер совершенно естественной смертью.
— Ну нет,— возразила Айда,— вам не все известно. Вам не известно, что я была с ним за два часа до того, как его нашли.
303
— Вы не были на дознании?
— Я не знала, что это его нашли мертвым, пока не увидела его фото.
— А почему вы думаете, что здесь что-то неладно?
— Слушайте,— сказала Айда. — Он был со мной и был чем-то напуган. Мы приехали к Дворцовому молу. Мне нужно было помыться и причесаться, но он не хотел, чтобы я оставляла его одного. Я ушла только на пять минут, но он уже исчез. Куда он пошел? Вы говорите, он пошел позавтракать в кафе Сноу, а потом по молу в Хоув и под навес. Вы думаете, он просто надул меня, но это не Фред... то есть не Хейл... завтракал в кафе Сноу и оставил там карточку. Я только что видела эту официантку. Хейл не любил пиво Басс... он не стал бы нить Басс... а этот человек, который был в кафе Сноу, послал за бутылкой Басса.
— Это ничего не значит,— сказал инспектор.—
День был жаркий. К тому же он плохо себя чувствовал. Он устал от всего того, что ему нужно было делать. Я не удивился бы, если бы он сплутовал и послал в кафе Сноу кого-нибудь другого вместо себя.
— Девушка не хочет ничего о нем говорить. Она
знает, но не хочет говорить.
— Я могу легко найти объяснение, миссис Арнольд. Может быть, этот человек оставил карточку при условии, что она ничего не скажет.
— Нет, тут не то. Она напугана. Кто-то напугал
ее. Может быть, тот же человек, который довел Фреда...
Да есть и еще кое-что.
— Мне очень жаль, миссис Арнольд. Вы зря теряете время, зря поднимаете шум. Видите ли, ведь после его смерти было вскрытие. Точно установлено, что он умер естественной смертью. У него было плохое сердце. В медицине это называется миокардит. Я бы назвал это просто жарой, и толкотней, и переутомлением... и слабым сердцем.
— Можно мне посмотреть медицинское заключение?
— Это не полагается.
— Видите ли, он был моим другом,— тихо сказала Айда.— Я бы хотела удостовериться.
— Ну, хорошо, я сделаю исключение, чтобы успокоить вас. Эта бумага как раз здесь, у меня на столе.
Айда внимательно прочла заключение.
— А этот врач знает свое дело? — спросила она.
— Он первоклассный врач.
304
— Как будто все ясно, — сказала Айда. Она снова углубилась в чтение.— Они входят во все подробности. Я не знала бы о нем больше, даже если бы была за ним замужем. Рубец от аппендицита, излишние бугры — это еще что такое? — страдал от газов; я тоже страдаю от них по праздникам. Это звучит как-то непочтительно. Ему это, наверное, не понравилось бы.— Она грустно, с неподдельным состраданием разглядывала заключение.— Варикозные вены. Бедняга Фред. А что это здесь сказано относительно печени?
— Слишком много пил, вот и все.
— Это меня не удивляет. Бедный Фред. Так, значит, у него были вросшие ногти на пальцах ног. Вряд ли это нужно знать.
— Вы очень с ним дружили?
— Да нет, мы познакомились как раз в тот день. Но он мне понравился. Он был настоящий джентльмен. Если бы я ненадолго не отлучилась, с ним бы этого не произошло.— Она выпятила грудь.— При мне с ним не случилось бы ничего плохого.
— Вы кончили читать заключение, миссис Арнольд?
— Он ведь обо всем упоминает, этот ваш доктор, правда? Синяки и ушибы поверхностные, на предплечьях — что бы это значило? Что вы об этом думаете, инспектор?
— Да ровно ничего. Праздничная толпа, вот и все. Его толкали то здесь, то там.
— Ну уж бросьте,— сказала Айда,— бросьте. — Она вспылила.— Будьте же человеком! Гуляли вы сами когда-нибудь в праздник? Где вы видели такую толпу? В Брайтоне достаточно места. Это не эскалатор в метро. Я была здесь. Я знаю.
Инспектор упрямо сказал:
— Вы что-то вообразили себе, миссис Арнольд.
— Значит, полиция ничего не хочет делать? Вы не допросите эту девушку из кафе Сноу?
— Дело закончено, миссис Арнольд. И даже если это было самоубийство, зачем бередить старые раны?
— Кто-то довел его... Может быть, это совсем и не самоубийство... может быть...
— Я уже сказал вам, миссис Арнольд, дело закончено.
— Это вы так думаете,— возразила Айда. Она встала, движением подбородка подозвала Фила.— Оно и наполовину не закончено. Мы еще увидимся.— Стоя в дверях,
305
она оглянулась на пожилого человека за письменным столом, угрожая ему своей непреклонной жизнеспособностью.— А может быть, и нет,— продолжала она.— Я обойдусь своими силами. Не нужна мне ваша полиция.— Полицейские в приемной беспокойно задвигались, кто-то засмеялся, кто-то уронил банку с сапожной мазью. —У меня есть друзья.
Ее друзья... Они были повсюду в ярком сверкающем воздухе Брайтона. Они послушно сопровождали своих жен к торговцам рыбой, они несли на пляж детские ведерки, они слонялись вокруг баров, ожидая часа открытия, они платили пенни за то, чтобы посмотреть в стереоскоп << Ночи любви» на молу. Ей стоило только обратиться к кому- нибудь, потому что на стороне Айды Арнольд была правда. Веселая, здоровая, Айда могла даже немного развлечься с лучшими из них. Она любила позабавиться, не стесняясь, несла свою пышную грудь по Олд-Стейн, но достаточно было взглянуть на нее, чтобы сразу понять: на эту женщину можно положиться. Она не станет сплетничать вашей жене, не станет напоминать вам на следующее утро то, что вы хотели бы забыть; честная и добрая, она принадлежала к людям многочисленного среднего, уважающего законы класса; ее развлечения были их развлечениями, ее суеверия их суевериями (дощечка на колесиках, царапающая полировку стола, и соль, брошенная через плечо), и ее человеколюбие было такое же, как у всех...
— Расходы растут,— сказала Айда.— Ничего. Все будет в порядке после бегов.
— Ты что, знаешь, кто выиграет?
— Из самого верного источника. А то бы я так не сказала. Бедный Фред.
— Скажи уж по-приятельски,— взмолился мистер Коркери.
— Все в свое время,— ответила Айда.— Будь хорошим мальчиком, ты не знаешь, что еще может произойти.
— Неужели ты все еще думаешь?.. — стал допытываться мистер Коркери.— После того что написал врач?
— Я никогда не обращала внимания на врачей.
— Но почему?
— Мы должны все выяснить.
— А как?
— Дай мне время. Я еще не начала.
В конце улицы море казалось куском яркой дешевой ткани, повисшей между жилыми домами.
306
— В цвет твоих глаз, — задумчиво произнес Коркери, и в голосе его прозвучала тоска. Он сказал: — Не можем мы теперь... просто пойти ненадолго на мол, Айда?
— Да,— ответила Айда. — На мол. Мы пойдем на Дворцовый мол, Фил.
Но когда они пришли туда, она не захотела проходить через турникет, а остановилась там, где обычно стояли мелочные торговцы, напротив «Аквариума» и женского туалета.
— Вот отсюда я пошла,— сказала она.— Вот здесь он ждал меня, Фил.— И она смотрела на красные и зеленые огни светофора, на машины, мчавшиеся по полю ее битвы, и составляла планы, выстраивала свои войска, а на расстоянии инти ярдов от нее стоял Спайсер, ожидая неприятеля. Только легкое сомнение смущало ее уверенность в успехе.— Эта лошадь должна выиграть, Фил, — сказала она.— Иначе мне не продержаться.
2
В эти дни Спайсер не знал покоя. Он томился от безделья. Если бы уже начались бега, он не чувствовал бы себя так скверно, не думал бы так много о Хейле. Больше всего его угнетало заключение медицинской экспертизы: «Смерть от естественных причин», а ведь он своими глазами видел, как Малыш... Здесь было что-то не так, здесь было что-то подозрительное. Он говорил себе, что не испугался бы допроса в полиции. Хуже всего было неведение, эта обманчивая безопасность после такого заключения судьи на дознании. Где-то была ловушка, и целый длинный летний день Спайсер беспокойно бродил, пытаясь обнаружить признаки неблагополучия: он побывал у полицейского участка, у места, где это свершилось, прогулялся даже до кафе Сноу. Он хотел удостовериться в том, что сыщики ничего не предприняли (он знал в лицо каждого полицейского в штатском из брайтонской полиции), что никто из них ничего не выпытывал и не слонялся там, где ему незачем было слоняться. Он знал, что все это просто нервы. «Я успокоюсь, когда начнутся бега»,— говорил он себе, словно человек, у которого отравлен весь организм, а он думает, что выздоровеет, если ему вырвут зуб.
Он осторожно прошел по набережной со стороны Хоува, от застекленного навеса, куда принесли убитого Хейла, бледного, с воспаленными глазами и пожелтевшими от
307
никотина кончиками пальцев. На левой ноге у Спайсера была мозоль, и он слегка хромал, волоча ногу в ярком оранжево-желтом башмаке. Вокруг рта у него высыпали прыщи, и причиной этому тоже была смерть Хейла. От страха у него нарушилось пищеварение, поэтому и появились прыщи: так бывало всегда.
Подойдя к кафе Сноу, он осторожно прохромал через дорогу на другую сторону: это тоже было опасное место. Солнце било в большие зеркальные стекла и, отражаясь, падало на него, как свет автомобильных фар. Проходя мимо кафе, он покрылся мокрой испариной. Какой-то голос произнес:
— А, да это Спайси!
В тот момент он смотрел через дорогу на кафе и не заметил, кто стоит рядом с ним на набережной, прислонившись к зеленому барьеру над прибрежной полосой гальки. Он резко повернул вспотевшее лицо.
— Ты что здесь делаешь, Крэб?
— Приятно вернуться в родные края,— ответил Крэб, молодой человек в лиловатом костюме, с плечами наподобие вешалки для платья и узкой талией.
— Мы же тебя выгнали, Крэб. Я думал, ты не будешь сюда соваться. А ты изменился...
У него были волосы цвета морковки, черные только у корней, нос стал прямее, и на нем были шрамы. Когда-то он был евреем, но парикмахер и хирург сделали свое дело.
— Испугался, что мы тебя застукаем, если не изменишь морду?
— Ты что, Спайсер? Чтобы я испугался вашей своры? Да вы все скоро будете говорить мне «сэр». Я — правая рука Коллеони.
— То-то я слышал, что он левша,— отозвался Спай- сер.— Подожди, вот Пинки узнает, что ты вернулся.
Крэб засмеялся.
Пинки в полицейском участке, — сказал он.
В полицейском участке! Челюсть у Спайсера отвисла, он бросился прочь, волоча по тротуару свой оранжевый башмак; мозоль его стреляла острой болью. Он слышал хохот Крэба у себя за спиной. Его преследовал запах дохлой рыбы, он был больной человек. «Полицейский участок», «полицейский участок» — эти слова, словно гнойник, изливали свой яд на его нервы. Когда он пришел в пансион Вилли, там никого не было. Он с трудом поднялся по скрипучей лестнице, мимо подгнивших перил, в комнату Пинки: дверь была открыта, пустота отража¬
308
лась в висячем зеркале; никакой записки, крошки на полу — все выглядело так, как бывает в комнате, из которой кого-то неожиданно вызвали.
Спайсер стоял у комода, неровно выкрашенного под орех; в ящиках не было даже записки, которая могла бы его успокоить. Никакого предупреждения. Он посмотрел вверх и вниз, мозоль стреляла через все его тело прямо в мозг, и вдруг он увидел в зеркале собственное лицо: жесткие черные волосы, седеющие
у корней, мелкие прыщи, воспаленные глаза, и ему показалось, что перед ним кинокадр крупным планом, что такое лицо может быть у доносчика, у полицейского шпика.
Он отошел прочь; крошки печенья хрустели у него иод ногами. «Я не такой человек, чтобы предать,— подумал он. — Пинки, Кьюбит и Дэллоу — мои друзья. Я не стану доносить на них, хотя ведь не я совершил убийство. Я с самого начала был против этого; я только раскладывал карточки. Я только был в курсе дела». Спайсер стоял на верхней площадке лестницы, глядя вниз, на шаткие перила. «Я скорее на себя руки наложу, чем донесу»,— говорил он шепотом пустой площадке, но на самом деле знал, что у него не хватит храбрости промолчать. Уж лучше смыться отсюда; и он с тоской подумал о Ноттингеме и о баре, который он там знал, о баре, который он когда- то надеялся купить, если накопит деньги. Хороший город Ноттингем, воздух там чистый, нет этой соли, разъедающей сухие губы, и девушки там добрые. Если бы он мог выбраться отсюда... Но они ни за что его не отпустят: он знает слишком много о слишком многом. Теперь он всю жизнь должен оставаться в этой банде; он посмотрел на уходившую вниз лестницу, на крошечную переднюю, на дорожку из линолеума, на полочку со старомодным телефоном возле двери.
Пока он смотрел, телефон начал звонить. Спайсер взглянул на него со страхом и подозрением. Он не мог вынести больше ни одного плохого известия. Куда это все подевались? Неужели сбежали без предупреждения и оставили его одного? Даже Фрэнка не было в первом этаже. Пахло паленым, как будто он оставил где-то горячий утюг. Телефон все звонил и звонил. «Пусть себе звонят,— подумал он.— В конце концов им надоест; почему я один должен делать всю работу в этой проклятой лавочке?» Звонки не прекращались. Кто бы это ни был, ему, видно, не скоро надоест. Он поднялся на верхнюю
309
площадку и угрожающе посмотрел вниз на эбонитовый предмет, распространяющий звон но притихшему дому.
— Все горе в том,— сказал он громко, как будто репетируя речь, которую он собирался произнести перед Пинки и другими, — что я становлюсь слишком стар для этой игры. Мне пора на покой. Поглядите на мои волосы. Я ведь уже поседел, правда? Мне пора на покой.
Но единственным ответом было мерное: «динь, динь, динь».
— Почему никто не берет эту проклятую трубку? — заорал он в пролет лестницы.— Что, я должен один делать здесь всю работу, что ли? — И он представил себе, как он кладет карточки в детское ведерко, подсовывает под перевернутую лодку — карточки, из-за которых его могут повесить. Вдруг он побежал вниз по лестнице и с какой-то напускной яростью схватил трубку.
— Ну, — заорал он,— какого черта вы тут звоните?
— Это пансион Билли? — спросил чей-то голос.
Он сразу узнал ее голос. Это была девушка из кафе Сноу. Он в ужасе опустил трубку, из которой доносился тонкий кукольный голосок:
— Пожалуйста, позовите к телефону Пинки. — Ему показалось, что он ослышался. Он снова прижал трубку к уху, и встревоженный голосок повторил с безнадежным упорством: — Это пансион Билли?
Держа трубку далеко ото рта, неестественно подвернув язык, грубым измененным голосом Спайсер, стараясь, чтобы его не узнали, ответил:
— Пинки нет дома. Что вы хотите?
— Мне нужно поговорить с ним.
— Говорю вам, его нет дома.
— А кто это? — вдруг спросила девушка испуганным голосом.
— Я тоже хочу знать, кто вы такая?
— Я приятельница Пинки. Мне нужно найти его. Это срочно.
— Ничем не могу вам помочь.
— Пожалуйста. Найдите Пинки. Он просил меня сказать ему... если когда-нибудь...— Голос замер.
Спайсер кричал в трубку:
— Алло! Куда вы пропали? Если когда-нибудь что? — Ответа не было. Прижав трубку к уху, он слушал молчание, гудящее в проводах. Он стал нажимать на рычаги.— Центральная? Алло! Алло! Центральная!
310
И вдруг голос послышался опять, как будто кто-то опустил иголку на нужное место пластинки:
— Вы слушаете? Скажите, пожалуйста, вы слушаете?
— Конечно, слушаю. Так что сказал вам Пинки?
— Вы должны найти Пинки. Он сказал, что ему надо это знать. Здесь была женщина. С мужчиной.
— Что вы сказали... женщина?
— Выпытывала,— ответил голос.
Спайсер положил трубку, и если девушка хотела сказать еще что-то, ее слова заглохли в проводах. Найти Пинки? А что это даст ему, если он найдет Пинки? Шпики уже открыли все. А Кьюбит и Дэллоу — они смылись, даже не предупредив его. Если он донесет, он только заплатит им той же ценой. Но он не собирается доносить. Он не шпик. Они думают, он сдрейфил. Они думают, он донесет. Они даже не доверяют ему... Скупые слезы жалости к себе выступили на его сухих стареющих глазах.
— Мне надо все обдумать,— повторял он себе,— мне надо все обдумать.
Он открыл входную дверь и вышел на улицу. Он так торопился, что даже не взял шляпу. Волосы его, сухие и ломкие, поредели на макушке, голова была вся в перхоти. Он шел быстро, не выбирая направления, но все дороги в Брайтоне ведут на набережную. «Я слишком стар для этой игры, я должен выбраться отсюда... Ноттингем...» Ему хотелось быть одному, он спустился по каменным ступеням до пляжа; был предпраздничный день, когда лавочки на берегу под набережной закрываются рано. Спайсер шел по краю асфальтированной дорожки, волоча ноги по гальке. «Я не буду доносчиком,— повторял он про себя, обращаясь к набегавшим и уходившим волнам,— но это не моих рук дело, я не хотел убивать Фреда». Спайсер зашел под мол, и как раз в тот момент, когда на него упала тень, уличный фотограф с аппаратом щелкнул его и сунул ему в руку талончик. Спайсер даже не заметил этого. Вниз сквозь мокрую тусклую гальку уходили железные столбы, державшие над его головой автомобильное шоссе, тиры и стереоскопы, модели различных машин, «человека-робота, который предскажет вам судьбу». Ему навстречу между столбами стремительно пронеслась чайка — так бывает, когда птица с перепугу залетит в собор,— затем она вырвалась из темного железного нефа назад на солнечный свет.
— Я не переметнусь,— сказал Спайсер,— если только меня не...— Он споткнулся о старую лодку и, чтобы не
311
упасть, оперся рукой о камни: они вобрали в себя всю прохладу моря — солнце, не попадавшее под мол, никогда не нагревало их.
Он думал: «Эта женщина... откуда могла она узнать что-то?.. Зачем она допытывается? Я не хотел, чтобы убивали Хейла; будет несправедливо, если меня повесят вместе с остальными, я ведь их отговаривал». Он вышел на солнечный свет и снова выбрался на набережную. «Тот же путь проделали бы сыщики,— подумал он,— если бы что-нибудь знали; они всегда воссоздают обстоятельства преступления». Он встал между турникетом мола и дамским туалетом. Вокруг было немного народа: он мог бы легко обнаружить сыщиков, если бы они появились. В стороне виднелся «Ройал Альбион»; перед ним открывалась вся главная набережная до Олд-Стейн. Бледно-зеленые купола Павильона парили над пыльными деревьями; в этот жаркий пустынный послеполуденный час будничного дня он мог видеть всех, кто шел мимо «Аквариума», белая площадка которого была уже готова для танцев, к маленькой крытой галерее, где в дешевых лавчонках между морем и каменной стеной продавали Брайтонский леденец.
3
Яд бродил в крови Малыша. Его оскорбили; ему нужно было доказать кому-то, что он мужчина. Он угрюмо вошел в кафе Сноу, юнец в потрепанном костюме, не внушающий доверия, и все официантки, точно сговорившись, повернулись к нему спиной. Он стоял, пытаясь отыскать столик (кафе было полно), и никто его не обслуживал. Они как будто сомневались, есть ли у него деньги, чтобы заплатить за еду. Он представил себе, как Коллеони расхаживает по огромным комнатам, вспомнил вышитые короны на спинках кресел. Вдруг он громко крикнул:
— Мне нужен столик! — И щека его задергалась.
Лица вокруг разом зашевелились и повернулись к нему, но затем все успокоились — так бывает, если бросить в воду камушек,— все отвели глаза. Никто не обращал на него внимания. Он почувствовал себя так, как будто прошел великое множество миль только для того, чтобы быть всеми отвергнутым.
Какой-то голос произнес:
312
— Нет ни одного свободного столика.— Они были еще настолько чужими друг другу, что он не узнал ее голоса, пока она не прибавила: — Пинки.
Он обернулся и увидел Роз, собиравшуюся уходить; она была в потертой черной соломенной шляпе, в которой выглядела так, как, наверно, будет выглядеть, проработав двадцать лет и родив несколько детей.
— Меня должны обслужить,— сказал Малыш.— Что они воображают, кто они здесь такие?
— Нет ни одного свободного столика.
Теперь все смотрели на них с неодобрением.
— Выйдем отсюда, Пинки.
— Почему ты так нарядилась?
— У меня сегодня свободный вечер. Выйдем отсюда.
Он вышел за ней на улицу, схватил ее за руку, и яд вдруг подступил к его губам.
— Так бы и сломал тебе руку.
— А что я сделала, Пинки?
— Нет столика! Они не хотят обслуживать меня; я для них недостаточно шикарный. Они увидят... когда-нибудь...
— Что?
Но он сам был поражен необъятностью своего честолюбия.
Ничего... Они еще узнают...
— Тебе передали, Пинки?
— Что?
— Я звонила тебе в пансион Билли. Я просила его передать тебе.
— Кого ты просила?
— Не знаю.— Она осторожно добавила: — По-моему, это был тот человек, который оставил карточку.
Он опять схватил ее за руку.
— Человек, который оставил карточку, умер, —сказал он. — Ты же все это читала.
Но на этот раз она не проявила признаков страха. Он был с ней слишком ласков. Она не обратила внимания на его слова.
— Он нашел тебя? — спросила она, а он подумал про себя: «Надо опять напугать ее».
— Никто меня не нашел,— ответил Малыш. Он грубо толкнул ее вперед.— Пошли. Погуляем. Я приглашаю тебя.
— Я хотела идти домой.
313
— Ты не пойдешь домой. Ты пойдешь со мной. Я хочу прогуляться,— сказал он, глядя на свои остроносые ботинки, никогда не ходившие дальше конца набережной.
— А куда мы пойдем, Пинки?
— Куда-нибудь, — ответил Пинки,— за город. В такой день, как сегодня, все туда едут. — На мгновение он задумался о том, куда же это именно, за город? Бега — это был его «за город», а потом подошел автобус с надписью «Писхейвен», и он махнул рукой.— Вот туда,— сказал он,— туда, за город. Там мы сможем поговорить. Нам нужно кое-что выяснить.
— Я думала, мы пойдем гулять.
— Это и есть прогулка,— сказал он грубо, толкая ее на подножку. — Ты еще глупая. Ничего не знаешь. Ты что думаешь, туда добираются пешком? Так ведь это за несколько миль отсюда.
— Когда говорят: пойдем погуляем — это значит, что поедут на автобусе?
— Или на машине. Я бы повез тебя на машине, но ребята на ней уехали.
— У тебя есть машина?
— Мне бы не обойтись без машины, — ответил Малыш, пока автобус взбирался на гору за Роттингдином: красные кирпичные здания за оградой, большой парк, девушка с хоккейной клюшкой разглядывает что-то в небе, стоя на холеной подстриженной лужайке. Яд вобрался обратно в испускавшие его железы: Малышом восхищались, никто не оскорблял его, но когда он взглянул на ту, кому он внушал восхищение, яд снова выступил наружу. Он сказал: — Сними эту шляпу. Ты выглядишь в ней ужасно.
Она послушалась: ее мышиного цвета волосы были гладко прилизаны на маленьком черепе; он смотрел на нее с отвращением. Вот на этой он женится, смеялись они, вот на этой. Оскорбленный в своем целомудрии, он смотрел на нее, как человек смотрит на микстуру, которую ему подносят, но которую он ни за что, ни за что не выпьет; скорее умрет или заставит умереть других. Меловая пыль поднималась за окнами.
— Ты просил меня позвонить, — сказала Роз,— поэтому, когда...
— Не здесь,— прервал ее Малыш.— Подожди, пока мы будем одни.
Голова шофера, казалось, медленно поднималась на фоне чистого неба; в синеве летело всего несколько белых перышек. Автобус достиг вершины меловых холмов и по¬
314
вернул на восток. Малыш сидел, плотно приставив друг к другу свои остроносые ботинки, держа руки в карманах; сквозь тонкие подошвы он чувствовал, как дрожит машина.
— Как чудесно, — сказала Роз,— быть здесь... за городом, с тобой.
Маленькие просмоленные дачные домики под жестяными крышами убегали назад, мелькали сады, словно нарисованные на меловых холмах, сухие цветочные клумбы, похожие на эмблемы саксонского фарфора, вырезанные на склонах меловой гряды. Виднелись надписи: «Сверните сюда», «Чайная Мазаватти», «Настоящая старина», а на сотни футов ниже светло-зеленое море плескалось у скалистого неприглядного берега Англии. Сам Пис- хейвен кончался там, где начинались холмы; незастроенные улицы переходили в поросшие травой проселочные дороги. Они пошли вниз между рядами дач к обрыву; вокруг никого не было; в одном из домиков были выбиты стекла, в другом спущены жалюзи: там кто-то умер.
— У меня кружится голова, когда я смотрю вниз,— сказала Роз.
В тот день магазин закрывался рано, бар был тоже заперт, в гостинице ничего нельзя было выпить; ряд дощечек с надписью «Сдается» уходил назад вдоль меловой колеи немощеной дороги. Через плечо Роз Малыш видел крутой обрыв, а под ним гальку.
— У меня такое чувство, что я упаду,— сказала Роз,
отворачиваясь от моря.
Он позволил ей отойти; не нужно торопиться, может быть, и не придется испить эту горькую чашу.
— Скажи мне теперь,— начал он,— кто звонил, кто и зачем?
— Я тебе звонила, но тебя не было. Ответил он.
— Он? — повторил Малыш.
— Человек, который оставил карточку в тот день, когда ты пришел. Помнишь... ты еще искал что-то.
Он очень хорошо помнил — рука под скатертью, глупое невинное лицо; а он-то думал, что она так легко все забудет.
— Ты много чего помнишь,— сказал он, нахмурившись при этой мысли.
— Я никогда не забуду тот день,— сказала она отрывисто и запнулась.
— Но многое ты забываешь. Я ведь говорил тебе, что к телефону подходил не тот человек. Тот человек умер.
315
— Ну, все равно, это не важно,— сказала она.— Важно то, что меня расспрашивали.
— Про карточку?
— Да.
— Мужчина?
— Женщина. Та, толстая, все время смеется. Ты, наверное, слышал, как она смеется. Как будто у нее никогда не было забот. Я ей не доверяю. Она не такая, как мы.
— Не такая, как мы? — Он опять нахмурился при напоминании о том, что между ними есть что-то общее, и, глядя на подернутое рябью море, резко спросил: — А что ей надо?
— Все ей надо! Допытывалась, какой был с виду человек, который оставил карточку.
— Что ты ей сказала?
— Я ровно ничего ей не сказала, Пинки.
Малыш ковырял остроносым ботинком низкий сухой дерн, он поддал ногой пустую жестянку от говядины, и она задребезжала вдоль колеи.
— Ведь я только о тебе думаю, — ответил он. — Мне- то что? Меня это не касается. Но я не хочу, чтобы ты вмешивалась в дела, которые могут оказаться опасными.— Он бросил на нее быстрый косой взгляд. — Ты как будто и не боишься. Я ведь тебе серьезно говорю.
— Я не боюсь, Пинки... Когда я с тобой, я не боюсь.
С досады он вонзил ногти себе в ладонь. Она помнила все, что должна была забыть, и забыла все, что должна была помнить, — склянку с серной кислотой. Тогда он ее как следует напугал; а йотом был с ней слишком ласков: она и впрямь поверила, что он от нее без ума. Это потому, что он позвал ее за город, и он опять вспомнил шутку Спайсера. Он взглянул на мышиного цвета волосы, на худенькое тело, на потертое платье и невольно вздрогнул: дурочка, мечтает о свадебной постели. «Суббота,— подумал он,— сегодня суббота». Он вспомнил комнату, где жил с родителями, их жуткие еженедельные забавы, которые он наблюдал со своей узкой кровати. Вот чего они ждут от тебя, каждая баба, которую ты встречаешь, думает только о постели; его целомудрие восстало в нем, готовое дать отпор. Вот за что они ценят тебя, а не за то, что ты способен убить человека, управлять бандой, победить Коллеони. Он сказал:
— Нечего нам здесь болтаться. Поехали обратно.
316
— Мы же только что приехали, — возразила девушка.— Побудем здесь немного, Пинки. Мне так нравится за городом.
— Пу, так ты все уже посмотрела,— сказал он. —А делать нам здесь нечего. Бар закрыт.
— Можно просто посидеть тут. Все равно нам надо ждать автобуса. Ты какой-то странный. Ты чего-нибудь боишься?
Он притворно захохотал и неловко сел на землю против домика с выбитыми стеклами.
— Я боюсь? Вот забавно.
Он лег на спину, расстегнув жилет; его узкий измятый галстук ярко выделялся своими полосками на меловом берегу.
— Так-то лучше, чем идти домой,— сказала Роз.
— А где твой дом?
— На Нелсон-Плейс. Ты знаешь, где это?
— Ну да, я там бывал мимоходом, — беззаботно ответил он; на самом же деле он мог не хуже любого топографа нарисовать на дерне план: на углу огороженный зубчатым забором Дом Армии спасения, позади, на участке, отведенном для квартала Парадиз, жил он с родителями; дома имели такой вид, как будто они подверглись сильной бомбежке: расшатанные водосточные трубы и окна без стекол, железная кровать, ржавеющая в палисаднике, напротив — разрытый пустырь, где все было снесено, чтобы освободить место для домов с показательными квартирами, которых так никогда и не построили.
Они лежали рядом на меловом берегу; оба происходили из одного места на земле, и к его презрению примешивалась теперь ненависть. Он думал, что навсегда сбежал оттуда, а оказывается, родной дом был здесь, совсем рядом, и требовал его обратно.
Вдруг Роз сказала:
Она-то никогда там не жила.
— Кто?
— Та женщина, что расспрашивала меня. У нее никогда не было забот.
— Ну так не могут же все родиться на Нелсон-Плейс.
— А ты не там родился... или, может быть, где-нибудь поблизости?
— Я? Конечно, нет. Почему ты подумала?
— Я подумала... может быть, и ты там родился. Ты ведь тоже католик. Там все католики, на Нелсон-Плейс. Все-таки во что-то веришь. Например, в ад. Ну а по ней
317
сразу видно, что она ни во что не верит. Можно сказать, что у нее все идет как по маслу,— добавила она с горечью.
Стремясь оградить себя от всякой связи с Нелсон- Плейс, он сказал:
— Я не очень-то силен в религии. Ад, он, конечно, есть. Но незачем думать о нем... пока не умрешь.
— Можно умереть неожиданно.
Он закрыл глаза под ярким пустым небосводом; что-то неясно всплыло у него в памяти и вылилось в слова:
— Знаешь, говорят: «Пока нога его была между стременем и землей, он о чем-то просил и что-то ему было даровано».
— Милосердие.
— Правильно: милосердие.
— А все-таки ужасно, если у нас не будет времени,— медленно сказала она. И, повернувшись к нему, добавила, как будто он мог помочь ей: — Об этом я всегда молюсь. Чтобы мне не умереть внезапно. А ты о чем молишься?
— Я не молюсь,— ответил он, но на самом деле он беспрестанно молился об одном: только бы ему не пришлось и дальше возиться с ней, опять иметь что-то общее с этим унылым разоренным клочком земли, который они оба называли домом.
— Ты на что-то сердишься? — спросила Роз.
— Человек иногда хочет, чтобы его оставили в покое.
Он неподвижно лежал на меловом берегу, замкнутый
и необщительный. В тишине хлопал ставень и шуршал прибой; парочка на прогулке — вот кто они были, и воспоминание о роскоши, окружавшей Коллеони, и о стульях с коронами в «Космополитене» снова стало терзать его.
— Ты что молчишь? — сказал он.— Говори что-нибудь.
— Ты же хотел, чтобы тебя оставили в покое, —ответила она с неожиданным гневом, заставшим его врасплох. Он не думал, что она способна на это. — Если я не подхожу тебе, отвяжись от меня. Я не просилась на прогулку.—Она села, охватив руками колени, и на скулах у нее появились красные пятна: гнев заменял румяна на ее худеньком лице.— Если я недостаточно шикарна... для твоей машины... и для всего остального...
— Кто тебе это сказал?
— О, я ведь не такая уж дура. Я видела, как ты смотрел на меня. Моя шляпа...
Вдруг он представил себе, что она может сейчас встать и уйти от него, вернуться в кафе Сноу и рассказать свою
318
тайну первому, кто будет ласково ее расспрашивать; нужно помириться с ней, они на прогулке, он должен делать то, что от него ожидают. Он с отвращением протянул руку; она легла к ней на колено, как холодная рыба.
— Ты не так поняла меня,— сказал он, — ты милая девушка. У меня неприятности, вот и все. Деловые неприятности. Мы с тобой,— с трудом проговорил он,— должны быть вместе до гроба.
Он увидел, как кровь отлила у нее от лица, как она обернулась к нему со слепой готовностью быть обманутой, понял, чего ждут ее губы. Он быстро потянул к себе ее руку и прижался ртом к ее пальцам; все что угодно, только не губы; кожа на ее пальцах была грубая, они отдавали мылом.
— Пинки,— сказала она,— прости меня... Ты так ласков со мной.
Он нервно засмеялся.
— Мы с тобой,— начал он и, услышав гудок автобуса, обрадовался, как осажденный, внимающий фанфарам войск-освободителей.— Идет автобус,— сказал он.— Поедем. Я не очень-то люблю природу. Городская птица. Да и ты тоже.
Она встала, и на мгновение он увидел ее голую ногу над искусственным шелком чулка, и порыв вожделения охватил его, как приступ слабости. Так вот что в конце концов ждет мужчину? Душная комната, крикливые дети, ночные забавы по субботам, которые он наблюдал с другой кровати. Неужели нельзя уйти от этого... никуда... никому?.. Лучше уж перерезать всех на свете.
— А все-таки здесь красиво,— сказала она, глядя на меловые колеи между дощечками с надписью «Сдается», а Малыш опять засмеялся над красивыми словами, которыми люди называют грязное занятие: любовь, красота... Вся его гордость собралась, как часовая пружина, вокруг той мысли, что его не обманешь, что он не собирается опуститься до брака и рождения детей, он хочет достичь того, чего достиг теперь Коллеони, и даже большего... Он знал все, он наблюдал во всех подробностях то, что они называют любовью, его не проведешь прекрасными словами, тут нечем восторгаться, тут нет ничего такого, что вознаградило бы тебя за то, что ты теряешь; но когда Роз опять потянулась к нему, ожидая поцелуя, он все же убедился в своем страшном неведении. Его рот не встретился с ее губами, он отшатнулся. Он никогда еще не целовался с девушкой.
319
— Мне очень жаль,— сказала она.— Я такая глупая. Я еще никогда...— И вдруг запнулась, глядя на чайку, поднявшуюся из чахлого садика над обрывом и камнем упавшую в море.
В автобусе он не разговаривал с ней и сидел угрюмый, чувствуя себя неловко, засунув руки в карманы и плотно сдвинув ноги; он не мог понять, зачем он заехал с ней в такую даль и теперь возвращается обратно, ничего не решив; и тайна, и воспоминание обо всем по- прежнему крепко сидели у нее в голове. Пейзаж разворачивался в обратном направлении: «Чайная Мазават- ти», антикварная лавочка, бары с надписью «Сверните сюда», хилая травка, пробивающаяся сквозь асфальт, там, где начинался город.
Брайтонские рыболовы забрасывали с мола свои удочки. Тихая музыка печально звучала среди ветра и яркого дневного света. Они пошли по солнечной стороне мимо варьете «Ночи любви», «Только для мужчин», «Танцовщица с веером».
— Что, у тебя дела идут плохо? — спросила Роз.
— У каждого человека есть заботы, — ответил Малыш.
— Я хотела бы помочь тебе, быть чем-нибудь полезной.
Он ничего не сказал и продолжал шагать. Она протянула руку к его тонкой, неестественно прямой фигуре, глядя на гладкую щеку, на хохолок белокурых волос на затылке.
— Ты еще такой молодой, Пинки, а у тебя уже заботы.— Она взяла его иод руку.— Мы оба еще молоды, Пинки.— И почувствовала, как тело его отчужденно отпрянуло.
Подошел фотограф.
— Щелкнуть вас вместе у моря? — спросил он, поднимая колпачок своего аппарата, но Малыш быстро закрыл лицо руками и прошел мимо.
— Разве ты не хочешь, чтобы нас сфотографировали, Пинки? Нашу карточку могли бы выставить, и все смотрели бы на нас. Это ничего бы нам не стоило.
— Мне наплевать, сколько что стоит,— ответил Малыш и позвенел монетами в кармане, показывая, что денег у него хватит.
— [lac могли бы выставить здесь,— продолжала Роз, останавливаясь у киоска фотографа, возле снимков купающихся красавиц, знаменитых комиков и никому не известных пар,— рядом с...— И вдруг она воскликнула: — Смотри, это он!
320
Малыш глядел в ту сторону, где зеленый прибой, словно мокрый рот, лизал и обсасывал сваи. Он невольно обернулся, чтобы посмотреть, и увидел Спайсера, выставленного в витрине фотографа напоказ публике: он был снят в тот момент, когда сворачивал с солнечного света в тень под мол, торопливый, озабоченный и загнанный,— забавная фигура, над которой могли бы посмеяться приезжие: он, видно, здорово озабочен. Его застали врасплох.
— Это тот, кто оставил карточку,— сказала Роз. — Тот, про которого ты сказал, что он умер. А он не умер. Хотя у него такой вид,— она весело рассмеялась над черно-белым расплывчатым изображением,— как будто он боится, что умрет, если не поторопится.
— Это старое фото, — сказал Малыш.
— Ну нет, не старое. Здесь выставлены только снимки, сделанные сегодня. Можешь купить его.
— А ты много чего знаешь.
— Конечно, тебе надо купить его,— настаивала Роз.— Он такой смешной. Шагает себе. Весь погружен в заботы. Даже не видит аппарата.
— Побудь здесь, — сказал Малыш.
В киоске было темно после залитой солнцем набережной. Человек с тонкими усиками, в очках с железной оправой разбирал снимки.
— Я хочу выставленный там снимок,— сказал Малыш.
— Квитанцию, пожалуйста, — ответил фотограф и протянул желтые пальцы, слегка пахнувшие гипосульфитом.
— У меня нет квитанции.
— Я не могу дать снимок без квитанции,— сказал фотограф и поднес негатив к электрической лампочке.
— Какое вы имеете право,— крикнул Малыш,— выставлять снимки без разрешения? Отдайте мне этот снимок!
Но железная оправа блеснула на него равнодушно: какой-то хулиган мальчишка.
— Принеси квитанцию,— сказал фотограф,— и получишь снимок. Теперь катись отсюда, я занят.
Позади него висели в рамках уже пожелтевшие от дешевых химикалиев и времени моментальные снимки короля Эдуарда VIII, в бытность его принцем Уэльским, в морской фуражке, на фоне стереоскопов, Веста Тилли, дающая автографы, Генри Ирвинг, закутанный по случаю сильного ветра с пролива,— целая история нации. Лили Ленгтри была в страусовых перьях, миссис Пенхерст в уз¬
11 Грэм Грнн, т. 1
321
кой юбке, английская королева красоты 1923 года в купальном костюме. Не утешало даже то, что Спайсер оказался среди бессмертных.
4
— Спайсер,— крикнул Малыш,— Спайсер! — Он поднялся из маленькой темной передней пансиона Билли на лестничную площадку, оставляя за собой на линолеуме следы меловых холмов пригорода.— Спайсер!
Подгнившие перила дрожали под его рукой. Он открыл дверь комнаты Спайсера и увидел его на кровати. Спайсер спал, лежа лицом вниз. Окно было закрыто, какое-то насекомое жужжало в спертом воздухе, от кровати шел запах виски. Пинки стоял, глядя на седеющие волосы; он совсем не чувствовал жалости; он был слишком молод для жалости. Он повернул спящего лицом кверху; вокруг рта у Спайсера высыпали прыщи: «Спайсер!»
Спайсер открыл глаза. Некоторое время он ничего не видел в полутемной комнате.
— Мне нужно поговорить с тобой, Спайсер!
Спайсер сел на кровати.
— Господи, Пинки, как я рад тебя видеть.
— Ты ведь всегда рад видеть дружка, Спайсер.
— Я встретил Крэба. Он сказал, что ты в полицейском участке.
— Крэба?
— Так, значит, ты не был в полицейском участке?
— У меня там был разговор по душам... о Бруере.
— А не о...
— О Бруере.— Малыш вдруг положил руку на руку Спайсера. — У тебя нервы совсем расшатались, Спайсер. Тебе нужен отдых.— Он с презрением втянул зловонный воздух. — Ты слишком много пьешь.— Он подошел к окну и толчком распахнул его; открылся вид на серую стену. Большая муха билась о стекло, и Малыш поймал ее. Она трепетала в его руке, как крошечная часовая пружина. Он начал одну за другой обрывать ей лапки, потом крылышки.— Любит, не любит,— приговаривал он.— Я гулял со своей девушкой, Спайсер.
— С той самой, из кафе Сноу?
Малыш повернул оголенное тельце у себя на ладони и сдул его на кровать Спайсера.
322
— Ты знаешь, о ком я говорю, — сказал он. — Ты должен был мне что-то передать, Спайсер. Почему ты этого не сделал?
— Я не мог найти тебя, Пинки. Честно, не мог. Да это было не так уж и важно. Какая-то старая любопытная баба расспрашивала ее.
— А все-таки ты струсил,— сказал Малыш. Он сел на жесткий сосновый стул, стоявший против зеркала; положив руки на колени, он смотрел на Спайсера. Щека его слегка дергалась.
— Ничуть я не струсил,— возразил Спайсер.
— Ты напрямик и вслепую пошел прямо туда.
— Что ты хочешь этим сказать — туда?
— Для тебя существует лишь одно туда, Спайсер. Ты только и думаешь об этом, только это и видишь во сне. Ты слишком стар для такой жизни.
— Для такой жизни? — повторил Спайсер, испуганно глядя на него с кровати.
— Конечно, для того, чтобы заниматься шантажом. Ты нервничаешь и потому делаешь все как попало. Сначала оставил эту карточку у Сноу, а теперь допустил, что твое фото выставлено на молу, чтобы все на него смотрели. Чтобы на него смотрела Роз.
— Клянусь богом, Пинки, я и знать не знал об этом.
— Ты забыл, что мы должны быть очень осторожны.
— Она безопасна. Она в тебя втюрилась, Пинки.
— Ничего я не знаю о женщинах. Предоставляю это тебе, Кьюбиту и остальным. Я знаю только то, что вы мне о них говорите. А вы все время твердили мне, что еще не было на свете надежной бабы.
— Ну, это все болтовня.
— Вы думаете, я еще мальчишка, и рассказываете мне сказки на сон грядущий. Но я такой, что верю этим сказкам, Спайсер. Мне кажется: опасно, что ты и Роз живете в одном городе. А тут еще эта другая шлюха, которая вздумала ее расспрашивать. Тебе надо исчезнуть, Спайсер.
— Что ты имеешь в виду — исчезнуть? — спросил Спайсер. Он стал шарить у себя в пиджаке, а Малыш не сводил с него глаз, положив руку на колени. — Ты ведь ничего не задумал? — спросил Спайсер, шаря в кармане.
— А ты что, испугался? Я хотел сказать: отдохни, съезди куда-нибудь на время.
Спайсер вынул руку из кармана. Он протянул Малышу серебряные часы.
323
— Ты можешь доверять мне, Пинки. Посмотри, что ребята мне подарили. Прочти надпись: «Десять лет дружбы. От ребят с ипподрома». Я никогда не подвожу друзей. Это было пятнадцать лет тому назад. Я уже двадцать пять лет на скачках. Когда я начал, ты еще и не родился.
— Тебе нужен отдых,— сказал Малыш.— Я только это и хотел сказать.
— Я с удовольствием отдохну,— ответил Спайсер,— но я не хочу, чтобы ты думал, будто я сдрейфил. Я поеду сейчас же. Уложу чемодан и смотаюсь сегодня же вечером. Ну что ж, я с радостью уеду.
— Нет,— сказал Малыш, глядя на свои ботинки.— К чему такая спешка. — Он поднял ногу. Подошва была проношена, на ней виднелась дыра величиной с шиллинг. Он опять подумал о коронах на стульях Коллеони в «Кос- мополитене».— Ты мне понадобишься на скачках.— Спайсер заметил, что Малыш улыбнулся.— Мне нужен дружок, которому можно доверять.
— Ты можешь доверять мне, Пинки.— Пальцы Спайсера гладили серебряные часы.— Почему ты улыбаешься? Что у меня — грязь на лице, что ли?
— Я как раз думал о бегах,— ответил Малыш.— От них для меня очень многое зависит.— Он поднялся со стула и стал спиной к меркнущему свету, к стене дома напротив, к покрытым сажей стеклам, глядя на Спайсера с каким-то особым любопытством.— А куда ты поедешь, Спайсер? — спросил он.
Решение его было принято, и во второй раз за несколько последних недель он видел перед собой человека, который должен умереть. Невольно у него возникали вопросы... Ну что ж, возможно даже, что старого Спайсера и не ожидала геенна огненная, он был честный старик, он сделал не больше зла, чем всякий другой, он мог бы проскользнуть через врата... Но Малыш не представлял себе загробную жизнь иначе, как с вечными муками. Он слегка нахмурился от напряжения — зеркальное море, золотая корона и... старик Спайсер.
— В Ноттингем,— ответил Спайсер.— Мой приятель держит там бар «Голубой якорь», на Юнион-стрит. Без лицензий. Высший класс. Горячие завтраки. Он часто говорил мне: «Спайсер, почему ты не станешь моим компаньоном? Мы бы сделали из этого старого кабака отель, будь у нас несколько лишних фунтов в кассе». Если бы не ты и не ребята, я бы сюда и не вернулся. Я бы с удовольствием остался там навсегда.
324
— Ладно, — сказал Малыш.— Ну, я пошел. Во всяком случае, мы договорились.
Спайсер снова лег на подушку и поднял ногу, на которой болела мозоль. В шерстяном носке была дыра, и оттуда высунулся большой палец, заскорузлая кожа с годами потрескалась.
— Спи спокойно,— сказал Малыш.
Он спустился по лестнице; парадная дверь выходила на восток, и в передней было темно. Он зажег свет возле телефона и потом снова, сам не зная почему, выключил его. Затем он позвонил в «Космополитен». Когда коммутатор отеля ответил, он услышал отдаленную музыку, доносившуюся из Пальмового зала (thes dansants *, три шиллинга за вход) за кабинетом в стиле Людовика XVI.
— Мне нужен мистер Коллеони.
«И соловей, что ночами поет, и почтальон, что сигнал подает». Мотив резко оборвался, и низкий голос с еврейским акцентом замурлыкал в трубке.
— Это мистер Коллеони?
Ему было слышно, как звенел стакан, как в шейкере стучал лед для коктейля. Он сказал:
— Это мистер Пинки Браун. Я все обдумал, мистер Коллеони. — За стеною маленькой, темной, устланной линолеумом передней бесшумно прошел автобус; фары его тускло светились в серых сумерках. Малыш прильнул губами к трубке и сказал: — Он не хочет слушать уговоров, мистер Коллеони.— Тот же голос что-то удовлетворенно замурлыкал ему в ответ. Малыш медленно и отчетливо объяснил: — Я пожелаю ему удачи и хлопну его по спине.— Он вдруг замолчал и потом резко спросил: — Что вы сказали, мистер Коллеони? Нет. Мне показалось, что вы смеетесь. Алло! Алло!
Малыш бросил трубку на рычаг и с каким-то тревожным чувством направился к лестнице. Золотая зажигалка, серый двубортный пиджак, широко поставленный рэкет, приносящий богатство и роскошь,— на мгновение все это покорило его; наверху были медная кровать, склянка с фиолетовыми чернилами на умывальнике, крошки от булки с колбасой. Он напроказничал, как школьник, но злорадство его постепенно исчезло; затем он включил свет — он был у себя дома. Он поднялся по лестнице, тихонько напевая: «И соловей, чго ночами поет, и почтальон, что сигнал подает», но по мере того, как мысли его все теснее
1 Зал, где танцуют и пыот чай (фр.).
325
смыкались вокруг темного, опасного и смертоносного замысла, мотив изменился: «Agnus Dei qui tollit peccata mundi...» Он шел деревянной походкой, пиджак свисал с его узких плеч, но когда он открыл дверь своей комнаты... «Dona nobis расет...» !, неясное отражение бледного лица, полного гордыни, глянуло на него из зеркала над умывальником, над мыльницей, над тазом с грязной водой.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
То был прекрасный день для бегов. Публика хлынула в Брайтон с первым поездом; казалось, будто снова наступил праздник; однако на сей раз люди не тратили своих денег, а помещали их в дело. Они стояли плотной толпой на верхних площадках трамваев, которые, покачиваясь, спускались к «Аквариуму», они двигались взад и вперед по набережной — это походило на какое-то естественное и бессознательное переселение насекомых. Около одиннадцати часов невозможно было сесть в автобусы, идущие на бега. В саду при Павильоне на скамейке сидел негр в ярком полосатом галстуке и курил сигару. Несколько ребятишек играло в пятнашки, перескакивая со скамьи на скамью, и он весело окликнул их, гордо и осторожно держа сигару в вытянутой руке; его крупные зубы сверкали, как на рекламе. Они прекратили игру и уставились на него, медленно пятясь назад. Он снова обратился к ним на их родном языке, но говорил он глухо, нечленораздельно, по-детски, как они сами, и дети смотрели с тревогой и все пятились от него. Он снова спокойно взял сигару в толстые губы и продолжал курить. По тротуару на Олд-Стейн двигался оркестр; это был оркестр слепых, игравших на барабанах и трубах; музыканты шли вдоль сточной канавки гуськом, ощупывая башмаками край панели. Музыка долго доносилась издалека, несмотря на шум толпы, залпы выхлопных труб и скрежет автобусов, поднимавшихся по холму к ипподрому. Оркестр играл с воодушевлением, слепые шли вдоль канавки, как полк солдат, и прохожие поднимали глаза, ожидая увидеть тигровую шкуру и танцующие палочки
1 Даруй нам покой... (лат.)
326
барабанов, а вместо этого встречали взглядом слепые глаза, похожие на глаза работающих в шахтах пони.
Над морем, в саду на площадке знаменитой школы- пансиона девочки торжественно выстраивались для игры в хоккей: впереди, словно броненосцы, выступали голкиперы со щитками на коленях; капитаны обсуждали тактику игры со своими лейтенантами; младшие девочки просто носились, как очумелые, в ярком свете солнечного дня. За аристократической лужайкой через железную решетку главных ворот они могли видеть процессию плебеев, тех, кого не ВхМещали автобусы: люди взбирались на меловые холмы, поднимая пыль, ели булочки с изюмом, которые вынимали из бумажных кульков. Автобусы шли кружным путем через Кемп-Таун, а на крутой холм поднимались набитые такси (каждое место стоило девять пенсов), «паккард», обслуживающий членов клуба, старые «морри- сы» с целыми семьями — смешные высокие машины, колесившие по дорогам уже в течение двадцати лет. Казалось, будто в пыли, пронизанной солнечным светом, все шоссе двигалось наверх, словно эскалатор, и вместе с ним со скрипом, с криками двигалась теснящаяся масса машин. Младшие девочки мчались со всех ног, точно пони, догоняющие друг друга на лужайке: им словно передалось возбуждение толпы на дороге. Казалось, будто в жизни всех этих людей в тот день наступил какой-то перелом. Выплата на Черного Мальчика уменьшилась: все переменилось с тех пор, как на Веселого Монарха неожиданно поставили пять фунтов. Сквозь поток автомобилей дерзко пробивалась ловкая красная гоночная машина, маленькая и стремительная; при виде ее в воображении вставали бесчисленные туристские отели, девушки, собравшиеся у плавательных бассейнов, мимолетные встречи на дорогах, ответвляющихся от Большого Северного шоссе. Лучи солнца попали на эту машину, и она отбросила зайчика до самых окон столовой в женской школе. Машина была битком набита: на коленях у мужчины сидела женщина, другой мужчина примостился на подножке; автомобиль лавировал, гудел и метался то вправо, то влево, взбираясь на холм. Женщина пела, голос ее звучал неясно, его то и дело заглушали автомобильные гудки; она пела что-то старинное о невестах и букетах, что-то напоминающее пиво и устриц, и старый Лестер-бар, что-то несовместимое с маленькой яркой гоночной машиной. С вершины меловой гряды ветер относил слова обратно вдоль пыльной дороги навстречу старому
327
«моррису», с хлопающим верхом, с погнутым крылом и тусклым передним стеклом, катившемуся следом, качаясь и отставая, со скоростью сорок миль в час.
Сквозь хлопанье старого брезента слова песни доносились до ушей Малыша. Он сидел рядом со Спайсером, управлявшим машиной. Невесты и букеты; он с угрюмой неприязнью подумал о Роз. Совет Спайсера не выходил у него из головы; на него как бы наступала невидимая сила: глупость Спайсера, фотография на молу, эта женщина... Кто она такая? Черт ее возьми... Выпытывает у Роз. Если он и женится, то, конечно, ненадолго: просто для того, чтобы заткнуть ей рот и выиграть время. Он не желал таких отношений ни с кем; двуспальная кровать, близость — его тошнило от этого, как от мысли о старости. Забившись в угол, подальше от места, где пружина проткнула сиденье, он покачивался вверх и вниз; его озлобленное целомудрие бунтовало. Жениться... это все равно что испачкаться в нечистотах.
— Где Дэллоу и Кьюбит? — спросил Спайсер.
— Я не хотел брать их с собой сегодня,— ответил Малыш.— Сегодня нам надо кое-чем заняться, и лучше, чтобы наши ребята в это не вмешивались.— Как жестокий мальчишка, прячущий за спиной циркуль, он с притворным дружелюбием положил руку на плечо Спайсера.—Тебе я могу сказать. Я хочу договориться с Коллеони. Им я не доверяю. Они слишком горячие. Мы с тобой чисто обделаем это вдвоем.
— Я всей душой за мир,— сказал Спайсер,— всегда был за мир.
Малыш, усмехаясь, посмотрел через треснувшее ветровое стекло на длинную беспорядочную вереницу машин.
— Об этом я и хочу договориться,— сказал он.
— Но надо, чтобы мир был прочный,— добавил Спайсер.
— Никто и не думает нарушать его,— сказал Малыш. Еле слышное пение замерло среди пыли и яркого солнца; последний раз донеслось; «невеста», последний раз «букет» и какое-то слово, похожее на «венок».
— Как надо действовать, если хочешь оформить брак? — вырвалось вдруг у Малыша.— Если бы пришлось срочно жениться?
— Для тебя это не так легко,— ответил Спайсер.— Из- за твоего возраста.— Он притормозил старую машину, когда они поднялись на последний уступ мелового холма
328
к белой ограде, к повозкам цыган.— Надо мне это обдумать.
— Думай скорее,— сказал Малыш.— Не забудь, что сегодня вечером ты выметаешься.
— Конечно,— ответил Спайсер. Из-за своего отъезда он стал немного сентиментальным.— В восемь десять. Вот бы тебе поглядеть на этот бар. Всегда будешь дорогим гостем. Ноттингем хороший город. Приятно отдохнуть там немного. Воздух там чистый, а лучшего горького пива, чем в «Голубом якоре», нигде не найти. — Он усмехнулся.— Н и забыл, ты ведь непьющий.
— Желаю тебе всего хорошего.
— Ты всегда будешь дорогим гостем, Пинки.
Они отогнали свою старую машину на стоянку и вышли. Малыш взял Спайсера под руку. Жизнь была хороша: он шел вдоль белой, высушенной солнцем стены — мимо фургонов с громкоговорителями, мимо человека, разглагольствовавшего о втором пришествии, навстречу самому приятному из всех ощущений: причинять боль.
— Ты славный парень, Спайсер,— сказал Малыш, сжав его локоть, а Спайсер тихо, дружески и доверительно начал рассказывать ему о «Голубом якоре»:
— Это не то, что какое-нибудь дело, зависящее от кого- то, у него хорошая репутация. Я всегда думал: когда накоплю достаточно денег, войду в дело моего дружка. Он и сейчас мне это предлагает. Я уж почти решил ехать, когда они убили Кайта.
— Тебя легко напугать, правда? — спросил Малыш.
Громкоговорители с фургонов советовали им, на какую
лошадь поставить деньги; цыганята с криками гонялись за кроликом по утоптанной меловой площадке. Они прошли через туннель под ипподромом и выбрались из мрака на короткую серую травку, спускавшуюся вниз, к загородным домикам и к морю. В меловой пыли валялись старые рекламные карточки букмекеров: самодовольное улыбающееся сектантское лицо на желтом фоне — «Баркер примет вашу ставку», «Не беспокойтесь, я плачу»; среди чахлых платанов были разбросаны старые билеты тотализатора. Они прошли через проволочное заграждение на места стоимостью в полкроны.
— Выпей стакан пива, Спайсер,— сказал Малыш, подталкивая его.
— Вот это мило с твоей стороны, Пинки. С удовольствием выпью стаканчик.— И пока он пил у деревянных
329
подмостков, Малыш оглядывал ряд букмекеров. Там были Баркер, и Макферсон, и Джордж Бил («Старая фирма»), и Боб Тевел из Клептоиа, все знакомые лица, льстивые и фальшиво-приветливые. Первые два заезда уже прошли; у окошек тотализаторов стояли длинные очереди. Напротив, на другой стороне ипподрома, виднелась залитая солнцем трибуна лондонского конского рынка; несколько лошадей галопом мчались к старту.
— Вон Генерал Бергойн, он просто неутомим,— сказал какой-то человек и направился к будке Боба Тевела, чтобы сделать ставку.
Букмекеры стирали цифру выплаты и меняли ее, когда лошади проносились мимо финиша, словно боксерскими перчатками колотя копытами но дерну.
— Думаешь много поставить? — спросил Спайсер, выпив пива и дохнув солодом в сторону букмекеров.
— Я не играю,— ответил Малыш.
— Это последний мой шанс в добром старом Брайтоне,— сказал Спайсер.— Ничего не случится, если я рискну парой фунтов. Не больше. Хочу сохранить свои деньги до Ноттингема.
— Давай,— сказал Малыш,— развлекайся, пока можешь.
Они пошли вдоль ряда букмекеров к будке Бруера; вокруг нее было много народа.
— Его дела идут хорошо, — заметил Спайсер,— видишь Веселого Монарха? Вон он поскакал.— И пока он говорил, по всему ряду букмекеры стирали старую цифру выдачи — шестнадцать к одному.— Десять к одному,— сказал Спайсер.
— Развлекайся, пока ты здесь,— повторил Малыш.
— Почему бы не поддержать старинную фирму? — сказал Спайсер, освобождая руку и направляясь к будке Тейта. Малыш улыбнулся. Ему это было так же легко, как вылущить стручок гороха.—Мементо Мори *,— произнес Спайсер, отходя от будки с карточкой в руке.— Забавное имя для лошади. На этот раз пять к одному. Что значит Мементо Мори?
— Это что-то заграничное,— ответил Малыш. — Выплата на Черного Мальчика уменьшается.
— Лучше бы я поставил на Черного Мальчика,—сказал Спайсер. — Там одна женщина, говорят, поставила двадцать пять бумаг на Черного Мальчика. По-моему, она
1 Memento mori — помни о смерти (лат.).
330
с ума сошла. Но подумай, вдруг она выиграет. Господи, я бы уж знал, что делать с двумястами пятьюдесятью фунтами! Я бы сразу внес пай за «Голубой якорь». Только меня тут и видели бы.— И он посмотрел вокруг, на сверкающее небо, на пыльный ипподром, на разорванные карточки со ставками и на низкую травку, спускающуюся к медлительному темному морю под грядой холмов.
— Черный Мальчик не выиграет,—сказал Малыш.— Кто это поставил на него двадцать пять бумаг?
— Какая-то баба. Она была вон там, в баре. А почему бы тебе не поставить пять бумажек на Черного Мальчика? Сыграй разок, чтобы отпраздновать...
— Что отпраздновать? — быстро спросил Малыш.
— Да я и сам не знаю, что ляпнул,— ответил Спай- сер.— Я так рад этому отпуску, вот мне и кажется, что у всех праздник.
— Ну, если бы я захотел отпраздновать, — сказал Малыш,— так уж не Черным Мальчиком. Ведь это всегда был фаворит Фреда. Он говорил, что эта лошадь еще будет побеждать на Дерби. Вот бы не назвал такую лошадь удачливой.— Но он все-таки следил, как ее проводят у барьера: пожалуй, слишком уж молодая, слишком уж беспокойная. Наверху трибуны с местами за полкроны стоял какой-то субъект и сигнализировал рукой Бобу Тевелу из Клептона, а маленький человечек, изучавший в бинокль десятишиллинговую трибуну, вдруг начал сильно жестикулировать, привлекая внимание «Старинной фирмы ».
— Вот видишь, что я тебе говорил,— сказал Малыш.— Выплата за Черного Мальчика опять снижается.
— Двенадцать к одному, Черный Мальчик, двенадцать к одному,— закричал агент Джорджа Била, и кто-то
сказал:
— Пошли.
Люди отвалили от ларьков с напитками к барьерам, неся с собой стаканы пива и булочки с изюмом. Баркер, Макферсон, Боб Тевел — все стерли цифры выплаты со своих досок, но «Старая фирма» продолжала игру до конца: пятнадцать к одному за Черного Мальчика; а в это время маленький человечек подавал таинственные знаки с верхнего ряда трибуны. Лошади неслись, сбившись в кучу, с резким топотом, казалось, что на ипподроме колют дрова; вот они уже промчались мимо.
— Генерал Бергойн,— сказал кто-то, а еще кто-то другой прибавил:
331
— Веселый Монарх.
Любители пива пошли обратно к ларькам и выпили еще по стакану, а букмекеры выставили имена лошадей, участвующих в заезде, назначенном на четыре часа, и начали выписывать мелом некоторые цифры выплаты.
— Вот видишь? — сказал Малыш.— Что я тебе говорил? Фред никогда не умел отличить хорошую лошадь от плохой. Эта сумасшедшая баба зря выложила двадцать пять бумаг. Сегодня счастливый день вовсе не для нее. Ну что ж...
Однако тишина, бездействие, после того как заезд уже кончился, а результаты еще не объявлены, повлияли на всех удручающе. У тотализаторов стояли очереди; все на бегах вдруг притихло, ожидая сигнала начать снова; в тишине раздавалось ржание какой-то лошади, не умолкавшей все время, пока ее вели от помещения для взвешивания. Внезапно среди покоя и яркого света Малыша охватила тревога. Озлобленный, преждевременно состарившийся, он вдруг ощутил всю тяжесть своего жизненного опыта, ограниченного брайтонскими трущобами. Ему захотелось, чтобы здесь были Кьюбит и Дэллоу. Он слишком много взял на себя в свои семнадцать лет. Дело было не только в Спайсере. В Духов день он начал нечто такое, чему не было конца. Смерть не была концом; кадило раскачивалось, и священник поднимал чашу с причастием, а громкоговоритель нараспев объявлял имена победителей:
— Черный Мальчик, Мементо Мори, Генерал Бергойн.
— Господи! — вскричал Спайсер.— Я выиграл! Вот так Мементо Мори.— И вспомнив, что говорил Малыш, он добавил: — И она тоже выиграла. На двадцать пять бумаг. Вот куча денег! Ну, что ты теперь думаешь о Черном Мальчике?
Пинки молчал. Он подумал: «Лошадь Фреда. Будь я одним из этих полоумных типов, которые стучат по дереву, бросают соль через плечо, боятся проходить под стремянкой, я бы сейчас испугался...»
Спайсер дернул его за рукав.
— Я выиграл, Пинки. Десятку. Что ты на это скажешь?
...Выполнить то, что он так тщательно продумал. Откуда-то издалека, с трибуны, послышался смех, смех женщины, сочный, доверчивый,— вероятно, та баба, что поставила двадцать пять бумаг на лошадь Фреда. Он обернулся к Спайсеру со скрытой злобой; от жестокости все его тело напряглось, как от вожделения.
332
— Здорово! — сказал он, обняв Спайсера за плечи.— Ну, так получай свой выигрыш.
Они вместе направились к будке Тейта. На деревянной ступеньке стоял молодой человек с напомаженными волосами и выплачивал деньги. Сам Тейт ушел на десятишиллинговую трибуну, но оба они знали Сэмюела. Когда они приблизились, Спайсер радостно окликнул его:
— Ну что ж, Сэмми, придется платить.
Сэмюел смотрел, как Спайсер и Малыш шли по низкой вытоптанной траве, под руку, точно добрые старые друзья. Вокруг стояли с полдюжины людей и ждали чего-то; последний счастливчик отошел; они ждали молча; какой-то маленький человечек, держа в руках бухгалтерскую книгу, высунул кончик языка и облизал запекшиеся губы.
— Тебе везет, Спайсер,— сказал Малыш, сжимая ему локоть.— Желаю повеселиться на эту десятку.
— Но ты ведь еще не прощаешься со мной? — спросил Спайсер.
— Я не буду ждать заезда четыре тридцать. Мы уже больше не увидимся.
— А как же с Коллеони? — спросил Спайсер.— Разве мы с тобой...
Лошадей прохаживали перед новым стартом; выплата росла, толпа хлынула к тотализатору и оставила Малышу и Спайсеру свободный проход. Маленькая группа в конце прохода все ждала чего-то.
— Я передумал,— сказал Малыш. — Схожу к Коллеони в его отель. Получай свои деньги.
Их остановил человек без шляпы, из тех, что собирают сведения о лошадях перед бегами.
— Хотите совет на следующий заезд? Только шиллинг* Сегодня те две лошади, на которых я советовал ставить, выиграли.— Из башмаков у него торчали пальцы.
— Советуй сам себе и катись,— ответил ему Малыш.
Спайсер не любил расставаний. У него была чувствительная натура; он переминался с ноги на ногу — болела мозоль.
— Смотри-ка,— сказал он, глядя вдоль прохода на будку,— ребята Тейта до сих пор еще не выставили цифру выплаты.
— Тейт всегда медлит. Медлит и тогда, когда нужно платить. Получай-ка лучше свои деньги.
Он подталкивал Спайсера, держа его за локоть.
333
— А что, там ничего не случилось? — спросил Спайсер. Он взглянул на ожидающих людей. Они смотрели мимо него.
— Ну что ж, прощай, — сказал Малыш.
— Так не забудь же адрес,— повторил Спайсер. —«Голубой якорь», не забудь, Юнион-стрит. Напиши, что будет новенького, хотя вряд ли будут какие-нибудь новости, касающиеся меня.
Малыш поднял руку, словно собираясь хлопнуть Спайсера по плечу, и снова опустил ее: группа людей стояла, сбившись в кучу, чего-то ожидая.
— Может, и так, —сказал Малыш; он посмотрел вокруг: не было конца тому, что он начал. Порыв жестокости охватил его. Он опять поднял руку и хлопнул Спайсера по спине.— Желаю удачи, — сказал он высоким, ломающимся голосом подростка и снова хлопнул его по спине.
Стоявшие группой люди как по команде подошли и окружили их. Малыш услышал, как Спайсер крикнул: «Пинки!» — и увидел, как он упал; кто-то поднял ногу в тяжелом, подбитом гвоздями сапоге; а потом Пинки почувствовал, как боль, словно кровь, побежала по шее у него самого. Вначале удивление было хуже боли (его как будто только обожгло крапивой).
— Вы что, спятили, что ли? — закричал Малыш.— Ведь вам нужен не я, а он.— И, обернувшись, увидел, что его плотным кольцом обступили смуглые лица. Они скалили зубы ему в ответ: у каждого была наготове бритва; и тут он впервые вспомнил смех Коллеони, донесшийся к нему по телефонному проводу. Толпа рассыпалась при первых признаках драки; он слышал, как Спайсер крикнул: «Пинки, ради Христа!» Какая-то непонятная борьба в стороне достигла крайнего напряжения, но он ничего не видел. Он должен был следить за другим: ему угрожали длинные опасные бритвы, блестевшие на солнце, которое спускалось от Шорхема к гряде меловых холмов. Он сунул руку в карман, чтобы достать свое лезвие, но человек, стоявший прямо против него, наклонился и полоснул его по костяшкам пальцев. Боль пронзила Малыша; его охватили ужас и изумление, как будто какой-то запуганный пацан в школе вдруг первым вонзил в него циркуль.
Они не пытались схватить и прикончить его. Задыхаясь, он проговорил:
— Я отомщу за это Коллеони.— И дважды крикнул: «Спайсер!» — прежде чем вспомнил, что Спайсер не может ответить.
334
Банда забавлялась точно так же, как прежде всегда забавлялся он сам. Один из них наклонился вперед и порезал ему щеку, а когда он поднял руку, закрывая лицо, они снова полоснули его по пальцам. Он заплакал, и в это время за барьером послышалась барабанная дробь копыт по земле. Было четыре тридцать. Начался заезд.
Тут с трибуны кто-то крикнул:
— Шпики!
И они все вместе быстро приблизились к нему вплотную. Кто-то ударил его ногой в бедро, он схватил рукой чью-то бритву и порезался до кости. Они рассыпались во все стороны — на край беговой дорожки выбежали полицейские, медлительные в своих тяжелых сапогах. Малыш проскочил между ними. Несколько полицейских погнались за ним и, миновав проволочное заграждение, кинулись вниз, по склону меловой гряды к домикам и к морю. На бегу он плакал; он хромал на ту ногу, по которой его ударили; он даже пытался молиться. Ты можешь быть спасен и в последнюю минуту «между стременем и землей», но ты не можешь спастись, если не раскаешься, а у него не было времени почувствовать хотя бы малейшее угрызение совести, пока он с трудом спускался по меловому холму. Он бежал неуклюже, ковыляя, кровь текла у него по лицу и из обеих рук.
Теперь его преследовали только двое; для них это была просто забава — они гнались за ним, как гнались бы за кошкой. Он достиг первых домиков на берегу, но вокруг никого не было; все ушли на бега, дома были пусты — ничего, кроме неровной мостовой и маленьких лужаек, дверей с цветными стеклами да косилки для газона, брошенной на посыпанной гравием дорожке. Он не осмелился укрыться в доме — если бы он стал звонить и ждать, пока откроют, они настигли бы его. Теперь он вынул свою бритву, но до сих пор ему никогда не приходилось применять се против вооруженного врага. Ему нужно было спрятаться, но он оставлял за собой на дороге кровавый след.
Двое полицейских запыхались; они вдобавок все время хохотали, а у него были молодые легкие. Они остались далеко позади. Малыш обернул руку носовым платком и откинул голову так, чтобы кровь текла ему за шиворот; он завернул за угол и вбежал в пустующий гараж, прежде чем они показались из-за угла. Так стоял он в полутемном сарае, с бритвой наготове, пытаясь раскаяться. Он думал: «Спайсер. Фред». Но мысли его простирались не дальше,
335
чем за угол, откуда вновь могли появиться его преследователи; он понял, что у него не хватит силы воли раскаяться.
И когда долгое время спустя опасность, казалось, миновала и на руки его легли длинные тени, он стал думать не о загробной жизни, а о собственном унижении. Он плакал, просил пощады, бежал; Дэллоу и Кьюбит узнают об этом. Что теперь будет с бандой Кайта? Он старался думать о Спайсере, но земные заботы не отпускали его. Он не мог управлять своими мыслями. Он стоял с подгибающимися коленями у бетонной стены, держа бритву наготове и не спуская глаз с угла. Мимо прошли какие-то люди, едва различимые звуки музыки с Дворцового мола стучали у него в мозгу, как будто там зрел нарыв; на чистой пустой дачной улице загорелись огни.
Гараж этот никогда не служил гаражом; из него сделали что-то вроде оранжереи; зеленые росточки вылезали, как гусеницы, в низких ящиках с землей; тут же были лопата, заржавленная косилка для газона и весь тот хлам, для которого не хватило места в крошечном домике: старая лошадь-качалка, детская коляска, превращенная в тачку, стопка старинных пластинок фирмы «Александр»: «Рэгтайм джаз», «Танцевальные мелодии», «Забудьте ваши заботы», «Если бы ты была единственной девушкой»; они лежали вместе с садовыми совками на потрескавшемся полу, и тут же валялась кукла с одним стеклянным глазом, в платье, покрытом плесенью. Он окинул все это быстрым взглядом, держа бритву наготове, кровь запеклась у него на щеке, капала с руки, откуда соскользнул платок. Какой бы неудачник ни владел этим домом, к его собственности прибавилось и это: маленькое высыхающее пятно на бетонном полу.
Кем бы ни был этот владелец, по-видимому, он уже давно обосновался здесь. Детская коляска, превращенная в тачку, вся была покрыта наклейками — свидетельствами бесчисленных путешествий по железной дороге: Донкастер, Личфилд, Клектон (туда, наверное, ездили на время летнего отпуска), Ипсвич, Нортхемптон; грубо сорванные перед следующим путешествием, эти наклейки наложили неизгладимый отпечаток на оставшийся здесь хлам. И вот это — маленькая дача под ипподромом — было лучшим финишем, к которому мог прийти ее владелец. Без сомнения, этот заложенный домик под меловой грядой и был концом всему, как неровный след прибоя на песке; хлам этот свалили здесь и больше его уж никуда перевозить не будут.
336
И Малыш ненавидел хозяина домика. Безымянного и безликого, Малыш все-таки ненавидел его. Кукла, детская коляска, сломанная лошадь-качалка. Маленькие, вылезшие из земли ростки раздражали его, как само неведение. Он чувствовал себя голодным, слабым, потрясенным. Он познал боль и страх.
Теперь, когда мрак застилал подножие холмов, ему пора было успокоиться. Между стременем и землей оставалось мало времени: в одно мгновение невозможно сломать привычный ход мысли — привычка крепко держит нас, когда мы умираем, и он снова вспомнил Кайта, как на него напали и как он умирал на вокзале Сент-Панкрас в зале ожидания, где носильщик сыпал угольную пыль на решетку погасшего камина и при этом все время говорил о чьих-то девках.
Но Спайсер... Мысли Малыша неизбежно возвращались к нему, принося облегчение. Они покончили со Спайсером. Невозможно раскаиваться в том, что приносит безопасность. У той пронырливой женщины теперь не будет свидетеля, разве только Роз, а с Роз он поладит; а затем, когда он будет в полной безопасности, он сможет подумать о том, чтобы угомониться, вернуться домой, и сердце его замирало от неясной тоски по крошечной темной исповедальне, где слышится голос священника и люди, стоя перед распятием у ярких огней, горящих в розовых подсвечниках, ждут спасения от вечных мук. Раньше он не мог представить себе вечные муки, теперь же они воплощались для него в нескончаемом лязге бритв.
Он осторожно выскользнул из гаража. Новая мощеная улица, проложенная среди меловых холмов, была пуста, только какая-то пара стояла, тесно прижавшись друг к другу, у деревянного забора, куда не достигал свет фонарей. От этой картины его затошнило, он ощутил прилив злобы. Он прохромал мимо них, крепко держа бритву в порезанной руке, полный жестокого целомудрия; оно тоже искало удовлетворения, но не такого грубого, обыденного, короткого, к которому стремились они.
Он знал, куда идти. Он не собирался возвращаться в пансион Билли в таком виде — с паутиной из гаража на одежде, с порезами на лице и руках, свидетельствующими о его поражении. На белой каменной крыше «Аквариума» танцевали на открытом воздухе; он спустился вниз, к пляжу, где было меньше народа; сухие водоросли, принесенные прошлогодними зимними штормами, хрустели у него под ногами. До него доносилась музыка: «Та, кото¬
337
рую я люблю», «Заверни его в целлофан», он подумал: «Положи его в серебряную бумажку». Ночная бабочка, обжегшись о фонарь, ползла по куску дерева, выброшенному на берег морем, и он прикончил ее, раздавив испачканным мелом башмаком. Когда-нибудь, когда-нибудь и я... Он хромал по песку, спрятав окровавленную руку,— юный диктатор. И глава банды Кайта. Поражение это только временное. Исповедуюсь, когда буду в такой безопасности, что смогу искупить все. Одной исповеди вполне достаточно. Желтый месяц поднялся над Хоувом, над математически правильной площадью Регентства, а он, хромая, шел по сухому песку, куда не достигали волны, мимо запертых купальных кабинок и грезил наяву: «Я пожертвую в церковь статую».
Он поднялся с пляжа как раз в том месте, где кончался Дворцовый мол, и продолжал свой мучительный путь через набережную. Кафе Сноу было залито светом. Играло радио. Малыш стоял на тротуаре, пока не увидел Роз, подававшую на стол возле самого окна; тогда он подошел и прильнул лицом к стеклу. Она сразу заметила Малыша; его взгляд сигнализировал ее мозгу так быстро, как будто Малыш позвонил ей по автоматическому телефону. Он вынул руку из кармана, но и его пораненное лицо уже достаточно напугало ее. Она пыталась сказать ему что-то через стекло, но он не мог ничего разобрать, словно с ним говорили на иностранном языке. Ей пришлось повторить три раза: «Иди с заднего хода»,— прежде чем он прочел это по ее губам. Боль в ноге усилилась; он протащился вокруг здания, а когда поворачивался, мимо проезжал автомобиль, «ланчия», с шофером в ливрее, и мистер Коллеони, мистер Коллеони в смокинге и белом жилете, откинувшись на спинку сиденья, улыбался старой даме, одетой в пурпурный шелк. А может, это был совсем и не мистер Коллеони,— они так мягко и быстро пронеслись мимо,— а какой-нибудь другой богатый пожилой еврей, возвращающийся в «Космополитен» из Павильона с концерта.
Малыш нагнулся и посмотрел через щель почтового ящика в задней двери. Роз шла к нему по коридору, сжав руки, с сердитым лицом. Доверие его поколебалось: она заметила, как его отделали... Он всегда знал, что для девушек очень важно, какие у тебя ботинки и пиджак. «Если она прогонит меня,— подумал он,— я плесну на нее серной кислотой...» Но дверь открылась, и Роз была безмолвна и покорна, как всегда.
338
— Кто это сделал? — прошептала она.— Попадись они мне!
— Ничего! — сказал Малыш и привычно похвастал: — Я сам с ними разделаюсь.
— Боже, что у тебя с лицом, бедняжка?
Он с отвращением вспомнил, что женщинам, говорят, нравятся шрамы, они считают это признаком мужества, силы.
— Можно здесь помыться?
Она прошептала:
— Входи тихонько. Вот сюда, здесь кладовая,— и повела его в чуланчик, через который проходили трубы с горячей водой и где на маленьких полках в гнездах лежало несколько бутылок.
— А сюда не придут? — спросил он.
— Вино здесь никто не заказывает, — ответила она.— У нас нет разрешения. А это осталось нам от прежнего владельца ресторана. Управляющая пьет себе на здоровье.— Каждый раз, упоминая кафе Сноу, она с легким самодовольством говорила «мы» и «нам».— Садись,— сказала она.— Я принесу воды. Придется погасить свет, а то еще кто-нибудь увидит.
Но луна освещала каморку так, что он мог осмотреться в ней и даже прочесть этикетки на бутылках: имперские вина, австралийский рейнвейн, бургундское.
Она вышла совсем ненадолго, но, вернувшись, начала робко извиняться:
— Один клиент попросил счет, а тут еще повар на меня уставился.— Она принесла горячую воду в белой миске для пудинга и три носовых платка.— Это все, что у меня нашлось,— сказала она, разрывая платки. —Белье еще не принесли из стирки.— И, промывая длинный неглубокий порез, похожий на линию, проведенную иглой по его шее, добавила твердо: — Попадись они мне...
— Не болтай так много,— сказал он и протянул ей порезанную руку. Кровь начала уже запекаться, она неумело сделала перевязку.
— Болтался тут еще кто-нибудь, говорил с тобой, расспрашивал?
— Мужчина, с которым была та женщина.
— Шпик?
— Не похоже. Сказал, что его зовут Фил.
— Можно подумать, что это ты его расспрашивала.
— Все они любят поболтать.
339
— Не понимаю,— сказал Малыш.— Чего они хотят, если они не шпики? — Он протянул здоровую руку и ущипнул Роз повыше локтя.— Ты им ничего не сказала?
— Ничего, — ответила она и в темноте преданно посмотрела на него.— А ты перепугался?
— Меня ни в чем не могут обвинить.
— Я хочу сказать,— пояснила она,— когда те люди сделали это,— и она тронула его руку.
— Перепугался? Конечно, нет, — солгал он.
— Почему они напали на тебя?
— Я тебе велел не задавать вопросов.— Он встал, покачиваясь из-за ушибленной ноги.— Почисти мне пиджак. Не могу я выйти в таком виде. Мне нужно выглядеть прилично.
Он прислонился к полке с молодым бургундским, пока она ладонью чистила его пиджак. Лунный свет заливал каморку, маленькую полку с гнездами, бутылки, узкие плечи, гладкое лицо перепуганного подростка.
Он понял, что ему не хочется выходить на улицу, отправляться назад в пансион Билли, к бесконечным совещаниям с Кьюбитом и Дэллоу о том, что делать дальше. Жизнь была рядом сложных тактических ходов, таких же сложных, как маневрирование войск при Ватерлоо; их обдумывали на железной кровати среди объедков булки с колбасой. Одежду то и дело приходилось утюжить; Кьюбит и Дэллоу бранились, или Дэллоу таскался за женой Билли; старомодный телефон под лестницей звонил и звонил, а Джуди всегда разбрасывала окурки, даже на его кровати,— она слишком много курила и без конца приставала, требуя советов, на какую лошадь ей поставить. Как при такой жизни можно было думать о более глубокой стратегии? Ему вдруг мучительно захотелось остаться в маленькой темной кладовой, где тишина и бледный свет на бутылках молодого бургундского. Побыть одному хоть немножко...
Но он был не один. Роз тронула его за руку и спросила со страхом:
— А они не караулят тебя там, на улице?
Малыш отдернул руку.
— Нигде они не караулят. Я их отделал получше, чем они меня,— похвастал он. Они и не на меня собирались нападать, а только на беднягу Спайсера.
— На беднягу Спайсера?
— Бедняги Спайсера нет в живых.— И как раз в тот момент, когда он произнес это, по коридору из кафе до¬
340
несся громкий смех, напоминавший о пиве, о добрых приятельских отношениях, смех женщины, которой не о чем жалеть.— Это опять она,— сказал Малыш.
— И правда, она.
Такой смех можно было услышать в сотне мест: смех радостный, беззаботный, принимающий только светлую сторону жизни, смех, звучащий, когда уходят корабли и другие люди плачут; смех, одобряющий непристойную шутку в мюзик-холле; смех у постели больного и в переполненном купе на Южной железной дороге; смех на бегах, когда выигрывает не та лошадь, смех веселой общительной женщины.
— Я боюсь ее,— прошептала Роз. — Не знаю, чего она хочет.
Малыш притянул ее к себе; тактика, тактика — никогда не хватало времени на стратегию; и в смутном ночном свете он увидел, как она подняла лицо для поцелуя. Он с отвращением заколебался — ничего не поделаешь, тактика. Он хотел бы ударить ее, заставить визжать, но вместо этого неумело чмокнул ее мимо рта. Поморщившись, он отнял губы и сказал:
— Послушай...
— У тебя ведь немного было девушек? — спросила она.
— Разумеется, много,— ответил он,— но послушай...
— Ты у меня первый,— сказала она.— Мне это приятно.
Стоило ей произнести эти слова, как он снова возненавидел ее. Ею даже нельзя похвастать. Он у нее первый; он ни у кого ее не отнял, у него не было соперника, никто другой и не посмотрел бы на нее, Кьюбит и Дэллоу не удостоили бы ее и взглядом... ее белесые волосы, ее простодушие, дешевое платье, которое он ощущал под рукой. Он ненавидел ее, как прежде ненавидел Спайсера, и поэтому действовал осмотрительно; он неловко сжал ее груди ладонями, подражая бурной страсти какого-то другого человека, и подумал: «Лучше, если бы она была пошикарнее, немного румян и волосы подкрасить, но она... самая дешевая, самая молодая, самая неопытная девчонка во всем Брайтоне... и чтобы я оказался в ее власти!»
— О господи, — сказала она, — ты такой ласковый со мной, Пинки. Я люблю тебя.
— Так ты не выдашь меня — ей?
В коридоре крикнули: «Роз!» Хлопнула дверь.
— Мне нужно идти,— сказала она.— О чем это ты... выдать тебя?
341
— Да все о том же. Если ты будешь болтать с ней. Если проговоришься, кто оставил карточку. Что это был не тот... ты знаешь кто.
— Не проболтаюсь.— По Вест-стрит проходил автобус; свет его фар упал через маленькое закрытое решеткой окошко прямо на ее бледное решительное лицо; она была как ребенок, складывающий руки и приносящий тайную клятву.— Мне все равно, что бы ты ни сделал, — тихо сказала она. Вот так же она не осудила бы его за разбитое стекло или за непристойное слово, написанное мелом на чужих дверях. Он молчал; и то, что она оказалась такой проницательной при всем своем простодушии, долгий жизненный опыт ее шестнадцати лет, преданность, глубину которой он угадывал, тронули его, как простая музыка; свет перебегал с одной ее щеки на другую и потом на стену — на улице тормозила машина.
— Ты про что? Я ничего не сделал, — сказал он.
— Не знаю,— ответила она.— Мне все равно.
— Роз! — крикнул чей-то голос.— Роз!
— Это она меня зовет,— сказала Роз.— Точно, она. Все выпытывает. И голос такой медовый. Что она знает о нас? — Роз вплотную приблизилась к Малышу.— Когда-то я тоже совершила кое-что,— прошептала она.— Смертный грех! Когда мне было двенадцать лет. Но она, она-то не знает, что такое смертный грех.
— Роз! Где ты? Роз!
Тень от ее юного лица метнулась по стене, залитой лунным светом.
— Добро и зло. Вот о чем она все твердит. Я слышала, как она говорила это за столом. Добро и зло. Как будто она что-нибудь знает! — Роз с презрением прошептала: — Ну, она-то не будет гореть в аду. Не смогла бы гореть, даже если бы захотела попробовать. — Таким же тоном она говорила бы о подмокшем фейерверке. —Молли Картью — та горит. Она была такая хорошенькая! Покончила с собой. Отчаялась. Это смертный грех. Ей нет прощенья. Если только... что это ты говорил о стремени?
— Между стременем и землей,— неохотно ответил он.— Это ни к чему.
— А что сделал ты? Сознался в этом на исповеди?
Мрачный, упрямый, положив забинтованную руку на
австралийский рейнвейн, он ответил уклончиво:
— Я уже много лет не хожу в церковь.
— А мне безразлично,— повторила она.— Лучше уж мне гореть вместе с тобой в аду, чем быть такой, как она.
342
Она же непросвещенная,— повторила девушка своим детским голоском и запнулась на слове «непросвещенная».
— Роз! — Дверь в их убежище отворилась. Вошла управляющая в строгом зеленом форменном платье; на груди у нее с пуговицы свисало пенсне; вместе с ней в каморку проникли свет, голоса, радио, смех; их мрачный разговор о религии оборвался.— Дитя мое,— сказала управляющая.— Что ты тут делаешь? А это что еще за девчонка? — добавила она, всматриваясь в худенькую фигуру, прячущуюся в тени; но когда он вышел на свет, она понравилась: — Что это за мальчик? — Взгляд ее пробежал но бутылкам, как бы пересчитывая их. — Сюда нельзя водить ухажеров.
— Я пошел,— сказал Малыш.
Она подозрительно и с неодобрением посмотрела на него; его одежда все еще была в паутине.
— Не будь вы таким юным, я бы позвала полицию.
— А я бы доказал свое алиби,— ответил он, впервые обнаружив чувство юмора.
Управляющая повернулась к Роз.
— Ну а ты...— сказала она,— о тебе мы потом поговорим.— Она внимательно оглядела Малыша, когда он выходил из каморки, и добавила с отвращением: — Вы еще не доросли до таких дел.
Не доросли — в этом и было затруднение. Спайсер не успел перед смертью придумать, как его обойти. Она была слишком молода, чтобы заткнуть ей рот при помощи женитьбы, слишком молода, чтобы можно было помешать полиции привлечь ее в качестве свидетельницы, если когда-нибудь до этого дойдет дело. Она может дать показания... ну, например, сказать, что совсем не Хейл оставил ту карточку, что ее оставил Спайсер, что он, Малыш, приходил и искал ее под скатертью. Она помнила даже эту подробность. А смерть Спайсера еще усилит подозрения. Он должен заткнуть ей рот любым способом; он должен обрести покой.
Малыш медленно поднялся по лестнице в свою комнату в пансионе Билли. Он почувствовал, что начинает понемногу отходить; телефон беспрерывно звонил; а когда Малыш совсем успокоился, он стал замечать то, на что годами не обращал внимания. Кьюбит вышел из комнаты внизу с куском яблока за щекой и сломанным перочинным ножом в руке и снял трубку.
— Нет,— сказал он, — Спайсера тут нет. Он еще не возвращался.
343
— Кому это понадобился Спайсер? — крикнул Малыш с площадки лестницы.
— Она уже повесила трубку.
— А кто это?
— Не знаю. Какая-то из его девчонок. Он тут к одной неравнодушен; встречается с ней в «Червонной даме». Где же это Спайсер, Пинки?
— Он мертвый. Банда Коллеони его прикончила.
— Господи,— проговорил Кьюбит. Он сунул нож в карман и выплюнул яблоко.— Говорил я, надо оставить Бруера в покое. Что же нам теперь делать?
— Поднимись сюда, — сказал Малыш.— А где Дэллоу?
— Ушел куда-то.
Малыш первым прошел в свою комнату и зажег единственную лампочку. Ему вспомнился номер Коллеони в «Космополитене». Но нужно же с чего-то начинать.
— Вы опять ели на моей кровати,— заметил он.
— Это не я, Пинки. Это Дэллоу. Слушай, Пинки, тебя они тоже порезали?
Малыш опять солгал:
— И я в долгу не остался.— Но ложь эта была признаком слабости. Он не привык лгать.— Нечего нам особенно сокрушаться о Спайсере,— продолжал Малыш.— Он сдрейфил. И хорошо, что он на том свете. Ведь девушка у Сноу видела, как он оставил там карточку. Ну а когда он будет похоронен, никто уж его не опознает. Можно будет даже сжечь его в крематории.
— Ты что, думаешь, шпики уже...
— Шпики мне не страшны. Тут другие вынюхивают.
— Так ведь против докторов не попрешь!..
— Ты-то знаешь, что мы его убили, а доктора признают, что он умер своею смертью. Вот и разберись сам. Я, например, не могу.— Он сел на кровать и стряхнул с нее крошки, оставшиеся после Дэллоу.— Без Спайсера нам безопасней.
— Тебе, конечно, виднее, Пинки. Но зачем Коллеони понадобилось...
— Наверное, он испугался, что мы расправимся с Тейтом на бегах. Нужно срочно найти Друитта. Хочу, чтобы он мне кое-что устроил. Уж если есть здесь хоть один адвокат, которому можно доверять, так это он.
— А что случилось, Пинки? Что-нибудь серьезное?
Малыш прислонился головой к медному столбику
кровати.
— Может, мне все-таки придется жениться.
344
Кьюбит вдруг разразился хохотом, широко раскрыв большой рот и показав гнилые зубы. Штора за ним была полуспущена; она закрывала ночное небо, но позволяла видеть трубы, черные, торчавшие вверх, бледный дым поднимался в воздухе, пронизанном лунным светом. Малыш молча и пристально смотрел на Кьюбита, прислушиваясь к его хохоту, словно в нем звучала насмешка всего ми ра.
Когда Кьюбит перестал хохотать, Малыш сказал:
— Давай, позвони мистеру Друитту. Пусть он придет сюда,— и, скользнув взглядом по Кьюбиту, уставился на шишечку, привязанную к шнурку шторы и слегка постукивавшую по стене, на трубы, выделявшиеся на фоне летней ночи.
— Он сюда не пойдет.
— Должен прийти. Не могу же я выходить в таком виде.— Он потрогал порезы у себя на шее.— А мне нужно все устроить.
— Ах ты, кутенок! — воскликнул Кьюбит.— Ты еще не дорос до этой игры.
Игра... И Малыш с любопытством, смешанным с отвращением, вновь представил себе маленькое, невзрачное, простодушное лицо, лунный свет, скользящий по бутылкам на полках, и повторяющиеся слова: «гореть, гореть в аду». Что люди понимают под этим словом — «игра»? Он все знал в теории и ничего на практике: весь его опыт состоял только из того, что ему было известно о вожделениях других людей, тех незнакомцев, которые пишут о своих желаниях на стенах общественных уборных. Он знал все ходы, но сам никогда не играл в эту игру.
— Может быть, до этого и не дойдет,— сказал он.— Но все-таки найди Друитта. Он все знает.
Друитт знал. Это было ясно с первого взгляда. Он мог добиться чего угодно, выкрутиться из любого положения, применить совсем не подходящую статью, использовать лжесвидетельство. Выигранные им дела оставили глубокие морщины на его желтом, гладко выбритом лице пожилого человека. В руках у него был коричневый кожаный портфельчик; полосатые брюки казались слишком новыми по сравнению с его потрепанным лицом. Он вошел в комнату с каким-то неестественно веселым видом, какой бывает у сидящих на скамье подсудимых; остроносые начищенные ботинки сияли. Все в нем, от улыбки до светлого пиджака, было новеньким, с иголочки, кроме него самого, постаревшего на многих судебных процессах,
346
одержавшего много побед, более разрушительных, чем поражения. Он приобрел привычку никого не слушать: к этому его приучили бесчисленные замечания, раздававшиеся из-за судейского стола. Предупредительный, осторожный, он всегда был полон сочувствия и тверд, как камень.
Малыш кивнул ему, не вставая с кровати, на которой сидел.
— Привет, мистер Друитт.
Друитт сочувственно улыбнулся, поставил портфельчик на пол и уселся на стул возле умывальника.
— Прелестный вечер,— начал он, — Боже мой, вы попали в переделку! — Сочувствие как-то не вязалось с обликом адвоката; его можно было соскоблить с глаз Друитта, как ярлычок с ценой со старого кремневого ружья, купленного на аукционе.
— Я не из-за этого хотел вас повидать, — ответил Малыш,— Не пугайтесь. Просто хочу посоветоваться.
— Надеюсь, никаких неприятностей? — спросил Друитт.
— Я как раз хочу избежать неприятностей. Предположим, я решил жениться, что мне нужно сделать?
— Подождать годик-другой,— не задумываясь, ответил Друитт, как будто подсказал ему ход в карточной игре.
— А если через неделю? — спросил Малыш.
— Вся беда в том,— задумчиво проговорил Друитт,— что вы несовершеннолетний.
— Поэтому я и позвал вас.
— Бывают, конечно, случаи, когда люди неправильно указывают возраст. Имейте в виду, я вам этого не предлагаю. А сколько лет девушке?
— Шестнадцать.
— Вы в этом уверены? Потому что, если ей нет шестнадцати, брак будет незаконным, даже если вас обвенчает сам архиепископ в Кентерберийском соборе.
— Тут все в порядке, — сказал Малыш. — Ну а если мы неправильно укажем возраст, поженят нас по всем правилам?.. По закону?
— Поженят накрепко.
— И полиция тогда не сможет вызвать девушку?
— В качестве свидетельницы против вас? Только с ее согласия. Конечно, это будет правонарушением. Вас могут посадить в тюрьму. А кроме того... есть и другие трудности.
346
Друитт прислонился спиной к умывальнику, так что его седые прилизанные волосы коснулись кувшина; он многозначительно посмотрел на Малыша.
— Вы ведь знаете, я заплачу,— сказал Малыш.
— Во-первых,— возразил Друитт,— вам следует иметь в виду, что на это потребуется время.
— Тянуть-то здесь нельзя.
— Вы хотите венчаться в церкви?
— Ясное дело, нет,— ответил Малыш.— Это ведь не настоящий брак.
— Но все-таки законный!
— Ну, не совсем. Священник же нас венчать не будет!
— Ваши религиозные чувства делают вам честь,— сказал Друитт.— Это, как я понимаю, будет гражданский брак. Пожалуй, можно получить разрешение... Надо не меньше пятнадцати дней прожить на одном месте... в этом отношении вы подходите... ну и подать заявление за один день до свадьбы. Это все просто, вы могли бы уже послезавтра пожениться... в местной мэрии. Но есть другое затруднение. Брак несовершеннолетних — нелегкая штука.
— Давайте дальше. Я заплачу.
— Не стоит говорить, что вам двадцать один. Все равно никто не поверит. Но если вы скажете, что вам восемнадцать, то сможете жениться, получив разрешение родителей или опекуна. Ваши родители живы?
— Нет.
— А кто ваш опекун?
— Не понимаю, о чем вы говорите?
— Ну, опекуна можно устроить,— подумав, сказал Друитт.— Хотя это рискованно. Лучше вам, пожалуй, потерять с ним связь. Допустим, он уехал в Южную Африку, а вас оставил здесь. Из этого может получиться хорошая версия,— задумчиво добавил Друитт. —Брошенный в этом мире совсем младенцем, вы мужественно прокладывали себе дорогу в жизни.— Его глаза перебегали от одного шарика кровати к другому.— Будем надеяться, что чиновник-регистратор возьмет решение на себя.
Вот уж никогда не думал, что это так трудно,— сказал Малыш.— Может быть, мне лучше действовать другим путем?
— Дайте срок,— возразил Друитт,— все можно устроить.— Отеческая улыбка обнажила винный камень на его зубах.— Скажите только одно слово, дитя мое, и я вас быстро поженю. Доверьтесь мне.— Он встал; его полоса¬
347
тые брюки напоминали брюки свадебного гостя, взятые напрокат у Мосса специально ради этого торжества; он прошел через комнату, улыбаясь желтозубой улыбкой, как будто направлялся к невесте, чтобы поцеловать ее.— Не дадите ли вы мне гинею за консультацию, нужно сделать кое-какие покупки... для супруги...
— Вы что, женаты? — спросил Малыш с неожиданным интересом. Ему никогда и в голову не приходило, что Друитт... Он вглядывался в его улыбку, в желтые зубы, в изборожденное морщинами, потрепанное, не внушающее доверия лицо, как будто все это могло подсказать ему...
— В будущем году моя серебряная свадьба,— ответил Друитт.— Двадцать пять лет играю я в эту игру.
В дверь просунул голову Кьюбит и сказал:
— Пойду пройдусь. — Он усмехнулся.— Ну, как дела с женитьбой?
— Подвигаются, — ответил Друитт.— Подвигаются.— Он похлопал по портфелю, как будто это была пухлая щечка смышленого ребенка.— Скоро нашего юного друга окрутят, вот посмотрите.
Во время этого разговора Малыш думал, откинувшись на грязную подушку и положив ногу в ботинке на розовое стеганое одеяло: «Это ведь не настоящая женитьба, это только для того, чтобы хоть на время заткнуть ей рот».
— Ну, пока,— сказал Кьюбит, стоя в ногах кровати и ухмыляясь.
Роз, маленькое преданное невзрачное личико, сладковатый вкус человеческой кожи, волнение в темной каморке возле полки с молодым бургундским... Он лежал на кровати, и в нем поднималось чувство протеста: только не теперь, только не с ней. Если это когда-нибудь и должно случиться, если по примеру всех и ему придется вступить в эту скотскую игру, то пусть это будет, когда он состарится, когда ему уже не к чему будет стремиться, и с кем- нибудь таким, из-за кого другие смогут ему позавидовать. Только не с такой недозрелой, простоватой, с такой же неопытной, как он сам.
— Скажите одно слово,— продолжал Друитт,— и мы это обделаем.
Кьюбит ушел.
— Возьмите фунтовую бумажку, вон там, на умывальнике,— сказал Малыш.
— Я тут ничего не нахожу, — угодливо ответил Друитт, перекладывая зубную щетку с места на место.
— В мыльнице... под крышкой.
348
В дверях показалась голова Дэллоу.
— Привет,— сказал он Друитту. — Что там такое со Спайсером? — обратился он к Малышу.
— Дело рук Коллеони. Пришили его на ипподроме,—ответил Малыш.— Меня тоже чуть было не пришили.—И он поднял забинтованную руку к порезанной шее.
— Так ведь Спайсер в своей комнате. Я слышал, как он там возится.
— Слышал?! — воскликнул Малыш. — Ты что выдумываешь?
Второй раз за этот день он испугался; тусклая лампочка освещала коридор, лестницу и стены, небрежно покрашенные коричневой краской. Он почувствовал, что кожа у него на лице передернулась, как будто ее коснулось что-то отвратительное. Ему захотелось узнать, можно ли увидеть и потрогать этого Спайсера или его можно только слышать. Он встал с кровати. Что бы там ни было, а это нужно встретить лицом к лицу... Не говоря ни слова, он прошел мимо Дэллоу. Дверь в комнату Спайсера хлопала от сквозняка. За ней ничего не было видно. Это была крошечная каморка. У всех у них были крошечные каморки, кроме Кайта, а комната Кайта перешла к Малышу по наследству. Вот почему там всегда все и болтались. А у Спайсера места хватило бы только для Малыша... и для самого Спайсера. Когда дверь открывалась, до него доносилось резкое поскрипывание чего-то кожаного. Ему снова вспомнились слова: «Dona nobis расет», во второй раз он испытал неясную тоску — как будто он что- то потерял, что-то забыл или от чего-то отрекся.
Пройдя вдоль коридора, он вошел в комнату Спайсера.
Когда он увидел Спайсера, который, наклонившись, затягивал ремни своего чемодана, Малыш прежде всего почувствовал облегчение — это был несомненно живой Спайсер, до него можно было дотронуться, его можно было напугать, ему можно было приказывать. Щеку Спайсера пересекала длинная полоска пластыря. Стоя в дверях, Малыш глядел на нее со все возрастающей злобой; ему хотелось сорвать пластырь и увидеть, как вскрывается рана. Спайсер поднял глаза, положил чемодан, беспокойно отступил к стене.
— Я думал... я боялся...— пробормотал он,— что Коллеони пришил тебя.
По его страху было ясно, что он все знает. Малыш ничего не ответил и продолжал наблюдать за ним, стоя
349
в дверях. Словно извиняясь за то, что остался жив, Спайсер объяснил:
— Я выбрался...
Его слова увяли перед молчанием, равнодушием и решительностью Малыша, как вянет ветка водорослей, прибитая морем к берегу.
По коридору доносились стук передвигаемой посуды и голос Друитта:
— В мыльнице. Он сказал, что деньги в мыльнице.
2
— Я без устали буду обрабатывать эту девчонку, пока не добьюсь своего.
Она встала с угрожающим видом и прошла через кафе, словно военный корабль, идущий в бой за правое дело в войне, которая должна положить конец всем войнам, и поднявший сигнал: каждый исполнит свой долг. Ее большая грудь, которой она никогда не кормила ребенка, была полна безжалостного сострадания. Завидя ее, Роз бросилась прочь, но Айда неумолимо направилась к служебной двери. Теперь дело пошло в ход, она начала задавать вопросы, которые пришли ей на ум еще в баре Хенеки, когда она прочла в газете о дознании, и уже получала ответы. Фред тоже помог делу, посоветовав поставить на ту лошадь, которая выиграла, так что теперь у нее были не только друзья, но и деньги: беспредельные возможности для подкупа — двести фунтов.
— Добрый вечер, Роз, — сказала она, открыв дверь кухни и загородив ее собой.
Роз поставила поднос и обернулась со страхом, упрямством и враждебностью дикого зверька, не понимающего, что ему хотят добра.
— Опять вы тут? — сказала она.— Мне некогда. Не могу я болтать с вами.
— Но управляющая мне разрешила, милочка.
— Здесь нам нельзя разговаривать.
— А где мы можем поговорить?
— В моей комнате, если только вы пропустите меня.
Роз прошла вперед и поднялась по лестнице за рестораном на маленькую покрытую линолеумом площадку.
— Вам хорошо здесь, правда? — спросила Айда.— Я когда-то жила в общежитии, еще до того, как встретила
350
Тома... Том это мой муж,— терпеливо, ласково и настойчиво объясняла она спине Роз.— Но там было похуже, чем здесь. А тут даже цветы на площадке! — радостно воскликнула она, заметив увядший букет на сосновом столе; она потрогала лепестки.
Дверь хлопнула. Роз закрыла ее перед Айдой, и когда та тихонько постучала, в ответ послышался упрямый шепот:
— Уходите. Не желаю я разговаривать с вами.
— У меня к вам серьезный разговор. Очень серьезный.
Пиво, выпитое Айдой, слегка подступило ей к горлу; она подняла руку ко рту и, машинально сказав: «Простите»,— рыгнула в сторону закрытой двери.
*— Я ничем не могу вам помочь. Я ничего не знаю.
— Впустите меня, милочка, и я вам все объясню. Не могу же я кричать отсюда, с площадки.
— Какое вам до меня дело?
— Я не хочу, чтобы пострадала невинная.
— Как будто вы знаете, кто невинный! — упрекнул ее тихий голосок.
— Откройте дверь, милочка.— Айда начала, правда понемногу, терять терпение; оно было почти такое же беспредельное, как и ее добрые намерения. Она взялась за ручку и толкнула дверь; она знала, что официанткам не разрешается запирать дверь на ключ; но на ручку был повешен стул.—Таким путем вы от меня не избавитесь,— сказала она с раздражением. Всей своей тяжестью она навалилась на дверь, стул затрещал и немного отклонился, образовалась щель.
— Я все равно заставлю вас слушать,— сказала Айда. Когда спасаешь жизнь человеку, не надо раздумывать; существует правило: оглушить утопающего, которого тащишь из воды. Айда просунула в щель руку, отцепила сгул и прошла в отворившуюся дверь. Три железные кровати, комод, два стула, пара дешевых зеркал; она сразу заметила все это, а также Роз, прижавшуюся как можно дальше от нее к стене и с ужасом глядевшую на дверь своими невинными и простодушными глазами, которые словно сопротивлялись, отказываясь что-либо воспринимать.
— Не будьте же дурочкой,— сказала Айда.— Я вам друг. Я только хочу спасти вас от этого мальчишки. Вы ведь от него без ума? Не правда ли? Но разве вы не понимаете, что он — нехороший?
351
Она села на кровать, мягко, но безжалостно настаивая на своем.
— Вы совсем ничего не знаете,— прошептала Роз.
— У меня есть доказательства.
— Я не про это говорю, — ответила девочка.
— Он вас ни в грош не ставит,— сказала Айда.— Послушайте. Я ведь понимаю ваши чувства. Даю вам слово, я тоже в свое время не раз влюблялась в мальчишек. Конечно, это естественно. Это все равно что дышать. Но все-таки вы не должны терять голову. Этого никто не стоит, а уж о нем и говорить нечего. Он нехороший человек. Я не пуританка, не думайте. Я тоже не один раз в жизни увлекалась. Это же естественно. Ну, словом,— она покровительственно протянула к девочке свою массивную лапу, — я-то уж понимаю, что значит власть Венеры. Но я всегда стояла за правду. Вы еще такая молодая. У вас еще будет куча мальчиков, пока доживете до старости. Вы еще повеселитесь... Если только не позволите им помыкать собой. Это всем необходимо. Все равно что дышать. Не подумайте, что я против любви. Уж конечно, нет. Я, Айда Арнольд. Надо мной стали бы смеяться, если бы я сказала такое.— Пиво снова подступило ей к горлу, и она поднесла руку ко рту.— Простите, милочка. Вот видите, мы прекрасно можем договориться, когда мы заодно. У меня никогда не было своих детей, и я к вам привязалась. Вы милая девочка.— И вдруг она гаркнула: — Отойдите от стенки и ведите себя разумно. Он вас не любит.
— Мне все равно, — упрямо пробормотал детский голосок.
— Что значит — вам все равно?
— Я люблю его.
— Вы погубите себя. Будь я вашей матерью, я задала бы вам хорошую трепку. Что сказали бы ваши отец и мать, если бы они знали?
— Им все равно.
— А как вы думаете, чем это кончится?
— Не знаю.
— Вы еще молоды. В этом все и дело. Вы романтичны. Я тоже была такая. Когда вы вырастете, это с вас соскочит. Вам не хватает только немного жизненного опыта.
Глаза девочки с Нелсон-Плейс уставились на нее, не понимая; загнанный в свою норку зверек выглядывал в яркий веселый мир; в норе были убийство, совокупление, нужда, верность, любовь и страх Божий; зверек не обладал
352
знанием, которое позволило бы ему отрицать, что только в сверкающем широком мире, там, за пределами его норы, существует нечто такое, что люди называют жизненным опытом.
3
Малыш смотрел вниз на тело, распростертое у подножия лестницы в пансионе Билли, словно Прометей на скале под орлом.
— Боже мой, как же это случилось? — воскликнул Друитт.
— Давно уже надо было починить эту лестницу,— ответил Малыш. — Я говорил Билли, но этот подлец ни за что не хочет тратить деньги.
Он уперся забинтованной рукой в перила и толкал их, пока они не полетели вниз; выкрашенный в коричневую краску орел попал как раз на поясницу Спайсеру.
— Но ведь это случилось уже после того, как он упал, — запротестовал Друитт; его вкрадчивый голос законника прерывался от волнения.
— Вам это только показалось,— возразил Малыш.— Вы были здесь, в коридоре, и видели, как он прислонил свой чемодан к перилам. Напрасно он это сделал. Чемодан был слишком тяжелый.
— Боже мой, вам не удастся впутать меня в эту историю,— сказал Друитт.— Я ничего не видел. Я смотрел, что там в мыльнице. Вместе с Дэллоу.
— Вы оба видели, как он упал,— возразил Малыш.— И это хорошо. Нам повезло, что здесь как раз оказался уважаемый представитель закона. Одно ваше слово, и все будет в порядке.
— Я буду отрицать это,— сказал Друитт.— Я уйду отсюда. Я присягну, что никогда не был в этом доме.
— Оставайтесь на месте, — приказал Малыш. — Нам ни к чему еще один несчастный случай. Дэллоу, пойди позвони в полицию... и вызови врача, это будет солиднее.
— Вы можете задержать меня здесь,— проговорил Друитт,— но не можете заставить меня сказать...
— Я хочу, чтобы вы сказали только то, что сами хотите сказать. Не очень хорошо это выглядело бы, если бы меня обвинили в убийстве Спайсера, причем, когда я убивал его, вы были здесь... Искали что-то в мыльнице?.. Этого было бы достаточно, чтобы погубить любого адвоката.
12 Грэм Грин, т. 1
353
Друитт пристально посмотрел на сломанные перила на повороте лестницы над тем местом, где лежало тело.
— Вы бы лучше подняли тело, а обломки перил подложили бы под него,— медленно сказал он.— У полиции возникнет множество вопросов, если они увидят его в таком положении.— Он вернулся в спальню, сел на кровать и обхватил голову руками.— У меня голова разболелась,— сказал он,— мне надо домой.— Никто не обращал на него никакого внимания. Дверь в комнату Спайсера скрипела на сквозняке.— Голова у меня просто раскалывается,— повторил Друитт.
Дэллоу потащил по коридору чемодан; из него торчали тесемки от пижамы Спайсера; прижатые крышкой, они были похожи на выдавленную из тюбика зубную пасту.
— Куда он собрался ехать? — спросил Дэллоу.
— В Ноттингем, Юнион-стрит, «Голубой якорь»,— ответил Малыш.— Надо им телеграфировать. Может, они захотят прислать цветы.
— Будьте осторожны с отпечатками пальцев,— умоляюще сказал Друитт, сидя рядом с умывальником; он не поднимал головы, по-видимому, от боли. Но услышав, как Малыш спускается по лестнице, он все-таки поднял глаза.
— Куда вы идете? — резко спросил он.
— Ухожу,— ответил Малыш.
— Вам нельзя сейчас уходить,— сказал Друитт.
— Меня здесь не было,— возразил Малыш.— Были только вы с Дэллоу. Вы ждали, пока я вернусь домой.
— Вас увидят.
— Ну что ж, тут придется рискнуть, — ответил Малыш.— У меня есть дела.
— Не говорите мне! — поспешно крикнул Друитт, но тут же, овладев собой, добавил уже негромко: — Не говорите мне, какие у вас дела...
— Нам нужно устроить все со свадьбой,— угрюмо сказал Малыш.
Он на мгновение остановил глаза на Друитте... у него супруга... он уже двадцать пять лет играет в эту игру... Казалось, Малыш хотел задать какой-то вопрос, казалось, он был почти готов принять совет от человека, значительно старше; казалось, он ожидал хоть немножко человеческой мудрости от изворотливого ума этого старого законника.
— Лучше уж поскорей покончить с этим,— мягко и грустно продолжал Малыш.
Он все еще смотрел в лицо Друитту, ища в нем хоть какого-нибудь отражения мудрости, приобретенной за
354
двадцать пять лет участия в игре, но видел только испуганное лицо, замкнутое, словно витрина лавки, забитая досками во время уличных боев. Он продолжал спускаться по лестнице, погружаясь в глубокий колодец, на дно которого упало тело Спайсера. Он принял решение; теперь ему нужно было только двигаться к своей цели; он чувствовал, как кровь его отливала от сердца и вяло двигалась по жилам, словно поезда по внутреннему кольцу. Одна станция приближала его к безопасности, а следующая вновь удаляла от нее, пока он не огибал всю дугу,— тогда безопасность опять приближалась, как Ноттинг-Хилл, а потом снова удалялась. Пожилая проститутка на набережной Хоува даже не обернулась, когда он оказался позади нее: как между электрическими поездами, идущими в одном направлении, столкновение между ними было невозможно. У них обоих была конечная цель, если можно говорить о конечной цели, когда речь идет о движении по кольцу.
У бара «Норфолк», возле тротуара, словно две парные кровати, стояли два ярко-красных гоночных автомобиля; Малыш машинально скользнул по ним взглядом, но вид их непроизвольно запечатлелся у него в мозгу, и в нем шевельнулась зависть.
Кафе Сноу было почти пусто. Он сел за тот столик, где когда-то сидел Спайсер, но к нему подошла не Роз. Его заказ приняла незнакомая девушка. Он неловко спросил:
— А Роз нет?
— Она занята.
— Можно ее видеть?
— Она с кем-то беседует в своей комнате. Вам туда нельзя. Придется подождать.
Малыш положил на стол полкроны.
— А где ее комната?
Девушка заколебалась.
— Управляющая просто взбесится.
— А где управляющая?
— Ушла.
Малыш положил на стол еще полкроны.
— Идите через служебный ход, — сказала девушка,— и прямо поднимитесь по лестнице. Хотя у нее там какая-то женщина...
Он услышал голос той женщины прежде, чем поднялся до конца лестницы. Она говорила:
— Я убеждаю тебя, желая тебе лишь добра...
12*
355
Но услышать ответ Роз он смог, только напрягая слух:
— Оставьте меня в покое, почему вы не хотите оставить меня в покое?
— Каждый здравомыслящий человек поступил бы так же на моем месте.
Теперь Малыш мог заглянуть в комнату с верхней площадки лестницы, хотя массивная спина, широкое платье, квадратные бедра женщины почти заслоняли от него Роз, которая стояла у стены в позе, выражавшей угрюмый вызов. Маленькая и худенькая, в своем черном бумажном платье и белом переднике, с покрасневшими, но сухими глазами, испуганная, решительная и мужественная, она представляла какой-то странный контраст с Айдой, словно человечек в котелке, которого владелец балагана на ярмарке заставляет вызывать на борьбу силача.
— Оставьте меня наконец в покое,— повторила она.
Это были Нелсон-Плейс и Мэнор-стрит; они столкнулись здесь, в комнате служанки; на мгновение неприязнь его исчезла, и он почувствовал неясную тоску. Он понял, что Роз неотделима от его жизни, как комната или стул: она была чем-то, что дополняло его. Он подумал: «А она крепче Спайсера». Даже самое скверное в нем нуждалось в ней: ведь и он не мог обойтись без добра.
— Чем это вы расстраиваете мою девушку? — тихо сказал он, и этот вопрос прозвучал для него неожиданно приятно, как утонченная жестокость. В конце концов, хоть он и метил выше Роз, у него было то утешение, что она не могла спуститься ниже его. Так он стоял, ухмыляясь, когда женщина обернулась. Между стременем и землей... Он уже убедился в несостоятельности этого утешения; в конце концов, если бы к нему привязалась какая-нибудь бесстыдная рыжая шлюха, из тех, что он видел в «Космо- политене», его торжество было бы неполным. Он усмехнулся им обеим; тоску его прогнал порыв окрашенной грустью чувственности. Она — праведница — он убедился в этом,— а он — погибшая душа; они созданы друг для друга.
— Оставьте ее в покое,— сказала женщина.— Я все о вас знаю.— Она словно попала в чужую страну; типичная англичанка за границей. У нее даже не было с собой разговорника. Она была так же далека от них обоих, как от ада... или от рая. Добро и зло жили в одной стране, говорили на одном языке, ходили вместе, как друзья, вместе
356
наслаждались, подавали друг другу руку здесь, у железной кровати.— Вы же не хотите идти против Добра, Роз? — умоляюще спросила она.
— Оставьте нас в покое,— опять прошептала Роз.
— Ты хорошая девочка, Роз. И у тебя с ним нет ничего общего.
— Вы ровно ничего не понимаете.
Сейчас ей оставалось только пригрозить, уходя.
— Я не отступлюсь от вас так просто. У меня есть друзья.
Малыш с удивлением посмотрел ей вслед.
— Что за черт! Кто она такая?
— Не знаю, — ответила Роз.
— Я ее раньше никогда не видел. — В нем вспыхнуло смутное воспоминание и сразу же исчезло.— Что ей нужно?
— Не знаю.
— Ты хорошая девочка, Роз,— сказал Малыш, схватив пальцами ее маленькую, костлявую руку.
Она покачала головой.
— Я дурная. Я хочу быть дурной,— умоляюще сказала Роз,— если она хорошая, а ты...
— Ты всегда будешь только хорошей. Некоторым это может не понравиться, а мне наплевать, что они подумают.
— Я все для тебя сделаю. Скажи мне, что нужно сделать. Я не хочу быть такой, как она.
— Тут важно не то, что ты делаешь,— ответил Малыш,— а то, что ты думаешь. У меня это в крови,— хвастливо продолжал он.—Наверное, когда меня крестили, святая вода не подействовала. Я никак не мог криком изгнать из себя дьявола.
— А она-то хорошая? — нерешительно спросила Роз, боясь высказать свое мнение.
— Она? — Малыш засмеялся.— Она просто ничто.
— Нам нельзя здесь оставаться,— сказала Роз.—А как было бы хорошо.— Она посмотрела вокруг: на плохую подделку офорта «Победа» Ван Тромпа, на три железные кровати, два зеркала, единственный комод, пучки светло- розовых цветов на обоях, как будто здесь она чувствовала себя безопаснее, чем на улице, в этот ветреный летний вечер.— У нас красивая комната. — Она желала бы разделить ее с ним, пока у него не будет домашнего очага для них обоих.
— Хотела бы ты уйти с этого места?
357
— От Сноу? Ну нет, это хорошее место. Я не хотела бы служить нигде, кроме как у Сноу.
— А если ты выйдешь за меня замуж?
— Нам слишком мало лет.
— Это можно устроить. Есть кое-какие способы. — Он отпустил ее руку и принял беспечный вид.— Если бы ты захотела. Я ничего не имею против.
— Я-то хотела бы. Но нам ни за что не разрешат.
— В церкви нельзя,— беззаботно объяснил он.— Во всяком случае, сначала. Там могут быть затруднения. Ты боишься?
— Нет, не боюсь. Но разве нам разрешат?
— Мой адвокат как-нибудь устроит.
— А у тебя есть адвокат?
— Конечно, есть.
— Это звучит... важно... как будто ты уже взрослый.
— Мужчина не может вести свои дела без адвоката.
Она сказала:
— Я никогда не думала, что это будет здесь.
— Что?
— Что мне сделают предложение здесь. Я думала... в кино или, может быть, вечером на набережной. Но
так лучше,— добавила она, переводя взгляд с «Победы» Ван Тромпа на оба зеркала. Она отошла от стены и подняла к нему лицо; он знал, чего она от него ожидает, и с легким отвращением посмотрел на ее полуоткрытый рот. Суббота, одиннадцать часов вечера, извечные забавы... Он прижал свои твердые пуританские губы к ее губам и опять ощутил сладковатый запах человеческой кожи. Он предпочел бы вкус пудры Коти, или несмывающейся губной помады, или другой косметики. Он закрыл глаза, а когда снова открыл их, увидел, что она, как слепая девушка, ждет новой милостыни. Его поразило, что она не способна заметить его отвращение.
— Ты знаешь, что это значит? — спросила она.
— Что?
— Это значит, что я никогда не предам тебя, никогда, никогда, никогда.
Она принадлежала ему, как комната или стул; Малыш заставил себя улыбнуться ее растерянному, как у слепой, личику; он улыбнулся смущенно, с неясным чувством стыда.
358
ГЛАВА ПЯТАЯ
1
Все обошлось как нельзя лучше — материалы дознания даже не попали на газетные стенды, никого не допрашивали. Малыш возвращался пешком вместе с Дэллоу, он мог бы чувствовать себя победителем.
— Хорошо, что Кьюбит не знает, как все было, он не очень-то надежный,— заметил Малыш.
— А Кьюбит ничего и не узнает. Друитт пикнуть побоится, а я, как тебе известно, не из болтливых, Пинки.
— Мне все кажется, Дэллоу, что за нами следят.
Дэллоу осмотрелся.
— Никого. Я знаю в Брайтоне каждого шпика.
— Женщины не видно?
— Нет. На кого это ты думаешь?
— Сам не знаю.
Вдоль края тротуара двигались слепые музыканты. В ярком свете дня они шаркали подошвами, нащупывая дорогу, лица у них покрылись испариной. Малыш двинулся по мостовой им наперерез; они играли что-то заунывное и жалобное, вероятно, один из псалмов о тяготах жизни; это звучало, как глас, предвещающий несчастье в минуту победы. Малыш подошел к поводырю и оттолкнул его в сторону, тихо обругав; и все музыканты, услышав, что их поводырь отошел, тоже неловко сделали шаг назад, прямо на мостовую. Там они остановились в замешательстве, как баркасы, попавшие в штиль в суровом и безбрежном Атлантическом океане; только когда Малыш миновал их, они успокоились и стали бочком взбираться назад, ощупывая край тротуара.
— Что это на тебя нашло, Пинки? — неодобрительно спросил Дэллоу.— Ведь они же слепые.
— Зачем это я буду уступать дорогу всякому нищему? — Но он сначала не заметил, что они слепые, и устыдился своего поступка. Получалось так, как будто его слишком далеко понесло на пути, по которому он хотел пройти только определенное расстояние. Он остановился, прислонившись к парапету набережной; будничная толпа спешила мимо, палящее солнце постепенно опускалось к горизонту.
359
— Что у тебя на уме, Пинки?
— Подумать только о всей этой заварухе с Хейлом. Он-то получил но заслугам, но знай я, как все это обернется, может, и оставил бы его в живых. Может, и не стоило его убивать. Этот паршивый репоргеришка играл на руку Коллеони, из-за него и Кайта пришили. Кто станет переживать за него? — Вдруг он оглянулся через плечо.— Где я раньше видел этого типа?
— Скорей всего приезжий.
— Мне показалось, что я уже видел этот галстук.
— В магазинах сотни таких. Будь ты пьющий, я посоветовал бы тебе хватить чего-нибудь. Послушай, Пинки, все же идет прекрасно. Никто ни до чего не докапывался.
— Только два человека могли довести нас до петли — Спайсер и девчонка. Я убил Спайсера и женюсь на девчонке. Уж кажется, я делаю все, что надо.
— Ну, ясно, теперь мы будем в безопасности.
— Ты-то, конечно, будешь в безопасности. Это только я всем рискую. Вот ты знаешь, что я убил Спайсера. Дру- итт тоже. Не хватает только Кьюбита, и тогда мне придется и его укокошить, чтобы на этот раз уж наверняка спрятать концы в воду.
— Тебе ни к чему так со мной разговаривать, Пинки. Очень уж ты стал подозрительным после смерти Кайта. Тебе просто нужно немного развлечься.
— Я ведь так любил Кайта,— ответил Малыш. Он пристально смотрел вдаль, в сторону Франции, неведомой страны. Позади него, за отелем «Космополитен», за Олд- Стейн, за Люис-роуд, простирались меловые холмы, поселки, скот бродил вокруг запруд — там была тоже неведомая страна. А здесь он чувствовал себя как дома: многолюдное побережье, несколько тысяч акров жилых домов, узкая полоска электрической железной дороги, ведущей в Лондон, две-три станции с буфетами и сдобными булочками. Это были владения Кайта, они были достаточно хороши для Кайта, а когда Кайт умер в зале ожидания на вокзале Сент-Панкрас, Малыш как будто лишился отца, завещавшего ему никогда не покидать родных мест. Он унаследовал даже привычки Кайта: обкусывал ногти, никогда не пил спиртного. Солнце, как каракатица, скользя опускалось за море, в мучительной агонии. Сопротивляясь, оно, словно кровью, окрашивало небо своими лучами.
— Встряхнись, Пинки. Отвлекись немного. Тебе на¬
360
до развлечься. Поедем-ка со мной и Кыобитом в «Червонную даму» и отпразднуем нашу удачу.
— Ты же знаешь, я в рот не беру спиртного.
— Все равно на свадьбе придется. Где это слыхано, чтобы свадьба без попойки?
По берегу, согнувшись, медленно брел старик; он
переворачивал камни, отыскивая среди сухих водорослей окурки и объедки. Чайки, до его приближения как свечи стоявшие у самой воды, поднялись и с криками улетели под мол. Старик подобрал какой-то башмак
и сунул его в мешок; одна чайка слетела с набережной, в темноте она пронеслась между железными сваями
Дворцового мола, белая и стремительная, полустервят- ник, полуголубь... В конце концов, человек ведь должен когда-то все познать...
— Ладно. Поеду,— согласился Малыш.
— Лучший кабак на пути отсюда в Лондон,— подзадоривал его Дэллоу.
Они выехали на шоссе в своем старом «моррисе».
— Люблю кутнуть за городом, — сказал Дэллоу.
Был тот час, когда зажигаются фонари, но полная темнота еще не наступила, и в сероватых сумерках свет автомобильных фар казался таким же слабым и ненужным, как свет ночника в детской. Рекламные плакаты тянулись вдоль автострады; дачные домики, заброшенная ферма, густая, засыпанная мелом трава у повалившейся ограды, ветряная мельница с огромными растопыренными крыльями — там можно выпить чаю или лимонаду.
— Бедному старику Спайсеру по душе бы пришлась такая езда,— вздохнул Кьюбит.
Малыш сидел рядом с Дэллоу, который вел машину, а Кьюбит поместился сзади на откидном сиденье. В зеркальце водителя Малышу было видно, как он слегка подпрыгивал вверх и вниз на сломанных пружинах.
«Червонная дама», залитая потоками света, находилась сразу за бензоколонкой. Ресторан когда-то перестроили из амбара тюдоровских времен, старая планировка двора определила расположение главного зала и баров, на месте бывшего загона для скота был устроен плавательный бассейн.
— Зря мы не захватили с собой каких-нибудь девочек,— пожалел Дэллоу, — в этом притоне их невозможно подцепить. Тут все уж очень шикарное.
— Зайдем-ка в бар,— предложил Кьюбит и пошел впе¬
361
ред. На пороге он остановился и мотнул головой в сторону девушки, одиноко сидевшей со стаканом в руке у длинной хромированной стойки под старыми стропилами.
— Надо бы сказать ей пару слов, Пинки. Знаешь, что- нибудь вроде того, что он был мировой парень, мы, дескать, сочувствуем твоему горю.
— О чем это ты болтаешь?
— Это девушка Спайсера,— объяснил Кьюбит.
Стоя в дверях, Малыш неохотно оглядел девушку: волосы светлые, как серебро, высокий чистый лоб, аккуратный маленький зад, обрисовывающийся на высоком табурете*, одинокая со своим стаканом и своим горем.
— Как дела, Сильвия? — спросил Кьюбит.
— Кошмарно.
— Вот ужас! Хороший он был парень. Лучше не найти.
— Ты ведь был там? — повернулась она к Дэллоу.
— Билли давно следовало починить эти перила...— сказал Дэллоу.— Познакомься с Пинки, Сильвия, он самый главный в нашей шайке.
— И вы тоже там были?
— Его там не было, — ответил Дэллоу.
— Хотите еще выпить? — спросил Малыш.
Сильвия осушила свой стакан.
— Ничего не имею против. Коктейль «мотоцикл».
— Два виски, один «мотоцикл», один грейпфрутовый сок.
— Как? — удивилась Сильвия.— Вы что, не пьете?
— Нет.
— Могу поспорить, вы и с девочками не водитесь.
— Убила ты его, Сильвия,— захохотал Кьюбит,— с первого выстрела.
— Обожаю таких мужчин,— продолжала Сильвия,— по-моему, так чудесно быть стойким. Спайси всегда говорил, что вы когда-нибудь развернетесь... а потом... ох, черт, как чудесно! — Она хотела поставить стакан, но, не рассчитав, пролила свой коктейль.— Я не пьяная,— попыталась она оправдаться,— я просто расстроена из-за бедного Спайси.
— Давай выпей, Пинки,— убеждал Дэллоу,— это тебя встряхнет... Пинки тоже расстроен,— объяснил он Сильвии.
В дансинге оркестр играл:
Лишь ночью мечтаю, чтоб любила,
А днем мечтаю, чтоб забыла Все то, что счастьем нашим было...
362
— Выпейте, — предложила Сильвия.— Я была страшно расстроена. Вы же видите — я плакала. Посмотрите, во что у меня превратились глаза... Господи, я еле-еле отважилась показаться сюда. Теперь мне понятно, почему люди идут в монастырь.
Музыка ломала сопротивление Малыша; с ужасом и любопытством он наблюдал за подругой Спайсера — она-то знала толк в игре. Он покачал головой, безмолвный в своей ущемленной гордости. Он знал, в чем его сила — он был главарем; тщеславию его не было пределов, он не мог допустить, чтобы люди, более опытные, чем он сам, сделали из него посмешище... сравнили его со Спайсером и обнаружили, что он еще не... Он страдальчески отвел глаза, а музыка все завывала свое «а днем мечтаю, чтоб забыла» — о той игре, которую все они знали несравненно лучше, чем он.
— Спайси был уверен, что вы никогда не заведете себе девочку, так он мне говорил,— продолжала Сильвия.
— Мало ли чего Спайси не знал.
— Вы ужасно молодой и такой уже знаменитый.
— Лучше нам с тобой уйти,— предложил Кьюбит, обращаясь к Дэллоу.— Кажется, мы тут лишние. Пойдем- ка поглазеем, как там купаются красотки.
Они вышли, тяжело ступая.
— Дэлли всегда замечает, когда мне нравится какой- нибудь мальчик, — сказала Сильвия.
— Кто это — Дэлли?
— Глупенький, да это ваш дружок, мистер Дэллоу. Вы танцуете?.. Подумать только, я даже не знаю вашего настоящего имени!
Он наблюдал за ней с робким вожделением. Она раньше была любовницей Спайсера, это ее голос пронзительно звучал по телефонным проводам, назначая свиданья, от нее Спайсер получал таинственные письма в розовых конвертах, адресованные лично ему; даже у Спайсера было что-то такое, чем он мог гордиться, чем мог похвастать перед приятелями — «моя девушка». Он вспомнил, что в пансион Билли иногда присылали цветы с запиской «от разбитого сердца». Он был заворожен ее непостоянством. Она никому не принадлежала, не то что какой- нибудь стол или стул. Он потянулся к ее стакану, попутно обняв ее рукой и неловко сжав ей грудь. Затем медленно проговорил:
— На днях я собираюсь жениться.
363
Он сказал это так, как будто тоже сделал ставку в этой игре в непостоянство; он не хотел спасовать перед видавшей виды девушкой. Подняв ее стакан, он выпил его; сладкий напиток заструился у него в горле, первый раз в жизни алкоголь обжег его нёбо, ему стало противно. И люди называют это удовольствием, это и еще те забавы. С каким-то ужасом он положил ей руку на бедро... Роз и он... через двое суток после того, как Друитт все уладит, одни, бог знает под какой крышей... а потом, что потом? Он знал, как обычно ведут себя в таких случаях, подобно человеку, который знает законы артиллерийской стрельбы по чертежам, сделанным мелом на доске, но связать эти знания с практикой, с разрушенными деревнями и разорванными на клочки женщинами — для этого требовались крепкие нервы. Его собственные нервы онемели от отвращения — он не хотел ничьих прикосновений, никаких приступов откровенности, он воздерживался от близости как можно дольше, хотя и шел уже по острию ножа.
— Пойдемте-ка. Потанцуем,— предложил он.
Они медленно закружились по залу... Беда если осрамишься перед опытной красоткой, но осрамиться перед этой желторотой, этой невинной девчонкой, которая носит тарелки у Сноу, перед маленькой шестнадцатилетней сучкой...
— Спайси вас так ценил,— сказала Сильвия.
— Выйдем-ка и пройдемся к машинам,— предложил Малыш.
— Не могу, ведь Спайси только вчера умер.
Они постояли, аплодируя, и танец начался снова. В баре трещал шейкер; к окну над огромным барабаном и саксофоном прижимались листья маленького деревца.
— Люблю деревню. Я здесь становлюсь романтичной. А вы любите деревню?
— Нет.
— Здесь ведь настоящая деревня. Только что видела тут курицу. Вы подумайте, в коктейль с джином здесь кладут яйца от собственных кур.
— Пойдемте к машинам.
— Я вообще-то не прочь. Ох, черт, это было бы очень мило. Но не могу я, ведь бедняга Спайси...
— Ну так вы ведь и цветы послали, и поплакали...
— Глаза у меня — просто кошмар.
— Ну, что же вы еще можете сделать?
364
- Это разбило мне сердце. Бедный Спайси, так уйти из жизни!
— Понятно... Я видел ваш венок.
— Какой все-таки ужас! Мы тут с вами танцуем, а он...
— Пойдемте к машинам.
— Бедный Спайси.
Но, говоря все это, она шла впереди него, и он со смущением заметил, что она даже побежала, буквально перебежала через освещенный угол бывшего скотного двора, по направлению к темной стоянке автомашин, навстречу этим забавам. «Через три минуты я все узнаю»,— подумал он, чувствуя, что в нем поднимается тошнота.
— Которая ваша машина? — спросила Сильвия.
— Вон тот «моррис».
— Не подойдет,— сказала Сильвия. Она ринулась к шеренге автомобилей.— Вот этот «форд».— Рывком отворив дверцу, она воскликнула: — Ой, простите! — и быстро захлопнула ее, затем забралась на заднее сиденье соседней машины и уселась там, ожидая его.— Ой,— тихо и с чувством произнес ее голос в сумраке машины,— как мне нравится «ланчия»!
Он остановился у дверки, темнота между ним и ее миловидным, невыразительным лицом рассеивалась. Юбка ее задралась выше колен, она ждала его со щедрой покорностью. Перед ним вихрем пронеслись его беспредельные честолюбивые мечты, заслоненные этим отвратительным, низменным актом: номер в «Космополитене», золотая зажигалка, стулья, украшенные коронами в честь иностранки по имени Евгения. Хейл появился в его сознании и тут же исчез, будто камень, брошенный со скалы; сам он стоял в начале длинного коридора с натертым паркетом; вдруг появилась толпа влиятельных лиц, раздались приветственные крики, мистер Коллеони, отступая назад, кланялся ему, как рассыльный из универмага, за ним виднелась целая армия бритв — триумф победителя! На скаковой дорожке перед финишем забарабанили копыта, а по радио объявили имя лошади, выигравшей заезд; грянула музыка. Грудь его заныла от жажды овладеть всем миром.
— Ты что, не можешь, что ли? — спросила Сильвия.
А он со страхом и смятением думал: «Какой же следующий ход?»
— Быстро! — сказала Сильвия.— Пока нас тут не увидели.
365
Паркетный пол начал скатываться, как ковер. Лунный свет упал на дешевое кольцо и на круглое колено. Он сказал с горькой и мучительной яростью:
— Подожди тут, я приведу тебе Кыобита.
Он повернулся спиной к «ланчии» и зашагал по направлению к бару. Но тут же пошел в другую сторону, услышав смех, доносившийся из бассейна. Стоя у входа и ощущая во рту вкус спиртного, он смотрел на девушку в красной резиновой шапочке, хихикавшую в потоках света. Но мысли его метались к Сильвии и обратно — так работает безотказный двигатель с электрическим мотором. Страх и любопытство разъедали его честолюбивые мечты о будущем, к горлу подступила тошнота, его чуть не вырвало. «Жениться — нет, черт побери, пусть меня лучше повесят», подумал он.
Мужчина в плавках добежал до края трамплина, прыгнул, перекувырнулся в ярком жемчужном свете и нырнул в темную воду; двое купающихся плавали вместе; взмах за взмахом доплывали они до мелкого места, поворачивали и возвращались рядом, ровно, неторопливо, занятые собой, счастливые и спокойные.
Малыш стоял и наблюдал за ними; когда они во второй раз переплывали бассейн, он увидел на залитой светом поверхности воды свое собственное отражение, дрожавшее от взмахов их рук,— узкие плечи, впалая грудь, и вдруг почувствовал, что его остроносые коричневые ботинки скользят по мокрому и блестящему кафелю.
2
Всю дорогу обратно подвыпившие Кьюбит и Дэллоу болтали; шоссе было едва освещено. Малыш вглядывался вперед, в яркую полосу света, рассекавшую темноту. Вдруг он с яростью сказал:
— Смейтесь сколько влезет.
— А что, ты не так уж плохо все проделал,— ответил Кьюбит.
— Смейтесь. Воображаете, что вы в безопасности. Но вы все мне осточертели. Я решил развязаться с вами.
— Устрой-ка себе медовый месяц подлиннее,— посоветовал Кьюбит и усмехнулся.
Низко паря над заправочной станцией, с надрывным голодным криком пролетела сова, она взмахивала мохна¬
366
тыми крыльями хищника и то появлялась в свете фар, то улетала прочь.
— А я не собираюсь жениться,— отрезал Малыш.
— Знал я одного типа,— сказал Кьюбит,— так он до того перетрусил, что даже руки на себя наложил. При шлось отсылать обратно свадебные подарки.
— Я не собираюсь жениться.
— С людьми это частенько случается.
— Ничто не может заставить меня жениться.
— А жениться тебе все-таки придется, — вставил Дэллоу.
Из окна кафе для автомобилистов «Чарли, притормози здесь» выглянула женщина, ожидавшая кого-то,— она даже не посмотрела на проезжавшую машину.
— На-ка выпей,— предложил Кьюбит, он был пьянее, чем Дэллоу,— я прихватил с собою фляжку. Теперь-то ты уже не можешь говорить, что не пьешь,— мы ведь все видели, и Дэллоу, и я.
— Я не женюсь. Зачем мне жениться? — проговорил Малыш, обращаясь к Дэллоу.
— Ты сам все затеял,— ответил Дэллоу.
— Что это он затеял? — спросил Кьюбит.
Дэллоу не ответил, только дружески опустил тяжелую руку на колено Малыша. Малыш искоса посмотрел на его добродушную преданную физиономию, в нем вспыхнула ненависть: чья-то верность может связать его, повлечь за собой. Дэллоу был единственным человеком, которому он доверял, но он ненавидел его, как будто Дэллоу был его строгим наставником.
— Ничто не заставит меня жениться,— неуверенно повторил он, разглядывая ряды рекламных щитов, проносящихся мимо и освещенных призрачным светом: «Пиво Гинес полезно для вас», «Попробуйте пиво Уортингтон», «Сохраняйте юный цвет лица» — целая серия заклинаний. Мелькали советы: обзаведитесь собственным домом, обручальные кольца покупайте только у Беннета.
А в пансионе Билли ему сказали:
— Твоя девушка здесь.
С чувством безнадежного протеста он поднимался в свою комнату: вот он войдет и скажет: «Я передумал. Я не могу на тебе жениться». Или, может быть, так: «Адвокаты говорят, что это все-таки нельзя устроить...» Перила все еще были сломаны, он глянул вниз, в глубокий пролет, туда, где недавно лежало тело Спайсера. Как раз на этом месте стояли Кьюбит и Дэллоу и смеялись над
367
чем-то... Острый край сломанных перил оцарапал ему руку. Он поднес ладонь ко рту и вошел в комнату. В голове его пронеслась мысль: «Нужно быть спокойным, держать язык за зубами». Но ему казалось, что выпитое в баре вино замарало его чистоту. Человек может избавиться от порока так же легко, как и расстаться с добродетелью,— достаточно одного дуновения, чтобы она испарилась.
Он посмотрел на Роз. На ней была шляпа, которая ему не нравилась, и она сорвала эту шляпу с головы, как только он взглянул в ее сторону. Ей стало страшно, когда он тихо спросил:
— Что ты тут делаешь... в такое позднее время? — добавил он уже возмущенно, надеясь, что между ними может вспыхнуть ссора, если он поведет себя как нужно.
— Ты видел это? — умоляюще спросила Роз. В руках она держала местную газету. Малыш до сих пор не потрудился прочесть ее. На первой странице была фотография Спайсера, в смятении бегущего под железные сваи... Репортерам больше повезло у фотографа, чем ему.
— Здесь сказано... это случилось...— пробормотала Роз.
— На лестнице, — прервал ее Малыш.— Я все время твердил Билли, чтобы он починил эти перила.
— Но ты говорил, что с ним расправились на скачках. Ведь как раз он-то и...
Он взглянул на нее с напускным спокойствием.
— Оставил у тебя карточку? Это ты хочешь сказать? Может, он и знал Хейла. Он водился с массой всяких типов, о которых я и понятия не имел. Ну и что с того? — Он уверенно повторил свой вопрос под ее молчаливым взглядом: — Ну и что же с того? — Он знал, что ум его может распознать любое предательство, но она была хорошей девочкой, ее защищала собственная порядочность; были вещи, которых она не могла себе даже и представить, ему казалось, что он видит, как мысли ее приходят в смятение, погружаясь в бездонную пучину страха.
— Я думала... я думала...— пробормотала она, глядя поверх его головы на сломанные перила лестницы.
— Что ты думала?
Пальцы его с бешеной ненавистью вертели в кармане маленькую бутылочку.
— Не знаю. Я не спала всю ночь. Видела такие сны.
— Какие еще?
Она со страхом посмотрела на него.
— Мне приснилось, что ты умер.
368
— Я молодой и прыткий,— рассмеялся он, с отвращением вспомнив стоянку автомобилей и приглашение в «ланчию».
— Ты ведь больше не собираешься здесь оставаться?
— А почему бы и нет?
— Я подумала, что...— начала она, опять уставившись на перила, и добавила: — Я боюсь...
— Нечего тут бояться,— сказал он, сжимая в руке бутылочку с серной кислотой.
— Я боюсь за тебя,— объяснила она.— Ох, я знаю, что для тебя я пустое место. Знаю, что у тебя есть адвокат, машина, приятели. Но этот дом. — Она беспомощно умолкла, пытаясь выразить те чувства, которые вызвала в ней его жизнь, — с ним были связаны разные странные события и катастрофы: незнакомец с карточкой, драка на бегах, злосчастное падение с лестницы. Ее лицо вдруг стало твердым и решительным, и в Малыше внезапно возник слабый порыв чувственного влечения. — Тебе нужно выбраться отсюда. Ты должен жениться на мне, как обещал.
— Сейчас окончательно выяснилось, что нельзя. Я говорил со своим адвокатом. Слишком уж мы молоды.
Ну, это меня не беспокоит. В конце концов, это ведь не настоящее замужество. Регистрация ничего не значит.
— Убирайся откуда пришла,— грубо оборвал он,— шпионка ты несчастная.
— Не могу,— ответила она,— меня выгнали.
— За что это? — Ему показалось, что у него на руках захлопнулись наручники. В нем вспыхнуло подозрение.
— Я нагрубила клиентке.
— Из-за чего? Какой клиентке?
— Ты что, не догадываешься? — спросила она и запальчиво продолжала: — В конце концов, кто она такая? Вмешивается... Пристает... тебе-то уж, наверное, известно.
— Никогда в жизни не знал ее,— ответил Малыш.
Всю свою осведомленность, извлеченную из грошовых
романов, вложила Роз в этот вопрос:
— Она что, ревнует? Это та самая?.. Понятно, что я хочу сказать? — В ее взволнованном вопросе прозвучало запрятанное в душе, словно орудие, замаскированное на военном корабле, чувство собственности. Она принадлежа¬
369
ла ему как стол или стул; но и стол владеет нами тоже — на нем остаются отпечатки наших пальцев.
Он принужденно засмеялся:
— Кто, она? Да она мне в матери годится.
— Тогда чего она хочет?
— Откуда мне знать?
— Как ты думаешь, нужно мне пойти с этим в полицию? — Она протянула ему газету.
Простота или коварство вопроса поразили его. Можно ли считать себя с ней в безопасности, если она так плохо представляет, насколько сама уже замешана в темные дела?
— Тебе нужно действовать осторожно,— предостерег он и тут же подумал с тупым безразличием, смешанным с отвращением (целый день он был как в аду): «Мне все-таки придется на ней жениться?..» Он выдавил из себя улыбку — мышцы снова становились послушными — и сказал: — Видишь ли, тебе незачем над всем этим задумываться. Я все-таки женюсь на тебе. Есть способы обойти закон.
— А зачем нам соблюдать законы?
— Не хочу никаких кривотолков. Меня устраивает только женитьба,— ответил он с напускным возмущением.— Мы поженимся по-настоящему.
— Настоящим-то это не будет, что бы мы ни сделали. Священник в соборе Святого Иоанна... он говорит...
— Нечего тебе попов слушать,— прервал он,— они не разбираются в жизни так, как я. Взгляды меняются, жизнь идет вперед...— Слова его разбивались о ее непоколебимую покорность. Лицо ее лучше слов утверждало, что взгляды никогда не меняются, что земля не движется — что она застыла на месте, что из-за этого разоренного пространства идет спор между двумя вечными началами — Добром и Злом. Они смотрели друг на друга, как обитатели разных миров, но, подобно воюющим сторонам на Рождество, они заключили временное перемирие.
— В конце концов, тебе это все равно,— сказал он,— а я хочу жениться... по закону.
~~ Ну, раз тебе хочется...— сказала она, кивнув головой в знак полного согласия.
— Может, мы могли бы все устроить таким путем,— предложил он, — если бы твой отец написал письмо...
— Он не умеет писать.
— Ну хорошо, но может же он подписаться, если я приготовлю письмо? Понятия не имею, как такие дела
370
делаются. Может, он сходит в мэрию? Мистер Друитт мог бы это устроить.
— Мистер Друитт? — быстро переспросила она.—Не тот ли это... не тот ли, кто был здесь и говорил на дознании?..
— Ну и что с того?
— Ничего,— ответила она,— я просто подумала...
Но он почувствовал, как у нее вдруг заработала мысль, как она устремилась из комнаты к перилам, к падению, к тому самому дню... Кто-то внизу включил радио, может быть, это Кьюбит постарался создать поэтическую обстановку. Музыка с воем поднималась мимо телефона вверх по лестнице, проникала в комнату; где-то в отеле играл оркестр, заканчивалась дневная программа. Радио отвлекло ее, и он стал размышлять о том, сколько недель или месяцев — о годах он боялся и думать — ему придется отвлекать ее мысли в сторону при помощи игры в благородство или любовных утех. Но наступит день, когда он снова будет свободен... Протянув к ней руки, как будто она была сыщиком, готовым надеть ему наручники, он сказал:
— Завтра мы подумаем о делах, поговорим с твоим отцом. Уж конечно,— губы его дрогнули при этой мысли,— нам потребуется пара дней, не больше, чтобы пожениться.
3
Когда он одиноко брел по направлению к тем местам, которые покинул... ох, давным-давно, его охватила тревога. Бледно-зеленое море плескалось по гальке, зеленая вышка «Метрополя» напоминала выкопанную из земли позеленевшую монету, пролежавшую там целую вечность. Чайки летели к верхней набережной, пронзительно крича и кувыркаясь в солнечных лучах; известный писатель, всматриваясь в морскую даль, выставил свое одутловатое, чересчур знаменитое лицо в окне «Ройал Альбион». День был такой ясный, что можно было разглядеть берега Франции.
Медленно шагая, Малыш пошел по направлению к Олд- Стейн. На верху холма за Олд-Стейн улицы становились все уже: убогость, скрытая, как обвислая грудь за роскошным корсажем. Каждый его шаг был отступлением. Он думал, что навсегда избавился от всего этого, находясь на другом конце бескрайней главной набережной, но сейчас страшная нищета опять тащила его к себе: лавчонка Сало¬
371
меи, где за пару шиллингов можно подстричься, в том же помещении гробовщик, делающий гробы из дуба, вяза или свинца, на витрине ничего нет, кроме детского гробика, покрытого давней пылью, да прейскуранта Саломеи. Цитадель Армии спасения с зубчатыми стенами стояла прямо на подступах к его дому. Он узнавал все вокруг, и ему было стыдно, как будто они, его родные места, должны были простить его, а не он имел право укорять их за свое мрачное и безрадостное прошлое. Он миновал дом для приезжих «Альберт» (прекрасные условия для путешественников) и, наконец, добрался до вершины холма — самого центра разрушения. Болтающийся водосточный желоб, окна с выбитыми стеклами, железная кровать в палисаднике величиной не больше стола. Половина участка района Парадиз была разворочена, как от бомбежки, дети играли на покатой куче булыжника, остатки очага напоминали о том, что здесь когда-то были дома; на столбе, вкопанном в развороченный гравий и асфальт,— щит, обращенный к грязной, разрытой дороге; на нем — объявление муниципалитета о новых квартирах — вот и все, что осталось от района Парадиз. Его дом исчез — яма между булыжниками, быть может, обозначала место бывшего очага, комната у поворота лестницы, та самая, где происходили субботние ночные забавы, теперь просто исчезла. Он с ужасом подумал: «Неужели это все опять будет построено для таких, как я... как пустое место оно выглядит лучше».
Накануне вечером он отправил Роз домой и теперь неохотно тащился туда же. Не к чему больше бунтовать, придется жениться на ней, нужно обеспечить себе безопасность. Мальчишки с игрушечными пистолетами рыскали между кучами булыжника, группа девочек угрюмо следила за ними. Ребенок с железным обручем на ноге, хромая, налетел на него, он оттолкнул его прочь; кто-то пронзительно крикнул: «Уймите их!»...
Эти люди вернули его мысли к прошлому, и он ненавидел их за это. То был словно зов его кошмарного детства, поры его невинности, но невинности здесь не было. Пришлось бы вернуться к самым истокам человеческой жизни, чтобы обнаружить ее; невинным был только слюнявый рот грудного ребенка, беззубые десны, хватающиеся за сосок, пожалуй, даже и не это — невинность была только в первом крике сразу после появления на свет.
372
Он отыскал ее дом на Нелсон-Плейс, но не успел постучать, как дверь отворилась, Роз высматривала его сквозь разбитое окошко.
— Ох, как я рада! — воскликнула она.— Я подумала, может...
В мерзком коридорчике, где пахло уборной, она торопливо и горячо продолжала:
— Ужас, что было вчера вечером... видишь ли, я всегда посылала им деньги... они ведь не понимают, что иногда человек остается без работы.
— Я уговорю их, — успокоил ее Малыш.— Где они?
— Будь поосторожней,— предупредила Роз.— На них нашла хандра.
— Где они?
Но было и так ясно, куда идти,— из коридорчика вела только одна дверь и лестница, устланная старыми газетами. На верхних ступеньках среди грязных пятен с газеты глядело смуглое детское личико Вайолет Кроу, изнасилованной и зарытой под Западным молом в 1936 году. Он отворил дверь: у закопченного кухонного очага с холодным погасшим углем сидели на полу родители Роз. У них был приступ хандры — они молча взглянули на него, равнодушные и надменные: маленький, тощий пожилой мужчина, лицо, как иероглифами, изборождено морщинами страданий, терпения и подозрительности; женщина — средних лет, тупая, злобная... Посуда была невымыта, печка нетоплена.
— У них хандра,— громко объяснила ему Роз. — Они не позволяют мне ничего делать, даже разжечь огонь. Честное слово, я люблю, когда в доме чисто. Наш дом таким не будет.
— Послушайте, мистер...— начал Малыш.
— Уилсон,— подсказала Роз.
— Уилсон. Я хочу жениться на Роз. Но поскольку она еще такая молодая, мне нужно получить ваше разрешение.
Они и не подумали ему ответить. Они охраняли свою хандру, как будто это была блестящая фарфоровая безделушка, принадлежавшая только им одним, что-то такое, что они могли показать соседям как «свое собственное».
— Бесполезно разговаривать с ними, когда у них хандра,— сказала Роз.
Из деревянного ящика на них смотрела кошка.
— Да или нет? — спросил Малыш.
373
— Ничего не получится,— повторила Роз,— пока хандра не пройдет.
— Ответьте на простой вопрос,— настаивал Малыш,— можно мне жениться на Роз или нет?
— Приходи завтра,— предложила Роз,— тогда у них не будет хандры.
— Не собираюсь я распинаться перед ними,— возразил он, — они должны гордиться...
Вдруг мужчина поднялся и отшвырнул ногой кусок угля, отлетевший в другой конец комнаты.
— Эй, ты, убирайся отсюда,— заорал он,— не хотим мы иметь с тобой дела. Не хотим, не хотим, не хотим!
В его застывшем, бессмысленном взгляде мелькнул какой-то пугающий фанатизм, напомнивший Малышу Роз.
— Замолчи, отец, не разговаривай с ним,— вмешалась женщина, оберегая свою хандру.
— Я пришел по делу,— ответил Малыш.— Если вы не хотите подзаработать...— Он оглядел грязную и жалкую комнату.— Я думал, может, вам пригодятся десять фунтов...— Он видел, как сквозь тупое, злобное молчание просачиваются недоверие, жадность, подозрительность.
— Не желаем мы... — начал было снова мужчина, но постепенно замолк, как граммофонная пластинка. Он погрузился в раздумье, видно было, как мысли его теснили одна другую.
— Не хотим мы ваших денег,— отрезала женщина. У каждого из них было свое упорство.
— Не обращай внимания на то, что они говорят. Все равно я здесь не останусь.
— Постой, постой,— остановил ее отец.— И ты помолчи, мать.— Затем он обратился к Малышу: — Мы не можем отпустить Роз... даже за десять бумажек... да еще с неизвестным человеком. Откуда мы знаем, что ты будешь хорошо с ней обращаться?
— Я дам вам двенадцать,— предложил Малыш.
— Дело не в деньгах,— возразил мужчина. — С виду ты мне нравишься. И мы не станем препятствовать, если Роз устроится получше... только очень уж ты молод.
— Пятнадцать — мое последнее слово, — предложил Малыш.— Берите или отказывайтесь.
— Ты ведь ничего не можешь сделать без моего согласия,— заметил мужчина.
Малыш слегка отодвинулся от Роз.
— А я не очень-то и рвусь...
— Давай в гинеях.
374
— Я вам сказал свои условия... — Он с ужасом оглядел комнату — никто не может упрекнуть его, что он не сделал все возможное, чтобы избежать этого, не совершать больше преступлений... Когда мужчина открыл рот, ему показалось, что он слышит голос собственного отца, и эта женщина в углу — его мать, он торгуется из-за своей сестры и не испытывает никакого желания получить ее в жены...
Он повернулся к Роз.
— Я пошел,— и почувствовал, как в нем шевельнулась жалость к добродетели, которую не смогли ни исковеркать, ни уничтожить. Говорят, что у святых есть... как это?., «героические добродетели», героическое терпение, героическая выносливость, но он не мог разглядеть ничего героического в этом костистом лице, в выпуклых глазах; во время перебранки, когда в денежной сделке ее жизнь ставилась на карту, на лице ее отразилась только робкая тревога.
— Ну ладно,—добавил он,—с тобой мы скоро увидимся,— и пошел к двери. У порога он оглянулся — можно было подумать, что здесь собралась дружная семья. И тут он уступил, нетерпеливо и презрительно:
— Ладно. В гинеях. Я пришлю своего адвоката,— и вышел в зловонный коридор; Роз последовала за ним, задыхаясь от благодарности.
Он довел игру до последней карты, даже нашел в себе силы усмехнуться и сказать ей приятное:
— Я бы для тебя и на большее пошел.
— Ты вел себя просто чудесно,— с обожанием воскликнула она, проходя мимо вонючей уборной, но восторг ее был ядом — он как бы утверждал ее право на него, прямо вел к тому, чего она от него ожидала,— к ужасающему акту вожделения, которого он не испытывал. Она шла за ним, пока они не выбрались на свежий воздух Нелсон-Плейс. Среди развалин района Парадиз играли дети, на пустыре, где когда-то был его дом, дул морской ветер. Смутный инстинкт разрушения шевельнулся в нем, словно радость наслаждения открытым пространством.
Она повторила слова, уже сказанные ею когда-то:
— Даже представить себе не могла, как все устроится.
Мысли ее блуждали среди событий этого дня и вдруг
пришли к неожиданному выводу:
— Вот никогда не думала, что хандра может пройти так быстро. Ты им, должно быть, понравился.
375
4
Айда Арнольд надкусила пирожное так, что крем выступил между ее крупными передними зубами. Она засмеялась немного развязно для маленькой гостиной в стиле Помпадур и сказала:
— Никогда не могла позволить себе тратить столько денег с тех пор, как рассталась с Томом.— Она откусила еще кусочек, немного крема застряло на пухлом языке.— Отчасти я обязана этим Фреду. Если бы он не дал мне совета насчет Черного Мальчика...
— Отступилась бы ты от этого дела,— предложил Коркери,— и просто повеселилась бы немножко. Ведь это же опасно.
— Ну, конечно, опасно,— согласилась она, но в ее больших оживленных глазах не было видно настоящего ощущения опасности. Ничто не могло заставить ее поверить, что и она, подобно Фреду, может попасть к червям на съедение... Мысли ее не шли в этом направлении; как только они слегка отходили в сторону, стрелка автоматически включалась и возвращала ее, трепещущую от радости, на привычные рельсы, на пригородную линию с нарядными домиками, увеселительными заведениями для туристов и маленькими, тенистыми рощами для любовных утех на лоне природы. Она продолжала, разглядывая пирожное: — Я никогда не отступаю. Они даже представить себе не могут, какую кучу неприятностей на себя навлекли.
— Предоставь это полиции.
— Ну, нет уж. Я сама знаю, что мне делать. Можешь мне не советовать... Как ты думаешь, кто это такой?
Пожилой господин в лакированных ботинках, с белой манишкой над жилетом и булавкой из драгоценного камня шествовал через гостиную.
— Изысканный,— заметила Айда Арнольд.
Позади него семенил секретарь, читая по списку: «Бананы, апельсины, виноград, персики...»
— Из оранжереи?
— Из оранжереи.
— Кто это? — спросила Айда Арнольд.
— Это все, мистер Коллеони? — осведомился секретарь.
— Какие цветы? — требовательно спросил Коллеони.— И неужели вы не могли достать хоть немного медовых персиков?
376
— Никак нет, мистер Коллеони.
— Моя дорогая жена...— начал Коллеони, но продолжения нельзя было расслышать. До них донеслось только слово «страсть». Айда Арнольд обвела взглядом изящную обстановку маленькой гостиной Помпадур. Как лучом прожектора, глаза ее осветили подушку, диван, тонкие аскетические губы мужчины, сидевшего напротив нее.
— Мы могли бы повеселиться и здесь,— сказала она, глядя на его губы.
— Дорого,— нервно возразил Коркери, но ее рука успокаивающе потрепала его по тощему бедру.
— Черный Мальчик выдержит. А в «Бельведере»... знаешь... там нам не удастся повеселиться... Строгие нравы.
— Ты, значит, не против того, чтобы немножко повеселиться здесь? — спросил Коркери. Он заморгал глазами. По выражению его лица трудно было догадаться, обрадует или испугает его ее согласие.
— Почему это я должна быть против? Насколько мне известно, такое никому не приносит вреда. Это в природе человеческой натуры.— Она снова откусила кусочек пирожного и повторила свои любимые присказки: — В конце концов, мы ведь только доставляем себе радость. Приятно стоять за правое дело, приятно во всем быть человеком... Поди-ка и притащи мой чемодан, а я пока добуду комнату.
Коркери зарделся.
— Платим пополам,— сказал он.
— Это за счет Черного Мальчика,— широко улыбнулась ему Айда.
— Мужчины любят...— неуверено пробормотал Коркери.
— Поверь мне, я знаю, что любят мужчины.— Пирожное, мягкая кушетка, вычурная мебель были как любовный напиток, подлитый ей в чай. Ее охватили вожделение и вакхический порыв. В каждом слове, произнесенном кем-нибудь из них, она улавливала лишь определенный смысл.
Коркери густо покраснел и еще больше смутился.
— Мужчина всегда испытывает...— Он был обескуражен ее безудержным весельем.
— Кому ты рассказываешь? — повторяла она. — Кому ты рассказываешь?
Когда Коркери ушел, Айда стала готовиться к праздне-
377
ству, все еще ощущая во рту вкус сладкого пирожного. Мысль о Фреде Хейле отступила назад, как фигура на платформе, когда поезд отходит от станции. Хейл принадлежал к тем, кто оставался: поднятая на прощанье рука только усиливает остроту новых волнующих приключений. Новых... и в то же время беспредельно старых... Опытным взглядом оглядела она просторную, обитую атласом спальню, словно располагающую к наслаждению, трюмо, шкаф, огромную кровать. Она непринужденно уселась на нее, в то время как рядом стоял рассыльный, ожидая распоряжений.
— Ну и пружины! — воскликнула она.— Ну и пружины!
Айда еще долго сидела на кровати после его ухода, планируя вечернее празднество. Если бы кто-нибудь сказал ей тогда: «Фред Хейл»,— она с трудом узнала бы это имя; в тот момент она была увлечена совсем другим делом — а Фредом пока что пусть занимается полиция.
Потом она медленно встала и начала раздеваться. Она никогда не любила надевать на себя много вещей — почти моментально она нагою предстала перед трюмо: тело крепкое, хоть и полноватое, в общем то, что надо. Она стояла на мягком, пушистом ковре, окруженная золочеными рамами и красными бархатными портьерами, в голове ее возникали десятки избитых и банальных фраз: «Ночь любви», «Живешь только однажды» и тому подобное. Для Айды страстные слова были все равно что взгляд в стереоскоп. Она сосала шоколадную конфетку и улыбалась, пухлые пальцы на ее ногах нетерпеливо зарывались в ковер, она ожидала Коркери — вся она была большим, роскошным, цветущим сюрпризом.
А за окном начинался отлив, море шуршало по гальке; отступая, оно оставило на берегу сапог, кусок ржавого железа, и тот же старик, согнувшись, выискивал что-то среди камней. Солнце опускалось за дома Хоува, наступали сумерки, тень Коркери, медленно бредущего с чемоданами из «Бельведера» — он экономил на такси,— удлинилась. Резко крича, чайка метнулась вниз к мертвому крабу, которого волны колотили о железные сваи мола. Был час надвигающейся темноты, вечернего тумана над проливом, был час любви.
378
5
Малыш закрыл за собой дверь, и, обернувшись, увидел глядевшие на него с веселым интересом лица.
— Ну как? — спросил Кьюбит.— Все улажено?
— Конечно,— ответил Малыш,— уж если я чего-нибудь захочу...— Голос его неуверенно дрогнул.
На умывальнике стояло полдюжины бутылок, в комнате пахло застоявшимся пивом.
— Чего-нибудь захочешь,— подхватил Кьюбит,— это здорово...— Он открыл новую бутылку; в теплой, душной комнате пена поднялась мгновенно и расплескалась по мраморной доске.
— Что это вы тут вытворяете? — спросил Малыш.
— Празднуем,— ответил Кьюбит.— Ты ведь католик? Обручение — вот как это называется у католиков.
Малыш оглядел присутствующих: Кьюбит слегка
навеселе, Дэллоу поглощен чем-то, и еще пара худых, голодных типов — он их едва знал, прихлебатели, вертящиеся возле крупной игры, они смеются, когда смеешься ты, и хмурятся, когда ты хмуришься. Но теперь они улыбались, когда улыбался Кьюбит, и вдруг Малыш понял, как низко он пал с того дня на моле, когда устраивал алиби, приказывал, делал то, на что у других не хватало мужества.
Джуди, жена Билли, сунула голову в дверь. Она была в утреннем халате. Ее тициановские волосы у корней были темные.
— Желаю счастья, Пинки! — воскликнула она, моргая накрашенными ресницами. Джуди только что выстирала свой лифчик — вода капала с маленького комочка розового шелка прямо на линолеум. Никто не предложил ей выпить.
— Только и знай что работай,— пробормотала она и пошла по коридору к батареям парового отопления.
Низко пал... и все-таки он не сделал ни одного ложного шага: если бы он не пошел тогда к Сноу и не поговорил бы с девушкой, все они были бы сейчас на скамье подсудимых. Если бы он не убил Спайсера... Ни одного ложного шага, каждый шаг вызван необходимостью, которую он подчас не в силах разгадать: выпытывающая женщина, звонки по телефону, пугавшие Спайсера. «А когда я женюсь на девушке, разве все это прекратится? — подумал он.— Куда это еще может меня завести?» Рот его передернулся... «Кажется, дальше уж некуда».
379
— Когда же счастливый день? — спросил Кьюбит, и все, кроме Дэллоу, покорно заулыбались.
Малыш очнулся. Он медленно двинулся к умывальнику.
— У вас что, нет для меня стакана? — спросил он.— Мне-то разве не нужно хоть как-нибудь отпраздновать?
Он заметил, что Дэллоу удивился, Кьюбит перестал паясничать, прихлебатели заколебались, на чью сторону переметнуться; он ухмыльнулся им — ведь только у него одного была голова на плечах.
— Как, Пинки...— начал было Кьюбит.
— Я ведь не пью и не хочу жениться,— прервал его Малыш,— так, что ли? Но мне уже пришлось по вкусу одно, так почему же и другое не понравится? Дайте-ка мне стакан.
— Понравится...— неловко усмехнулся Кьюбит, — те- бе-то и вдруг понравится...
— Разве ты ее не разглядел? — спросил Малыш.
— Ну как же, мы с Дэллоу поглазели на нее. На лестнице. Только вот темновато было...
— Она милашка,— перебил его Малыш,— на койке не скупится. И соображает. Не так уж плоха, как вы думаете. Конечно, мне вроде бы и ни к чему на ней жениться, но раз уж на то пошло...— Кто-то протянул ему стакан, он сделал большой глоток, от горькой и пенистой влаги его затошнило... Так вот что им нравится... Он напряг мускулы рта, чтобы скрыть свое состояние.— Ну, в общем,— продолжал он,— я доволен...— Он со скрытым отвращением посмотрел на остаток светлой жидкости в стакане, прежде чем проглотить ее.
Дэллоу молча наблюдал за происходящим, и Малыш чувствовал, что сейчас этот друг бесит его больше, чем враг; как и Спайсер, он знал слишком много, и то, что он знал, было опаснее всего, что было известно Спайсеру. Спайсер знал только такое, из-за чего можно угодить на скамью подсудимых, а Дэллоу разгадал то, что знают лишь зеркало и простыни,— тайный страх и унижение.
— Что с тобой делается, Дэллоу? — спросил он, едва сдерживая ярость. Глупая физиономия со сломанным носом выразила крайнюю растерянность.
— Завидуешь? — хвастливо начал Малыш.— И правильно. Ведь ты видел ее. Она не то, что ваши крашеные шлюхи. Она — первый сорт. Я женюсь на ней из-за вас, но положу ее в постель для себя.— Он злобно повернулся к Дэллоу.— А у тебя что на уме?
380
— Слушай,— спросил Дэллоу,— ведь это та самая, что ты встретил на молу? Мне не показалось, что она такая уж распрекрасная.
— Ты... ты же ни черта не понимаешь, — разразился Малыш,— ты же лопух. Ты не можешь отличить первый сорт, даже когда на него глазеешь.
— Герцогиня! — заметил Кьюбит и расхохотался.
Безграничное возмущение пронизывало Малыша с головы до пят. У него было такое чувство, будто оскорбили его любимого человека.
— Полегче, Кьюбит,— пригрозил он.
— Не обращай на него внимания,— успокаивал его Дэллоу,— мы ведь не знали, что ты втрескался...
— У нас есть для тебя подарочки, Пинки,— не унимался Кьюбит,— обзаведение для дома.— Он указал на две непристойные безделушки, стоявшие на умывальнике рядом с пивом,— их было полно в брайтонских галантерейных магазинах: миниатюрный радиоприемник в виде кукольного стульчака с наклейкой «Самый маленький в мире двухламповый приемник А—I» и горчичница в виде ночного горшка с надписью «Для меня и моей девочки». Малыша охватил такой ужас, какого он никогда не испытывал, отвратительное сознание того, что он среди всех них единственный девственник. Он хотел ударить Кьюбита по физиономии, но Кьюбит, смеясь, увернулся. Оба прихлебателя выскользнули из комнаты — они не любили домашних потасовок. Малыш услышал, как на лестнице они захохотали.
— Тебе это в хозяйстве пригодится,— не унимался Кьюбит,— ведь в доме должна быть не только кровать! — Он и подтрунивал и подбадривал.
— Ей-богу, я сделаю с тобой то же, что сделал со Спайсером,— пригрозил Малыш.
Смысл его слов не сразу дошел до Кьюбита. Наступила длинная пауза. Кьюбит было захохотал, но увидел испуганное лицо Дэллоу и только тут понял.
— Что, что? — переспросил он.
— Да он рехнулся,— вмешался Дэллоу.
— Думаешь, ты больно уж ловкий,— продолжал Малыш,— Спайсер тоже так думал.
— Это же из-за перил,— сказал Кьюбит,— тебя же здесь и не было. К чему ты клонишь?
— Конечно, его тут не было,— подтвердил Дэллоу.
— Ты думаешь, тебе все на свете известно? — Всю свою ненависть Малыш вложил в слово «известно», и свое
381
отвращение тоже: Кьюбит ведь знал все о «забавах», как и Друитт за свои двадцать пять лет брака.— Не все-то тебе известно...— Он хотел пробудить в себе гордость, но испытывал только унижение. «Самый маленький А—I»... Человек может знать все на свете, но раз он не попробовал этих грязных делишек, то он ни в чем не разбирается.
— К чему это он клонит? — спросил Кьюбит.
— Нечего тебе его слушать, — уговаривал Дэллоу.
— А вот к чему,— продолжал Малыш,— Спайсер оказался слабаком, а во всей банде только я знаю, что делать в таких случаях.
— Очень уж ты ретив,— огрызнулся Кьюбит, — ты что, хочешь сказать, что перила тут ни при чем? — Вопрос напугал его самого, ему не хотелось услышать ответ. Он стал неловко продвигаться к двери, не спуская глаз с Малыша.
— Ну, ясно, все дело в перилах,— примирительно сказал Дэллоу.— Я-то ведь там был.
— Не знаю, не знаю,— пробормотал Кьюбит, продолжая продвигаться к двери.— Для него всего Брайтона мало. Хватит с меня.
— Давай,— крикнул Малыш,— катись! Катись и помирай с голоду.
— Не буду я голодать,— возразил Кьюбит,— в этом городе есть кое-кто другой...
Когда дверь захлопнулась, Малыш повернулся к Дэллоу.
— Давай и ты уходи,— сказал он. — Вы думаете, что проживете и без меня, ну а мне стоит только свистнуть...
— Зачем ты так со мной разговариваешь? — обиделся Дэллоу.— Я тебя не оставлю. Я вовсе не собираюсь так скоро мириться с Крэбом.
Но Малыш не слушал его. Он повторил:
— Стоит мне только свистнуть! Они приползут обратно,— хвастливо добавил он. Затем подошел к железной кровати и улегся на нее... Какой долгий день!
— Быстренько звякни Друитту. Скажи ему, что с ее стороны нет никаких затруднений. Пусть он спешно все улаживает.
— Если сможет, то на послезавтра? — спросил Дэллоу.
— Ну да, — согласился Малыш. Он слышал, как захлопнулась дверь, щека его подергивалась, он лежал, глядя в потолок, и думал: «Не моя вина, что они доводят меня до бешенства и толкают на такие дела; хоть бы люди оставили меня в покое...» При этом слове воображение его
382
иссякло. Он лениво попытался представить себе этот «покой» — глаза его закрылись, и за сомкнутыми веками он увидел в бесконечной серой мгле страну, каких он не знал даже по открыткам,— места, еще менее известные, чем Большой Каньон или Тадж-Махал. Он опять открыл глаза, и мгновенно по его жилам снова потек яд — там, на умывальнике, стояли подарки Кьюбита. Он был как ребенок, больной гемофилией,— от каждого прикосновения выступала кровь.
6
В коридоре отеля «Космополитен» приглушенно прозвенел звонок; сквозь стену, к которой примыкало изголовье кровати, Айда Арнольд услышала голос, звучавший без перерывов: за стеной была, наверное, комната для заседаний и кто-то делал доклад, а может быть, говорил в диктофон. Фил спал, рот его был слегка приоткрыт, в нем виднелся пожелтевший зуб с металлической пломбой... Повеселились... человеческая природа... никому не причиняет вреда... В настороженной, печальной, неудовлетворенной душе с точностью часового механизма возникали старые оправдания. Что может сравниться с порывом вожделения? Мужчины, правда, всегда подводят, когда доходит до дела. С таким же успехом она могла бы посмотреть все это в кино.
Но вреда такое никому не приносило, этого требовала человеческая природа, никто ведь не мог назвать ее испорченной — может, просто слегка беспутной и легкомысленной, есть в ней немножко вольности, но нельзя же сказать, что она, как некоторые, извлекает из этого выгоду, выжимает из мужчины все соки и вышвыривает его, как изношенную перчатку. Она знала, где Добро и где Зло. Бог совсем не против того, чтобы люди поступали, как требует их природа, он против того... Ее мысли отвлеклись от Фила, лежавшего рядом, к ее Миссии — творить добро, добиться, чтобы зло было наказано...
Она села на постели и охватила руками круглые голые колени; в ее неудовлетворенном теле снова росло волнение. Бедный старина Фред — его имя больше не звучало ни горестно, ни возвышенно. Она помнила его очень смутно — только монокль и желтый жилет, совсем такой же, как у старого Чарли Мойна. Все это было несущественно,
383
важна была охота за преступниками. Она чувствовала себя так, как будто поправлялась после болезни.
Фил приоткрыл глаза, покрасневшие от непосильных ему любовных утех, и понимающе посмотрел на Айду.
— Проснулся, Фил? — спросила она.
— Пожалуй, дело уже подходит к обеду,— сказал Фил. Он нервно улыбнулся.— О чем ты думаешь, Айда?
— Я только что подумала,— ответила Айда,— что сейчас нам больше всего на свете нужен один из сообщников Пинки, кто-нибудь, кто струсил или разозлился. Ведь они рано или поздно начинают трусить. Нам только нужно подождать.
Она встала с постели, открыла чемодан и стала вынимать платья, подходящие, по ее мнению, для обеда в отеле «Космополитен». Розовый свет настольной лампы затмил слабо мерцающий ночник. Она потянулась; у нее больше не было ни вожделения, ни разочарования — рассудок был ясен. На берегу почти стемнело, край воды был похож на нанесенные белилами письмена — большие расползающиеся буквы. На таком расстоянии их невозможно было прочесть. Чья-то тень склонилась с безграничным терпением книзу и извлекла из-под гальки какие-то отбросы.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
1
Когда Кьюбит вышел из дома, прихлебатели уже исчезли. Улица была пуста. Его охватило безмолвное чувство горечи, подобное тому, которое испытывает человек, разрушивший свой дом, не подготовив себе нового. С моря поднимался туман, а он не надел пальто. Он был рассержен, как ребенок: ни за что он не вернется за пальто, ведь это было бы признанием собственной неправоты. Единственное, что ему оставалось, это пойти в «Корону» и выпить рюмку неразбавленного виски.
В баре перед ним почтительно расступились. В зеркале, на котором красовалась реклама джина Бута, он увидел собственное отражение. Коротко остриженные рыжие волосы, грубоватое открытое лицо, широкие плечи; он внимательно рассматривал себя, как Нарцисс в своей заводи, и на душе у него становилось легче — не такой он человек, чтобы не постоять за себя, он тоже кое-чего стоит.
384
— Выпьем по рюмочке виски? — сказал кто-то.
Это был приказчик из зеленной лавки на углу. Кьюбит опустил ему на плечо свою тяжелую лапу, благосклонно, покровительственно,— человек, много повидавший на своем веку, почувствовал расположение к этому худосочному глуповатому парню, в своем узком, торгашеском мирке мечтавшему о жизни настоящего мужчины. Такие взаимоотношения нравились Кьюбиту. Он выпил за счет зеленщика еще две рюмки виски.
— Узнали, на кого поставить, мистер Кьюбит?
— У меня есть дела поважнее, чем думать о том, на кого поставить,— мрачно ответил Кьюбит, плеснув в виски немного содовой воды.
— Тут у нас был спор насчет Веселого Попугая, заезд в два тридцать. Я думаю...
Веселый Попугай... имя ничего не говорило Кьюбиту; выпивка согрела его, мозг затуманился, он наклонился вперед к зеркалу и увидел надпись: «Джин Бута... Джин Бута», подобно ореолу над головой. Он был втянут в высокую политику, сколько людей поубивали... бедный старина Спайсер... На чью же сторону встать? В его сознании словно качались чаши весов, он почувствовал себя таким важным, как премьер-министр, заключающий разные договоры.
— Кое-кто еще отправится на тот свет, прежде чем нас прикончат, — таинственно произнес он. Кьюбит знал, что делал,— он ведь не выдавал никаких тайн, но ничего худого не будет, если эти жалкие, отупевшие от пьянства типы немного понюхают настоящей жизни. Он поднял свой стакан и сказал: «Угощаю всех!» — но, осмотревшись, увидел, что все ушли; какая-то физиономия украдкой заглянула через стеклянную дверь бара и исчезла — они не могли выносить общества настоящего мужчины.
— Наплевать, — сказал он,— наплевать...
Осушив свой стакан, он вышел из бара. Теперь, разумеется, надо будет повидаться с Коллеони. Вот что он ему скажет: «А я к вам, мистер Коллеони. Я порвал с бандой Кайта. Не желаю я работать на такого мальчишку. Дайте мне дело, достойное настоящего мужчины, я с ним справлюсь».
Туман пронизывал его до самых костей, он невольно вздрогнул... «Старый я дурак...» И подумал: «Вот если бы и Дэллоу тоже...» Вдруг чувство одиночества рассеяло всю его самоуверенность, из тела, согретого выпивкой, быстро улетучивалось тепло, и па его место проникал дьявольский
13 Гр;>м Грин, т. 1
385
холод. А что, если Коллеони просто наплевать на все это?.. Он сошел на главную набережную и сквозь легкую дымку тумана увидел яркие огни «Космополитена» — был час коктейлей.
Продрогший Кьюбит сел в стеклянной беседке и стал глядеть в морскую даль. Был отлив, и мгла окутывала море; вода, шипя, скатывалась вниз. Он закурил сигарету, спичка на мгновение согрела его сложенные ковшиком ладони. Затем он протянул пачку пожилому джентльмену, который сидел тут же в беседке, закутавшись в теплое пальто. «Не курю»,— резко отказался джентльмен и закашлялся: его «кхе, кхе, кхе», не умолкая, понеслось к невидимому морю.
— Холодная ночка,— сказал Кьюбит.
Старый джентльмен навел на него свои выпуклые глаза, точно театральный бинокль, и продолжал кашлять: «кхе, кхе, кхе!» Его голосовые связки шуршали, как солома. Где-то далеко в море заиграла скрипка, словно какое-то морское чудовище, тоскуя, стремилось к берегу. Кьюбит вспомнил о Спайсере, который любил хорошие мелодии. Бедный старина Спайсер... Туман несся к берегу большими плотными полосами, похожими на какие-то призрачные тени. Однажды в Брайтоне Кьюбит попал на спиритический сеанс — ему хотелось вызвать дух матери, умершей двадцать лет назад. На него точно что-то нашло — а вдруг старушка сообщит ему что-нибудь хорошенькое. Вот она и сказала: пребывает она на седьмом небе, там распрекрасно, только голос у нее был слегка пропитой, но ведь в этом но было ничего удивительного... Ребята тогда вдоволь потешались над ним, особенно старик Спайсер. Да уж, больше Спайсеру не посмеяться. Спайсера теперь самого в любой момент могут вызвать, чтобы он позвонил в звонок или потряс тамбурином. Хорошо еще, что он любил музыку.
Кьюбит поднялся с места и побрел к турникету на Западном молу. Мол был окутан туманом и уходил туда, где играла скрипка. Он зашагал к концертному залу; вокруг никого не было — в такую погоду даже влюбленные парочки не сидят на скамейках. Все, кто был на молу, забрались в концертный зал; Кьюбит обошел помещение кругом и заглянул внутрь: какой-то человек во фраке пиликал на скрипке, но только в первых рядах сидели слушатели — люди в пальто; все напоминало маленький островок, затерявшийся в морском тумане в пятидесяти ярдах от берега. Где-то в проливе завыла сирена парохода,
386
за ней другая, и еще одна — они, как сторожевые псы, будили друг друга.
Пойти к Коллеони и сказать... это так просто; старикан должен быть благодарен... Кьюбит взглянул в направлении к берегу и увидел сквозь туман яркие огни «Космопо- литена»; они пугали его. Он не привык к такой компании. Спустившись вниз по железному трапу в мужской туалет, он отлил из себя виски в желоб между перегородками и вернулся наверх еще более одиноким. Вынув из кармана пенни, он опустил его в автомат — лицо робота с вращающейся за ним электрической лампочкой, железные руки, готовые загрести Кьюбита. Маленькая голубая карточка вылетела к нему из автомата: «Описание вашего характера». Кьюбит прочел: «На вас сильно влияют окружающие, у вас есть склонность быть капризным и неуравновешенным. Ваши чувства сильны, но непостоянны. У вас легкий, общительный и веселый нрав. Вы всегда великолепно делаете все, за что принимаетесь. И постоянно берете лучшее от жизни. Недостаточная активность возмещается у вас здравым смыслом, вы добиваетесь успеха там, где другие терпят неудачу».
Он медленно поплелся мимо игровых автоматов, оттягивая минуту, когда ему ничего другого не останется, как только пойти в «Космополитен»... «Ваша недостаточная активность...» За стеклом две свинцовые футбольные команды ждали, когда кто-нибудь опустит пенни и приведет их в движение. Старая ведьма, из клешни которой вылезала пакля, предлагала погадать ему. Около автомата «Любовное письмо» он остановился. Доски были влажны от тумана, длинный мол пуст, пиликала скрипка. Его влекло к глубокому, сердечному чувству, к цветущим апельсиновым деревьям, к объятьям в укромном уголке. Огромная его лапа тосковала по нежной ручке. По подруге, которую не раздражали бы его шутки, которая смеялась бы вместе с ним, сидя у двухлампового радиоприемника. Он никому не желал зла. От холода он весь застыл, винный перегар подступал к горлу. Его уже тянуло назад, в пансион Билли. Но тут он вспомнил о Спайсере. Малыш просто спятил, убивает всех, как помешанный, это становится опасным. Одиночество снова погнало его к бездействующим автоматам. Он вынул последний медяк и бросил его в щель. В ответ вылетела маленькая розовая карточка с изображением девичьей головки с длинными волосами и надписью «Верная любовь». Она предназначалась «Моей дорогой и любимой, в гнездышко влюбленных,
13*
387
с нежностью Купидона». Тут же была картинка, изображающая молодого человека в вечернем костюме, опустившегося на колени перед девушкой, закутанной в меха, и целующего ей руку. Наверху в уголке два сердца, пронзенные стрелой, как раз над регистрационным номером 745 812. Кьюбит подумал: здорово запущено. И дешево — всего пенни. Он бросил быстрый взгляд через плечо — ни души,— затем торопливо перевернул карточку и принялся читать. Письмо было от Крыльев Купидона из Переулка Любви. «Моя дорогая крошка. Итак, ты сменила меня на помещичьего сынка. Ты не представляешь себе, что разбила мою жизнь и уничтожила всякую надежду, растоптала душу мою, словно бабочку, попавшую под колесо. Но даже теперь я желаю тебе только счастья».
Кьюбит смущенно ухмыльнулся. Он был глубоко растроган. Так всегда бывает, когда имеешь дело не со шлюхами, и сам-то становишься благороднее. Слова вроде «великое самоотречение», «трагедия», «красота» проносились в его сознании. Когда имеешь дело со шлюхами, то уж непременно возьмешься за бритву, порежешь ей физиономию, а вот любовь, о которой здесь написано,— высший класс. Он принялся читать дальше, это было совсем как в книжках, вот так он хотел бы писать сам. «Когда я думаю о твоей дивной, пленительной красоте и о твоем уме, то понимаю, каким глупцом я был, воображая, что ты меня когда-нибудь по-настоящему полюбишь». Как ей не стыдно! Глаза его увлажнились от избытка чувств, все перед ним затуманилось, его пробирала дрожь от холода и от преклонения перед красотой. «Но запомни навсегда, дорогая, что я люблю тебя, и если тебе когда-нибудь понадобится друг, пришли мне только тот знак любви, который я дал тебе, я стану твоим слугой и рабом. Твой Джон — разбитое сердце». Его тоже звали Джон — это было как знамение.
Он снова прошел мимо освещенного концертного зала и спустился с безлюдного мола... Любимый и покинутый... Печаль и скорбь горели в его мозгу под рыжими волосами. Что тут делать человеку, как не пьянствовать? Он выпил еще одну стопку виски напротив входа на мол и направился к «Космополитену»; ноги его ступали подчеркнуто твердо — тон, топ, топ по тротуару, как будто к башмакам его были привязаны железные гири; так двигалась бы статуя, состоящая наполовину из плоти, наполовину из камня.
388
— Я хочу поговорить с мистером Коллеони,— вызывающе сказал он.
При виде плюша и позолоты он сразу же потерял всю свою уверенность. Он смущенно ожидал у конторки, пока мальчик-рассыльный искал Коллеони в барах и гостиных. Клерк полистал страницы огромной книги приезжих, затем стал просматривать справочник. В это время вернулся рассыльный, а за ним по пушистому ковру следовал Крэб; он скользил бесшумно и самодовольно, от его черных волос шел запах помады.
— Я ведь сказал, что мне нужен мистер Коллеони,— повторил Кьюбит клерку, но тот не обратил на него никакого внимания и, послюнив палец, продолжал перелистывать справочник.
— Вы хотите видеть мистера Коллеони? — спросил Крэб.
— Вот именно.
— Это невозможно. Он занят.
— Занят? — переспросил Кьюбит.— Здорово сказано. Занят.
— Ба, да ведь это Кьюбит,— воскликнул Крэб,— наверно, тебе нужна работа.— Он оглянулся с деловым видом, как будто был чем-то озабочен, и спросил клерка: — Кто это там, лорд Фивершем?
— Да, сэр, — ответил клерк.
— Я частенько встречал его в Донкастере,— заметил Крэб, рассматривая ноготь на левой руке. Он величественно взглянул на Кьюбита.— Следуй за мной, дружище. Здесь неудобно говорить.— И, прежде чем Кьюбит смог ответить, он заскользил прочь, ловко лавируя между позолоченными стульями.
— Дело вот в чем,— начал Кьюбит.— Пинки...
Дойдя до середины холла, Крэб приостановился, отвесил поклон, затем продолжал путь, заметив неожиданно доверительным тоном: «Шикарная женщина». Он весь задергался, как в старинном кинематографе. Слоняясь из Лондона в Донкастер и обратно, он нахватался самых разнообразных манер. Путешествуя в первом классе после успешно обделанного дельца, он слышал, как лорд Фивершем обращается к носильщику, видел, как старый Дигби оглядывал женщин.
— Кто она такая? — спросил Кьюбит.
Но Крэб не обратил внимания на его вопрос.
— Можно поговорить здесь.
Это была маленькая гостиная в стиле Помпадур. Че¬
389
рез стеклянную с позолотой дверь за столиком буль виднелись дощечки, указывающие путь по целой серии проходов. Это были изящные, как китайские безделушки, указательные дощечки — они пришлись бы к месту и в Тюильри: «Дамский туалет», «Мужской туалет», «Дамская парикмахерская», «Мужская парикмахерская».
— Я ведь хочу поговорить с мистером Коллеони,— сказал Кьюбит. От него шел запах виски, распространявшийся над мебелью маркетри, он был смущен и обескуражен. Ему с трудом удалось удержаться от искушения добавить «сэр». Крэб сильно возвысился со времени своей работы у Кайта, он стал почти недосягаемым. Теперь он был участником большого рэкета — вместе с лордом Фи- вершемом и этой шикарной женщиной; он здорово вознесся.
— У мистера Коллеони нет времени, он никого не принимает,— ответил Крэб,— он человек занятой. — Вытащив из кармана одну из сигар Коллеони, он сунул ее в рот, но Кьюбиту сигары не предложил. Кьюбит неуверенно протянул ему спички.— Не трудись, не трудись,—проговорил Крэб, шаря в карманах своего двубортного жилета. Разыскав золотую зажигалку, он, чиркнув, поднес ее к сигаре.— Что тебе нужно, Кьюбит? — спросил он.
— Я думал, может быть...— начал Кьюбит, слова его прозвучали робко среди позолоченных стульев.— Ты ведь знаешь, как обстоят дела,— сказал он, с отчаянием оглядываясь вокруг.— Как насчет того, чтобы выпить?
Крэб с готовностью поддержал его:
— Я не прочь выпить рюмочку... просто в память о старых временах.
Он позвонил официанту.
— О старых временах,— повторил Кьюбит.
— I рисаживайся,— предложил Крэб, хозяйским жестом указывая на золоченые стулья. Оживившийся Кьюбит присел. Стулья были маленькие и жесткие. Он заметил, что официант наблюдает за ними, и покраснел.
— Ты что будешь пить? — спросил он.
Рюмку хереса,— ответил Крэб,— сухого.
— Мне виски и немного соды,— заказал Кьюбит.
Он молча сидел, ожидая свое виски, зажав руки между коленями, опустив голову. Украдкой он осматривался вокруг. Так вот куда Пинки приходил повидаться с Коллеони... У него-то выдержки хоть отбавляй!
390
— Здесь живешь с комфортом,— заметил Крэб.— Конечно, мистер Коллеони признает все только самое шикарное.— Он взял свою рюмку, глядя, как Кьюбит расплачивается.— Он любит жить широко. Ну, да ведь он и стоит не меньше, чем пятьдесят тысяч бумажек. Хочешь знать мое мнение? — продолжал Крэб, развалившись в кресле, попыхивая сигарой и наблюдая за Кьюбитом своими черными, широко поставленными, наглыми глазами.— Он когда-нибудь займется политикой. Консерваторы очень высокого мнения о нем... у него есть связи.
— Пинки...— начал было Кьюбит, но Крэб только рассмеялся.
— Послушай моего совета,— сказал он,— развяжись ты с этой шайкой, пока еще не поздно. Никаких перспектив...— Он искоса посмотрел поверх головы Кьюбита и заметил: — Видишь вон того человека, что идет в мужской туалет? Это Мейс. Пивовар, стоит сто тысяч бумажек.
— Я вот раздумывал,— пробормотал Кьюбит,— не захочет ли мистер Коллеони...
— Вряд ли,— прервал его Крэб. — Сообрази-ка сам, ну какая от тебя польза мистеру Коллеони?
Смирение Кьюбита уступило место сдерживаемому гневу.
— Для Кайта я был достаточно хорош.
Крэб захохотал.
— Уж извини меня,— сказал он,— но Кайт... — Он стряхнул пепел на ковер и продолжал: — Послушай моего совета. Развяжись с ними. Мистер Коллеони собирается расчистить себе здесь место. Он ведь любит, чтобы все делалось как надо. Без насилия. Полиция очень доверяет мистеру Коллеони.— Он взглянул на свои часы.— Ох, мне пора. У меня деловое свидание на ипподроме.— Он покровительственно потрепал Кьюбита по плечу.—Вот что,—добавил он,—я замолвлю за тебя словечко... По старой дружбе. Толку-то никакого не будет, но я все-таки поговорю. Поклон от меня Пинки и ребятам.
Крэб удалился, оставив за собой запах помады и гаванской сигары и отвесив в дверях легкий поклон даме и старику с моноклем на черной ленте.
— Кто это, черт возьми?..— проговорил старик.
Кьюбит осушил свой стакан и тоже пошел прочь. Он
опустил рыжую голову с чувством беспредельной подавленности; сознание незаслуженной обиды пробивалось сквозь винные пары — всегда кому-то одному приходится
391
расплачиваться. Все, что он видел вокруг, разжигало пламя гнева в его груди. Он вышел в вестибюль... Вид мальчи- ка-рассыльного с подносом привел его в ярость. Все тут следят за ним, ждут, когда он уберется, но ведь он имеет такое же право, как и Крэб, быть здесь. Он оглянулся и увидел женщину, с которой был знаком Крэб,— она в одиночестве сидела за столиком со стаканом портвейна.
Женщина улыбнулась ему... «Вспоминаю твою дивную, пленительную красоту, твой ум...» Гнев его сменился сознанием беспредельной несправедливости. Он хотел поделиться с кем-нибудь, излить душу... Он рыгнул... «Я буду твоим слугой и рабом...» Его огромная фигура повернулась, как створка двери, тяжелые ступни изменили направление и побрели к столу, за которым сидела Айда Арнольд.
— Я случайно услышала, что вы знаете Пинки,— сказала она.
Когда она заговорила, он ощутил огромное удовольствие от того, что она вовсе не важная дама. Для него это была словно встреча двух соотечественников вдали от родины. Он сказал:
— Вы что, приятельница Пинки? — и почувствовал, что ноги его обмякли от виски. Затем добавил: — Разрешите присесть?
— Устали?
— Точно! — подтвердил он.— Устал.— Он присел и уставился на ее большую, уютную грудь. Ему вспомнились слова из описания его характера: «У вас легкий, общительный и веселый нрав». Ей-богу, так оно и есть. Нужно только, чтобы к человеку хорошо относились.
— Хотите выпить?
— Ну что вы,— возразил он с грубоватой галантностью,— угощаю я.
Но когда принесли вино, он вспомнил, что остался без денег. Хотел одолжить у кого-нибудь из ребят... а тут эта ссора... Он следил за тем, как Айда Арнольд расплачивается пятифунтовой бумажкой.
— Знакомы с мистером Коллеони? — спросил он.
— Нельзя сказать, что мы по-настоящему знакомы,— уклончиво ответила она.
— Крэб сказал, вы шикарная женщина. Это правильно.
— А... Крэб,— нерешительно проговорила она, как будто не могла припомнить это имя.
— Вам-то лучше бы оставаться в сторонке,— заметил Кьюбит,— ни к чему вам мешаться во все эти дела. — Он
392
заглянул в свой стакан, как в глубокую пропасть... С виду простая, славная, красивая, умная... Как ей не стыдно... Слезы защекотали его воспаленные глаза.
— Вы приятель Пинки? — спросила Айда Арнольд.
— О господи, нет,— ответил Кьюбит и отпил еще немного виски.
В памяти Айды Арнольд возникли смутные воспоминания о чем-то из Библии, лежавшей в буфете рядом со спиритической доской, Уориком Диппингом, журналом «Добрые друзья».
— Я видела вас вместе,— солгала она.
— Я не приятель Пинки.
— Быть приятелем Пинки небезопасно,— сказала Айда Арнольд. Кьюбит глядел в свой стакан, как ясновидящий заглядывает в душу, читая судьбы неизвестных ему людей.— Фред был приятелем Пинки,— добавила она.
— Что вы знаете о Фреде?
— Ходят разные слухи,— сказала Айда Арнольд,—все время ходят разные слухи.
— Вы правы,— согласился Кьюбит. Он поднял покрасневшие глаза; ему хотелось, чтобы его поняли и утешили... Он недостаточно хорош для Коллеони... с Пинки он порвал... Поверх ее головы, сквозь окна холла, он видел темноту, отступающее от берега море, разрушенную арку Тинтерн, всегда украшающую открытки,—пустыня.— Господи! повторил он.— Вы правы.— У него появилась непреодолимая потребность излить душу, но в голове все перемешалось. Он знал только, что наступил момент, когда мужчине требуется, чтобы ему посочувствовали. — Я никогда не стоял за это,— сказал он.— Полоснуть бритвой — это ведь совсем другое дело.
— Конечно, полоснуть бритвой — совсем другое дело,— мягко и искусно поддержала Айда Арнольд.
— А с Кайтом — это несчастный случай. Они ведь олько хотели порезать его. Коллеони не дурак. Просто
у кого-то соскользнула бритва. Не было причин для злого умысла.
— Выпьете еще?
— Платить-то следовало бы мне,— стал оправдываться Кьюбит,— да у меня в кармане пусто. Пока не увижу ребят.
— Вы молодец, что вот так взяли и порвали с Пинки. Для этого нужна храбрость, после того, что случилось с Фредом.
393
— Ну, меня-то он не запугает. Никаких сломанных перил...
— О чем это вы говорите, о каких сломанных перилах?
— Я хотел все по-хорошему,— продолжал Кьюбит.— Шутка есть шутка. Когда человек собирается жениться, над ним все подшучивают.
— Жениться? Кто это собирается жениться?
— Ну, ясное дело, Пинки.
— Уж не на девочке ли из кафе Сноу?
— Точно.
— Вот дурочка! — не скрывая гнева, проговорила Айда Арнольд.— Ох, вот дурочка-то.
— Но он-то не дурак,— возразил Кьюбит,— знает, что делает. Если бы она захотела кое-что сказать...
— Сказать, что не Фред оставил карточку?
— Бедняга Спайсер,— пробормотал Кьюбит, разглядывая пузырьки, поднимающиеся в стакане с виски. И вдруг его осенило: — А откуда вы?..— Но все опять спуталось в затуманенном мозгу.— Выйти бы на воздух, очень уж здесь душно. Что вы скажете, если мы с вами?..
— Погодите немножко,— попросила Айда Арнольд,— я поджидаю одного приятеля. Мне бы хотелось вас с ним познакомить.
— Это все центральное отопление,— сказал Кьюбит,— оно вредно для здоровья. Выйдешь на улицу и схватишь простуду, а потом, знаете ли...
— Когда же свадьба?
— Чья свадьба?
— Пинки.
— Я с Пинки не дружу.
— Вы ведь не одобряете смерть Фреда? — мягко настаивала Айда Арнольд.
— Вы разбираетесь в людях.
— Вот если бы полоснули бритвой — это другое дело.
Вдруг Кьюбит яростно заговорил:
— Как увижу кусок Брайтонского леденца, так сразу...— Он рыгнул и со слезами в голосе повторил: — Полоснуть бритвой — совсем другое дело.
— Доктора установили естественную смерть. У него было слабое сердце.
— Выйдем на улицу,— пробормотал Кьюбит,— мне нУжно воздухом подышать.
„ - Ну подождите немножко. При чем тут Брайтонский
леДенец?
Он тупо уставился на нее и повторил:
394
— Мне нужно воздухом подышать. Даже если это меня убьет. Тут центральное отопление... — пожаловался он,— а я так легко простужаюсь.
— Подождите минутку.— Она в глубоком волнении положила руку ему на плечо — на горизонте забрезжила разгадка... Тут она сама впервые ощутила, как от скрытых батарей их обдает теплым душным воздухом, и ее тоже потянуло на улицу. Она сказала: — Я выйду с вами. Прогуляемся...
Он смотрел на нее, кивая головой с таким глубоким безразличием, как будто потерял способность соображать,— так выпускаешь из рук поводок, и собака исчезает из вида, убегает далеко, в лес, ее уж и не догнать... Он был поражен, когда она вдруг добавила:
— Я дам вам... двадцать фунтов.
Что он такое сказал, за что можно заплатить столько денег? Она соблазнительно улыбнулась ему.
— Позвольте мне только помыться и напудрить нос.
Он ничего не ответил, он испугался, но и ей было
не до ответа — она ринулась вверх по лестнице — ждать лифта нет времени... Ей надо помыться! Эти же слова она сказала и Фреду. Айда бежала вверх по лестнице, навстречу ей спускались люди, переодетые к обеду. Она заколотила в дверь, и Фил Коркери впустил ее.
— Быстро, — скомандовала она,— мне нужен свидетель.
Слава богу, он был одет, и Айда потащила его вниз, но стоило ей войти в холл, как она увидела, что Кьюбит исчез. Она выбежала наружу, на ступеньки «Космополитена», но его нигде не было видно.
— Ну, в чем дело? — спросил Коркери.
— Ушел. Ну ладно,—сказала Айда Арнольд.— Те- перь-то я знаю все точно. Никакое это не самоубийство. Они убили его.— Она говорила медленно, точно сама вслушивалась в свои слова.— Брайтонский леденец...
Многим женщинам показалось бы невозможным разгадать смысл этих слов, но Айда Арнольд привыкла разгадывать загадки спиритического столика. Ее пальцы вместе с пальцами старого Кроу распутывали и более непонятные вещи. Ум ее заработал совершенно уверенно.
Ночной ветерок зашевелил жидкие светлые волосы Коркери. Быть может, ему пришло в голову, что в такой вечер, после любовных утех, всякой женщине нужна романтика. Он робко дотронулся до ее локтя.
395
— Какая ночь,— проговорил он, — я даже не мечтал о таком... Какая ночь...— Но слова замерли у него на губах, когда она устремила на него большие задумчивые глаза, не понимая его, полная совсем других мыслей. И медленно сказала:
— Вот дурочка... выйти за него замуж... ведь не угадаешь, на что он еще пойдет...— С радостной жаждой справедливости она взволнованно добавила: — Мы должны спасти ее, Фил.
2
Малыш ждал у подножия лестницы. Огромное здание мэрии как тень нависло над ним — отделы регистрации рождения и смерти, выдачи разрешений на вождение автомобиля, взимания налогов, и где-то в одном из длинных коридоров затерялась комната регистрации браков. Он взглянул на свои часы и сказал Друитту:
— Опаздывает, черт ее дери.
— В этом преимущество невесты,— ответил Друитт.
Невеста и жених, кобыла и жеребец, который покрывает ее; мысль эта была, как звук пилы, режущей металл, как прикосновение ворсинок ткани к порезу на руке.
— Мы с Дэллоу... мы пойдем ей навстречу,— сказал Малыш.
Друитт спросил вдогонку:
— А что, если она придет другой дорогой? Вы разминетесь с ней? Я подожду здесь.
Они свернули с главной улицы налево.
— Она пойдет не этой дорогой,— заметил Дэллоу.
— А мы вовсе не обязаны к ней подлаживаться,— возразил Малыш.
— Теперь-то тебе от этого не отвертеться.
— Никто и не собирается! Я что, не могу немножко пройтись?
Он остановился и стал разглядывать витрину маленького писчебумажного магазина: двухламповые радиоприемники, всюду пачки газет и журналов.
— Видел Кьюбита? — спросил он, заглядывая внутрь магазинчика.
— Нет,— ответил Дэллоу,— и никто из ребят не видел.
Стенды с ежедневными столичными и местными газетами были полны сообщений о разных происшествиях: скандал на заседании городского совета, около Черной
396
скалы найдена утопленница, авария на улице Кларенс... Журнал «Дикий Запад», номер «Любителя кино», засунутый за чернильницы, вечные ручки, бумажные тарелки для пикников и маленькие топорные игрушки, роман Марии Стоупс «Супружеская любовь». Малыш внимательно разглядывал все это.
— Мне знакомо, что сейчас с тобой творится,— проговорил Дэллоу,— я и сам один раз был женат. Это у тебя прямо в печенке сидит. Нервы. Знаешь,— продолжал Дэллоу,— я даже пошел и купил одну из таких вот книжонок. Но не узнал из нее ничего нового. Вот только насчет цветов. Про их пестики. Просто не верится, какие чудеса творятся среди цветов.
Малыш повернулся и открыл было рот, чтобы ответить, но зубы его снова сжались. Он умоляюще и с ужасом смотрел на Дэллоу. Если бы Кайт был здесь, подумал он, тот бы ему все рассказал... хотя, будь здесь Кайт, в разговоре этом и нужды бы не было... ни за что бы не влип он в такую историю.
— А вот пчелы...— начал было объяснять Дэллоу, но замолк.— Что с тобой, Пинки? Вид у тебя не особенно важный.
— Я хорошо знаю все правила,— сказал Малыш.
— Какие правила?
— Тебе нечего учить меня правилам,— продолжал Малыш в порыве гнева,— что я, не следил за ними каждую субботнюю ночь?.. Не слышал, как скрипела кровать? — Глаза его стали круглыми, как будто он видел что-то ужасное.— Когда я был маленьким, то поклялся, что стану священником,— глухо добавил он.
— Священником? Ты — священником? Вот здорово! — воскликнул Дэллоу. Он необидно захохотал, расставив ноги так неуклюже, что ступил в собачье дерьмо.
— А что плохого быть священником? — удивился Малыш.— Они знают, что к чему. Держатся в стороне от всего этого.— Его губы и скулы задрожали, казалось, он сейчас разрыдается, кулаки его бешено застучали по витрине: утопленница, приемник и этот ужас — «Супружеская любовь».
— Что плохого в том, чтобы немного позабавиться? — покровительственно сказал Дэллоу, очищая подметку о край панели. Но при слове «позабавиться» юноша затрясся, как в лихорадке.
— Тебе ведь не приходилось знать Анни Коллинз? — спросил он.
397
— Никогда не слыхал о такой.
— Она училась со мной в одной школе, — продолжал Малыш. Он уставился на грязную мостовую; в витрине с «Супружеской любовью» отразилось его полное отчаяния юное лицо.— Так она положила голову на рельсы, там, где проходит поезд на Хассокс. Да ей еще пришлось ждать минут десять до поезда семь пять... Он из-за тумана позже отошел от вокзала Виктория. Голову отрезало начисто. Ей было пятнадцать. У нее должен был родиться ребенок, а она знала, чем это пахнет. У нее уже был ребенок за два года до этого, так его могли бы пришить дюжине мальчишек.
— Да, бывает,— согласился Дэллоу,— есть такой шанс в этой игре.
— Читал я всякие любовные истории,— продолжал Малыш. Прежде он никогда не был таким разговорчивым; говоря, он рассматривал бумажные тарелочки с гофрированными краями и двухламповый приемник: тарелочки такие изящные, приемник такой топорный.— Жена Билли зачитывается ими. Знаешь, какого они сорта. «Леди Ангелина подняла сияющие глаза на сэра Марка». Тошнит меня от них. Тошнит больше, чем от других...— Дэллоу с изумлением следил за этим прорвавшимся потоком красноречия.— От тех, что покупают из-под прилавка. Спайсер их частенько доставал. О том, как побеждают девушек... «Стыдясь показаться в таком виде перед молодыми людьми, она остановилась...» Все это одно и то же,— сказал он, отведя полный ненависти взор от витрины и пробежав глазами из конца в конец длинную грязную улицу: залах рыбы, неровный тротуар, засыпанный опилками...— Это и есть любовь,— сказал он Дэллоу, невесело усмехнувшись.— Это и есть забава... Это и есть игра.
— Но должна же жизнь продолжаться? — смущенно пробормотал Дэллоу.
— А зачем? — спросил Малыш.
— Чего ты меня спрашиваешь,— ответил Дэллоу,— тебе лучше знать. Ты ведь католик? А вы верите...
— Credo in unum Satanam1,— произнес Малыш.
— Меня латыни не обучали. Я знаю только...
— Выкладывай,— подхватил Малыш,— давай потолкуем. Вероучение Дэллоу.
— Мир в порядке, если ты слишком далеко не заглядываешь.
1 Верую только в Сатану (лат.).
398
— И все?
— Тебе пора уже быть в мэрии. Слышишь, часы бьют. Два...— Надтреснутый звон колоколов прекратился, пробило два.
Лицо Малыша опять стало жалким, он положил руку на плечо Дэллоу.
— Ты хороший парень, Дэллоу. И так много знаешь. Скажи-ка мне... — Рука его упала, он посмотрел мимо Дэллоу вдоль улицы. И проговорил безнадежно: — Вот и она. Что ей на этой улице надо?
— Она тоже не больно торопится,— заметил Дэллоу, наблюдая за медленно приближающейся тоненькой фигуркой. На таком расстоянии она выглядела даже моложе своих лет. Он добавил: — А все-таки Друитт здорово умно поступил, достав разрешение на брак.
— Есть согласие родителей,— хмуро заметил Малыш,— самое главное для тех, кто соблюдает приличия.— Он рассматривал девушку, как будто это незнакомка, с которой у него назначено свидание.— Видишь ли, тут еще в одном деле повезло. Меня не зарегистрировали при рождении. Во всяком случае, не в таком месте, где это можно проверить. Вот мы и добавили пару годков. Родителей нет. Опекуна нет. Старый Друитт наплел целую трогательную историю.
Роз прифрантилась по случаю свадьбы: она сняла шляпку, которая не нравилась Малышу; новый плащ, немножко пудры, дешевая губная помада. Она была похожа на маленькую аляповатую статую в какой-то жалкой церквушке — бумажная корона не показалась бы на ней странной, да и раскрашенное сердце тоже; на нее можно было молиться, но нечего было ждать от нее помощи.
— Где это ты пропадаешь? — спросил Малыш. — Тебе непонятно, что опаздываешь?
Они даже не пожали друг другу руки. Ими овладела страшная скованность.
— Извини меня, Пинки. Видишь ли... — она стыдливо выдавила из себя эти слова, как будто призналась, что пошла на переговоры с его врагом, — я ходила в церковь.
— Зачем это? — спросил он.
— Не знаю, Пинки. Мне стало как-то не по себе. Вот я и надумала пойти исповедаться.
Он усмехнулся, глядя на нее.
— Исповедаться? Шикарно.
— Видишь ли, я хотела... я думала...
399
— Господи Боже, что ты там думала?
— Я хотела преисполниться благодати, когда буду выходить за тебя замуж.— Она даже не взглянула в сторону Дэллоу. Религиозный термин прозвучал в ее устах странно и педантично. На грязной улице стояли два католика. Они понимали друг друга. Она произносила слова, обычные и для рая и для ада.
— Ну, и что же, исповедалась?
— Нет. Я пошла, позвонила в звонок и спросила отца Джеймса. Но вдруг сообразила. Нельзя мне исповедоваться. И ушла прочь.— Она прибавила со страхом и вместе с тем с грустью: — Мы ведь совершаем смертный грех.
Малыш ответил с горьким и невеселым злорадством:
— Нам никогда не придется больше ходить на исповедь, пока мы живы.— Теперь он заслуживал кару пострашнее: школьный циркуль был далеко позади, да и бритва тоже. Сейчас у него было такое чувство, будто убийство Хейла и Спайсера обычное дело, детская забава, и он уже далеко ушел от всего этого ребячества. Убийство только привело его к этому... этому падению. Сознание собственной значительности наполнило его благоговейным трепетом.
— Нам, пожалуй, нужно трогаться,— заметил он, почти нежно коснувшись ее локтя. Снова, как это уже было однажды, он почувствовал, что нуждается в ней.
Друитт приветствовал их с оживлением, приличествующим официальному лицу. Казалось, что он произносит все эти свои шутки во время процесса с тайным намерением довести их до слуха судьи. В бесконечном коридоре мэрии, ведущем к смертям и рождениям, стоял запах дезинфекции. Стены были облицованы плитками, как в общественной уборной. Кто-то обронил на пол розу. Друитт продекламировал торопливо и небрежно:
— Всюду розы и розы, и ни веточки тиса.
Мягкая рука с фальшивой услужливостью взяла Малыша за локоть:
— Нет, нет, не сюда. Здесь налоги. Это будет позже.
Он повел их вверх по огромной каменной лестнице.
— А о чем задумалась маленькая леди? — спросил Друитт.
Девушка ему не ответила...
В церкви только жениху и невесте разрешается подняться по ступеням святилища, опуститься на колени у решетки алтаря перед священником и святыми дарами.
400
— Родители придут? — спросил Друитт. Она отрицательно покачала головой.
— И прекрасно! — воскликнул Друитт.— Тем скорее все кончится. Подпишитесь на этой строчке. Сядьте здесь. Нам ведь нужно дождаться своей очереди.
Они сели. В углу к облицованной плитками стене была прислонена швабра. По скользкому полу соседнего коридора скрипели шаги какого-то клерка. Вскоре открылась большая коричневая дверь, они увидели за ней целый ряд клерков, не поднимавших головы от своих бумаг; в коридор вышли новобрачные. За ними следовала женщина, она взяла швабру. Новобрачный, он был средних лет, сказал «спасибо» и протянул ей шесть пенсов.
— Мы еще, пожалуй, успеем на три пятнадцать,— обратился он к новобрачной.
Лицо новобрачной выражало робкое удивление, она была смущена, но нельзя было сказать, что разочарована. На ней была коричневая соломенная шляпка, в руках саквояж. Она тоже была уже немолода. Вероятно, в этот момент она думала: «Только-то и всего, после всех этих лет». ...Они спускались вниз по огромной лестнице, держась несколько поодаль друг от друга, как чужие люди в универсальном магазине.
— Наша очередь,— проговорил Друитт, вскакивая.
Он повел их через комнату, в которой работали клерки.
Никто даже и не взглянул на них. Перья пронзительно скрипели, бегая по бумаге и выводя цифры. В маленькой задней комнате со стенами, выкрашенными, как в больнице, в зеленый цвет, где стоял только стол и у стены три или четыре стула, их ждал регистратор. Роз совсем не такой представляла себе свадьбу; казенная бедность гражданского бракосочетания на миг обескуражила ее.
— Здравствуйте,— сказал чиновник,— пусть свидетели присядут... а вы двое...— и пальцем поманил их к столу. Что-то в нем напоминало провинциального актера, слишком уж уверенного в том, что он хорошо играет свою роль — он важно уставился на них сквозь очки в золотой оправе, считая себя кем-то вроде священнослужителя. Сердце Малыша колотилось, его мутило от сознания того, что эта минута все-таки наступила. Взгляд его стал тупым и угрюмым.
— Оба вы уж очень молоды,— заметил чиновник.
— Мы все уже решили,— ответил Малыш,— вам незачем рассуждать об этом. Мы все уже решили.
401
Чиновник бросил на него откровенно неприязненный взгляд, сказал язвительно:
— Повторяйте за мной,— а затем затараторил: — Торжественно заявляю, что нет никаких известных мне законных препятствий...— так стремительно, что Малыш не мог за ним поспеть. Чиновник сказал резко: — Это же очень просто. Вам нужно только повторять за мной.
— Давайте медленней,— попросил Малыш. У него была потребность остановить эту гонку, прекратить ее, но она продолжалась,— все произошло мгновенно, оказалось делом нескольких секунд, он повторял уже вторую формулу: «Моя законная жена...» Малыш старался говорить небрежно, отводил взгляд от Роз, но стыд словно отягощал его слова.
— Колец нет? — резко спросил чиновник.
— Нам не нужны кольца,— ответил Малыш, — это ведь не церковь.— Он почувствовал, что из его памяти никогда не изгладится холодная зеленая комната и тусклый взгляд этого человека. И услышал, как Роз повторяла, стоя рядом с ним:
— Призываю этих людей, присутствующих здесь, быть свидетелями...— при слове «муж» он быстро взглянул на нее. Будь на ее лице хоть тень самодовольства, он бы ее ударил. Но оно выражало только удивление, как будто она читала книгу и слишком быстро дошла до последней страницы.
— Распишитесь здесь. Платите семь с половиной шиллингов.— С отсутствующим видом государственного чиновника при исполнении обязанностей он ждал, пока Друитт рылся в карманах.
— Эти люди,— повторил Малыш и отрывисто засмеялся,— это вы, Друитт, и ты, Дэллоу. — Он взял ручку — казенное перо заскрипело по странице, царапая бумагу; ему пришло в голову, что в былые времена такие соглашения скреплялись кровью. Он отступил назад и стал следить за тем, как неуклюже подписывается Роз — под его временной безопасностью, купленной ценою вечных мук для них обоих. Он нисколько не сомневался в том, что совершает смертный грех, и его охватили злорадное веселье и гордость. Он видел себя теперь вполне зрелым человеком, но которому рыдают ангелы.
— Эй вы, эти люди, — повторил он, не обращая никакого внимания на чиновника,— пойдем выпьем.
— Вот это да,— удивился Друитт,— какой сюрприз!
402
— Ну, Дэллоу может вам рассказать, как я пристрастился к выпивке за эти дни,— ответил Малыш. Он в упор посмотрел на Роз.— Я теперь все постиг,— добавил он. Взяв девушку за локоть, он повел ее через облицованный плитками коридор на огромную лестницу; швабра исчезла, и кто-то подобрал цветок. Следующая пара поднялась, как только они вышли,— дела на брачном рынке шли хорошо.
— Вот свадьба так свадьба, — сказал Малыш.— И никуда не денешься! Теперь мы...— Он хотел было сказать «муж и жена», но сознание его уклонилось от этого определения.— Нам нужно отпраздновать,— продолжал он, но в мозгу его, как придирки старого родственника, от которого всегда можно ожидать бестактности, звучали слова «что отпраздновать?», и тут же он вспомнил о девице, разлегшейся в «ланчии», и о приближающейся долгой ночи.
Они зашли в кабачок за углом. Время близилось к перерыву, и он поставил им по пинте горького пива, а Роз взяла себе рюмку портвейна. Она молчала с той самой минуты, когда чиновник заставил ее повторить за собой слова клятвы. Друитт бросил быстрый взгляд вокруг и пристроил около себя свой портфель. В темных полосатых брюках он выглядел бы вполне прилично и на настоящей свадьбе.
— За здоровье новобрачной,— произнес он с шутливостью, которая тотчас же испарилась, как будто он хотел вызвать судью на ответную шутку, но встретил отпор — его морщинистое лицо моментально настроилось на серьезный лад. Он почтительно сказал: — За ваше счастье, дорогая моя.
Роз не ответила. Она рассматривала свое лицо в зеркале с надписью «Крепкое пиво — высший сорт». В этой странной оправе, на фоне пивных кружек лицо ее вы- 1лядело необычно. Казалось, на него легла огромная тяжесть ответственности.
— О чем задумались? — спросил ее Дэллоу. Малыш поднес к губам стакан с пивом и снова отпил — тошнота подступила у него к горлу... Что здесь другим так нравится? Он угрюмо наблюдал, как Роз время от времени бросала безмолвные взгляды на своих спутников, и опять почувствовал, что между ними существует какая-то тесная связь. Он-то знал ее мысли — те же мысли лихорадочно проносились и в его голове. С торжествующей злобой Малыш заговорил:
403
— Могу сказать, о чем она размышляет. Она думает: не очень-то это похоже на свадьбу. Она думает: я себе это совсем не так представляла. Верно ведь?
Она кивнула, держа рюмку с портвейном так, как будто до этого ей никогда не приходилось пить.
— «Тело мое одарит тебя всеми своими земными дарами»,— начал он декламировать.— А теперь,— продолжал он, повернувшись к Друитту,— я подарю ей золотую монету.
— Время закрывать, джентльмены,— сказал бармен, споласкивая грязные стаканы в цинковой лохани под прилавком и вытирая их липкой салфеткой.
— Мы в святилище, понятно, со священником...
— Допивайте, джентльмены.
Друитт смущенно сказал:
— В глазах закона все свадьбы одинаковы.— Он ободряюще кивнул девушке, смотревшей на него пытливыми, юными глазами.— Вы теперь замужем по всем правилам. Можете мне поверить.
— Замужем? — вмешался Малыш.— Вы называете это быть замужем? — Он задержал во рту слюну, смешанную с пивом.
— Ну, хватит, — сказал Дэллоу,— не приставай к девочке. Ни к чему заходить слишком далеко.
— Давайте, джентльмены, допивайте ваше пиво.
— Замужем? — повторил Малыш.— Спросите-ка ее.— Двое мужчин торопливо и смущенно осушили свои стаканы.
— Ну, мне надо двигаться,— сказал Друитт.
Малыш презрительно посмотрел на них — они ведь ни
в чем не разбираются. У него снова пробудилось едва ощутимое чувство общности с Роз — она ведь тоже знала, что этот вечер ровно ничего не значит, что не было никакого бракосочетания. Он сказал с грубоватой нежностью:
— Пойдем. Надо трогаться,— и поднял было руку, чтобы взять ее под локоть, но увидел себя с ней рядом в зеркале, «Крепкое пиво — высший сорт», и рука его опустилась. Новобрачные... зеркало подмигивало ему.
— Куда? — спросила Роз.
Куда? Он не подумал об этом — новобрачную всегда куда-то везут: медовый месяц, уик-энд на море, сувенир с Маргейт, который стоял у его матери на камине... от одного моря к другому, от одного мола к другому — вот и все.
404
— Ну, пока,— сказал Дэллоу; на минуту он помедлил в дверях, встретив взгляд Малыша, увидел в нем мольбу о помощи, но, ничего не поняв, бодро помахал рукой и удрал вслед за Друиттом, оставив их одних.
Казалось, они впервые остались наедине, хоть тут и был бармен, вытиравший стаканы; они не были по- настоящему наедине ни в кладовой у Сноу, ни над обрывом в Писхейвене — вот так наедине, как теперь.
— Пойдем, пожалуй, — предложила Роз.
Стоя на панели, они услышали, как за их спиной захлопнули и заперли двери «Короны» — со скрежетом задвинули засов. Им показалось, что за ними захлопнулись двери рая неведения. В этом мире им ничего не оставалось, как приобретать опыт.
— Мы пойдем к Билли? — спросила девушка.
Была минута внезапной тишины, вдруг наступающей в середине самого делового дня: ни одного трамвайного звонка, ни одного гудка паровоза на вокзале; стая птиц стремительно взлетела над Олд-Стейн и заметалась в небе, как будто на земле только что свершилось преступление. Малыш с тоской вспомнил комнату Билли — там он мог на ощупь отыскать в мыльнице деньги, все там было привычное, ничего незнакомого, все разделяло с ним его горькое целомудрие.
— Нет,— проговорил он. И когда возобновился полуденный шум, лязг и грохот, опять повторил: — Нет.
— Куда же?
Он улыбнулся с бессильной злобой. Куда же еще приводят шикарных блондинок, как не в «Космополитен»? Их привозят на субботу и воскресенье в спальном вагоне или мчат через меловые холмы в алом спортивном автомобиле. Благоухая дорогими духами, закутанные в меха, вплывают они в ресторан, как свежевыкрашенный катер, им дают покрасоваться в благодарность за ночные утехи. Он окинул Роз долгим взглядом — нищета ее была для него словно покаяние.
— Мы возьмем номер,— ответил он,— в «Космополи- тене».
— Нет, правда, куда мы пойдем?
— Ты же слышала — в «Космополитен»,— взорвался он.— Ты что же думаешь, я недостаточно хорош для этого?
— Ты-то хорош, — ответила она,— а я вот нет.
— Мы пойдем туда,— повторил он, — я могу себе это позволить. Как раз такое место, как нужно. Была тут одна
405
женщина, звали ее Евгень, она всегда там останавливалась. Из-за нее у них и короны на стульях.
— Это кто такая?
— Одна заграничная шлюха.
— Значит, ты там бывал?
— Конечно, бывал.
Вдруг она взволнованно всплеснула руками.
— Я как во сне,— сказала она и пристально взглянула на него, чтобы разгадать, не насмехается ли он над ней.
— Мой автомобиль в ремонте,— небрежно сказал он,— мы пройдемся пешком и пошлем кого-нибудь из отеля за моим чемоданом. А где твой?
— Что мой?
— Твой чемодан.
— Он такой потрепанный, грязный...
— Ничего,— сказал он с безрассудной хвастливостью,— мы тебе другой купим. Где твои вещи?
— Вещи?..
— Господи, какая ты глупая! — воскликнул он.— Я говорю о...— Но воспоминание о предстоящей ночи сковало его язык. Он побрел по тротуару; лицо его отражало угасающий дневной свет.
— У меня нет ничего... ничего, в чем я могла бы выйти за тебя замуж, кроме вот этого,— прошептала она.—Я просила у них хоть немножко денег. Но они уперлись и не дали. Ну что ж, это их право. Это же их деньги.
Они шли по тротуару на небольшом расстоянии друг от друга. Слова ее просительно скреблись о преграду между ними, как когти птицы об оконное стекло,— он чувствовал, что она изо всех сил старается завладеть им, даже ее покорность казалась ему западней. Жестокий, торопливый обряд связал его с ней. Она-то ведь не знала причин, она думала... что он желает ее... избави Боже от этого.
— Ты не воображай, что у нас будет медовый месяц,— грубо заметил он,— это все чепуха. Я человек занятой. Мне нужно заниматься делом. Мне нужно... — Он запнулся и посмотрел на нее с какой-то скрытой мольбой... пусть все останется по-прежнему...— Я должен много разъезжать.
— Я буду ждать тебя,— прошептала она. Он чувствовал, что в ней растет долготерпение, присущее беднякам и людям, давно женатым. Скромно и в то же время не стыдясь, оно проступало, словно вторая натура.
406
Они вышли на набережную, надвигался вечер, море слепило глаза, она смотрела на него с такой радостью, как будто это было какое-то незнакомое море.
— А что твой папаша говорил сегодня?
— Ничего не говорил. На него сегодня опять нашла хандра.
— А старуха?
— На нее тоже нашла хандра.
— Ну, а деньги-то они взяли без всяких.
Они остановились на набережной, как раз напротив «Космополитена», и в тени его громады подошли еще на несколько шагов ближе. Он вспомнил, как мальчик- рассыльный выкрикивал чье-то имя, вспомнил золотой портсигар Коллеони... Медленно и раздельно, стараясь справиться с волнением, он проговорил:
— Ну что ж, нам здесь будет неплохо. — Затем пригладил рукой вылинявший галстук, одернул пиджак, неуверенно расправил узкие плечи.— Ну, входи же...— Она робко пошла за ним через дорогу, потом вверх по широким ступеням. На террасе, в плетеных креслах, греясь на солнышке, сидели две старые дамы, обмотанные шарфами; от них веяло полным благополучием, разговаривая, они не смотрели друг на друга, а просто с понимающим видом бросали реплики: «А вот Вилли...», «Мне всегда нравился Вилли...».
Поднимаясь по ступеням, Малыш нарочно топал ногами. Он пересек огромный холл и подошел к конторке портье. Роз шла вслед за ним. Там никого не было. Малыш ожидал с бешенством, для него это было как личное оскорбление. Рассыльный выкликал на весь холл: «Мистер Пайнкоффин, мистер Пайнкоффин!» А Малыш все ждал. Зазвонил телефон. Когда опять распахнулась парадная дверь, донесся обрывок разговора старых дам: «Это был страшный удар для Бэйзила...» Затем появился мужчина в черном пиджаке и спросил:
— Чем могу служить?
— Я жду здесь уже...— начал с бешенством Малыш.
— Вы могли позвонить,— холодно прервал его портье и открыл большую книгу для регистрации приезжих.
— Мне нужен номер,— продолжал Малыш,— двойной номер.
Портье внимательно осмотрел Роз, стоявшую за спиной Малыша, и перевернул страницу.
— У нас нет свободных номеров,— ответил он.
407
— Мне не важно, сколько это будет стоить,— настаивал Малыш,— я возьму люкс.
— Ничего свободного нет,— сказал портье, не поднимая глаз от книги. Пробегавший мимо рассыльный с подносом остановился, глядя на них. Малыш продолжал тихо, но в голосе его звучало бешенство:
— Вам не удастся спровадить меня отсюда. Мои деньги не хуже, чем у других.
— Безусловно,— согласился портье,— но бывает так, что нет свободных номеров.— Он повернулся к ним спиной и взял в руки банку с клеем.
— Пошли из этой вонючей ямы,— обратился Малыш к Роз.
Он сбежал вниз по ступенькам, мимо старых дам, слезы унижения навернулись ему на глаза. У него было безумное желание крикнуть им всем, что они не имеют права так с ним обращаться, что он убийца, не боится убивать людей, а поймать его не могут. Его так и подмывало похвастать этим. Он не хуже других мог позволить себе пожить в таком месте — у него ведь были машина, адвокат, двести фунтов в банке...
— Вот если бы у меня было обручальное кольцо...— начала Роз.
— Кольцо?.. Какое еще кольцо? — бешено набросился на нее Малыш.— Мы не женаты. Запомни это. Мы не женаты...— Но внизу на улице он с огромным напряжением взял себя в руки и с горечью вспомнил, что ему и дальше предстоит притворяться. «Заставить жену давать показания, конечно, нельзя, но ничто не может остановить жену, кроме любви... похоти»,— подумал он со смутным страхом и, повернувшись к ней, неумело извинился.
— Они меня разозлили,— с трудом выговорил он,— видишь ли, я ведь обещал тебе...
— Это неважно,— ответила девушка. И вдруг, взглянув на него широко открытыми, удивленными глазами, она бодро заявила: — Ничего не может испортить сегодняшний день.
— Нам нужно найти пристанище,— сказал он.
— Мне все равно где... пойдем к Билли?
— Только не сегодня,— возразил он,— не хочу, чтобы сегодня вокруг слонялись наши ребята.
— Тогда поищем какое-нибудь местечко, — успокоила она,— еще ведь и не стемнело.
В этот час, когда не было заездов на бегах и не пред стояло никаких деловых встреч, он обычно лежал, растя¬
408
нувшись на постели, в пансионе Билли. Сейчас он жевал бы шоколадные конфеты из пакетика или булку с колбасой, наблюдая, как солнце скрывается за трубами, потом заснул бы, проснулся, снова поел и снова заснул бы, убаюканный темнотой, струящейся сквозь окошко. Тут и ребята вернулись бы с вечерними газетами, жизнь началась бы снова. А теперь он был растерян, не знал, что делать со свободным временем — ведь он был уже не один.
— Давай когда-нибудь поедем за город, как тогда,— предложила Роз... Глядя в морскую даль, она строила планы на будущее... Он догадывался, что перед ее мысленным взором, подобно приливу, проходили годы.
— Все будем делать, как ты захочешь,— согласился он.
— А не пойти ли нам сейчас на мол,— сказала она,— я не была там с тех пор, как мы ходили туда в тот день, помнишь?
— И я тоже не был,— быстро и не задумываясь солгал Малыш, он вспомнил их первую встречу, Спайсера, грозу на моле, начало всего того, чему он не видел конца... Они прошли через турникет; кругом было много народу; рыболовы, стоя в ряд, следили за своими поплавками, колыхающимися в темно-зеленой спокойной воде; под их ногами плескалось море.
— Ты знаком с этой девицей? — спросила Роз. Малыш безразлично повернул голову.
— С какой? — спросил он.— Я тут никаких девиц не знаю.
— Вон с той,— показала Роз,— ручаюсь, она говорит про тебя.
В его памяти всплыло пухлое, невыразительное, прыщавое лицо, словно притаившаяся за стеклом аквариума огромная рыба, опасная ядовитая хищница, приплывшая из неведомого океана. Фред разговаривал с ней, он‘подошел к ним на набережной, она еще давала показания — он никак не мог припомнить, что она говорила, видимо, ничего существенного... А сейчас она следила за ним, подталкивая локтем свою толстую подругу, рассказывала что-то, плела бог весть какие небылицы... «Боже,— подумал он,— неужели мне суждено перерезать весь свет?»
— Она тебя наверняка знает,— настаивала Роз.
— Никогда ее даже и не видел, — солгал он, проходя мимо.
— С тобой приятно гулять,— заметила девушка,— все тебя знают. Вот никогда не предполагала, что выйду замуж за знаменитость.
409
«Кто же следующий,— думал он,— кто же следующий?»
Прямо перед ним один рыболов отступил на другой край дорожки, чтобы закинуть удочку; раскрутив леску, он забросил ее далеко в море, поплавок попал в пену волны и понесся к берегу. На теневой части мола было прохладно, с одной стороны стеклянной стенки стоял еще ясный день, с другой уже надвигался вечер.
— Давай перейдем туда,— предложил он. Ему опять вспомнилась девушка Спайсера. Почему он тогда сбежал, оставив ее в машине? Черт возьми, ведь она знала толк в этих забавах!
— Слушай,— остановила его Роз,— не подаришь ли ты мне такую пластинку? На память. Они ведь недорогие,— добавила она,— всего шесть пенсов.— Они остановились перед небольшой стеклянной будкой, похожей на телефон-автомат. На будке была надпись: «Запишите на пластинку свой собственный голос».
— Иди, иди,— оборвал он ее,— не валяй дурака. Зачем это нужно?
И тут во второй раз он увидел, как она вдруг рассердилась, став почти невменяемой. Покладистая, безответная, добрая, она в такие минуты становилась опасной. Тогда из-за шляпы, теперь из-за пластинки.
— Ну и ладно, — заговорила она,— катись! Ты мне ни разу ничего не подарил. И даже сегодня. Раз я тебе не нужна, чего же ты не убираешься? Почему не оставишь меня в покое? — Прохожие оборачивались и глядели на них, на его растерянное и недовольное лицо, на ее безудержный гнев.— Зачем я тебе понадобилась? — кричала она на него.
— Ради Христа...— пробормотал он.
—• Я лучше утоплюсь.. — начала она, но он прервал ее:
— Можешь получить свою пластинку,— он нервно усмехнулся,— похоже, что ты рехнулась. Зачем тебе слушать меня на пластинке? Ты что, и так не будешь меня слышать каждый день? — Он крепко сжал ей руку выше локтя.— Ты ведь паинька. Мне для тебя ничего не жалко. Можешь получить все, что желаешь.— Ему пришло в голову: «Она вертит мной, как хочет... долго так будет?» — Ну, ты ведь говорила все это не всерьез? — заискивающе спросил он. От этой попытки говорить ласково лицо его сморщилось, как у старика.
— На меня что-то нашло,— проговорила она, отведя от
410
него глаза; он не мог ничего прочесть в ее взгляде, мрачном и отчаянном.
Малыш почувствовал облегчение, но все еще внутренне сопротивлялся. Ему не хотелось записывать свой голос — это напоминало ему об отпечатках пальцев.
Ты что, и вправду хочешь, чтобы я подарил тебе такую штуку? — спросил он.— У нас ведь и патефона нет. Ты даже не сможешь ее слушать. Какой же в этом толк?
— Мне и не нужен патефон,— сказала она,— мне просто хочется, чтобы она была у меня. Может, ты куда- нибудь уедешь, и я смогу одолжить патефон. Вот ты и поговоришь со мной.— Она произнесла все это с таким воодушевлением, что он даже испугался.
— А что ты хочешь, чтобы я сказал?
— Ну, все равно что,— попросила она.— Скажи что-нибудь для меня. Скажи: Роз, ну... и еще что-нибудь.
Малыш вошел в будку и закрыл за собой дверь. В будке был ящик со щелью для его шестипенсовика, микрофон и инструкция: «Говорите ясно и прямо в аппарат». Мудреная штука привела его в смущение, он оглянулся через плечо — там, снаружи, она без улыбки наблюдала за ним, он посмотрел на нее, как на незнакомое существо, как на маленькую нищенку с Нелсон-Плейс. И тут его охватила страшная злость. Опустив шестипенсовик и произнося слова приглушенным голосом, чтобы не было слышно снаружи, он запечатлел на эбоните свое обращение к ней: «Будь ты проклята, дрянь ты этакая, хоть бы ты убралась восвояси и оставила меня навсегда в покое!» Он слышал, как скрипела игла и вращалась пластинка, затем ч о-то щелкнуло, наступила тишина.
Малыш вышел к Роз, неся в руке черный диск.
— На вот, держи,— сказал он,— я тут кое-что наговорил... приятное.
Она осторожно взяла у него пластинку и понесла так, как будто защищала ее от толпы... Даже на солнечной стороне мола становилось прохладно; этот холод был как непререкаемый приказ им обоим — отправляйтесь-ка домой!.. У него было ощущение, как будто он гуляет, когда нужно заниматься делом... нужно идти в школу, а он не приготовил уроков... Они прошли через турникет; он искоса взглянул на нее, пытаясь угадать, чего она ждет дальше — если бы она проявила хоть малейшее нетерпение, он отвесил бы ей оплеуху, но она прижимала к себе пластинку, охваченная таким же унынием, как и он.
411
— Ну что ж, надо нам все-таки куда-нибудь пойти,— сказал он.
Она указала пальцем на ступеньки, ведущие вниз к крытой галерее под набережной.
— Пойдем туда,— предложила она,— там хоть есть где укрыться.
Малыш пристально взглянул на нее — она как бы намеренно испытывала его. С минуту он колебался, потом произнес с усмешкой:
— Ладно, пойдем туда.— В нем возникло что-то похожее на чувственное желание — совокупление добрых и злых сил.
На деревьях в Олд-Стейн зажглись разноцветные огни, но было еще рано, и их свет не выделялся на фоне угасающего дня. В длинном туннеле под набережной были собраны все самые шумные, примитивные и дешевые развлечения Брайтона; мимо них проносились дети в бумажных матросских шапочках с надписью: «Я не ангел», поезд ужасов прогремел совсем рядом, унося влюбленные парочки в темноту, полную криков и визга. Во всю длину туннеля, около стенки, примыкающей к откосу, помещались аттракционы, с другой стороны — ларьки: мороженое, весы с фотоавтоматом, ракушки, леденцы. Полки доходили до потолка, маленькие дверки вели в темные кладовые, а на стороне, выходящей к морю, не было ни дверей, ни окон, ничего, кроме множества полок от самой гальки до крыши, целый волнорез из Брайтонских леденцов, выходящий на море. В туннеле всегда горели огни, воздух был спертый, душный, отравленный человеческим дыханием.
— Ну, что же будет дальше? — спросил Малыш.— Ракушки или Брайтонский леденец? — Он посмотрел на нее так, как будто от ее ответа зависело что-то важное.
— Я не прочь пососать палочку Брайтонского леденца,— согласилась она.
Он снова усмехнулся. Только дьявол, подумал он, мог подтолкнуть ее на такой ответ. Она, конечно, праведница, но уже неотделима от него, словно он вкусил ее, как Бога, вместе с причастием. Бог не может освободить тебя от грешных уст, избравших уделом вкусить собственное проклятье... Он медленно перешел на другую сторону туннеля и заглянул в дверку.
— Девушка,— позвал он,— девушка! Две палочки леденца.
412
Он хозяйским взглядом оглядел маленький, выкрашенный в розовый цвет ларек с перегородкой; лавчонка запечатлелась у него в памяти — на полу следы. Один кусочек пола приобрел вечную значительность,— если бы кассу передвинули на другое место, он бы сразу заметил.
— А это что такое? — спросил он, кивнув в сторону единственного незнакомого ему предмета — какого-то ящика.
— Ломаные леденцы,—объяснила продавщица, — отдаем по дешевке.
— От фабрики?
— Нет. Разбили тут. Какие-то неуклюжие болваны,— пожаловалась она.
Малыш взял леденцы и повернулся. Он знал, что ничего не увидит,— там, за ящиками с Брайтонскими леденцами набережная была не видна. Его вдруг охватило сознание своей беспредельной сообразительности.
— До свиданья,— сказал Малыш; нагнувшись, он прошел сквозь маленькую дверцу и вышел наружу. Если бы только он мог похвастать своим умом, излить свою безграничную гордость...
Они стояли рядышком, посасывая палочки леденцов. Какая-то женщина торопливо оттолкнула их в сторону: «Пропустите-ка, ребятки!» Они взглянули друг на друга — супружеская пара.
— Куда теперь? — неуверенно спросил он.
— Может, попробовать поискать где-нибудь? — предложила она.
— Не к чему спешить.— Голос его звучал немного тревожно.— Ведь еще рано. Хочешь в кино? — Он снова заговорил вкрадчивым тоном.— Я ведь тебя никогда не водил в кино.
Но чувство превосходства оставило его. Ее взволнованное восклицание «Какой ты хороший!» снова вызвало у него отвращение.
В полумраке, угрюмо сидя на местах за три с половиной шиллинга, он горько и безжалостно спрашивал себя, на что она надеется, а рядом с экраном светящиеся часы показывали время. Фильм был любовный: роскошные лица, бедра, снятые со знанием дела, таинственные кровати, похожие на крылатые челны. Кого-то убили, но это не имело значения. Важна была только эта игра. Два главных героя величественно продвигались к простыням на постели: «Я полюбил тебя с первого взгляда в Санта-Моника...» Серенада под окном, девица в ночной рубаш-
413
не... а стрелки рядом с экраном все движутся. Вдруг он с бешенством сказал Роз: «Как кошки!» Это была самая привычная игра на свете, зачем же бояться того, что собаки делают прямо на улице? А музыка стонала: «Я сердцем угадал, что божество ты». Он продолжал шепотом: «Может, нам все-таки пойти к Билли?» —
а сам подумал: «Мы там не будем одни, может, что- нибудь случится, может, ребята устроят пьянку, захотят отпраздновать... и никому не придется сегодня ложиться в постель». Актер с прилизанной прядью черных волос над бледным изможденным лицом говорил: «Ты моя. Вся моя». И опять пел под мерцающими звездами в лучах неестественного лунного света. И вдруг, непонятно почему, Малыш заплакал. Он закрыл глаза, чтобы удержать слезы, но музыка продолжала играть — это было как видение свободы для заключенного. Внутри у него все сжалось, он представил себе эту недосягаемую свободу: без страха, ненависти, зависти. Ему казалось, что он умер и вспоминает, как он чувствовал себя после предсмертной исповеди, вспоминает слова отпущения грехов. Но смерть была только воображаемой, он не чувствовал раскаяния, ребра его тела, как стальные обручи, приковывали его к вечному греху. Наконец он сказал:
— Пойдем. Пора двигаться.
Стало совсем темно. Разноцветные огни тянулись вдоль набережной до самого Хоува. Они медленно прошли мимо кафе Сноу, мимо отеля «Космополитен». Низко над морем с шумом пролетел самолет, красный огонек исчез вдали. Под одним из стеклянных навесов какой-то старик зажег спичку, чтобы закурить трубку, и осветил мужчину и девушку, забившихся в угол. С моря доносились жалобные звуки музыки. Они пересекли Норфолк-сквер и повернули на Монпелье-роуд; какая-то блондинка со скулами Греты Гарбо остановилась на ступеньках бара Норфолк и стала пудриться. Где-то звонил похоронный колокол, а в подвале патефон играл гимн.
— Сегодняшнюю ночь уж проведем здесь, а завтра, может, и найдем какое-нибудь пристанище,— сказал Малыш.
У него был свой ключ от входной двери, но он позвонил в звонок. Его влекло к людям, хотелось поговорить... но никто не отозвался. Он снова позвонил. Это был один из тех старинных звонков, за который нужно дергать, он звенел на конце проволоки; такой звонок по долгому
414
опыту общения с пылью, пауками и необитаемыми комнатами знает, как сообщать, что дом пуст.
— Не может же быть, чтобы все ушли, — сказал он, вставляя ключ в замок.
В холле горела лампочка, он тут же заметил записку, прикрепленную под телефоном: «Вдвоем вам
лучше,— он сразу узнал неуклюжий, размашистый почерк жены Билли,— а мы ушли праздновать свадьбу. Заприте свою дверь. Желаем хорошо провести время». Он смял бумажку и бросил ее на линолеум.
— Пошли наверх,— сказал он.
Наверху он положил руку на новую перекладину перил и сказал:
— Видишь, мы их починили.
В темном коридоре пахло стряпней, капустой и паленым сукном. Он кивнул головой в сторону одной двери.
— Это комната старины Спайсера. Ты веришь в привидения?
— Не знаю.
Распахнув дверь своей комнаты, Малыш зажег пыльную лампочку без абажура.
— Ну вот, лучшего предложить не можем, — сказал он, отступив в сторону, чтобы не загораживать широкую медную кровать, умывальник с разбитым кувшином и лакированный платяной шкаф с дешевым зеркалом.
— Здесь лучше, чем в любом отеле,— заметила она,— больше похоже на дом.
Они стояли посреди комнаты, словно не зная, что дальше делать.
— Завтра я немножко здесь приберусь,— наконец проговорила она.
Он с силой хлопнул дверью.
— Не смей здесь ничего трогать! — воскликнул он.— Это мой дом, слышишь? Я не позволю тебе лезть сюда и менять тут все...
Малыш со страхом следил за ней... каково это, прийти в собственную комнату, в свое логово и обнаружить там чужого...
— Чего ты не снимаешь шляпу? — спросил он.— Ведь ты останешься здесь?
Она сняла шляпу и плащ... Так начинается смертный грех. «Вот за что людей обрекают на адские муки»,— подумал он... В передней зазвенел колокольчик. Малыш не обратил на него внимания.
415
— Субботний вечер,— проговорил он, ощущая горечь во рту,— пора ложиться в постель.
— Кто это? — спросила девушка, когда колокольчик снова зазвенел; он с уверенностью сообщал тому, кто стоял снаружи, что дом уже больше не пуст. Она пересекла комнату и подошла к Малышу, лицо ее было бледно.
— Это полиция? — спросила она.
— Почему это должна быть полиция? Кто-нибудь из приятелей Билли.— Но ее предположение поразило его. Он стоял и ждал звонка. А тот больше не звонил.
— Ну, не можем же мы стоять так всю ночь,— сказал он,— давай лучше ляжем спать.— Он почувствовал сосущую пустоту внутри, как будто несколько дней ничего не ел. Снимая пиджак и вешая его на спинку стула, он старался делать вид, что все идет своим чередом. Обернувшись к ней, он увидел, что Роз не сдвинулась с места; тоненькая, полуребенок, она стояла, дрожа, между умывальником и кроватью.
— Ага,— начал он издеваться над ней, а у самого во рту пересохло,— значит ты трусишь! — Он как бы вернулся на четыре года назад и подбивал школьного товарища на какую-то проделку.
— А ты разве не трусишь? — ответила Роз.
— Я? — Он неуверенно засмеялся в ответ и шагнул вперед, в нем едва лишь теплилась чувственность; как насмешка вспомнилось ему вечернее платье, обнаженная спина, «Я полюбил тебя с первого взгляда в Санта-Моника...» В каком-то порыве гнева Малыш взял ее за плечи и подтолкнул к кровати... Он спасся от района Парадиз, а пришел вот к этому...
— Смертный грех,— проговорил он, впитывая в себя аромат невинности, стараясь ощутить вкус чего-то похожего на причастие... Медный шар кровати, безмолвный, испуганный и покорный взгляд Роз... Он сокрушил все в безрадостном, грубом и решительном объятии... крик боли, а потом снова трезвон колокольчика.
— Боже мой,— проговорил Малыш,— неужели нельзя оставить человека в покое? — Он открыл глаза в полумраке комнаты, чтобы посмотреть, что он наделал,— это показалось ему больше похожим на смерть, чем конец Хейла и Спайсера.
— Не ходи, Пинки, не ходи! — умоляла Роз.
Его охватило странное чувство торжества: вот он и достиг вершины человеческого бесстыдства — в конце концов это не так уж и сложно. Он подверг себя этому испыта¬
416
нию, и никто не посмеялся над ним. Не нужно ему ни Друитта, ни Спайсера, только... В нем проснулась слабая нежность к соучастнице его подвига. Он протянул руку и ущипнул ее за мочку уха. А в пустом холле заливался колокольчик... С Малыша как будто свалилась огромная тяжесть. Теперь он мог встретиться с кем угодно.
— Придется пойти узнать, что этот стервец хочет.
— Не ходи, Пинки, я боюсь!
Но он чувствовал, что больше никогда ничего не будет бояться; убегая с ипподрома, он боялся, боялся боли, а еще больше боялся вечного проклятья — внезапной смерти без отпущения грехов. А теперь ему казалось, что он уже проклят, и больше ему никогда не придется ничего бояться... А мерзкий звонок все звенел, проволока гудела в передней... Над кроватью горела лампочка без абажура — девушка, умывальник, закопченное окно, неясное очертание какой-то трубы, голос, шепчущий: «Я люблю тебя, Пинки». Так вот что такое ад, нечего тут беспокоиться, ведь это его собственная, привычная комната. Он сказал:
— Я сейчас вернусь. Не бойся. Я сейчас вернусь.
На верхней площадке лестницы Малыш положил руку
на новую, еще не окрашенную перекладину починенных перил. Он слегка потряс ее, чтобы убедиться в ее прочности. Его подмывало ликующе закричать от сознания собственной сообразительности. А внизу заливался звонок. Малыш глянул вниз — расстояние большое, но нельзя было с уверенностью сказать, что, упав с такой высоты, человек расшибется насмерть. Раньше эта мысль никогда не приходила ему в голову, но бывает ведь, что люди с переломанным позвоночником живут несколько часов, он знает одного старика, тот до сих пор бродит с проломленным черепом, который трещит на морозе, когда старик чихает. Малышу казалось, что кто-то невидимый ему помогает... Звонок все звенел, точно зная, что он дома. Он спустился вниз по лестнице и споткнулся на рваном линолеуме — это жилье не подходит для такого человека, как он. Малыш ощущал беспредельную энергию, там, наверху, он не только не потерял жизнеспособности, а приобрел ее. Исчез только страх. Он не имел представления, кто там стоит за дверью, но испытывал злобную радость. Протянув руку к старому звонку и схватив его, он почувствовал, как за проволоку дергают. Пока он не прошел всю переднюю, продолжался этот странный поединок с незнакомцем, и Малыш одержал победу. Дергать за веревку перестали, в дверь застучали кулаком. Малыш выпустил звонок из
\\ Грэм Грин, т. 1
417
рук и подкрался к двери, но тут же за его спиной опять начался звон, надтреснутый, глухой, настойчивый. Скомканная бумажка со словами «Заприте свою дверь. Желаем хорошо провести время» попалась ему под ноги.
Он резко распахнул дверь и увидел за ней Кьюбита, хмурого и совершенно пьяного; кто-то поставил ему синяк под глазом, дыхание у него было зловонное — выпивка всегда портила ему пищеварение.
У Малыша еще усилилось чувство торжества: его победа была беспредельной.
— Ну, а тебе что здесь нужно? — спросил он.
— У меня тут вещи, — ответил Кьюбит,— хочу забрать свои вещи.
— Тогда входи и забирай их,— сказал Малыш.
Кьюбит бочком вошел. Он начал было:
— Я не думал, что увижу тебя...
— Давай, давай,— прервал его Малыш,— забирай свои манатки и уматывайся.
— А где Дэллоу?
Малыш не ответил.
— А Билли?
Кьюбит откашлялся. Малыш ощутил его зловонное дыхание.
— Послушай, Пинки,— пробормотал он,— ты да я... почему нам не быть приятелями? Какими всегда были.
— Никогда мы не были приятелями, — отрезал Малыш.
Кьюбит как будто не расслышал. Он прислонился спиной к телефону и пристально смотрел на Малыша хмельным и настороженным взглядом.
— Ты да я, нас нельзя разлучить,— сказал он хриплым от застрявшей в горле густой мокроты голосом,— мы ведь вроде братьев. Связаны одной веревочкой.
Малыш следил за ним, прислонясь к противоположной стене.
— Мы ведь с тобой, вот что я скажу... Нас нельзя разлучить,— повторял Кьюбит.
— Думаю, Коллеони не захотел прикоснуться к тебе даже тросточкой,— сказал Малыш. — Ну, и я не подбираю его отбросов, Кьюбит.
Кьюбит прослезился, у него дело всегда кончалось этим; по его слезам Малыш мог определить, сколько стаканов он выпил. Кьюбит плакал против воли, две слезы, как капли водки, вытекли из желтоватых белков его глаз.
418
— Тебе не за что так со мной обращаться» Пинки,— сказал он.
— Лучше забирай свои вещи.
— Где Дэллоу?
— Он ушел,— ответил Малыш,— все ушли.— В нем опять зашевелилось чувство жестокого озорства.— Мы совсем одни, Кьюбит,— продолжал он. И взглянул в глубину передней на новую заплату линолеума в том месте, где упал Спайсер. Но это не подействовало, слезливость у Кьюбита прошла, он стал угрюмым, злым...
— Нельзя относиться ко мне, как будто я дерьмо какое-то, — сказал Кьюбит.
— Это так к тебе Коллеони отнесся?
— Я пришел сюда как друг,— продолжал Кьюбит,— ты не можешь себе позволить не принимать моей дружбы.
— Я могу позволить себе больше, чем ты думаешь,— ответил Малыш.
— Тогда одолжи мне пять бумажек, — быстро подхватил Кьюбит.
Малыш покачал головой. Его вдруг охватило нетерпение и гордыня — он заслуживал большего, чем эта перебранка на потертом линолеуме под запыленной лампочкой без абажура, да еще с кем? — с Кьюбитом.
— Ради Христа, — сказал он,— забирай свои вещи и уматывай.
— Я ведь кое-что могу порассказать про тебя...
— Ничего ты не можешь.
— Фред...
— Вот тебя-то за это и повесят,— усмехнувшись прервал его Малыш.— А не меня. Я слишком молод, меня не повесят.
— Есть еще и Спайсер.
— Спайсер свалился вон оттуда.
— Я слышал, что ты...
— Слышал, что я...? Кто же этому поверит?
— Дэллоу тоже слышал.
— С Дэллоу все в порядке,— ответил Малыш.—Дэллоу можно доверять. Послушай, Кьюбит,— продолжал он спокойно,— если бы ты мне был опасен, я бы нашел, что с тобой сделать. Только благодари Бога — мне ты не опасен.— Малыш повернулся к Кьюбиту спиной и стал подниматься по лестнице. Он слышал, как позади тяжело дышит, прямо задыхается, Кьюбит.
— Я пришел сюда не ругаться. Одолжи мне пару бумажек, Нинки. Я издержался... В память старой дружбы.
14*
419
Малыш не ответил. Он уже поднялся до поворота лестницы, ведущей в его комнату.
— Подожди-ка минутку, я тебе кое-что скажу,— закричал Кьюбит, — ты, кровожадный тип. Один человек обещал мне много денег — двадцать бумаг... Ты... эх, ты... я тебе скажу, что ты такое.
Малыш остановился на пороге комнаты.
— Валяй,— подзадорил он,— ну-ка, скажи.
Кьюбит силился продолжать, но не находил нужных
слов. Он изливал свою ярость и обиду в отрывистых выкриках.
— Ты негодяй,— кричал он,— ты трус. Ты такой трусливый, что прикончишь лучшего друга, лишь бы спасти собственную шкуру. Вон, ты даже девчонок боишься,— он пьяно захохотал,— Сильвия мне рассказала...
Но это обвинение запоздало. Теперь Малыш уже приобщился к познанию последней людской слабости. Он слушал с удовольствием, с каким-то бесчеловечным торжеством; картина, нарисованная Кьюбитом, не имела к нему никакого отношения — все равно, как изображение Христа, в которое люди вкладывают свои собственные чувства. Кьюбиту этого не понять. Он похож на ученого, описывающего незнакомцу места, которые он сам знал только по книгам: цифры импорта и экспорта, грузооборот, минеральные ресурсы, сбалансирован ли бюджет, а незнакомец по собственному опыту досконально знал эту страну, так как умирал от жажды в ее пустынях, и в него стреляли у подножья ее холмов... Негодяй... трус... боишься. Он тихо, язвительно засмеялся. У него было такое чувство, что он может перещеголять Кьюбита, какую бы ночь тот ни припомнил. Он открыл свою комнату, вошел, закрыл дверь и запер ее на ключ.
Роз сидела на постели, болтая ногами, как школьница, ожидающая в классе прихода учителя, чтобы ответить свой урок. За дверью Кьюбит сначала орал, стучал ногой, гремел ручкой, а потом убрался. Роз сказала со вздохом облегчения — она ведь привыкла к пьяным:
— Ох, так это не полиция.
— А почему это должна быть полиция?
— Не знаю,— призналась она,— я подумала, может...
— Может, что?
Он едва расслышал ее ответ:
— Колли Киббер...
На минуту Малыш замер от изумления. Потом тихо засмеялся с беспредельным презрением и превосходством
420
над тем миром, который употребляет такие слова, как невинность.
— Ну и ну,— воскликнул он.— Вот здорово! Выходит, ты все время знала? Ты догадывалась! А я-то думал, ты совсем желторотая, еще из яйца не вылупилась. А ты вон какая...— Он создал себе ее образ в тот день в Писхейвене, а потом среди бутылок с имперским вином у Сноу.— А ты, оказывается, все знала.
Роз и не отрицала; она сидела, зажав руки между коленями, и как будто со всем соглашалась.
— Здорово,— продолжал он,— ну, раз ты додумалась до этого, значит ты такая же испорченная, как и я. — Он пересек комнату и прибавил с оттенком уважения: — Между нами нет никакой разницы.
Она посмотрела снизу вверх своими детскими, преданными глазами и серьезно подтвердила:
— Никакой разницы.
Он почувствовал, что в нем опять поднимается желание, как приступ тошноты.
— Вот так брачная ночь! — сказал он.— Ты думала, что брачная ночь будет такая?.. — Золотая монета, зажатая в ладони, коленопреклонение в святилище, благословение. Опять шаги в коридоре, Кьюбит заколотил в дверь, и потом, шатаясь, убрался прочь, скрипнула лестница, хлопнула дверь... Она точно снова поклялась, обхватив его руками, в смертном грехе. «Никакой разницы».
Малыш лежал на спине в одной рубашке и видел сон. Он был на спортивной площадке, залитой асфальтом, один из платанов засох; вдруг раздался надтреснутый звонок, к нему подбежали дети, а он был новенький, не знал никого из них, его мутило от страха — они ведь подбежали к нему с дурными намерениями. Затем он почувствовал, как кто-то осторожно потянул его за рукав, и в зеркале, висевшем на дереве, увидел свое отражение и Кайта, стоявшего позади,— средних лет, добродушного, изо рта у него лилась кровь. «Вот сосунки»,— сказал Кайт и вложил ему в руки бритву. Тут-то он и понял, что ему делать: нужно было сразу же показать им, что он ни перед чем не остановится, для него не существует никаких преград.
Он выбросил вперед руку, как будто хотел нанести удар, пробормотал что-то невнятное и повернулся на бок. Край одеяла закрыл ему рот, дышать стало трудно... Ему снилось, что он на моле и видит, как ломаются сваи; вдруг с пролива налетела черная туча, и море поднялось, а мол
421
весь накренился и осел. Он хотел закричать во всю мочь — нет страшнее смерти, чем утонуть. Настил мола накренился так круто, как у парохода, навеки погружающегося в пучину; он стал карабкаться по гладкой поверхности прочь от моря и скользил обратно, все ниже и ниже, пока не оказался в своей постели в районе Парадиз. Он все еще лежал, думая: «Какой сон!» — и тут услышал, как на другой кровати воровски зашевелились родители. Была субботняя ночь. Отец тяжело дышал, как бегун у финиша, мать стонала от наслаждения, смешанного с болью. Его охватило чувство ненависти, отвращения, одиночества — он был совершенно покинут, в их мыслях не осталось для него места; несколько минут ему казалось, что он умер и похож на душу умершего, попавшую в чистилище, наблюдающую за бесстыдными действиями любимого существа.
Вдруг Малыш открыл глаза, кошмар становился невыносимым; была темная ночь, он ничего не видел вокруг, и на минуту ему показалось, что он снова в районе Парадиз. Но тут часы пробили три, зазвенев совсем рядом,— звук их напоминал опустившуюся с шумом крышку бака помойки на заднем дворе. И Малыш с огромным облегчением подумал, что он один. В полудремоте выбрался он из постели (во рту пересохло и отдавало горечью) и стал ощупью пробираться к умывальнику. Нащупав кружку, он стал было наливать в нее воду, как вдруг услышал голос:
— Пинки, что случилось, Пинки?
Малыш выронил кружку и, когда вода расплескалась по ногам, с горечью припомнил все.
Он осторожно сказал в темноту:
— Все в порядке. Спи.
Чувство торжества и превосходства над другими испарилось. Несколько последних часов возникли в его памяти, как будто все это время он был пьян или спал,— необычность происходящего ненадолго придала ему бодрости. А теперь уже не будет ничего необычного — он пробудился ото сна. Но нужно вести себя осторожно — ей ведь все известно. Темнота расступалась под его пристальным взглядом, глаза его могли рассмотреть шары на кровати и стул, сои прошел, и он прикидывал, что делать. Он выиграл один ход, но и потерял один; теперь ее не могут заставить давать показания, но зато он узнал, что ей все известно... Она любит его, что бы это ни значило, но любовь не вечна, как ненависть или отвращение. Она может увидеть более смазливое лицо, более шикарный костюм...
422
Он с ужасом осознал ту истину, что ему всю жизнь придется удерживать ее любовь, он никогда не сможет развязаться с ней, даже если выкарабкается наверх, то и тогда ему придется тащить за собой Нелсон-Плейс; место это, точно шрам, на всю жизнь оставит на нем свой след. Ведь гражданский брак так же нерасторжим, как и церковный. Только смерть может принести ему свободу.
Его непреодолимо потянуло на свежий воздух, и он медленно направился к двери. В коридоре ничего не было видно, лишь слышалось сонное дыхание — и из комнаты, откуда он только что вышел, и из комнаты Дэллоу. У него было такое чувство, что он слеп, а за ним наблюдают люди, которых он не видит. Ощупью добравшись до верхней площадки лестницы, он спустился в переднюю по скрипящим ступенькам. Протянув руку, он дотронулся до телефона, затем, так же ощупью, добрался до двери. Фонари на улице были погашены, но темнота, уже не ограниченная четырьмя стенами, казалось, рассеивалась в безграничном просторе города. Он мог разглядеть решетки на окнах подвалов, бегущую кошку и в темном небе отсвет фосфоресцирующего моря. Это был незнакомый ему мир, никогда раньше не бывал он здесь один. Когда он бесшумно зашагал по направлению к проливу, его охватило призрачное чувство освобождения.
На Моннелье-роуд все еще горели огни, вокруг никого не было видно, около магазина граммофонных пластинок стояла пустая молочная бутылка; вдали виднелись освещенная башня с часами и общественная уборная; воздух был свеж, как за городом. Малышу показалось, что он спасен.
Для того чтобы согреться, он сунул руки в карманы брюк и нащупал клочок бумаги, которого раньше там не было. Он вытащил его; это был листок, вырванный из блокнота, — почерк незнакомый, крупные неуверенные буквы. Он поднял листок к глазам в предрассветной мгле и с трудом разобрал: «Я люблю тебя, Пинки. Мне все равно, что ты делаешь. Я люблю тебя навек. Ты меня жалеешь. Куда бы ты ни пошел, я пойду за тобой». Должно быть, она написала это, пока он толковал с Кьюбитом, и сунула ему в карман, когда он заснул. Он сжал листок в кулаке и хотел уже выбросить его в урну, стоявшую возле рыбной лавки, но передумал. Неясное чувство подсказало ему: как знать, что с тобой будет, когда-нибудь это может пригодиться.
423
Вдруг он услышал чье-то бормотание, круто повернувшись, оглянулся вокруг и сунул бумажку обратно в карман. На земле, в проходе между двумя лавками, сидела старуха; он увидел сморщенное, увядшее лицо — оно как бы воплощало проклятье ада. Затем до него донесся шепот:
— Благословенна ты в женах.— И он увидел, как темные пальцы перебирают четки. Она-то уж не могла быть проклята. Он смотрел на нее со страхом и любопытством — это была одна из спасенных.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
1
Проснувшись в одиночестве, Роз совсем не удивилась — она ведь была новичком в царстве смертного греха и считала, что все идет как нужно. Он, наверное, ушел по делам, подумала она. Ее разбудил не назойливый треск будильника, а утренний свет, лившийся сквозь незавешенное окно. Спустя некоторое время в коридоре послышались шаги и повелительный голос позвал: «Джуди». Она лежала, раздумывая над тем, что должна делать жена... или, скорее, любовница.
Но ей не лежалось — в этом непривычном безделье было что-то пугающее. Когда ничего не делаешь — жизнь как будто не настоящая. А вдруг они считают, что она знает свои обязанности, и ждут, что она затопит печку, соберет па стол, вынесет мусор. Часы где-то пробили семь — звон был незнакомый; за всю жизнь она привыкла к звону только одних часов, никогда еще ей не приходилось слышать, чтобы часы били так неторопливо и приятно в утреннем летнем воздухе. Ей было хорошо, но немножко страшно: ведь семь часов — это ужасно поздно. Она вылезла из постели и, одеваясь, уже собралась было наспех пробормотать «Отче наш» и «Аве Мария», как вдруг снова вспомнила... Какой теперь смысл молиться? Со всем этим у нее покончено — она выбрала свой путь, если Пинки обречен на муки ада, пусть будет проклята и она.
В кувшине было только на вершок мутной, застоявшейся воды; приподняв крышку мыльницы, она обнаружила там три фунтовые бумажки и завернутые в них две полу кроновые монеты. И тут же снова прикрыла мыльницу крышкой — к этому ее тоже приучили. Потом осмотре¬
424
ла комнату, заглянула в шкаф, нашла там жестянку с печеньем и пару сапог, под ногами у нее захрустели крошки. Взгляд ее упал на граммофонную пластинку, лежавшую на том стуле, куда она ее вчера положила,— нужно спрятать ее в шкаф, для большей сохранности. Затем она приоткрыла дверь — ни звука, никаких признаков жизни; посмотрела через перила — свежая древесина заскрипела иод ее тяжестью. Где-то внизу должны быть кухня, общая комната — те места, где ей следует трудиться. Она осторожно спустилась вниз. Семь часов! Какие злющие лица встретят ее сейчас! В холле ей попал под ноги комочек бумаги. Расправив его, она прочла нацарапанную карандашом записку: «Запри свою дверь. Желаем хорошо провести время». Смысл был ей непонятен, но ведь это мог быть какой-нибудь шифр. Ей пришло на ум, что это, вероятно, имеет отношение к тому странному миру, где в постели совершают грех, где люди внезапно расстаются с жизнью и где среди ночи незнакомцы ломятся в дверь и осыпают тебя проклятьями.
Роз отыскала спуск в подвал. На лестнице, проходившей под передней, было совсем темно, но она не знала, где выключатель. Она споткнулась и чуть не упала, но схватилась за стенку, сердце у нее забилось — ей вспомнились показания на дознании о том, как свалился Спайсер. Смерть его накладывала на дом печать значительности — ей никогда еще не приходилось бывать в таком месте, где кто-то недавно умер. Спустившись вниз, она осторожно приоткрыла первую попавшуюся дверь, готовая к тому, что сейчас ее обругают; слава богу, это была кухня, но в ней никого не оказалось. Кухня совсем не походила на все те, которые она до сих пор видела: кухня у Сноу была чистая, сверкающая, оживленная, а дома кухня была общей комнатой, где протекала вся жизнь,— там готовили и ели, хандрили, согревались в морозные вечера и дремали в креслах. Здесь же все было как в доме, предназначенном для продажи; очаг полон потухшего угля, на подоконнике пустые жестяные банки из-под сардин, гюд столом грязное блюдце для кошки, хоть кошки нигде не видно, в настежь открытом буфете виднелись пустые бутылки.
Она подошла и поковыряла кочергой в потухших углях, печка была на ощупь холодная — огонь там не зажигали много часов или даже дней... У Роз мелькнула мысль, что ее покинули,— может, и такие вещи случаются в этом странном мире: внезапный побег, когда бросают все — пустые бутылки, свою девушку, оставив записку
425
с тайным шифром на клочке бумаги. Когда дверь отворилась, она ожидала, что увидит полисмена.
Но это был мужчина в пижамных брюках. Он заглянул внутрь и спросил:
— Где это Джуди? — и тут только заметил ее.— Ты рано встаешь,— сказал он.
— Рано? — Она не поняла, что он имеет в виду.
— Я думал, что это Джуди тут возится. Ты узнаешь меня? Я Дэллоу.
— Я подумала, может, мне печь затопить,— неуверенно объяснила она.
— Зачем это?
— Приготовить завтрак.
— Если эта баба ушла и забыла... — проворчал он. Подойдя к кухонному столу, он отодвинул ящик.— Вот, пожалуйста. И что это тебе вздумалось? Зачем тебе печка? Здесь всего хватает.— В ящике стояли стопки консервных банок — сардины, селедка...
— А чай?
Он взглянул на нее с недоумением.
— Можно подумать, что ты нарочно ищешь себе работу. Здесь никто не пьет никакого чаю. Зачем канителиться? Вон в буфете пиво, а Пинки пьет молоко прямо из бутылки. — Он поплелся обратно к двери.— Угощайся, детка, если проголодалась. А Пинки что-нибудь нужно?
— Он уже ушел.
— Господи Боже, что только творится в этом доме? — Он остановился на пороге и еще раз взглянул на нее, она стояла с беспомощно повисшими руками около потухшей печки.— Ты-то ведь не горишь желанием поработать?
— Нет,— с сомнением в голосе ответила она.
Дэллоу был озадачен.
— Не хочу я тебе препятствовать,— сказал он,— ты девушка Пинки. Давай, начинай, растопляй печку, если хочешь. Я утихомирю Джуди, если она разлается, но одному Богу известно, где ты достанешь уголь. Ведь эту печку с марта не топили.
— Я не хочу занимать чужое место,— возразила Роз. — Я спустилась вниз... Я думала... надо растопить ее.
— Не к чему тебе и стараться, — ответил Дэллоу.— Вот что я тебе скажу, это дом полной свободы...— И добавил: — Ты не видала, не возится где-нибудь такая рыжая потаскушка?
— Я не видала ни души.
— Ну ладно,— сказал Дэллоу.— Мы еще увидимся.
426
Она снова осталась одна в холодной кухне. Не к чему стараться... Дом полной свободы... Она прислонилась к выбеленной стене и заметила старую липкую бумагу от мух, висевшую над кухонным шкафом; кто-то давным-давно поставил мышеловку около дыры в полу, но приманку стащили, а капкан захлопнулся впустую... Люди лгут, утверждая, что неважно, спишь ли ты с мужчиной или пет. После боли к тебе приходит все — свобода, независимость, новизна. В груди ее шевельнулась робкая радость и что-то похожее на гордость. Она решительно открыла дверь кухни и там, на лестнице, ведущей в подвал, увидела Дэллоу и ту самую рыжую потаскушку, ту женщину, которую он называл Джуди. Они стояли, слившись в поцелуе, поза их выражала неистовую страсть — они словно стремились нанести друг другу величайший вред, на который каждый из них был способен. На женщине был темнорозовый халат с пучком пыльных бумажных маков — реликвия, сохранившаяся еще со Дня поминовения. В то время как их губы впивались друг в друга, часы приятно пробили половину. Роз смотрела на них, стоя у подножья лестницы. За одну ночь она прожила целую вечность. Теперь она знала об этом все.
Женщина заметила ее и оторвала губы от губ Дэллоу.
— Ну вот,— проговорила она,— а это еще кто такая?
— Это девушка Пинки,— объяснил Дэллоу.
— Рановато ты поднялась. Проголодалась, что ли?
— Нет. Просто я подумала... может, мне печку растопить.
— Мы не часто топим эту печку, — ответила женщина,— жизнь слишком коротка.
Вокруг рта у нее были маленькие прыщики. Она казалась чрезвычайно общительной. Пригладив рукой свои рыжие волосы, она спустилась вниз по лестнице к Роз и прижала к ее щеке губы, влажные и цепкие, как морской анемон. От нее слегка пахло застоявшимися духами «Калифорнийский мак».
— Ну, дорогая,— воскликнула она,— теперь ты одна из наших.— Широким жестом она как бы представила Роз полуголого мужчину, темную пустую лестницу, убогую кухню. Затем зашептала тихо, так, чтобы Дэллоу не мог ее расслышать: — Ты ведь никому не скажешь, милочка, что видела нас? Билли взбесится, а ведь в этом нет ничего плохого, право же, совсем ничего.
Роз молча кивнула головой; эта чужая страна слишком быстро ее засасывала — едва успела пройти через
427
таможню, как уже подписаны документы о гражданстве и она уже внесена в список призывников...
— Ты просто прелесть,— воскликнула женщина.— Любой друг Пинки — всем нам тоже друг. Скоро ты увидишь наших мальчиков.
— Сомневаюсь,— заметил Дэллоу с верхней площадки.
— Почему ты так думаешь?..
— Нам придется серьезно потолковать с Пинки.
— Был здесь Кьюбит вчера вечером? — спросила женщина.
— Понятия не имею,— ответила Роз, — я ведь не знаю, как кого зовут. Кто-то долго звонил, страшно ругался и колотил в дверь ногами.
— Это Кьюбит,— невозмутимо объяснила женщина.
— Нам придется серьезно потолковать с Пинки. Ведь это опасно,— повторил Дэллоу.
— Ну, милочка, мне, пожалуй, пора вернуться к Билли.— Она помедлила на ступеньке как раз над Роз.— Если тебе когда-нибудь понадобится почистить платье, лучше всего отдать его Билли. Хотя мне бы, наверно, не следовало об этом говорить. Никто лучше Билли не выводит жирные пятна. И со своих жильцов он почти ничего не берет.— Она наклонилась и положила веснушчатый палец на плечо Роз.— Твое-то вполне можно просто погладить.
— Но у меня нечего больше надеть, только это.
— Ну, в таком случае, милочка, — она придвинулась еще ближе и доверительно зашептала,— заставь своего муженька купить тебе новое.— Затем, подобрав полы полинявшего халата, она взбежала по лестнице. Роз увидела мертвенно-бледную ногу, покрытую рыжеватыми волосами и похожую на какое-то подземное существо; стоптанная домашняя туфля захлопала по толстой пятке. Ей казалось, что здесь все очень добрые, —как будто их объединяло братство смертного греха.
Поднимаясь из подвала, Роз чувствовала, что грудь ее наполняется гордостью. Она стала одной из посвященных. И уже испытала все то, что знает каждая женщина. Вернувшись в комнату, она уселась на кровать, посидела немного и услышала, как часы пробили восемь; есть ей не хотелось, ее охватило чувство безграничной свободы — ничего не нужно делать в положенное время, не нужно ходить на работу. Перетерпишь немного боли, зато сразу же попадешь в мир полной независимости. Сейчас ей хотелось только одного: чтобы другие узнали, как она
428
счастлива. Она ведь может теперь прийти к Сноу, как любой посетитель, постучать ложкой по столу, чтобы ее обслужили. Она может похвастать... Сначала это кааалось несбыточным. Но, сидя на кровати и не замечая, как бежит время, она пришла к мысли, что это вполне может осуществиться. Меньше чем через полчаса кафе откроют к завтраку. Вот только как с деньгами... Роз задумчиво остановила взгляд на мыльнице. Она подумала: «В конце концов, мы ведь вроде бы женаты... так или иначе; а он мне ничего не подарил, кроме этой пластинки, не пожалеет же он для меня... полкроны...» Встав с постели, она прислушалась, затем, тихо ступая, подошла к умывальнику. Но, держа пальцы на крышке мыльницы, она помедлила — кго-то шел по коридору: пожалуй, не Джуди и не Дэллоу, может, это человек, которого звали Билли. Когда шаги затгхли, она подняла крышку и, развернув бумажки, достала полкроны. Ей и раньше случалось таскать печенье, но деньги она никогда не воровала. Она ожидала, что почувствует стыд, но стыда не было, только странный прилив гордости. Такое чувство испытывает новенькая, когда ей удается сразу самой разгадать таинственную игру с паролями, в которую играют школьники на спортивной площадке.
Во внешнем мире было воскресенье — она совсем забыла об этом и вспомнила, только услышав звон церковных колоколов, разносившийся над Брайтоном. Утреннее солнце вернуло ей чувство свободы, чувство освобождения от безмолвных молитв у алтаря, от страшных клятв, которые даешь в исповедальне. Теперь она навсегда связана с иным миром. Монета в полкроны была как бы медалью за заслуги... Люди возвращались с ранней мессы, начинавшейся в половине восьмого, другие шли на позднюю, к половине девятого; она, словно шпион, следила за тем, как они идут в темной одежде. Она не завидовала им и не презирала их — у них был свой путь к спасению, у нее же был Пинки и вечные муки.
В кафе Сноу только что подняли шторы. Знакомая ей официантка по имени Мейси накрывала несколько столиков — единственная девушка, которая ей нравилась, новенькая, как и она сама, и, пожалуй, немного постарше. Роз наблюдала за ней с тротуара... Вот появилась Дорис, старшая официантка, со своей обычной усмешкой; она совсем ничего не делала, только провела тряпкой там, где Мейси уже прибрала. Роз плотно зажала в руке полкроны; ну что ж, теперь ей нужно войти, сесть, сказать
429
Дорис, чтобы та подала ей чашку кофе и булочку, дать ей на чай пару медяков. Она всех их может облагодетельствовать. Она теперь замужем. Уже женщина. Она счастливая. Что-то они подумают, когда увидят, как она входит через парадную дверь?
Но она не решилась войти. В том-то и беда. А вдруг Дорис начнет причитать? Как ей тогда вести себя, как похвастать своей свободой? Сквозь окно витрины она встретилась взглядом с Мейси, та застыла, уставившись на нее, с тряпкой в руках, худенькая, юная, как будто ее собственное отражение в зеркале. А она стояла там, где когда-то стоял Пинки, на улице, и глядела в зал. Вот это- то священники и называют единой плотью. И так же, как она сама несколько дней назад, Мейси подала ей знак — скосила глаза и незаметно кивнула головой в сторону боковой двери. Она, конечно, могла бы войти и в парадную дверь, но подчинилась призыву Мейси. Как будто делала привычное дело.
Дверь отворилась. Мейси была уже тут.
— Роз? Что с тобой стряслось?
Ей следовало бы рассказать о каких-нибудь неприятностях, и было не по себе, оттого что ее переполняло только счастье.
— Мне просто захотелось повидать тебя, — объяснила она,— я вышла замуж.
— Замуж?
— Вроде того.
— Ох, Роз, ну и как это все?
— Очень мило.
— И у тебя есть своя квартира?
— Да.
— А что же ты целый день делаешь?
— Ровно ничего. Просто валяюсь.
Юное личико, глядевшее на нее, сморщилось от горестной зависти.
— Господи, Роз, вот повезло-то тебе! И где это ты его подцепила?
— Здесь.
Пальцы, еще более костлявые, чем ее собственные, схватили ее за руку.
— Ох, Рози, а нет ли у него приятеля?
— Он не водится с приятелями,— пренебрежительно ответила Роз.
— Мейси! — позвал из кафе пронзительный голос.— Мейси!
430
Слезы показались у нее на глазах, у Мейси, а не у Дорне. Роз совсем не хотела обидеть подружку. В порыве жалости она проговорила:
— Не так уж это чудесно, Мейси! — Ока попыталась разрушить нарисованную ею картину собственного счастья.— Иногда он плохо со мной обращается. Ох, прямо тебе скажу,— убеждала она,— не всегда это так уж сладко.
Но если не всегда сладко, размышляла она, выйдя опять на набережную, если не всегда сладко, тогда что же? Она машинально возвращалась в пансион Билли, так и не позавтракав, и все продолжала думать: а что же я сделала, чтобы заслужить такое счастье? Согрешила — вот где была разгадка, получила свой кусок пирога в этом мире, а не в загробном; но ее это не пугало. Проклятье легло печатью на них обоих, подобно тому, как его голос отпечатался на эбонитовой пластинке.
За несколько домов от пансиона Билли, из лавочки, где продавали воскресные газеты, ее окликнул Дэллоу:
— Эй, малышка.— Она остановилась.— К тебе там пришли.
— Кто?
— Твоя мамаша.
В ней всколыхнулось чувство благодарности, смешанное с жалостью, — ее мать никогда не была так счастлива.
— Дайте мне «Всемирные новости», — попросила она.— Мама любит полистать какую-нибудь воскресную газету.— В комнате за лавкой кто-то заводил патефон. Она спросила у хозяина: — Можно мне как-нибудь прийти сюда послушать пластинку, которую мне подарили?
— Конечно, можно,— уверил ее Дэллоу.
Роз пересекла улицу и позвонила в дверь пансиона Билли. Открыла Джуди, она все еще была в халате, но уже затянулась в корсет.
— К тебе пришли,— сказала она.
— Знаю.
Роз взбежала по лестнице. Впереди было самое большое торжество, о каком только можно мечтать,— впервые приветствовать свою мать в собственном доме, предложить ей сесть на свой собственный стул, обменяться с ней взглядом людей, прошедших через одно и то же. Роз чувствовала теперь, что она сама знает о мужчинах не меньше, чем мать,— в этом и состояла награда за то, что ей пришлось вытерпеть в постели. Она радостно распахнула дверь комнаты и увидела эту женщину.
431
— Что вам тут...— начала было она и добавила: — А мне сказали, тут моя мама.
— Нужно же мне было что-нибудь им сказать,— мягко объяснила женщина. И тут же продолжала, как будто была у себя дома: — Войди, дорогая, и закрой за собой дверь.
— Я позову Пинки.
— Я не прочь перекинуться парой слов с твоим Пинки.
Ее нельзя было обойти, она стояла, как преграждающая проход стена, покрытая непристойными надписями, которые начертала мелом вражеская рука. Тут Роз пришло на ум, что это из-за нее Пинки иногда вдруг становится грубым, из-за нее ногти его вдруг впиваются ей в руку. Она вызывающе сказала:
— Не видать вам Пинки. Я никому не позволю беспокоить Пинки.
— Скоро у него не будет недостатка в беспокойстве.
— Кто вы такая? — умоляюще спросила Роз.— Что вы вмешиваетесь в наши дела? Ведь вы не из полиции?
— Я такая же, как все остальные. Хочу справедливости,— добродушно объяснила женщина, как будто спрашивала в лавке фунт чаю. Ее широкое, цветущее, чувственное лицо расплылось в улыбке. Она добавила: — Я хочу, чтобы ты-то не пострадала.
— Не нуждаюсь я ни в чьей защите, — возразила Роз.
— Ты должна вернуться домой.
Роз сжала кулаки, защищая медную кровать и кувшин с мутной водой.
— Мой дом тут.
— Нечего тебе злиться, милочка,— продолжала женщина.— Я не собираюсь больше выходить из себя. Тут не твоя вина. Ты не знаешь, как обстоят дела. Бедная малютка, мне тебя просто жаль.
Она шагнула по линолеуму, как будто собиралась заключить Роз в объятия.
Роз попятилась к кровати.
— Не подходите ко мне!
Ладно, не волнуйся, милочка, это тебе не поможет. Понимаешь... Я ведь упорная.
— Не знаю, к чему вы клоните. Почему вы не можете говорить открыто?
— Есть дела, о которых лучше говорить... намеками.
— Отойдите от меня. Или я закричу.
Женщина остановилась.
432
— Давай рассуждать здраво, дорогая. Я здесь только для твоей же пользы. Тебя нужно спасти. Подумай...—Одно мгновение она, казалось, не могла подобрать нужных слов, а затем тихо добавила: — Твоя жизнь в опасности.
— Ну и убирайтесь, если только в этом все дело...
Только в этом все дело! — Женщина была поражена.— Только в этом! — Она решительно захохотала.— С ума можно сойти! Разве этого мало? Я ведь не шучу. Если до тебя не доходит, то поразмысли получше. Он-то ни перед чем не остановится.
— Ну и что? — спросила Роз так же сдержанно.
Женщина тихо прошептала, стоя на расстоянии нескольких шагов:
— Он — убийца.
— Вы думаете, я этого не знаю? — спросила Роз.
— Господи, спаси, — пробормотала женщина,— ты что, хочешь сказать...
— Вы не можете сообщить мне ничего нового.
— Ты просто рехнулась, дурочка,— знала обо всем и вышла за него замуж. Правильно я сделаю, если перестану с тобой возиться.
— Жалеть не буду, — ответила Роз.
Женщина еще раз напряженно улыбнулась, как будто положила на гроб венок.
— Ты меня не выведешь из себя, дорогая. Ох, если только я отступлюсь от тебя, я ведь по ночам глаз не сомкну. Неправильно это будет. Послушай-ка, может, ты не знаешь, что они сделали. Я-то все теперь выяснила. Они затащили Фреда в туннель под набережной, в одну из тех лавчонок, и начали душить — задушили бы его насмерть, в конце концов, но у него сердце не выдержало.— Голосом, дрожащим от ужаса, она добавила: — Они душили мертвеца... — Вдруг она резко сказала: — Да ты не слушаешь меня.
— Я все это знаю, — солгала Роз.
Она напряженно соображала... припоминала предостережение Пинки: «Не впутывайся...» В голове заметались смутные и беспорядочные мысли: «Он сделал для меня все что мог, я должна помочь ему сейчас». Роз пристально посмотрела на женщину — никогда не сможет она забыть это круглое, добродушное, стареющее лицо; вот сейчас оно похоже на лицо юродивого, выглядывающего из развалин разрушенного дома.
И она сказала:
433
— Ну что ж, если вы уверены, что все именно так и было, чего же вы не идете в полицию?
— Вот теперь ты рассуждаешь здраво,— ответила женщина. — Я только хочу все выяснить. Вот как обстоит дело, милочка. Есть один человек, я ему денег дала, и он рассказал мне кое-что. А кое-что я выяснила сама. Но этот человек... он не будет давать показания. На это есть причины. А показаний нужно очень много — раз доктора установили естественную смерть. Вот если бы ты...
— Почему вы не бросите все это? — спросила Роз.— Ведь со всем этим давно покончено. Почему вы не оставляете нас в покое?
— Это было бы неправильно. А кроме того... он ведь опасен. Вспомни, что произошло здесь на днях. Меня-то ты не убедишь, что это несчастный случай.
— А вам, наверное, и в голову не пришло,— настаивала Роз,— почему он это сделал? Человека не убивают без причины.
— Ну а почему же он это сделал?
— Не знаю.
— А ты бы у него спросила.
— Не к чему мне знать об этом.
— Ты думаешь, он тебя любит,— продолжала женщина.— Ничего подобного.
— Но он женился на мне.
— А зачем? Потому что нельзя заставить жену давать показания против мужа. Ведь ты такой же свидетель, как и тот человек... Милочка моя,— попыталась она снова перебраться через пропасть между ними,—я ведь только хочу спасти тебя. Тебя-то он убьет, не задумываясь, стоит только ему заподозрить, что ты для него опасна.
Прислонившись спиной к кровати, Роз следила, как женщина приближается. Она позволила ей положить себе на плечи большие прохладные руки — такие руки могли бы хорошо месить сдобное тесто.
— Люди меняются,— сказала она.
— Ох, нет, не меняются. Погляди-ка на меня. Я никогда не меняюсь. Это — как палочка леденца. Откуси от нее, сколько хочешь, и все-таки прочтешь: «Брайтон». Такова уж человеческая натура.
Она печально вздохнула прямо в лицо Роз — от нее пахло вином и чем-то сладким.
— Исповедь... раскаяние,— прошептала Роз.
— Это все религия,— возразила женщина.— Поверь
434
мне, мы имеем дело со здешним миром.— Она потрепала Роз но плечу, дыхание с шумом вырвалось у нее из горла.—Давай, собирай вещи, и пойдем отсюда вместе со мной. Я о тебе позабочусь. Тебе нечего будет бояться.
— Пинки...
— Я позабочусь и о Пинки.
— Я сделаю все... все, что вы хотите...— сказала Роз.
— Вот теперь ты дело говоришь, милочка.
— Если вы оставите нас в покое.
Женщина отпрянула. Вместо неестественной улыбки, напоминающей похоронный венок, на лице ее неожиданно и неуместно мелькнула ярость.
— Упрямица, — сказала она.— Была бы я твоей матерью... хорошую взбучку...
Запавшие глаза на худощавом решительном личике с упрямым ртом вернули ей яростный взгляд — в воздухе запахло всеми войнами, потрясавшими мир; корабли готовились к бою, бомбардировщики поднялись в воздух. Лицо девушки было, как военная карта, отмеченная флажками.
— Вот еще что,— сказала женщина,— тебя тоже могут засадить в тюрьму. Потому что тебе все известно. Ты сама мне сказала. Сообщница — вот кто ты такая. Это уж точно.
— Разве вы не понимаете,— удивленно сказала Роз,— ведь если заберут Пинки, все будет мне безразлично!
— Боже мой, — воскликнула женщина,— я же только из-за тебя и пришла сюда. Сначала я и смотреть-то на тебя не хотела, а теперь я просто не могу позволить, чтобы пострадал безвинный.— Эта фраза выскочила из нее с треском, как билет из автомата.— Ты что, и пальцем не пошевелишь, так и будешь ждать, пока он тебя убьет?
— Он не сделает мне никакого вреда.
— Ты молода. Ты не знаешь жизни, как я.
— Есть вещи, в которых и вы ничего не смыслите.
В то время как женщина продолжала рассуждать, Роз мрачно раздумывала, стоя у кровати, о Боге, рыдавшем в саду и страдавшем на кресте, о Молли Картью, горевшей в вечном огне.
— Зато я знаю то, в чем ты ничего не смыслишь. Я знаю разницу между Добром и Злом. Этому тебя в школе не учили.
Роз не нашлась что ответить. Женщина была права. Оба эти слова ничего для нее не значили. Их вкус был уничтожен более солидной пищей: добродетелью и грехом. Женщина не могла сообщить ей об этих словах ничего
435
нового — она знала по собственному опыту с математической точностью, что Пинки — это грех, а в таком случае, какое же имеет значение, прав он или не прав?
— Ты просто спятила,— повторила женщина.— Наверно, ты и пальцем не пошевелишь, когда он будет убивать тебя.
Роз медленно вернулась к действительности... «Ни одна душа не любит так, как эта».
— Может, и не пошевельну,— упрямо сказала она.— Не знаю. А может...
— Не будь я добрым человеком, я перестала бы с тобой возиться. Но во мне есть чувство ответственности...— Она помедлила в дверях, улыбнувшись уже совсем угрожающе.— Можешь предостеречь своего молодого муженька,— сказала она,— я напала на его след. У меня есть планы.
Она вышла и закрыла за собой дверь, потом рывком распахнула ее для последней атаки.
— Будь осторожнее, милочка,— сказала она,— вряд ли ты захочешь иметь ребенка от убийцы...— Тут она безжалостно усмехнулась, стоя на другом конце убогой комнаты. — Ты бы принимала меры.
Принимала меры... Роз стояла у постели, прижав руку к животу, как будто могла нащупать... Это еще не приходило ей в голову; мысль о том, что может произойти, наполнила ее торжеством. Ребенок... а у этого ребенка тоже будет ребенок... Это похоже на армию сторонников, вооружившихся в защиту Пинки. Если Пинки и она будут прокляты, придется проклясть и детей. Она уж проследит за этим. Нет конца тому, что они совершили прошлой ночью в постели, — это был шаг в вечность.
2
Малыш отступил в глубь лавочки, где торговали газетами,— он увидел, как из дома вышла Айда Арнольд. Она казалась слегка возбужденной; немного надменно проплывая по улице, она вдруг остановилась и подала какому-то мальчугану пенни. Тот был так поражен, что даже выронил монету, внимательно следя за тем, как твердо уходит женщина, уверенная в своей правоте.
Вдруг Малыш хрипло и негромко засмеялся. «Она пьяная»,— пришло ему в голову.
— Еле-еле отделались,— заметил Дэллоу.
— От кого?
436
— Да от твоей тещи.
— Она... А ты-то откуда знаешь?
— Она спрашивала Роз.
Малыш положил на прилавок «Всемирные новости»; в глаза бросился заголовок «Нападение на школьницу в лесу около Эппинга». Он перешел улицу к пансиону Билли, лихорадочно обдумывая, что делать, и поднялся вверх по лестнице. На полпути он остановился — та женщина уронила оторвавшуюся от букетика искусственную фиалку, он подобрал ее со ступеньки, от нее пахло духами «Калифорнийский мак». Затем он вошел в комнату, сжав цветок в кулаке. Роз бросилась к нему навстречу, но он уклонился от ее губ.
— Я слышал, что тебя навестила твоя мамаша,—сказал он, стараясь изобразить на лице что-то похожее на грубоватую и дружескую шутливость и в то же время с болезненным нетерпением ожидая ответа.
— Ну да,— нерешительно сказала Роз,— заходила.
— И никакой хандры сегодня?
— Нет.
Он с бешенством сжал в кулаке фиалку.
— Ну и как, она считает, тебе подходит быть замужем?
— О да, думаю, что так... Она особенно-то не распространялась.
Малыш подошел к кровати и скинул на нее пальто. Потом спросил:
— Я слышал, ты тоже уходила из дома?
— Мне захотелось пойти повидаться с подругами.
— С какими это подругами?
— Ну... у Сноу.
— Это их ты зовешь подругами? — спросил он с презрением.— Ну и как, видела?
— Не всех, только одну Мейси. Да и то лишь на минутку.
— И потом вернулась как раз вовремя, чтобы захватить свою мамашу? Хочешь знать, что я задумал?
Она тупо уставилась на него — его поведение пугало ее.
— Если хочешь, скажи.
— Что значит — если я хочу? Уж не такая ты бессловесная.— Проволочный стебелек цветка впивался ему в ладонь. Он добавил: — Мне нужно поговорить с Дэллоу. Подожди тут.— И оставил ее одну.
Малыш через улицу крикнул Дэллоу и, когда тот подошел, спросил:
— Где Джуди?
437
— Наверху.
— А Билли работает?
— Да.
— Тогда спустись в кухню.
Он стал первым спускаться по лестнице; в полумраке подвала нога его раздавила кусок угля. Он присел на край кухонного стола и предложил:
— Выпей что-нибудь.
— Слишком рано,— отказался Дэллоу.
— Послушай,— начал Малыш. Лицо его мучительно сморщилось, как будто он хотел выдавить из себя какое-то страшное признание. — Я тебе доверяю,— продолжал он.
— Ладно,— ответил Дэллоу.— Что с тобой творится?
— Дела не веселят, — сказал Малыш.— Люди начинают о многом догадываться. Боже мой,— продолжал он,— я убил Спайсера и женился на девчонке. Неужели придется снова пойти на убийство?
— Кьюбит был здесь вчера вечером?
— Приходил, а я его выставил. Он попрошайничал... Ему нужна была пятерка.
— И ты дал?
— Ясное дело, нет. Ты что же думаешь, я позволю себя шантажировать такому типу, как он?
— Надо было дать ему что-нибудь.
— Не он меня беспокоит.
— Напрасно, надо было...
— Ну-ка, помолчи! — вдруг пронзительно закричал на него Малыш и ткнул большим пальцем в потолок. — Это она меня беспокоит. — Затем разжал кулак и пробормотал: — Черт побери, я уронил цветок.
— Цветок?
— Можешь ты помолчать? — тихо, но со скрытым бешенством сказал Малыш.— Никакая это была не мамаша.
— А кто же?
— Шлюха, которая все вынюхивает... та самая, что была с Фредом в такси в тот день...— Он на минуту сжал руками голову жестом, полным горя или отчаяния, но он не испытывал ни того, ни другого.— У меня башка трещит, а мне нужно все обдумать. Роз сказала, что приходила ее мамаша. Зачем ей было врать?
— Ведь ты не думаешь, что она проболталась? — спросил Дэллоу.
— Мне это нужно выяснить,— ответил Малыш.
— По-моему, ей вполне можно доверять,— сказал Дэллоу.
438
— Настолько я никому не доверяю. Даже тебе,
Дэллоу.
— Но если она проболталась, то почему именно этой... почему не полиции?
— А почему вообще никто не заявляет в полицию? — Малыш тревожным взглядом уставился на холодную печку. Неизвестность угнетала его.— Не знаю, чего они задумали.— Намерения других людей вызывали в нем беспокойство. Раньше у него никогда не появлялось желания в них разобраться.— Я бы порезал всю эту проклятую компанию, — сказал он со страстью.
— В конце концов, девчонке мало что известно. Она только знает, что карточку оставил не Фред. Если хочешь знать мое мнение, так она просто глуповатая. Втрескалась в тебя, я бы сказал, но глуповатая.
— Сам ты глуповатый, Дэллоу. Ей многое известно. Она знает, что это я убил Фреда.
— Ты уверен в этом?
— Сама мне сказала.
— А замуж за тебя все-таки вышла? — удивился Дэллоу.— Будь я проклят, если понимаю, чего они все хотят.
— Если мы срочно чего-нибудь не предпримем, пожалуй, скоро весь Брайтон будет знать, что мы убили Фреда. Вся Англия. Весь этот проклятый мир.
— Ну а что мы можем сделать?
Малыш подошел к окну подвала, под ногой у него захрустел уголь; крошечный асфальтовый дворик со старой помойкой, которую неделями не чистили, железная решетка, запах гнили.
— Нельзя нам сейчас останавливаться,— сказал он.— Придется продолжать.— Над их головами проходили люди, но видно их было только снизу, до пояса. Чей-то поношенный башмак шаркнул по тротуару, задевая асфальт носком; вдруг показалось бородатое лицо нагнувшегося человека, который высматривал окурок.— Ей нетрудно будет заткнуть рот. Заткнули ведь мы рот Фреду и Спайсеру, а она-то еще совсем ребенок.
— Не сходи с ума,— остановил его Дэллоу.— Нельзя же продолжать до бесконечности.
— Может, и придется. Выхода нет. Может, так всегда — начнешь, а остановиться уже нельзя.
— Тут это будет неправильно, спорю на пять фунтов, что она честная,— возразил Дэллоу.— Послушай, ты ведь сам мне сказал... она же в тебя втрескалась.
— А зачем тогда она соврала, что это ее мамаша?
439
Малыш внимательно оглядел проходившую мимо женщину, судя по бедрам, молодую,— выше ничего нельзя было рассмотреть. Его передернуло от отвращения; он ведь поддался и даже гордился этим — тем самым, чем Спайсер и Сильвия забавлялись в «ланчии». Ох, наверное, так и следует, разок попробуй каждого напитка и остановись на этом, если можешь, или сделай вид, что остановился и больше не пробуешь.
— Я и сам вижу, да это каждому ясно,— повторил Дэллоу,— она и впрямь в тебя втрескалась.
Втрескалась... Высокие каблуки протопали мимо, голые ноги скрылись из вида.
— Если она втрескалась, — возразил он, — тогда ведь еще проще: она сделает все, что я скажу.
Вдоль улицы несся клочок газеты — ветер был с моря.
— Я против того, чтобы еще кого-то убивать, Пинки,— сказал Дэллоу.
Малыш повернулся спиной к окошку, рот его скривился в жалкое подобие улыбки. Он спросил:
— Ну, а допустим, она сама покончит с собой?
Безумная гордость затрепетала у него в груди, он
почувствовал подъем, как будто радость жизни вернулась в смущенную душу — в пустое обиталище вселились семь дьяволов, более страшных, чем тот, что прежде...
— Ради бога, Пинки. Ты вбил себе все это в голову,— сказал Дэллоу.
— Скоро увидим, — ответил Малыш.
Он стал подниматься по лестнице из подвала, оглядывая ступеньки в поисках надушенного матерчатого цветочка на проволоке. Но его нигде не было видно.
— Пинки! — позвал сверху из-за новых перил голос Роз, она с беспокойством ждала его на площадке.— Пинки, мне нужно сказать тебе,— начала она, — я не хотела расстраивать тебя... но должен же быть на свете хоть один человек, кому мне не нужно врать... Это не мама приходила, Пинки.
Он медленно подошел к ней, внимательно, испытующе оглядел ее.
— Кто же это был?
— Та женщина. Та, что всегда приходила к Сноу и все выспрашивала.
— Что ей нужно?
— Она хотела, чтобы я ушла отсюда.
— Почему?
— Она все знает, Пинки.
440
— А зачем ты сказала, что это мама?
— Я же объяснила: не хотела тебя расстраивать.
Малыш стоял рядом с ней, впиваясь в нее взглядом;
она подняла на него встревоженно-правдивые глаза, и он понял, что верит ей, как никому другому; его неукротимая гордыня смирилась, он испытывал странное чувство успокоения, как будто ему не нужно было ничего замышлять... хотя бы некоторое время.
— Но потом я подумала,— робко продолжала Роз,— может, тебя нужно предостеречь.
— Правильно,— сказал он и положил ей руку на плечо, неловко пытаясь обнять ее.
— Она что-то говорила насчет какого-то человека, которому дала деньги. И сказала, что догадывается о тебе.
— Мне на это наплевать,— ответил он, погладив ее спину. Вдруг, взглянув через ее плечо, он замер. На пороге комнаты лежал цветок. Он обронил его, когда закрывал дверь, а потом... Он тут же начал соображать... Она последовала за мной, конечно, увидела цветок и поняла, что я знаю. Вот почему она призналась. Все то время, что он был с Дэллоу внизу, она размышляла, как бы загладить свой промах. Чистая совесть... слова эти заставили его рассмеяться... Чистая совесть шлюхи, вроде той, что кроется в груди, которую выставляет Сильвия,—выхоленной для специального пользования. Он опять рассмеялся; ужас этого мира, как нарыв, сдавил ему горло.
— Что такое, Пинки?
— Вот тот цветок.
— Какой цветок?
— Который уронила та женщина.
— Какой?.. Где?..
«А может, она его и не видела... Может, она все-таки говорила правду?.. Кто знает? Кто может знать? — подумал он. — И какое это, в конце концов, имеет значение»,— заключил он с каким-то печальным волнением. Дурак он был, когда думал, что если она не лжет, тогда другое дело; он не может позволить себе рисковать. Если она искренна и любит его, то все будет гораздо проще, и только. Он повторял про себя: «Я не беспокоюсь. Мне нечего беспокоиться. Я знаю, что делать. Даже если ей известно все, я знаю, как поступить». Он пристально посмотрел на нее, затем обнял, сжал рукой ее грудь.
— Совсем не будет больно.
— Что не будет больно, Пинки?
441
— Да вот то, что я придумал...— Но тут же уклонился от объяснения своего мрачного плана.— Ты ведь не захочешь расстаться со мной?
— Никогда,— ответила Роз.
— Вот это я и имел в виду, — сказал он.— Ты ведь написала мне это. Поверь, я все устрою, если дела будут совсем плохи... устрою так, что ни тебе, ни мне не будет больно. Можешь мне поверить,— продолжал он торопливо и непринужденно, а она смотрела на него таким взглядом, как будто была напугана и одурачена, обещав слишком много и слишком поспешно.— Я знаю,— продолжал он,— и ты тоже хочешь... чтобы мы никогда не расставались. То, что ты написала.
— Но ведь это смертный...— прошептала она с ужасом.
— Ну, подумаешь, еще один,— прервал он.— Какая разница? Дважды ведь не обрекают на вечные муки. А мы все равно уже прокляты — так выходит по-ихнему. Ну и потом, это на самый крайний случай... если она докопается и до Спайсера.
— До Спайсера,— простонала Роз,— ты что, хочешь сказать, что ты и Спайсера тоже?..
— Я только хочу сказать, — опять прервал он ее,— если она докопается, что я был здесь... в доме... Но нам нечего волноваться, пока она не докопалась.
— Но Спайсер?..— спросила Роз.
— Я был тут, когда это случилось,— объяснил он,— вот и все. Я даже не видел, как он свалился, но мой адвокат...
— Он тоже был здесь? — спросила Роз.
— Ну да.
— Теперь вспомнила, — успокоилась она,— конечно, я читала в газете. Ведь никто же и подумать не посмеет, что он покрывает какое-нибудь преступление. Адвокат.
— Старик-то Друитт,— поддержал ее Малыш, — ну конечно.— В мрачную игру опять некстати ворвался смешок.— Да он же честная душа... — Малыш снова сжал ей грудь и добавил, ловко успокаивая ее: — Все это пустяки, нет причин волноваться, пока она не докопается. Но, понимаешь, даже и тогда есть еще такой выход. А может, она никогда и не докопается. Если нет, тогда...— Его пальцы гладили ее со смутным желанием.— Мы так и будем жить, правда? — Он попытался скрыть свое ужасное намерение за нежностью.— Будем жить так, как начали.
442
3
Но именно «честная душа» тревожила его больше всех. Если Кьюбит подал этой женщине мысль, что со смертью Спайсера что-то неладно, к кому же она еще пойдет, как не к Друитту? Она понимает, что Дэллоу ей не припугнуть, а вот законник, да еще такой опытный, как Друитт, всегда сам побаивается закона. Друитт напоминал человека, который держит в доме ручного львенка: он никогда не может быть уверен, что львенок, выученный стольким штукам, умеющий есть из его рук, в один прекрасный день внезапно не превратится в хищника и не бросится на него, он может, например, порезать щеку во время бритья* и лев почует запах крови.
Сразу после полудня Малышу стало невтерпеж, и он отправился к Друитту. Уходя, он приказал Дэллоу не спускать с девушки глаз на случай, если... Сильнее прежнего он чувствовал, что его затягивает дальше и глубже, чем он хотел. Он ощутил странное и жестокое удовлетворение. Ему было действительно почти безразлично... Все решалось за него, а от него требовалось только, не сопротивляясь, плыть по течению. Он знал, каков мог быть конец, но это не пугало его — даже такой конец был легче жизни.
Дом Друитта находился за вокзалом, на улице, параллельной железной дороге, и весь дрожал от маневрирующих паровозов; на окнах и на медной дощечке постоянно оседала сажа. Из окна подвала на Малыша подозрительно посмотрела женщина с растрепанными волосами — ее злобное и раздраженное лицо всегда следило оттуда за посетителями; ни один человек никогда не интересовался тем, кто она такая. Малыш был уверен, что это кухарка, но теперь оказалось, что это и есть «супруга», уже двадцать пять лет участвовавшая в игре. Дверь отворила незнакомая девушка с тусклой болезненной кожей.
— А где Тилли? — спросил Малыш.
— Больше здесь не служит.
— Скажи Друитту, что пришел Пинки.
— Он никого не принимает,— возразила девушка,— ведь сегодня воскресенье.
— Меня-то он примет.— Малыш прошел через переднюю, открыл дверь и уселся в комнате, где вдоль стен стояли стеллажи с делами; он знал, куда идти.— Ну ступай. Скажи ему. Он, конечно, спит, так разбуди его.
443
— Вы здесь как будто дома,— заметила девушка.
— Так оно и есть.
Он знал, что содержится в этих папках с надписями «Король против Иннса», «Король против Т. Коллинза»,— все это была лишь видимость. Мимо прогромыхал поезд, и на полках задрожали пустые папки; окно было только чуть-чуть приоткрыто, но из соседней квартиры доносились звуки радио — шла передача из Люксембурга.
— Закрой окно,— приказал он.
Она покорно выполнила приказание. Но это ничего не изменило, стены были такие тонкие, что можно было слышать, как за полками, точно крыса, возится сосед.
— Эта музыка всегда так играет? — спросил он.
— Или музыка, или разговоры,— ответила она.
— Чего ты дожидаешься? Пойди и разбуди его.
— Он не велел. У него плохо с желудком.
Комната опять задрожала, а музыка продолжала завывать сквозь стенку.
— Это у него всегда бывает после обеда. Пойди и разбуди его.
— Но ведь сегодня воскресенье.
— Давай поторапливайся,— сказал он мрачно и угрожающе.
Она хлопнула дверью так, что отлетел кусочек штукатурки.
В подвале, как раз под его ногами, кто-то двигал мебель. «Супруга»,— подумал он. Загудел паровоз, и густое облако дыма расстелилось по улице. Над его головой послышался голос Друитта — звук в этом доме распространялся повсюду. Затем раздались шаги над потолком и по лестнице.
Когда дверь отворилась, на лице Друитта уже была улыбка.
— Что привело сюда нашего юного кавалера?
— Просто хотел повидать вас,— ответил Малыш,— узнать, как вы поживаете.— Приступ боли согнал улыбку с лица Друитта.— Вам надо быть осторожнее с едой,— посоветовал Малыш.
— Ничего не помогает,— пожаловался Друитт.
— Слишком много пьете.
— Ешь, пей, ибо завтра...— Друитт схватился за живот рукой.
— У вас что, язва? — спросил Малыш.
— Нет, нет, ничего похожего.
— Вам нужно сделать рентгеновский снимок.
444
— Не верю я в нож,— быстро и с раздражением возразил Друитт, как будто ему постоянно предлагали это, и он всегда должен был держать ответ наготове.
— Эта музыка никогда не прекращается?
— Когда она мне надоедает,— пояснил Друитт,— я стучу в стенку.
Он взял со стола пресс-папье и дважды стукнул по стене; музыка перешла в вибрирующий вой и смолкла. Они услышали, как за полками заметался сосед.
— Кто там? Крысы? — процитировал Друитт. Дом затрясся — мимо тащился тяжелый поезд.— Полоний,—объяснил Друитт.
— Полония? Какая еще Полония?
— Нет, нет,— ответил Друитт,— я имел в виду этого мерзкого назойливого дурака. В «Гамлете».
— Послушайте,— нетерпеливо спросил Малыш,— не вертелась ли тут одна женщина, не выпытывала ли чего?
— Что выпытывала?
— О Спайсере.
— А люди уже выпытывают? — спросил Друитт; он совсем ослаб от отчаяния. Он быстро сел и скорчился от боли.— Этого я и боялся.
— Ни к чему трусить, — возразил Малыш.— Никто ничего не может доказать. Придерживайтесь того, что говорили.— Он сел напротив Друитта и стал смотреть на него с угрюмым презрением.— Вы ведь не хотите погубить себя? — добавил он.
Друитт быстро поднял глаза.
— Погубить? — спросил он.— Я уже погиб.— Он затрясся в своем кресле в такт проезжающему паровозу; внизу, в подвале, под его ногами кто-то хлопнул дверью.— Ага, старая кротиха,— проговорил Друитт. — Это супруга... Вы ведь никогда не встречали мою супругу?
— Видел я ее,— ответил Малыш.
— Двадцать пять лет. А теперь вот это.— Дым за окном опускался, как штора.— Вам не приходило в голову,— продолжал Друитт,— что вы счастливчик? Самое худшее, что вам грозит, — это виселица. Я же буду медленно гнить.
— Что вас угнетает? — спросил Малыш.
Он растерялся — как будто получил отпор от более слабого противника. Он не привык слушать исповеди об исковерканной жизни других людей. Человек может признаваться или не признаваться во всем только самому себе.
445
— Когда я взялся за ваши дела,— продолжал Друитт,— я потерял единственную работу, которая у меня была. Трест Бейкли. А теперь я и вас потерял.
— Все, что у вас здесь есть, вы получили от нас.
— Ну, скоро все это пойдет прахом. Коллеони намерен выжить вас из этих мест, а у него есть свой адвокат. В Лондоне. Важная птица.
— Я еще не сдался.— Малыш понюхал воздух, отравленный газом, просачивающимся из счетчиков, и добавил: — Теперь понятно, откуда такое настроение. Вы просто пьяны.
— Выпил имперского бургундского,— пояснил Друитт.— Я хочу вам кое-что порассказать, Пинки. Хочется...— Избитая фраза бойко выскочила у него: — Хочется облегчить свою душу.
— Не желаю я этого слушать. Ваши горести меня не интересуют.
— Брак мой был неравным,— начал Друитт.— Он был трагической ошибкой. Я был молод. Любовная связь как результат необузданной страсти. Я был страстным мужчиной,— сказал он, корчась от боли в желудке.— Вы ведь видели ее сейчас,— продолжал он.— Боже мой! — Он наклонился вперед и произнес шепотом: — Я слежу за маленькими машинистками, когда они проходят мимо со своими чемоданчиками. Это совсем безобидно. Может же человек наблюдать. Какие они аккуратненькие и нарядные!..— Он вдруг замолчал, пальцы его задрожали на ручке кресла. — Слышите вы эту старую кротиху внизу? Она погубила меня. —Его потрепанное, морщинистое лицо вдруг переменилось — оно словно отдыхало от напускного добродушия, хитрости, профессиональной насмешливости. В воскресенье он становился самим собой. Друитт продолжал: — Вы знаете, что Мефистофель ответил Фаусту, когда тот спросил, где находится ад? Он ответил: «Вот здесь и есть ад, мы его никогда не покидали».— Малыш слушал со страхом и жадным интересом.— Она наводит на кухне чистоту,— говорил Друитт,— но потом поднимется наверх; вам нужно повидать ее — получите истинное наслаждение. Старая карга. Вот была бы потеха, если бы рассказать ей... все. Что я замешан в убийстве, что люди уже докапываются. Как Самсон, обрушить на себя весь этот проклятый дом. — Он широко развел руками, но тут же сомкнул их от боли в желудке.— Вы правы, — сказал он,— у меня язва. Но я не хочу ложиться под нож. Лучше уж умру. Конечно, я пьян. Пил имперское бургундское...
446
Видите вон ту фотографию, там, у двери? Группа школьников, школа Ланкастер. Может быть, и не из самых знаменитых школ, но в справочнике частных школ она есть. Видите, это я сижу, скрестив ноги, в нижнем ряду. В соломенной шляпе.— Он тихо добавил: — Мы состязались с Харроу. У них была паршивая команда. Не было esprit de corps1.
Малыш даже не потрудился повернуть голову в сторону фотографии. Он никогда еще не видел Друитта таким — это было пугающее и увлекательное зрелище. Человек как бы оживал под его взором: видно было, как напряглись нервы в страдающей плоти, мозг стал точно прозрачным — в нем как бы расцветали все новые мысли.
— Подумать только,— продолжал Друитт,— воспитанник Ланкастерской школы женат на этом старом кроте из погреба, а его единственный клиент...— Рот его скривился в гримасу брезгливого отвращения.— Это вы. Что бы сказал на это старина Мандерс! Вот это голова!
Друитт разошелся не на шутку. Казалось, что этот человек решил показать себя перед смертью. Все оскорбления, которые ему приходилось проглатывать от понятых, все издевки чиновников в мэрии извергались из его больного желудка. Сейчас он мог высказать любому человеку все что угодно. Безмерное сознание собственной значительности вдруг выросло из всего этого унижения: жены, имперского бургундского, пустых папок для дел, грохота паровозов на линии. Все это подходящие декорации для его страшной житейской драмы.
— Очень уж вы много болтаете, — сказал Малыш.
— Болтаю? — удивился Друитт.— Я мог бы весь мир потрясти. Пусть привлекают меня к суду, если угодно. Я выскажу им всю правду. Я так глубоко погряз, что потяну за собой... тайны всей этой помойки... — У него был приступ беспредельной самодовольной болтливости, он дважды икнул.
— Если бы я знал, что вы пьете,— сказал Малыш,— я бы не стал с вами связываться.
— Я пью... по воскресеньям. Это же день отдыха.— Он вдруг яростно затопал ногой по полу и бешено завизжал: — Потише ты, там, внизу!
— Вам нужно отдохнуть,— сказал Малыш.
— Вот так сижу и сижу тут... Иногда кто-то звонит в дверь, но это всего лишь бакалейщик — приносит кон-
Чувстпо товарищества (фр.).
447
сервы из лососины; она просто без ума от консервированной лососины. Потом позвоню... приходит эта толстая дурища... я сижу и слежу за проходящими машинистками. Мне хочется обнять их крошечные портативные машинки.
— Все будет хорошо,— взволнованно сказал Малыш, он был потрясен этой возникшей перед ним картиной чужой жизни,— вам просто нужно отдохнуть.
— Иногда,— продолжал Друитт, — меня тянет раздеться донага... прямо на людях в каком-нибудь парке.
— Я дам вам денег.
— Никакие деньги не могут излечить больную душу. Это ад, и мы его никогда не покидаем... Сколько вы могли бы мне дать?
— Двадцать бумажек.
— Этого ненадолго хватит.
— Булонь... почему бы вам не проехаться через пролив? — сказал Малыш с ужасом и отвращением.— Поразвлечься.— Он разглядывал грязные обкусанные ногти, трясущиеся руки Друитта — руки сластолюбца.
— Вы сможете пожертвовать мне эту небольшую сумму, мой мальчик? Я не хочу вас грабить, хотя, конечно, я ведь «оказал стране некоторые услуги».
— Можете завтра получить эти деньги... но при одном условии. Уедете завтра же дневным пароходом... и пробудете там как можно дольше. Может, я вам и еще пришлю.— К нему как будто присосалась пиявка — он чувствовал слабость и омерзение.— Дайте мне знать, когда деньги кончатся, а там увидим.
— Я уеду, Пинки... когда скажете. А... вы не выдадите меня моей супруге?
— Я-то уж буду держать язык за зубами.
— Я, конечно, доверяю вам, Пинки, а вы можете доверять мне. Отдохну, восстановлю силы и вернусь...
— Отдыхайте подольше.
— Эти грубияны, полицейские сержанты, еще почувствуют на себе мои восстановленные силы. Защитник отверженного.
— Я сразу же пришлю вам деньги. До этого никого к себе не пускайте. Ложитесь опять в постель. У вас страшные боли. Если кто-нибудь придет, вас нет дома.
— Хорошо, Пинки, хорошо.
Это самое лучшее, что он мог сделать. Выбравшись из дома и посмотрев вниз, Малыш встретился взглядом со злыми, подозрительными глазами супруги Друитта,
448
выглядывающей из окна подвала; в руках у нее была тряпка; женщина смотрела на него, словно из норы, прорытой под фундаментом, как на злейшего врага. Он перешел через улицу и еще раз взглянул на этот домик; там, наверху, у окна, полузакрытый шторами, стоял Друитт. Он не следил за Малышом, он просто без всякой надежды выглядывал на улицу — а вдруг кто-нибудь появится. Но было воскресенье, машинистки мимо не проходили.
4
— Тебе придется последить за его домом,— сказал Малыш Дэллоу.— Я ему ни на грош не доверяю. Видел я, как он выглядывает наружу, ждет чего-то, может, ее высматривает...
— Не такой уж он дурак.
— Он пьян. Говорит, что живет в аду.
Дэллоу захохотал.
— В аду? Вот это здорово!
— Дурак ты, Дэллоу.
— Никогда не верю тому, чего не вижу собственными глазами.
— Значит, не много ты видишь, — отрезал Малыш.
Он ушел от Дэллоу и поднялся наверх. Ну если и это
ад, подумал он, то в нем не так уж плохо: старомодный телефон, узкая лестница, уютный и пыльный полумрак — совсем не похожий на дом Друитта, неудобный, трясущийся, с этой старой сукой в подвале. Он открыл дверь в свою комнату: а тут вот, подумал он, его собственный враг. Сердито и растерянно оглядел он свое изменившееся жилище — все вещи были слегка сдвинуты с мест, пол выметен, все вычищено и прибрано.
— Я же велел тебе ничего не трогать, — сказал он с осуждением.
— Я только немножко прибралась, Пинки.
Теперь это была ее комната, а не его: шкаф и умывальник передвинуты, кровать тоже — про кровать она, конечно, не забыла. Если это и был ад, то он принадлежал ей, а сам он лишился прав на него. Он чувствовал, что его вытесняют, но всякий протест мог привести к еще худшему. Ои наблюдал за ней как за врагом, скрывая ненависть, стараясь отыскать на ее лице признаки будущей старости, представить себе, как она выглядывает из подвала. Он
1 Г> Гр:ш Грин, т. 1
449
вернулся подавленный судьбой другого человека, но дома груз стал еще тяжелее.
— Тебе разве не нравится, Пинки?
Он не Друитт. У него решимости хватит. Он еще не сдался.
— Ах, тут... Очень мило. Просто я этого не ожидал,— ответил он.
Она не поняла причин его скованности.
— Плохие новости?
-- Пока нет. Но, конечно, нам нужно быть ко всему готовыми. Я-то готов.
Он подошел к окну, сквозь лес антенн внимательно посмотрел на покрытое облаками мирное воскресное небо, затем снова оглядел изменившуюся комнату. Вот как она выглядела бы, если бы его не стало, и другие жильцы...
Он внимательно следил за нею, когда с ловкостью фокусника, притворившись, будто выполняет ее желание, сказал ей:
— Я подготовил машину. Мы можем поехать за город, там нас никто не услышит...— Но тут же заметил ее испуг, и, прежде чем она успела ему ответить, изменил тон: — Конечно, это только на худой конец...— Последние слова понравились ему, он повторил их снова; худой конец — это та толстая баба с пристальным, осуждающим взглядом, вот она переходит через застланную дымом улицу... Худой конец — это пьяный, погибший Друитт, высматривающий из-за портьеры хотя бы одну машинистку.
— До этого не дойдет,— подбодрил он ее.
— Нет,— горячо подхватила она.— Не дойдет, не может дойти.
Ее непоколебимая уверенность странно на него подействовала, как будто его планы тоже привели в порядок, передвинули, подменили, так что он уже не считал их своими. У него появилось желание доказывать, что это действительно может произойти; он чувствовал странное и тоскливое тяготение к самому страшному из всех человеческих поступков.
— Я ведь так счастлива. В конце концов, может, это не так уж и грешно? — сказала она.
— Как это так, не грешно? — спросил он. — Это смертный грех!
Он бросил взгляд, полный презрительного отвращения, на застланную постель, как будто представлял себе, как эти дела будут время от времени повторяться,— нужно же повторять пройденное.
450
— Я понимаю, — согласилась она,— понимаю, но псе же...
— Хуже этого только одно, — продолжал он.
Она как будто ускользала от него, она уже превращала семейную жизнь их мрачный союз.
— Я счастлива,— возражала она смущенно,— ты такой добрый.
— Это ничего не значит...
— Слушай,— прервала она его,— что это такое?
Через окно доносился жалобный плач.
— Ребятенок в соседнем доме.
— А почему его никто не успокоит?
— Воскресенье. Может, они ушли. — Затем добавил: — Что ты хочешь делать? Пойдем в кино?
Она не слушала его; жалобный, протяжный плач привлекал ее внимание, вид у нее был озабоченный, совсем как у взрослой.
— Надо посмотреть, что с ним такое,— сказала она.
— Может, есть хочет или еще там чего.
— А может, заболел.— Она прислушивалась с каким- то священным трепетом.— У малышей все случается внезапно... Никогда не знаешь, что это может быть.
— Это же не твой.
Она посмотрела на него задумчивым взглядом.
— Нет,— ответила она, — но я подумала... что он мог бы быть и моим... Я ни за что не оставила бы его одного на целый день,— добавила она с гневом.
— Они тоже не оставляют, — неуверенно возразил Малыш.— Вот он и угомонился. Что я тебе говорил?
Но слова ее засели у него в мозгу: «Он мог бы быть и моим». Это ему никогда не приходило в голову... Он смотрел на нее с ужасом и отвращением, как будто перед ним происходил отталкивающий процесс родов; зарождение новой жизни уже связывало его по рукам и ногам; а она стояла и прислушивалась — с облегчением, терпеливо, словно уже прожила годы таких тревог и познала, что облегчение никогда не бывает надолго, а тревоги всегда возвращаются.
5
Девять часов утра; он в бешенстве выскочил в коридор; внизу сквозь щель над дверью пробивалось утреннее солнце, бросая блики на телефон. Он позвал:
15*
451
— Дэллоу! Дэллоу!
Дэллоу, без пиджака, не спеша поднялся наверх из подвала.
— Привет, Пинки. Вид у тебя, как будто ты и не спал,— сказал он.
— Ты что, прячешься от меня? — спросил Малыш.
— Вот уж нет, Пинки. Только... ты ведь женился... Я думал, тебе захочется побыть одному.
— Ты называешь это побыть одному? — возразил Малыш.
Он спустился по лестнице, держа в руке сиреневый надушенный конверт, который Джуди подсунула ему под дверь. Он еще не открывал его. Глаза у него покраснели. Видно было, что его лихорадит. Пульс бился неровно, голова горела, мозг не знал покоя.
— Джонни звонил мне рано утром,— сообщил Дэллоу.— Он следит со вчерашнего дня. К Друитту никто не приходил. Мы зря перетрусили.
Малыш не слушал его.
— Я хочу быть один, Дэллоу. По-настоящему один,— сказал он.
— Слишком уж ты много на себя берешь для своих лет,— заметил Дэллоу и расхохотался.— Две ночи...
— Надо убрать ее, прежде чем она...— продолжал Малыш. Он никому не мог бы объяснить, как велик его страх и в чем он заключается, словно его мучила какая-то позорная тайна.
— Ссориться с ней небезопасно,— поспешно вставил Дэллоу.
— Конечно. И никогда не будет безопасно,— согласился Малыш.— Это я знаю. И никакого развода. Ничего, кроме смерти. Ничего другого. — Он приложил руку к прохладному эбониту телефона.— Я же говорил тебе... У меня есть план.
— Идиотский план. С чего это бедняжка захочет умереть?
— Она любит меня,— ответил он с горечью.— Говорит, что хочет всегда быть со мной. А если я не хочу больше жить...
— Дэлли,— раздался голос.— Дэлли!
Малыш с опаской оглянулся — он не слышал, как Джуди, затянутая в корсет, бесшумно поднялась наверх. Он ничего не замечал, силясь обдумать свой план, мысли его путались, голова горела; он понимал всю сложность
452
того, что затеял, не уверенный, кому из них нужно умереть... ему, или ей, или обоим...
— Чего тебе, Джуди?
— Вилли закончил твое пальто.
— Ну и ладно,— ответил Дэллоу,— сейчас я его заберу.
Она послала ему страстный воздушный поцелуй, потом побрела обратно в свою комнату.
— Связался я с ней,— сказал Дэллоу,— другой раз думаю, не стоило бы. Не хочу я скандалить с беднягой Билли, а она такая неосторожная.
Малыш пытливо посмотрел на Дэллоу, как будто тот по долгому опыту знал, как нужно поступать.
— А что, если у тебя будет ребенок? — спросил он.
— Ну, это уж ее забота, — ответил Дэллоу,— сама себе могилу роет... Ты получил письмо от Коллеони? — добавил он.
— Но она что-нибудь делает?
— То же, что и все, наверное.
— А вдруг она ничего не делает,— настаивал Малыш,— и забеременеет?
— Есть какие-то там пилюли.
— Но ведь они не всегда помогают,— возразил Малыш.
Ему казалось, что он уже все постиг, но сейчас он снова осознал свою страшную неопытность.
— От них никогда никакого толку, если хочешь знать, — ответил Дэллоу.— Что Коллеони-то пишет?
— Если Друитт переметнулся, нам не вылезти, — сказал Малыш.
— Не переметнулся... Так или иначе, он уже сегодня к ночи будет в Булони.
— А если все-таки... Вроде бы мне показалось, что он уже переметнулся... Тогда мне только и остается, что самому себя прикончить... А она... она не захочет жить без меня... Что, если она подумает... А может, дело и не дойдет до этого... Как это называется... самоубийство по соглашению, что ли?
— Что это на тебя нашло, Пинки? Ты что, собираешься таким способом выйти из игры?
— Ну, я ведь могу и не умереть.
— Тогда это тоже убийство.
— За такое не вешают.
— Ты просто спятил, Пинки. Нет уж, я в таком деле не помощник.— Он дружески толкнул Малыша. — Ты, яс¬
453
ное дело, шутишь, Пинки. С бедняжкой все в порядке... Вот только она здорово в тебя втрескалась.
Малыш не ответил ни слова, казалось, он ворочает свои мысли, как тяжелые тюки, складывает их внутри штабелями и запирает на замок от всего мира.
— Тебе нужно полежать немножко и отдохнуть,— с тревогой сказал Дэллоу.
— Я хочу полежать один, — ответил Малыш.
Он медленно поднялся наверх; открывая дверь, он уже наперед знал, что увидит, и отвел глаза, как бы стремясь отогнать соблазн от своей целомудренной и отравленной души.
Он услышал, как она сказала:
— А я только что собиралась ненадолго выйти, Пинки. Могу я тебе чем-нибудь помочь?
Чем-нибудь... Он был потрясен беспредельностью своих желаний.
— Ничем,— тихо ответил он. И заставил свой голос зазвучать мягко: — Возвращайся поскорее. Нам нужно о многом потолковать.
— Ты чем-то встревожен?
— Ничем я не встревожен. Теперь в этой коробке все прояснилось.— Он с мрачным юмором постучал себя по лбу.
Малыш чувствовал, что она испугалась и вся напряглась: у нее перехватило дыхание, она умолкла, затем голосом, звенящим от отчаяния, спросила:
— А дурных вестей нет, Пинки?
— Ради бога, иди! — обрушился он на нее.
Малыш слышал, как она шла по комнате, приближаясь
к нему, но решил ни за что не поднимать глаз; это была его комната, его жизнь; он чувствовал, что если не будет сдаваться, то сможет вычеркнуть всякую память о ней... все будет совсем так же, как прежде... до того, как он пришел в кафе Сноу, пошарил под скатертью, разыскивая карточку, которой там не было, и затеял весь этот обман и позор. Начало всего этого уже стерлось в памяти, он едва мог себе представить Хейла живым человеком, а его убийство не казалось уже преступлением — теперь все дело было в нем самом и в ней.
— Если что-нибудь произошло... можешь сказать мне... я не испугаюсь. Должен же быть выход, Пинки, чтобы не... Давай сначала все обсудим,— взмолилась она.
— Не поднимай шума из-за пустяков,— прервал он
454
ее, — иди-ка ты лучше к... — свирепо начал он, но вовремя спохватился и выдавил из себя улыбку.— Иди-ка и проветрись немножко.
— Я уйду ненадолго, Нинки.
Малыш слышал, как затворилась дверь, но понял, что она замешкалась в коридоре. Ей теперь принадлежал весь дом. Он сунул руку в карман и вытащил оттуда бумажку. «Мне все равно, что ты делаешь... Куда бы ты ни пошел, я тоже пойду за тобой». Это звучало как письмо, которое прочли на суде и напечатали в газетах. Он слышал ее шаги, когда она спускалась но лестнице.
В комнату заглянул Дэллоу.
— Друитт, наверное, сейчас отправляется в дорогу,— сказал он.— На душе полегчает, когда он уже будет на пароходе. Ты ведь не думаешь, что эта баба натравила на него полицию?
— У нее нет доказательств,— ответил Малыш, - можешь считать сеоя в безопасности, когда он скроется с глаз долой.
Он говорил равнодушно, как будто потерял всякий интерес к тому, уезжает Друитт или остается, точно это касалось других людей. Сам же он уже отошел от всего этого.
— И ты тоже будешь в безопасности,— продолжал Дэллоу. Малыш не ответил.— Я велел Джонни проследить, благополучно ли он сядет на пароход, а потом позвонить нам. Жду его звонка с минуты на минуту. Надо бы нам собраться всей компанией и отпраздновать, Пинки. Господи Боже, а она-то как обалдеет, когда сунется туда, а он уже уехал! — Он подсел к окну.— Может, теперь мы хоть поживем спокойно. Еще дешево отделались. Как начнешь обо всем раздумывать! Тут и Хейл, и бедняга Спайсер. Где-то он теперь? — Он стал задумчиво смотреть сквозь антенны и прозрачный дым, идущий из трубы.— А что, если ты да я, ну и девочка, конечно, переберемся куда-нибудь на новое место? Не так уж тут будет хорошо, раз Коллеони начал во все нос совать.— Он отошел от окна.— Это письмо...— И тут зазвонил телефон.— Должно быть, Джонни,— сказал он и поспешно вышел.
Малышу показалось, что он слышит не шаги на лестнице, а звуки, которые издают сами ступени,— он мог отличить каждую из них даже под тяжестью незнакомца; третья и седьмая ступеньки снизу всегда скрипели... В этот дом он пришел тогда, когда Кайт подобрал его,—
455
Кайт нашел его на Дворцовом молу; его душил кашель, было отчаянно холодно, он слушал, как за окном плачет скрипка. Кайт напоил его чашкой горячего кофе, а потом привел сюда, бог его знает почему,— может, потому, что вышел на прогулку в хорошем настроении, а может, оттого, что такие люди, как Кайт, немножко чувствительны, вроде проститутки, держащей при себе китайскую болонку. Кайт открыл дверь дома № 63, и первое, что увидел Малыш, был Дэллоу, обнимающий Джуди на лестнице, и первый запах, который он ощутил, был запах утюгов Билли, доносившийся из подвала. Все было тогда тихо и мирно, да с тех пор ничего и не изменилось; Кайт умер, но он продолжал существование Кайта: не прикасался к вину, кусал ногти, как это делал Кайт; жизнь шла по-прежнему, пока не пришла она и не изменила все.
Слова Дэллоу поплыли вверх по лестнице.
— Да, не знаю, право. Пришлите свиных сосисок. Или банку бобов.
Он вернулся в комнату.
— Это не Джонни,— объяснил он,— а из «Интерней- шенел». Пора бы уж Джонни позвонить.— Он с озабоченным видом уселся на кровать и спросил: — А это письмо от Коллеони... что в нем такое?
Малыш перебросил ему письмо.
— Слушай,— удивился Дэллоу,— да ты его даже не распечатал! — Он углубился в чтение.— Ну вот,— проговорил он,— конечно, дело скверное. То, что я ожидал. А с другой стороны, не так уж и плохо. Не так уж, если все обмозговать.— Он украдкой взглянул поверх сиреневой почтовой бумаги на Малыша, сидевшего в раздумье около умывальника.— Мы выходим здесь из игры, вот как обстоит дело. Он переманил почти всех наших ребят, да и всех букмекеров тоже. Но он не хочет поднимать шум. Ведь это деловой человек, он считает, что такие стычки, какая была у тебя намедни с его ребятами, в один прекрасный день создадут ему дурную славу... Дурная слава,— задумчиво повторил Дэллоу.
— Он хочет, чтобы молокососы убрались с дороги,— сказал Малыш.
— Ну что же, это не так уж глупо. Он говорит, что отвалит тебе три сотни бумажек за добровольную передачу прав. Каких это прав?
— Ему нужно, чтобы мы не резали его прихвостней.
456
— Дельное предложение,— сказал Дэллоу.— Как раз то, о чем и я говорил,— мы сможем убраться из этого проклятого городишки, от этой бабы, которая до всего докапывается, снова начать хорошее дело... а может, и вовсе развяжемся со всем этим, купим какой-нибудь барик, ты да я, ну и, конечно, девочка... Когда же, черт возьми, позвонит Джонни? Я уже нервничаю.
Малыш немного помолчал, разглядывая свои обкусанные ногти. Затем сказал:
— Конечно, ты знаешь жизнь, Дэллоу. Ты ведь много странствовал.
— Да уж, где я только не бывал,— согласился Дэллоу,— ездил до самого Лестера.
— А я тут родился,— сказал Малыш,— знаю Гудвуд и Херст-парк. Бывал в Ньюмаркете. Поселись я в другом месте, мне все будет чужое.— Он добавил с мрачной гордостью: — По-моему, я и есть настоящий Брайтон...— как будто только в его сердце запечатлелись все немудреные брайтонские развлечения: спальные вагоны, уик-энды с нелюбимым человеком, проведенные в безвкусных отелях, грусть после близости.
Зазвенел звонок.
— Слышишь? — вскричал Дэллоу.— Уж не Джонни ли это?
Но звонили в парадную дверь. Дэллоу взглянул на свои часы.
— Не могу представить, что с ним стряслось,— сказал он.— Друитт должен быть теперь уже на пароходе.
— Ну что ж,— хмуро проговорил Малыш,— мы все меняемся, правда? Выходит по-твоему. Каждому нужно свет посмотреть. В конце концов, я ведь начал пить? Могу начать и кое-что другое.
— И у тебя есть девочка, — заметил Дэллоу с подчеркнутым добродушием.— Взрослеешь, Пинки... становишься совсем как твой отец.
Как отец... Малыша опять охватила дрожь отвращения перед субботними ночами. Но теперь он не мог обвинять отца. Сам докатился до этого... самого в это втянули... а потом, подумал он, привычка станет все крепче... будешь заниматься этим каждую неделю. Тут даже девушку нельзя обвинять. Это жизнь накладывает на тебя свою лапу... Ведь бывают даже минуты ослепления, когда это доставляет удовольствие.
— Без нее нам будет безопаснее,— проговорил он, нащупывая любовную записку в кармане брюк.
457
— Сейчас она и так безопасна. Совсем обалдела от любви.
— Беда твоя в том, что ты не думаешь о будущем,— возразил Малыш.— Впереди ведь годы... И в любой момент она может заглядеться на новую физиономию, или разозлиться, или еще что-нибудь... Если я ее не утихомирю, мы не будем в безопасности.
Дверь отворилась; вот она и пришла обратно. Малыш умолк на полуслове и криво улыбнулся в знак приветствия. Ее не трудно было ввести в заблуждение — она встретила обман с такой беспомощной покорностью, что в нем всколыхнулось что-то похожее на жалость к ее глупости, он чувствовал, что ее доброта передается и ему — каждый из них был по-своему обречен. У него опять появилось такое ощущение, будто она дополняет его.
— У меня нет ключа,— начала она,— пришлось позвонить. Мне стало страшно, когда я вышла на улицу, как будто случилось что-то дурное. Лучше уж мне оставаться здесь, Пинки.
— Ничего не случилось, — ответил Малыш. Зазвонил телефон.— Видишь, вот и Джонни, — весело обратился он к Дэллоу,— твое желание исполнилось.
Они услышали, как Дэллоу кричал в телефон голосом, звенящим от возбуждения.
— Это ты, Джонни? Что это было? Неужели?.. Ну да, мы же с тобой встретимся попозже. Конечно, ты получишь свои деньги.
Он стал подниматься наверх, на обычном месте ступеньки заскрипели... По его круглому, невыразительному, добродушному лицу сразу было видно, что новость хорошая,— оно напоминало рыло борова, наевшегося до отвала.
— Ну чудно,— сообщил он,— чудно. Могу теперь признаться, я начал было тревожиться. Но он уже на пароходе, а пароход отчалил от пристани десять минут назад. Надо это отпраздновать. Клянусь богом, ты голова, Пинки. Все обмозговал.
6
Айда Арнольд выпила уже больше двух бутылок пива. Сидя над своим стаканом, она тихо напевала: «Той ночью в аллее лорд Ротшильд мне сказал...» Рев волн, бурлящих
458
под молом, напоминал звук льющейся в ванной воды; от этого ее мутило. Она сидела, как одинокая скала... Никому в мире не приносит она вреда... кроме одного человека. Мир — неплохое местечко, если ни в чем не уступать. Она была, как триумфальная колесница, за которой следовали несметные войска; правое дело есть правое дело; око за око, зуб за зуб; хочешь чего-нибудь добиться — действуй сам... К ней приближался Фил Коркери, за его спиной сквозь большие стеклянные витрины кафе виднелись огни Хоува; зеленоватые медные купола «Метрополя» словно плавали в волнах угасающего света, а сверху на них уже наступали тяжелые ночные облака. Водяные брызги, как мелкий дождь, рассыпались по стеклам окон.
Айда Арнольд перестала напевать и спросила:
— Видишь, за кем я наблюдаю?
Фил Коркери уселся за столик; на этом молу в застекленном павильоне ничто не напоминало о лете: он, казалось, озяб в своих серых летних брюках и блейзере с каким-то выцветшим гербом на кармане; вид у него был слегка подавленный, как будто он растратил всю свою страсть.
— Это они,— сказал он усталым голосом.— Как это тебе удалось узнать, что они придут сюда?
— Я ничего не знала,— ответила она, — это просто судьба.
— Мне уже тошно смотреть на них.
— Подумай-ка о том, как тошно им,— сказала она с добродушным злорадством.
Они смотрели поверх пустых незанятых столиков в сторону Франции, в сторону Малыша и Роз... и незнакомых им мужчины и женщины. Если эта компания пришла сюда отпраздновать какое-нибудь событие, то Айда испортила им веселье. Теплая волна пива подступила ей к горлу, ее охватило чувство беспредельного довольства; икнув, она сказала: «Простите»,— и подняла руку в черной перчатке.
— Наверно, он тоже сбежал,— сказала Айда.
-- Сбежал.
— Не везет нам с нашими свидетелями,— пожаловалась она,— сначала Спайсер, потом девочка, потом Друитт, а теперь Кьюбит.
— Он удрал на первом утреннем поезде... с твоими Деньгами.
— Ну и пусть,— сказала она.— Они все живые лю¬
459
ди. Еще возвратятся. А я могу и подождать — благодаря Черному Мальчику.
Фил Коркери искоса взглянул на нее: просто удивительно, как у него хватало мужества посылать ей — этому воплощению могучей силы и целеустремленности — почтовые открытки с морских курортов: из Гастингса — краба, у которого из живота развертывалась полоска с видами, из Истборна — ребенка, сидящего на скале: поднимешь скалу, увидишь Хай-стрит, библиотеку Бутса и папоротники; из Борнмута (кажется, оттуда?) — открытку с бутылкой, а в ней фотография главной набережной, сада на скалах, нового плавательного бассейна... Все это ей — как слону дробина. Его приводила в трепет устрашающая сила этой женщины... Если она хотела повеселиться, ничто не могло ее остановить, а если она хотела справедливости...
— Не кажется ли тебе, Айда, что мы и так уже достаточно сделали? — нервно сказал он.
— Я еще не довела дело до конца,— возразила она, пристально глядя на маленькую группу обреченных.— Никогда не знаешь, что кого ждет впереди. Они считают себя в безопасности и сотворят какую-нибудь глупость.
Малыш молча сидел рядом с Роз, в руках у него был стакан с каким-то напитком, но он даже не притронулся к нему; только мужчина и женщина оживленно болтали.
— Мы сделали все что могли. Теперь это дело только полиции, — ответил Фил.
— Ты же слышал, что нам сказали в первый раз.
Она снова начала напевать: «Той ночью в аллее...»
— Теперь это уж не наша забота.
«...лорд Ротшильд мне сказал...» — Она остановилась, чтобы мягко направить его на путь истинный. Нельзя допускать, чтобы твой друг заблуждался.
— Это дело каждого, кто знает разницу между добром и злом.
— Ты так страшно во всем уверена, Айда. Идешь напролом... Намерения-то у тебя самые лучшие, но откуда мы знаем, что его толкнуло на все это?.. И кроме того,— упрекнул он ее,— ты занимаешься этим просто ради развлечения. Дело тут не во Фреде. Кто он тебе?
Она сверкнула на него большими загоревшимися глазами.
Ну конечно,— созналась она, — я и не отрицаю, это... увлекательно. — Ей действительно было жаль, что
460
все уже подходит к концу.— А что тут дурного? Просто мне нравится делать добро, вот и все.
В нем возникло неясное чувство протеста.
— Ну и согрешить ты тоже не прочь.
Она улыбнулась ему с огромной нежностью, но мысли ее были где-то очень далеко.
— Ну и что же. Это ведь не грех. И никому не приносит вреда. Это ведь не убийство.
Священники утверждают, что это грех.
— Священники! — презрительно воскликнула она.— Но даже католики в это не верят! Иначе эта девочка ни за что не жила бы с ним теперь... Можешь мне поверить, я всего повидала на белом свете. И людей я знаю.
Пристальный взгляд Айды снова устремился на Роз.
— Ты же не хочешь, чтобы я отдала ему на расправу эту девчурку? Конечно, она злит меня, дурочка этакая, но такого она не заслуживает.
— Откуда ты знаешь, что она не хочет, чтобы ее отдали в его власть?
— Не будешь же ты мне доказывать, что ей хочется умереть? Никому не хочется. Нет, нет... Я не отступлюсь, пока она не будет в безопасности... Закажи-ка мне еще пива.
Далеко за Западным молом видны были огни Уордин- га — признак плохой погоды; постепенно нарастал прилив, гигантский белый вал набегал в темноте на молы все ближе к берегу. Слышно было, как он бьет о сваи, словно кулак боксера по тренировочному мячу, готовясь нанести удар по человеческой челюсти. Слегка подвыпившая Айда Арнольд начала вспоминать всех тех людей, которым она когда-то помогла: вытащила из моря мужчину, когда была еще совсем молоденькая, дала денег слепому нищему, вовремя сказала доброе слово отчаявшейся школьнице на Стрэнде.
7
— У бедняги Спайсера тоже было такое желание,— сказал Дэллоу, — он мечтал купить где-нибудь небольшой бар.— Он хлопнул Джуди по ляжке и добавил: — Как насчет того, чтобы и мы с тобой осели где-нибудь вместе с этими ребятишками? — И продолжал: — Могу себе это представить. В какой-нибудь деревушке. На шоссе, где
461
проезжают туристские автобусы: «Великий Северный
путь». Остановитесь у нас... Думаю, со временем денег будет не меньше...— Он прервал свои разглагольствования и обратился к Малышу: — Чего это ты? Выпей! Теперь уж не о чем тревожиться.
Малыш бросил взгляд поверх пустых столиков на другой конец кафе, туда, где сидела эта женщина... Какая она упорная. Вот так же он видел однажды, как среди нор, вырытых в меловом холме, хорек вцепился в горло зайцу. Правда, тот заяц все равно спасся. Да и у него теперь нет причин ее бояться.
— Деревня... Не много я знаю о деревне,— сказал он равнодушно.
— Полезно для здоровья, — ответил Дэллоу,— доживешь со своей хозяюшкой до восьмидесяти.
— Осталось больше шестидесяти лет,— сказал Малыш.— Долгий срок.
За головой этой женщины брайтонские фонари, словно бусы, тянулись к Уордингу. Последние лучи заката все ниже скользили по небу, тяжелые синие тучи нависали над « Гранд-Отелем», «Метрополем », « Космополитеном », над башенками и куполами. Шестьдесят лет! Это звучало как пророчество — беспросветное будущее, бесконечный кошмар.
— Вы, парочка,— воскликнул Дэллоу,— что это на вас обоих нашло?
Это было то самое кафе, где все они собрались после смерти Фреда — Спайсер, Дэллоу и Кьюбит. Конечно, Дэллоу прав — они в безопасности: Спайсер мертв, Друитта убрали с дороги, а Кьюбит бог знает где (его-то никогда не заманить в суд свидетелем, слишком хорошо он знает, что его повесят, очень уж большую роль играл он во всем этом, да и в 1923 году его уже сажали в тюрьму). А Роз — его жена. Полная безопасность, насколько это вообще мыслимо с женщинами... Они благополучно выскочили из этой игры... все-таки выскочили. У него еще... Дэллоу и в этом прав... впереди шестьдесят лет. Мысли его опять растеклись в разные стороны: субботние ночи, затем роды, ребенок, привычка и ненависть. Он взглянул поверх столиков — смех той женщины был словно крушение всяких надежд.
— Как здесь душно,— сказал Малыш,— хорошо бы подышать воздухом.— Он медленно повернулся к Роз.— Пойдем, пройдемся,— предложил он.
На пути от столика к двери он нашел нужную мысль
462
среди вороха остальных и, когда они вышли на подветренную сторону мола, прокричал ей:
— Мне лучше убраться отсюда.
Он положил ей руку на плечо и с предательской нежностью повел ее под застекленный навес. Со стороны Франции набегали волны, с глухим шумом разбиваясь у их ног. Малышом вдруг овладела отчаянная решимость, как в тот момент, когда он увидел Спайсера, склонившегося над своим чемоданом, или когда Кьюбит выпрашивал у него в коридоре деньги. Отделенные от них стеклянной витриной, Дэллоу и Джуди сидели над своими стаканами; вот к чему сводится первая неделя шестидесяти лет — общение, чувственный трепет, тяжелый сон, пробуждение рядом с кем-то. Среди безлюдной, наполнен^ ной шумами темноты в уме Малыша пронеслось все его будущее. Это было похоже на автомат: опустишь пенни — и зажигается свет, открывается дверка, начинают двигаться фигурки.
С притворной теплотой он сказал:
— Вот здесь мы встретились в тот вечер, помнишь?
— Да,— ответила она, со страхом глядя на него.
— Слушай, зачем они-то нам нужны? — сказал он.— Давай сядем в машину и поедем...— Он внимательно посмотрел на нее.— За город.
— Холодно.
— В машине не будет холодно.— Он опустил ее руку и добавил: — Ну конечно... если ты не хочешь ехать... я и один поеду.
— А куда?
— Я же сказал тебе. За город,— ответил он с нарочитой небрежностью.
Малыш вынул из кармана пенни и сунул его в ближайший автомат. Затем, не глядя, выбрал ручку и дернул за нее; и тут же с шумом начали вылетать пакетики с фруктовой жевательной резинкой: лимонная, грейпфрутовая, ликерная — это был выигрыш.
— У меня легкая рука,— усмехнулся он.
— Что-нибудь случилось? — спросила Роз.
— Ты ведь видела ее? — ответил он.— Поверь мне, она и не думает отстать от нас. Однажды за городом у дороги я видел хорька...— Малыш обернулся, свет одного из фонарей мола упал на его лицо — в глазах был блеск, оживление. Он продолжал: — Я собираюсь проехаться, а ты оставайся, если хочешь.
— Я тоже поеду,— возразила она.
463
— Можешь не ехать.
— Нет, поеду.
У тира Малыш остановился. На него нашло озорное настроение.
— Который час? — спросил он у хозяина тира.
— Ты сам прекрасно знаешь, сколько сейчас времени. Я тебе и раньше говорил, что не стану впутываться...
— Ладно, не лезь в бутылку, — оборвал его Малыш.— Дай мне ружье.
Он поднял ружье, уверенно прицелился в «яблочко», затем умышленно сдвинул дуло и выстрелил. «Он был чем-то взволнован»,— так скажет на следствии свидетель, промелькнуло у него в голове.
— Что это с тобой сегодня творится? — воскликнул хозяин тира. — Ты едва попал в мишень.
Малыш положил ружье.
— Нам нужно подышать свежим воздухом. Хотим прокатиться за город. Спокойной ночи.— Он педантично сообщал все эти сведения, делая это так же тщательно, как заставлял раскладывать карточки убитого Фреда по всему маршруту,— для дальнейшего. Повернувшись спиной, он даже добавил: — Поедем по дороге на Гастингс.
— Не желаю я знать, куда вы поедете,— проворчал хозяин тира.
Старый «моррис» стоял невдалеке от мола. Стартер упорно не действовал, пришлось крутить ручку. Малыш минуту помедлил, с отвращением глядя на старую машину, как будто в ней воплощалось все, что может дать рэкет. Затем сказал:
— Прокатимся туда, куда ездили в тот день. Помнишь? Автобусом.— Он снова произнес это так, чтобы услышал хозяин тира.— До Писхейвена. А там выпьем.
Они объехали вокруг «Аквариума» и на второй скорости со скрежетом взобрались на холм. Одна рука Малыша была в кармане, он нащупывал клочок бумаги, на котором она написала свое послание. Брезент хлопал от ветра, а потрескавшееся грязное ветровое стекло мешало ему видеть дорогу.
— Скоро дождь польет как из ведра,— заметил он.
— А мы не промокнем под этим брезентом?
— Для нас это не имеет значения,— ответил он, глядя вперед,— нас дождь уже не замочит.
464
Роз не посмела спросить, что он хочет этим сказать,— в ней не было уверенности, что она все понимает, а раз так, можно было еще верить в то, что они счастливы; просто они влюблены друг в друга и поехали прокатиться под покровом темноты, и нет у них больше никаких печалей. Она положила руку ему на плечо, но тут же почувствовала, как он инстинктивно отстранился, на миг ее поразило страшное сомнение — может, это кошмарный сон, может, он ее вовсе не любит, как сказала та женщина... Влажный ветер, проникая сквозь прореху в брезенте, хлестал ее по лицу. Все равно. Она его любит, у нее есть свои обязанности. Мимо них проносились автобусы, спускающиеся с холма по направлению к городу, они были похожи на ярко освещенные клетки для домашней птицы, где сидели люди с корзинками и книжками в руках; какая-то девчушка прижалась лицом к стеклу, на миг ее освещенное дорожным фонарем личико так приблизилось, что, казалось, можно было прижать его к груди.
— О чем ты думаешь? — неожиданно спросил Малыш.— Жизнь не так уж плоха, вот о чем. Не верь этому,— продолжал он.— Я скажу тебе, что такое жизнь. Это тюрьма, безденежье. Глисты, слепота, рак. Слышишь крики из верхних окон того дома — это рождаются дети. А жизнь — это медленная смерть.
Вот оно, надвигается — она это знала; лампочка на щитке освещала худые напряженные пальцы, лицо оставалось в тени, но Роз догадывалась, что в глазах его возбуждение, горечь, отчаяние.
Мимо них бесшумно промчалась машина какого-то богача, «даймлер» или «бентли», она не разбиралась в марках.
— К чему так нестись? — заметил он, затем вынул из кармана руку и разгладил на колене бумажку, которую она сразу узнала.— Ты правда так думаешь? — спросил он. И вынужден был повторить: — Правда?
Ей казалось, что она одним росчерком уничтожила не только собственную жизнь, но и рай, что бы ни значило это слово, и ребенка в автобусе, и малыша, плакавшего в соседнем доме.
— Да,— ответила она.
— Поедем и выпьем сначала,— предложил он, — а потом... Вот увидишь. Я все подготовил. — С ужасающей легкостью он добавил: — На это и минуты не потребуется.
465
Он обнял ее за талию и приблизил свое лицо к ее лицу; она чувствовала, как напряженно работает его мысль; от его кожи пахло бензином — все пропахло бензином в этом протекающем, старомодном, ветхом автомобиле.
— Ты уверен... нельзя ли нам отложить... хоть на один день? — спросила она.
— Какой смысл? Ты же видела ее там сегодня вечером? Она преследует нас. В один прекрасный день она добудет свои доказательства. Зачем откладывать?
— Почему же не тогда?
— Тогда может быть уже слишком поздно,— произнес он раздельно, чтобы хлопающий брезент не заглушил его слов. — Тебя ударят, а потом наденут... Знаешь что?.. Наручники... Вот и будет слишком поздно... Да мы тогда и вместе не будем,— лицемерно закончил он.
Малыш нажал ногой на педаль, стрелка, дрожа, дошла до тридцати пяти — из старой машины нельзя было выжать больше сорока, но создавалось впечатление, что скорость неимоверная; ветер бился в стекло и врывался сквозь прореху в брезенте.
Он произнес тихо, нараспев:
— «Dona nobis расет!»
— Все равно не дарует.
— Что ты хочешь сказать?
— Не дарует нам покоя.
А Малыш думал: впереди еще будет много времени... долгие годы... шестьдесят лет... успею раскаяться в этом. Пойду к священнику. Скажу: «Отец мой, я дважды совершил убийство. И была еще девушка, она сама себя убила». Даже если смерть настигнет тебя вдруг, например, если на обратном пути врежешься в фонарный столб... все-таки еще будет время, «между стременем и землей».
С одной стороны дороги дома кончились, море опять приблизилось, волны доходили до шоссе, проложенного под самой скалой, было темно, лишь слышался глухой шум. Он не старался обмануть себя, с прошлого раза твердо усвоив: когда времени остается мало, тут уже не до раскаяния. Впрочем, какое это имеет значение... Он не создан для покоя, не может в него поверить. Рай — это пустой звук. Ад... его еще можно себе представить. Ум способен поверить только в то, что он может постичь, а он не мог постичь того, чего никогда не испытывал; цементная спортивная площадка в школе, потухший очаг дома, умирающий человек в зале ожидания на вокзале Сент-
466
Иэнкрас, кровать у Билли и кровать родителей — вот как формировалось его сознание. В нем вдруг вспыхнуло дикое негодование — почему он лишен того, что есть у других? Отчего ему не дано увидеть кусочек небесного рая, даже если это всего только просвет в расщелине брайтонских стен?.. Когда они подъезжали к Роттингдину, он повернулся и так внимательно посмотрел на нее, как будто она и была этим небесным раем,., но ум его не мог постичь этого... Он увидел рот, жаждущий чувственной близости, округлые груди, требующие ребенка. «Конечно, она добродетельна,— думал он,— но все-таки недостаточно добродетельна, вот я и увлек ее в преисподнюю».
Над Роттингдином виднелись новенькие виллы, выстроенные в футуристическом стиле. Странные очертания частной лечебницы на меловых холмах напоминали самолет, распростерший крылья.
— За городом нас никто не услышит,— сказал он.
По дороге в Писхейвен огни фар стали меркнуть,
освещенный ими свежесрезанный меловой откос, казалось, колыхался, как свисающая простыня; сверху, ослепляя их, неслись машины.
— Аккумулятор не заряжается,— объяснил Малыш.
У Роз было такое чувство, что он отдалился от нее на
тысячу миль... его мысли опережали события, бог весть как далеко они зашли. Он ведь умный, думала она, заранее предусмотрел все, чего она не может постичь: вечные муки, адский огонь... Ее охватил ужас, мысль о боли приводила ее в трепет; то, что они задумали, надвигалось вместе со шквальным дождем, бившим по старому, потрескавшемуся ветровому стеклу. Эта дорога больше никуда не вела. Говорят, что самый страшный грех — отчаяние, такому греху нет прощения. Вдыхая запах бензина, она пыталась внушить себе, что ее охватило отчаяние, тоже смертный грех, но так и не смогла — она не чувствовала отчаяния. Он готов навлечь на себя проклятье, а она готова доказать всем им, что они не могут проклясть его, не прокляв и ее тоже; что сделает он, то сделает и она; она чувствовала, что способна стать соучастницей любого убийства. Какой-то фонарь на мгновение осветил его лицо — хмурое, задумчивое, но совсем еще ребяческое; в душе у нее зашевелилось чувство ответственности за него — нет, она не отпустит его одного в этот мрак.
Начались улицы Писхейвена, они тянулись по направлению к скалам и меловым холмам; кусты боярыш¬
467
ника росли вокруг досок с надписью «Сдается внаем»; улицы упирались во мрак, в лужу воды или в морскую траву. Все напоминало последнюю попытку отчаявшихся путешественников покорить новую местность. Но эта местность покорила их самих.
— Мы поедем в отель, выпьем, а потом...— сказал он.— Я знаю подходящее место.
Начал накрапывать дождь, он зашуршал по выцветшим красным дверям зала аттракционов, по афише, сообщающей об игре в вист в карточном клубе на будущей неделе и о танцевальном вечере на прошлой. Под дождем они добежали до дверей отеля; в баре не было ни души... только белые мраморные статуэтки, а на зеленом фризе над обшитыми панелями стенами — позолоченные тюдоровские розы и лилии. На столиках с голубым верхом стояли сифоны, а на окнах с витражами средневековые корабли неслись по холодным бурным волнам. Кто-то отбил руки у одной из статуэток... а может быть, она так и была сделана — что-то классическое, задрапированное в белое, символ победы или поражения. Малыш позвонил в звонок, и из общего бара вышел мальчик его возраста, чтобы принять заказ; они были странно похожи, но с каким-то неуловимым отличием — узкие плечи, худые лица; оба ощетинились, как псы, при виде друг друга.
— Пайкер,— сказал Малыш.
— Ну и что с того?
— Обслужи-ка нас,— приказал Малыш. Он сделал шаг вперед, двойник отступил, а Пинки усмехнулся,— Принеси нам по двойной порции бренди,— сказал он,— да побыстрее... Кто бы мог подумать, что я встречу тут Пайке- ра? — тихо добавил он.
Роз смотрела на него, удивляясь, что он в состоянии замечать что-то, не имеющее отношения к цели их приезда; она слышала, как ветер стучит в окна верхнего этажа, там, где лестница делала поворот, еще одна надгробная статуя поднимала вверх свои разбитые руки.
— Мы вместе учились в школе,— объяснил он.— Я частенько давал ему жару на переменах.
Двойник принес бренди, он глядел исподлобья, испуганный, настороженный; вместе с ним к Малышу вернулось все его мрачное детство. Роз почувствовала острую ревность к двойнику — сегодня все, что связано с Пинки, должно принадлежать только ей.
— Ты здесь слуга, что ли? — спросил Малыш.
468
— Не слуга, а официант.
— Хочешь, я дам тебе на чай?
— Не нуждаюсь я в твоих чаевых.
Малыш взял рюмку с бренди и выпил до дна; он закашлялся, когда жидкость схватила его за горло, как будто отрава всего мира попала ему в желудок.
— За храбрость,— произнес он. И спросил Пайке- ра: — Который час?
— Можешь посмотреть на часы, — огрызнулся Пай- кер,— ты ведь грамотный.
— У вас тут что, нет музыки? — спросил Малыш.— Черт возьми, мы хотим повеселиться.
— Вот пианино. И приемник.
— Включи его.
Приемник был спрятан за растением в горшке; заныла скрипка, помехи искажали мелодию.
— Он ненавидит меня,— объяснил Малыш.— До смерти ненавидит.— И повернулся, чтобы поиздеваться над Пайкером, но тот уже ушел.— Выпей бренди, — посоветовал он Роз.
— Ни к чему мне это,— возразила она.
— Ну, как знаешь.
Он стоял около приемника, а она возле незатоплен- ного камина — между ними были три столика, три сифона и мавританская, тюдоровская или бог ее знает какая лампа. Обоим было страшно не по себе, нужно было начать разговор, сказать что-то вроде «какой вечер» или «как холодно для этого времени года».
— Так он учился в вашей школе? — спросила она.
— Ну да.
Оба взглянули на часы: было почти девять; звуки скрипки мешались со звуками дождя, барабанившего в окна, обращенные к морю.
— Ну что ж, скоро пора трогаться, — с трудом выговорил он.
Она начала было молиться про себя: «Святая Мария, матерь божия...», но вдруг остановилась — она ведь совершила смертный грех; ей нельзя молиться. Молитвы ее оставались здесь, внизу, среди сифонов и статуэток, у них тоже не было крыльев. Испуганная, терпеливая, она ждала, стоя у камина.
— Нам нужно написать... что-нибудь, чтобы люди узнали,— нерешительно добавил он.
— Но ведь это же не имеет значения,— возразила она.
469
— Ну нет,— быстро ответил он,— имеет. Мы должны все сделать но правилам. Это договор. О таких вещах пишут в газетах.
— И много людей... делают это?
— Это постоянно случается, — ответил он.
На минуту им овладела отчаянная и безрассудная уверенность. Звуки скрипки замолкли, сквозь стук дождя прогудел сигнал проверки времени. Голос за растением начал передавать сообщение о погоде: с континента надвигается шторм, в Атлантическом океане упало давление, прогноз на завтра... Она начала было слушать, но потом вспомнила, что завтрашняя погода не имеет никакого значения.
— Хочешь еще выпить... или другого чего-нибудь? — спросил он. И оглянулся, отыскивая дощечку «Для джентльменов».— Мне нужно пойти... помыться.
Она заметила, что в кармане у него лежит что-то тяжелое... Так вот как это будет.
— Напиши еще что-нибудь, пока я хожу, — сказал он.— Вот тебе карандаш. Скажи, что ты не можешь жить без меня, ну что-нибудь в этом роде. Нам нужно сделать все по правилам, как это всегда делается.
Малыш вышел в коридор и позвал Пайкера, тот указал ему, куда идти, и он стал подниматься по лестнице. У статуэтки он обернулся и посмотрел на обшитые панелями стены бара. Такие минуты обычно запечатлеваются в памяти — ветер на конце мола, кафе Шерри и певец, свет фонаря, падающий на молодое бургундское, торжество обладания в тот момент, когда Кьюбит ломился в дверь. Малыш обнаружил, что вспоминает все это без отвращения, ему показалось даже, что где-то внутри у него, словно нищенка у безлюдного дома, шевельнулась нежность, но привычка ненавидеть сковывала его. Повернувшись спиной к бару, он стал подниматься по лестнице. Он говорил себе, что скоро опять будет свободен... Найдут записку... Он ведь не мог знать, что она так отчаялась из-за того, что он сообщил ей о необходимости расстаться; должно быть, она нашла пистолет в комнате Дэллоу и захватила его с собой. Конечно, проверят отпечатки пальцев, и тогда... Он посмотрел сквозь окно уборной: невидимые волны бились под утесом. Жизнь потечет дальше. Ни до кого ему больше не будет дела, переживания других людей перестанут, как волны, биться об его мозг, он снова станет свободен, ни о чем не нужно будет думать, только о себе. «Я сам». Среди фарфоровых раковин, кранов, пробок,
470
бумажных отходов это слово прозвучало, точно название туалетной принадлежности. Он вынул из кармана револьвер и зарядил его — две пули. В зеркале над умывальником он увидел, как рука его движется вокруг этой металлической штуки, несущей смерть, ставит револьвер на предохранитель. Там, внизу, кончились последние известия, и снова заиграла музыка — вой поднимался наверх, словно пес выл над могилой, а к стеклам окон влажным ртом прижималась кромешная тьма. Он положил револьвер обратно в карман и вышел в коридор. Это был следующий ход. Еще одна статуэтка со скорбными, как у надгробного изваяния, руками и гирляндой мраморных цветов воплощала какую-то непостижимую мораль, и он снова почувствовал предательский прилив жалости.
8
— Они уже давненько ушли, — сказал Дэллоу,— что это они задумали?
— Кому какое дело? — возразила Джуди. — Им хочется...— она прижала свои пухлые цепкие губы к щеке Дэллоу,— побыть одним...— Ее рыжие волосы попали ему в рот, вкус у них был кисловатый. — Ты же знаешь, что такое любовь,— добавила она.
— Но он не знает.— Дэллоу было не по себе, вспомнились всякие разговоры.— Он ее до смерти ненавидит.
Дэллоу нехотя обнял Джуди — не стоило портить компанию; но ему все же хотелось знать, что у Пинки на уме. Он отхлебнул из стакана Джуди; где-то со стороны Уор- динга завыла сирена. Через стекло было видно, как на конце мола воркует парочка, как колдунья из стеклянного автомата выбросила какому-то старику карточку с предсказанием судьбы.
— Тогда почему же он от нее не избавится? — спросила Джуди.
Ее губы прильнули к его шее под подбородком, а затем потянулись к его губам... Вдруг она с негодованием выпрямилась и спросила:
— Что это за баба, вон там? Чего она все время на нас глазеет? Мы ведь в свободной стране!
Дэллоу обернулся и посмотрел в ту сторону. Мозг его работал очень медленно — сначала утверждение: «Я никогда ее не видел», а затем воспоминание:
471
— Ну как же, это та самая чертова шлюха, из-за которой Пинки так переполошился! — сказал он. Тяжело поднявшись на ноги и спотыкаясь, он сделал несколько шагов между столиками.
— Кто вы такая? — спросил он.— Кто вы такая?
— Айда Арнольд,— ответила она,— но можно и проще. Друзья называют меня просто Айда.
— Я же не друг вам.
— Лучше, если будете другом, — спокойно сказала
она.— Выпейте с нами. Куда это ушел Пинки... и Роз? Надо бы вам привести их сюда. Это Фил. Представьте же нам вашу даму. — Голос ее ласково журчал.— Пора уж нам всем собраться вместе. Как вас зовут?
— Вы что, не знаете, как поступают с людьми, которые суют свой нос...
— Ох, знаю, — ответила она, — отлично знаю. Я была
с Фредом в тот день, когда вы его прикончили.
— Что за ерунда,— сказал Дэллоу.— Кто, черт возьми, вы такая?
— Вам это должно быть известно. Вы ехали за нами до самой набережной на вашем старом «моррисе».— Она улыбнулась ему совсем приветливо. Лично он ее ничуть не интересовал.— Кажется, что с того дня прошла целая вечность, правда? — Так оно и было — целая вечность.— Выпейте,— снова предложила Айда,— пейте, пейте. А где же Пинки? Видно, ему не очень приятно было встретить меня сегодня. Что вы празднуете? Не то ли, что случилось с мистером Друиттом? Но вы, наверное, еще и не слышали об этом?
— А что такое? — спросил Дэллоу.
За стеклом шумел ветер, официантки зевали.
— Прочтете в утренних газетах. Не хочу портить ваш праздник. И уж конечно, вам все станет известно раньше, если он признается.
— Он уехал за границу.
— Он сейчас в полицейском участке,— доверительно сообщила Айда.— Его сразу же вернули,— продолжала она, тщательно выговаривая каждое слово.— Вам надо бы выбирать себе адвокатов получше, таких, которые могут позволить себе поехать отдохнуть. Его взяли за мошенничество. Арестовали на пристани.
Дэллоу с тревогой посмотрел на нее. Он ей не верил... а в то же время...
— Ужасно много вы знаете,— заметил он.— По ночам- то вы спите?
472
— А вы?
Его толстое лицо со сломанным носом стало каким-то простодушным.
— Кто? Я? — переспросил он.— А мне ничего не известно.
— Зря вы дали ему столько денег. Он все равно бы сбежал... а это только вызывает подозрения. Когда я познакомилась с Джонни на молу...
Он уставился на нее с беспомощным удивлением.
— Познакомились с Джонни? Как, черт возьми?..
— Я нравлюсь людям,— просто объяснила она. Затем отпила из своего стакана и продолжала: — Его мать ужасно к нему относилась, когда он был малышом.
— Чья мать?
— Джонни.
Обеспокоенный, смущенный, напуганный, Дэллоу нетерпеливо спросил:
— Что, черт побери, вам известно о матери Джонни?
— То, что он сам мне рассказал,— ответила Айда. Она сидела совершенно непринужденно, ее пышная грудь была готова вместить любую тайну. Сочувствие и понимание исходили от нее, как резкий запах дешевых духов.— Против вас я ничего не имею,— мягко добавила Айда,— мне нравится жить со всеми в дружбе. Пригласите же сюда вашу даму.
Он быстро взглянул через плечо, но тут же снова повернулся к Айде.
— Лучше не надо,— сказал он. И понизил голос. Он тоже невольно стал откровенным.— Дело в том, что эта баба очень уж ревнива.
— Да что вы? А ее старик?..
— Ну, с ее стариком все в порядке,— объяснил Дэллоу.— Билли не обращает внимания на то, чего не видит собственными глазами.— Он еще больше понизил голос.— А он мало что видит, он ведь слепой.
— Вот этого я не знала,— удивилась она.
— Вам бы ни за что не догадаться,— сказал он,— ни по его утюжке, ни по глаженью. Очень уж здорово умеет обращаться с утюгом...— Вдруг Дэллоу взорвался.— Почему, черт побери, вы говорите... что не знали только этого? А что вы знаете?
— Не так уж и много,— призналась она, — я ничего не выпытывала... а просто то тут услышишь, то там. Соседи ведь всегда болтают.— Она была вооружена житейской мудростью.
473
— Кто это болтает? — теперь в разговор вступила Джуди. Она тоже подошла к ним.— И о чем им болтать? Ну если бы я захотела потрепать языком о некоторых их делишках... Но мне это ни к чему, ни к чему,— повторила она. Затем с беспокойством огляделась вокруг. — Что такое стряслось с нашей парочкой?
— Может, это я их напугала? — спросила Айда Арнольд.
— Вы их напугали? — повторил Дэллоу.— Вот это здорово! Пинки не так легко напугать.
— А мне все-таки хочется знать,— не отставала Джуди,— какие это соседи? Что они болтают?
В тире кто-то стрелял; когда отворилась дверь, пропуская еще одну пару, в бар донеслись звуки выстрелов: один, два, три.
— Это, наверное, Пинки,— заметил Дэллоу,— он знает, как обращаться с оружием.
— А вы бы пошли и посмотрели,— мягко предложила Айда,— не выкинул бы он чего-нибудь безрассудного... с этим своим оружием... когда узнает...
— Очень уж вы прыткая,— сказал Дэллоу,— нам нечего бояться Друитта.
— Но ведь деньги, я думаю, вы ему дали не зря?
— Ну, это Джонни просто натрепался,— возразил он.
— А вот ваш дружок Кьюбит, кажется, думает...
— Кьюбит ровно ничего не знает...
— Ну конечно,— согласилась она.— Его ведь там не было? В то время, я хочу сказать. Ну, а вы...— продолжала она, — разве вам не пригодились бы двадцать фунтов? В конце концов, вы же не хотите попасть в беду?.. Пусть Пинки сам и отвечает за свои преступления.
— Мне прямо тошно слушать вас, — разразился Дэллоу,— вы воображаете, что вам многое известно, а сами ровно ничего не знаете.— Он обратился к Джуди: — Пойду-ка отолью... Держи тут язык за зубами, а то эта баба...
Дэллоу беспомощно взмахнул рукой... Ему трудно было выразить, что еще она может натворить. Затем неуклюже побрел из зала; порыв ветра налетел на него так стремительно, что ему пришлось ухватить свою старую засаленную шляпу и придержать ее на голове. Спуститься по ступенькам в туалет было все равно что спуститься в машинное отделение парохода во время шторма. Мол
474
слегка содрогался под его ногами, когда волны доходили до свай, а затем разбивались о берег. Он подумал: «Надо предупредить Пинки насчет Друитта, если это все же правда... У него ведь было на уме еще кое-что, кроме старика Спайсера». Поднявшись обратно по трапу, Дэллоу посмотрел с мола вниз — Пинки нигде не было видно. Он прошел мимо стереоскопов — опять никого. В тире стрелял кто-то другой.
— Видел Пинки? — спросил он у хозяина.
— Что это за трепотня? — рассердился тот,— Ты же знаешь, что я его видел. И что он уехал прокатиться за город... с девушкой... подышать воздухом... в сторону Гастингса. Да ты еще, наверное, хочешь знать, когда это было? Ну так вот,— продолжал он,— никаких показаний я давать не буду. Можешь подыскать кого-нибудь другого для своих липовых алиби.
— Вот псих,— огрызнулся Дэллоу.
Он пошел прочь; над бурным морем разносился звон колоколов церквей Брайтона. Дэллоу насчитал один, два, три, четыре и остановился. Ему стало страшно — а вдруг все правда, вдруг Пинки все знает, и этот его безумный план... Кого же черт понесет кататься за город в такой час, разве только в придорожный кабак, но Пинки был не любитель придорожных кабаков. Он тихо произнес вслух: «В таких делах я не помощник». Мысли его путались. Зря он выпил столько пива; она ведь славная девочка. Дэллоу вспомнил, как она пришла на кухню и хотела растопить печь. «А почему бы и нет?» — думал он, мрачно глядя в морскую даль; его вдруг охватила тоска по нежности, которую Джуди не могла утолить, по бумажному пакетику с завтраком, по горящему камину. Он быстро зашагал с мола к турникетам. Есть дела, в которых он ни за что не станет помогать.
Дэллоу знал, что «морриса» нет на стоянке, но все же нужно было пойти и убедиться самому. Отсутствие машины было подобно голосу, ясно нашептывающему ему на ухо: «А что, если она сама себя прикончит? Такой договор, может быть, и убийство, но за это пе вешают». Он стоял в растерянности, не зная, что предпринять. Пиво затуманило его мозг, дрожащей рукой он провел по лицу.
— Ты видел, куда поехал наш «моррис»? — спросил он сторожа.
— Его взял твой приятель со своей девушкой,— отве¬
475
тил тот и, хромая, перешел от «тальбота» к «остину». Вместо одной ноги у него был протез, двигавшийся с помощью механизма, которым он управлял из кармана; он ковылял с большим трудом.
— Чудесный вечер, — сказал он, надеясь получить шесть пенсов на чай. Вид у него был измученный, простая ходьба требовала от него огромного напряжения.— Они поехали выпить в Писхейвен,— добавил он.— А больше ни о чем меня не спрашивай.— Запустив руку в карман, он потянул скрытую там проволоку и стал неуверенно двигаться наискосок, по направлению к «форду».— Дождь не заставит себя ждать,— раздался оттуда его голос, затем: — Благодарю вас, сэр!..— И снова трудный переход к подъехавшему задом «моррису-оксфорду», снова дерганье за проволоку.
А отчаявшийся Дэллоу все стоял, не зная, что предпринять. Можно поехать автобусом. Но все будет кончено задолго до того, как туда доберется автобус. Лучше умыть руки, ни во что не вмешиваться... В конце концов, он же ничего не знает наверняка; может, через полчаса он увидит, как машина возвращается назад, мимо «Аквариума», Пинки за рулем, девушка рядом с ним; но в глубине души он отлично знал, что машина никогда не привезет их обоих. Малыш оставил после себя слишком много следов — в тире, на автомобильной стоянке, он хотел, чтобы за ним последовали, когда ему нужно, он точно рассчитал время, все должно соответствовать придуманной им истории. Сторож, хромая, вернулся назад.
— Сегодня ваш дружок был какой-то странный, вроде как бы взбудораженный.— Казалось, что он говорит в суде, дает те свидетельские показания, которые от него хотят получить.
Дэллоу понуро побрел прочь... Нужно найти Джуди, вернуться домой, ждать... Но в нескольких шагах от него стояла та женщина. Она все время шла за ним и все слышала.
— Господи, это ваших рук дело. Вы заставили его жениться на ней, вы заставили его... — сказал он.
— Достаньте машину,— приказала она.— Быстро!
— У меня нет денег на машину.
— У меня есть. Поторопитесь.
— Не к чему торопиться,— неуверенно возразил он.— Они просто поехали выпить.
— Вам известно, зачем они поехали,— прервала она,—
47G
а мне нет. Но если вы сами хотите выпутаться из всего этого, доставайте-ка лучше машину.
Первые капли дождя уже застучали по набережной, а Дэллоу все продолжал неуверенно возражать:
— Я ровно ничего не знаю.
— Ну и ладно, — поддержала она,— просто вы везете меня покататься, вот и все.— Вдруг она накинулась на него: — Не будьте дураком. Вам лучше быть со мной в дружбе...— И добавила: — Вы же видите, до чего Пинки докатился.
Но он все-таки не спешил. Какой смысл? Нинки вел их именно по этому следу. Пинки все продумал, он так и рассчитал, что они поедут за ним в нужный момент и обнаружат... У него не хватило воображения представить, что они обнаружат.
9
На верхней площадке лестницы Малыш остановился и посмотрел вниз. В бар вошли двое мужчин, крепкие, в мокрых мохнатых пальто. Они, как собаки, стряхивали с себя влагу и шумно требовали выпивку.
— Две пинты, в медных кружках,— приказали они, но вдруг замолчали, почуяв в баре присутствие девушки. Они были люди высшего круга, приучились к этим штукам с кружками в первоклассных отелях.
Стоя на лестнице, Малыш с ненавистью наблюдал за их маневрами. Любая юбка была для них лучше, чем ничего, даже Роз. Но он чувствовал, что они не очень-то воодушевились. Она не многого стоила, разве что покрасоваться перед ней мимоходом.
— Думаю, что мы догнали до восьмидесяти.
— Я дожал до восьмидесяти двух.
— Неплохая машина.
— Сколько с тебя содрали?
— Пару сотен. Дешево за такую.
Затем оба замолчали и высокомерно взглянули на девушку, стоявшую возле статуэтки. Не стоило из-за нее утруждать себя, но если она окажется податливой... Один что-то тихо проговорил, другой захохотал. Потом оба начали жадно тянуть пиво из кружек.
Нежность подобралась к самому окошку и заглянула внутрь. Черт возьми, какое они имеют право чваниться и хохотать? Раз она достаточно хороша для него! Он
477
спустился по лестнице в холл; они взглянули вверх и помычали, глядя друг на друга, как будто хотели сказать: «Ох, вот уж точно не к чему утруждать себя из-за нее».
— Допивай,— сказал один,— нечего время терять. А ты уверен, что Зоя будет дома?
— Ну конечно. Я предупредил, что, может быть, заеду.
— А ее подружка ничего?
— Темпераментная.
— Тогда поехали.
Они допили пиво и с высокомерным видом направились к двери, бросив мимолетный взгляд на Роз. Малыш услышал, как за дверью они захохотали. Они смеялись над ним. Он сделал несколько шагов по бару, им снова овладела холодная враждебность. В нем вдруг вспыхнуло желание бросить все, сесть в машину, уехать домой, а ее оставить в живых. Это был скорее приступ апатии, а не жалости — черт знает, как много еще нужно сделать и как много продумать, на сколько вопросов придется отвечать. Ему не верилось, что в конце брезжит свобода, тем более, что свободой этой ему предстояло пользоваться где-то вдали от родных мест.
— Дождь все сильнее,— сказал он.
Роз стояла в ожидании, не в силах ответить ему, она задыхалась, как будто пробежала большое расстояние... Она, казалось, сразу постарела. Ей было шестнадцать, но она выглядела такой, какой должна была стать после долгих лет замужества, рождения детей, ежедневных ссор, — смерть, у порога которой они стояли, состарила их.
— Я написала все, что ты хотел, — сказала она. Потом увидела, как он достал клочок бумаги и набросал свою записку для следователя, для читателей «Дейли экспресс», для всех тех, кого называют миром.
В бар неслышно вошел двойник.
— Ты не заплатил, — сказал он.
Пока Пинки искал деньги, на нее нахлынуло почти непреодолимое чувство протеста — она любой ценой должна выпутаться из всего этого, оставить его, отказаться играть в эту игру. Он не может заставить ее убить себя, жизнь совсем не так уж плоха. Протест пришел как откровение, словно тайный голос шептал ей, что она тоже что-то значит, она — независимое существо, а совсем не единая с ним плоть. Можно ведь всегда ускользнуть... если он не передумает. Ничего ведь не решено окончательно. Пусть
478
они поедут в машине, куда ему будет угодно, пусть она возьмет пистолет из его рук... даже и тогда... в самый последний момент... можно и не стрелять. Ничего ведь не решено окончательно... всегда есть надежда.
— Вот тебе на чай,— сказал Малыш.— Я привык давать официантам на чай.— В нем снова вспыхнула ненависть.— Ты ведь примерный католик, Пайкер,— спросил он,— ходишь в воскресенье к мессе, как положено?
— А почему бы и нет! — слегка вызывающе ответил Пайкер.
— Ты боишься,— сказал Малыш,— боишься гореть в вечном огне.
— А кто же не боится?
— Вот я не боюсь! — Он с отвращением вспомнил прошлое: звон надтреснутого колокола, ребенка, рыдающего под ударами розги, и снова повторил: — Я не боюсь... Нам пора идти,— обратился он к Роз. Затем подошел к ней, испытующе глядя на нее, приложил ладонь к ее щеке, полуласково, полуугрожающе. И спросил: — Ты ведь всегда будешь меня любить?
— Да.
Он потребовал еще одного подтверждения.
— Ты ведь всегда будешь со мной? — И когда она кивнула в знак согласия, он устало начал ту длинную процедуру, которая в конце концов должна была вернуть ему свободу.
На улице лил дождь; мотор упорно не заводился. Малыш стоял, подняв воротник пальто, и крутил ручку. Роз порывалась сказать ему, чтобы он не стоял там, не мокнул, потому что она изменила свое решение... они будут жить... любой ценой... и не смела. Она отодвигала надежду... на самый последний момент. Когда они отъехали, она сказала:
— Вчера ночью... и позавчера... ты ведь не стал ненавидеть меня за то, что мы делали?
— Нет, не стал,— ответил он.
— Хоть это и смертный грех?
Это была истинная правда — он не чувствовал ненависти даже к тому, что они делали. Это вспоминалось как нечто приятное, вызывало гордость... и что-то еще. Машина, покачиваясь, снова выехала на главную магистраль; он повернул к Брайтону. Беспредельное волнение овладевало им, как будто кто-то старался ворваться внутрь, как будто к стеклу прижимались гигантские крылья. «Dona nobis
479
расеш». Он сопротивлялся этому, со страшной горечью вспоминая о школьной скамье, о цементной спортивной площадке, о зале ожидания на вокзале Сент-Пэнкрас, о грязной похоти Дэллоу и Джуди, о холоде и отчаянии, охвативших его на молу. Если бы стекло разбилось и хищник — кто бы это ни был — ворвался внутрь, бог знает, что произошло бы. Он почувствовал страшную опустошенность — исповедь, покаяние, причастие — и непреодолимое отчаяние; он мчался вслепую навстречу дождю. Сквозь потрескавшееся, грязное ветровое стекло ничего нельзя было рассмотреть. Какой-то автобус ехал прямо на них, но вовремя свернул вбок — Малыш вел машину не по той стороне. Вдруг он сказал наугад:
— Остановимся здесь.
Плохо замощенная улица кончалась, упираясь в скалу,— дачи разных типов и размеров, незастроенный участок, заросший густой травой и мокрыми кустами боярышника, похожими на взъерошенных кур, везде темно, светятся только три окошка. Играет радио, в гараже мужчина возится с мотоциклом, который ревет и шипит в темноте. Он проехал еще несколько метров вглубь, выключил фары, заглушил мотор. Сквозь дыру в брезенте с шумом врывался дождь, слышно было, как море бьется о скалу.
— Вот посмотри. Это и есть мир,— сказал он.
Еще один огонек зажегся за дверью — витраж изображал Веселого рыцаря, обрамленного тюдоровскими розами. Малыш вглядывался вдаль, как будто это он должен был попрощаться с мотоциклом, с домиками, с зали1 той дождем улицей; ему вспомнились слова из мессы: «Он был в этом мире, он создал этот мир, и этот мир отверг его».
Надеяться уже, кажется, не на что; она должна сказать сейчас или никогда: «Не стану я этого делать. И вовсе не собиралась». Это было похоже на романтическое приключение — вы решили сражаться в Испании и не успели оглянуться, как для вас уже взяты билеты, в руку вложены рекомендательные письма, вас пришли проводить — все стало реальностью.
Малыш сунул руку в карман и вытащил пистолет.
— Я взял его из комнаты Дэллоу, — объяснил он.
Она хотела было сказать, что не знает, как им пользоваться, найти какое-то оправдание, но он, очевидно, продумал все.
— Я отвел предохранитель,— объяснил он, — тебе
480
нужно только нажать вот это. Совсем не трудно. Приставь его к уху — тогда он будет устойчивее.— Вся его юность воплотилась в жестокость его указаний, он был похож на мальчишку, играющего на куче шлака.— Ну, держи,— добавил он,— держи.
Просто поразительно, как далеко может простираться надежда. Она подумала: «Сейчас еще не нужно ничего говорить. Я могу взять пистолет, а потом... выбросить его из машины, побежать прочь, сделать что-нибудь, чтобы прекратить все это». Но воля его упорно подчиняла ее себе. Он-то принял решение. Она взяла пистолет — это было похоже на предательство. «А что он сделает,—подумала она,— если я... не стану стрелять?» Застрелится ли он один, без нее? Он-то будет проклят, а сможет ли она тоже заслужить проклятие, доказать им всем, что они не могут проклинать только тех, кого хотят? Остаться в живых на долгие годы... нельзя знать наперед, что сделает с тобой жизнь; а если она превратит тебя в кроткую, добродетельную, раскаявшуюся? В ее уме религия складывалась из целого ряда раскрашенных картинок: ясли в рождественскую ночь... там еще были вол и овца; но тут кончалось Добро и начиналось Зло — из своего замка с башнями Ирод посылал разыскивать ясли, где родился младенец. Она хотела быть рядом с Иродом, если Пинки был там; греху предаешься неожиданно, в момент отчаяния или гнева, но в течение долгой жизни тобой руководит Добро, непреклонно ведя тебя к яслям, к «праведной смерти».
— Нам нечего больше ждать,—сказал он.—Хочешь, я буду первым?
— Нет! — воскликнула она. — Нет!
— Ну, тогда ладно. Отойди немного... или лучше я отойду, а ты останься здесь. Когда все будет кончено, я вернусь и сделаю то же самое.— И снова это напомнило мальчишескую игру, когда подробнейшим образом говорят о ножах для снятия скальпа, о штыковой ране, а потом идут домой пить чай.— Тут так темно, что я ничего и не увижу,— добавил он.
Малыш открыл дверцу машины. Роз сидела неподвижно с пистолетом на коленях. Сзади них по шоссе медленно проехала машина в сторону Писхейвена.
— Так ты знаешь, что делать? — с трудом выговорил он. Ему показалось, что от него ждут проявления нежности. Вытянув губы, он поцеловал ее в щеку, губ ее он боялся — мысли слишком легко переходят из уст в уста.—
16 Грэм Грин, т. 1
481
Это не больно,— добавил он и начал тихонько отходить в сторону шоссе.
Надежде уже некуда было простираться дальше. Радио замолкло; в гараже дважды взревел мотоцикл, по гравию заскрипели шаги; она услышала, как на шоссе какая-то машина дала задний ход.
Теперь к ней взывал ангел-хранитель, он говорил, как дьявол,— искушал ее на добродетель, как тот толкает на грех. Отбросить пистолет прочь будет предательством, проявлением трусости, будет означать, что она согласна никогда его больше не видеть.
Моральные сентенции, произносимые наставительным, возвышенным тоном, памятные еще из проповедей, молитв, исповедей — «Ты не сможешь молиться за него у трона всемилостивейшего»,— вспомнились ей как неубедительный обман. Грех казался проявлением порядочности, мужества, верности, ей казалось, что только трусость прикрывается сейчас добродетельными речами... Она приложила пистолет к уху, но приступ слабости опять заставил ее опустить руку — плоха та любовь, что боится смерти. Она не страшилась совершить смертный грех — смерть, а не вечное проклятье, пугала ее... Пинки сказал, что не будет больно. Она чувствовала, что его воля толкает ее руку, она ведь ему доверяла. И снова подняла пистолет.
Вдруг чей-то голос громко крикнул: «Пинки!» — и она услышала, как кто-то зашлепал по лужам. Топот бегущих ног... непонятно где. «Наверное, это какая-то весть, которая все изменит»,— подумала она. Не может она сейчас убить себя, а вдруг это будет добрая весть. Казалось, что там, в темноте, воля, направляющая ее руку, вдруг ослабла, а в ней самой бурно возрождался инстинкт самосохранения. Все теперь представлялось выдумкой — неужели она действительно собиралась спустить курок, вот так, сидя здесь?.. «Пинки!» — опять позвал чей-то голос, и шлепающие шаги приблизились. Она толчком отворила дверцу машины и отшвырнула пистолет далеко в мокрые кусты.
В свете, падающем через витраж, она увидела Дэллоу, ту женщину и полисмена, растерянного, как будто не совсем понимавшего, что здесь происходит. Кто-то тихо обошел вокруг машины и спросил:
— Где пистолет? Почему ты не стреляешь? Давай его мне.
— Я выбросила его,— ответила она.
482
Остальные подошли осторожно, как загонщики на охоте.
— Ты, Дэллоу, проклятый доносчик! — вдруг выкрикнул срывающимся мальчишеским голосом Пинки.
— Ни к чему все это, Пинки,— ответил Дэллоу.— Они взяли Друитта.
У полисмена был смущенный вид, как у случайного человека на вечеринке.
— Где пистолет? — опять закричал Пинки. Голос его срывался от страха и ненависти: — Господи Боже, неужели мне снова придется убивать?
— Я его выбросила, — повторила она.
Она смутно увидела его лицо, склонившееся над лампочкой на щите управления. Оно было похоже на лицо ребенка, которого предали, затравленного и растерянного. Несбыточное будущее растаяло, как дым,— его опять тянули назад, на злосчастную спортивную площадку.
— Ты, ничтожная... — начал было он, но не закончил — загонщики приближались. Забыв о девушке, он засунул руку в карман и стал там шарить...— Подойди-ка сюда, Дэллоу,— закричал он,— ты, проклятый доносчик! — и выхватил руку из кармана.
Она не поняла, что случилось дальше: где-то разбилось... стекло, он вскрикнул, и она увидела его будто дымящееся лицо... А он все кричал и кричал, прижав к глазам ладони, потом повернулся и побежал; у его ног она увидела дубинку полицейского и разбитую склянку. Малыш казался вдвое меньше ростом, так он скорчился в невероятных мученьях; его словно охватило адское пламя, он становился все меньше и меньше, превратился в школьника, несущегося напролом от страха и боли, карабкающегося через забор, убегающего прочь.
— Остановите его,— закричал Дэллоу, но было уже поздно, он взбежал на обрыв и исчез, они даже не слышали всплеска. Как будто какая-то рука вырвала его из жизни, прошлой или настоящей, превратила в ноль, в ничто.
10
— Это доказывает,— возразила Айда,— что просто не нужно отступать.
Она осушила свой стакан и поставила его на пере- бернутую бочку бара Хенеки.
16*
483
— А Друитт? — спросил Кларенс.
— Ох и тугодум же ты, Старый призрак. Я все это просто придумала. Не могла же я гоняться за ним по всей Франции, ну а полиция... ты же знаешь полицию... им ведь вечно нужны доказательства.
— А Кыобита забрали?
— Кьюбит ни за что не будет говорить, когда он трезвый. А его невозможно напоить настолько, чтобы он заговорил в полиции. Вот и выходит, что все, рассказанное мной, наговоры. Или было бы наговорами, если бы остался жив он.
— А ты как будто не очень-то опечалена этим, Айда.
— Если бы мы не подоспели, она была бы мертва.
— На то была ее добрая воля.
Но у Айды Арнольд на все был ответ.
— Она же ни в чем не разбиралась. Совсем еще ребенок. Она думала, что он ее любит.
— А теперь что она думает?
— Откуда мне знать? Я свое дело сделала. Привезла ее домой. Девушке в таких случаях только и нужны ее мамаша и папаша. Так или иначе, она должна быть мне благодарна, что не отправилась на тот свет.
— А как вы убедили полисмена ехать вместе с вами?
— Сказали ему, что они украли машину. Бедняга не мог разобрать, в чем дело, но он вел себя решительно, когда Пинки выхватил серную кислоту.
— А Фил Коркери?
— Поговаривает о поездке в Гастингс будущим летом,— ответила она,— но я предчувствую, что после всех этих дел не буду получать от него почтовых открыток.
— Ты страшная женщина, Айда,— сказал Кларенс. Он глубоко вздохнул и уставился в свой стакан.— Выпей еще.
— Нет, спасибо, Кларенс. Мне пора домой.
— Ты страшная женщина,— повторил Кларенс; он был немного навеселе,— но нужно отдать тебе должное. Ты действовала из лучших побуждений.
— Во всяком случае, моя совесть за него не в ответе.
— Кто-то из них все равно погиб бы, как ты говоришь.
— Другого выхода не было,— подтвердила Айда Арнольд.
Она поднялась с места, похожая на фигуру на носу
484
корабля, изображающую Победу. Проходя мимо стойки, она кивнула Гарри.
— Ты уезжала, Айда?
— Только на недельку-другую.
— Я и не заметил, что тебя так долго не было,—ответил Гарри.
— Ну, спокойной всем ночи.
— Спокойной ночи, спокойной ночи.
Она доехала на метро до Рассел-сквер, потом пошла пешком, с чемоданом в руке; войдя в дом, заглянула в холл, нет ли писем. Было только одно письмо — от Тома. Она догадывалась, что в нем написано, ее любвеобильное сердце смягчилось, когда она подумала: «В конце концов, что ни говори, мы с Томом понимаем толк в любви». Она приоткрыла дверь, ведущую на лестницу в подвал, и позвала:
— Кроу! Дедушка Кроу!
—■ Это вы, Айда?
— Поднимитесь-ка наверх, поболтаем да повертим столик.
11
Роз видна была только голова старика, склонившаяся над решеткой. Дыхание у священника было свистящим. Он слушал... терпеливо... дышал со свистом, пока она заставляла себя рассказывать о всех своих страданиях. Ей было слышно, как снаружи женщины раздраженно поскрипывали стульями, ожидая очереди на исповедь.
— Вот в чем я раскаиваюсь,— продолжала она.— В том, что не ушла вместе с ним.
В этом душном ящике она вела себя дерзко, не рыдала; у старого священника был насморк, от него пахло эвкалиптом. Он мягко ободрил ее, произнеся гнусаво:
— Продолжайте, дитя мое.
— Лучше бы я убила себя,— сказала она.— Мне следовало убить себя.
Старик начал было что-то говорить, но она прервала
его:
— Я не прошу отпущения грехов. Не хочу я отпущения грехов. Хочу быть, как он... навеки проклятой.
В груди у старика посвистывало, когда он втягивал воздух; ей было ясно, что он ничего не понимает.
485
— Лучше бы я убила себя,— монотонно повторяла она.
Роз прижала руки к груди в порыве безудержного отчаяния; она пришла не исповедоваться, а все понять, она не могла думать дома, где печку не топили, на отца находила хандра, мать же... По ее осторожным вопросам можно было понять, что она только и думает о том, сколько денег у Пинки... У нее и сейчас хватило бы мужества убить себя, если бы она не боялась, что там, в таинственном царстве смерти, они разминутся друг с другом, что благодать снизойдет на одного и не снизойдет на другого. Срывающимся голосом она сказала:
— Эта женщина. Вот она заслуживает вечного проклятия. Сказала, что он хотел избавиться от меня. Ничего она не смыслит в любви.
— Может, она была права,— пробормотал старый священник.
— И вы тоже не правы,— яростно проговорила она, прижимаясь к решетке своим детским личиком.
Вдруг старик заговорил, время от времени со свистом переводя дыхание и распространяя через решетку запах эвкалипта.
— Был один человек, француз, вы не можете знать о нем, дитя мое,— начал он.— У него были такие же мысли, как у вас. Он был хороший человек, святой человек, но всю свою жизнь он прожил во грехе, ибо не хотел смириться с тем, что любая душа может быть проклята...— Она с удивлением слушала его, а он продолжал: — Этот человек решил, раз каждой душе суждено быть проклятой, пусть и он тоже будет проклят. Он никогда не причащался, не захотел сочетаться законным браком с женой своей... Не знаю, что сказать вам, дитя мое, но некоторые люди считают, что он был... гм, святым. Наверно, он умер в смертном грехе, так нас научили называть это... но я не уверен; это было во время войны, может быть...— Он вздохнул, опустив дряхлую голову, в горле у него засвистело. И добавил: — Вы не можете постичь, дитя мое, как не могу я или кто-нибудь иной... поразительного... непостижимого... милосердия Божьего.
Снаружи стулья все скрипели и скрипели, людям не терпелось покаяться в конце недели, получить отпущение грехов, прощение.
— Нет у человека большей добродетели, чем отдать душу за ближнего своего,— добавил священник. Он
486
вздрогнул и чихнул.— Мы должны верить и молиться,— сказал он, — верить и молиться. Церковь не требует, чтобы мы верили в то, что есть души, которым отрезан путь к спасению.
— Он проклят. Он знал, что его ждет. Он тоже был католиком,— сказала она печально и осуждающе.
— Corruptio optimi est pessima1,— тихо произнес он.
— Что это значит, отец мой?
— Я хочу сказать: католик согрешит скорее, чем кто- либо иной. Думаю, что, может быть... потому что мы верим в дьявола... мы больше сталкиваемся с ним, чем другие люди... Но мы должны надеяться,— механически повторил он,— надеяться и молиться.
— Я хочу надеяться,— сказала она,— но не знаю на что.
— Если он любил вас,— пояснил старик, — то, конечно, это доказывает, что было что-то хорошее...
— Даже в такой любви?
— Да.
Она грустно задумалась над этими словами, сидя в маленькой темной кабинке.
— И приходите поскорее опять... — сказал он. — Сейчас я не могу отпустить ваши грехи... но приходите опять... завтра.
— Хорошо, отец мой, — тихо промолвила она...— А если будет ребенок?
— С вашим чистым сердцем и с его мужеством...— ответил он.— Воспитайте его добродетельным, чтобы он молился за отца своего.
Внезапно чувство беспредельной благодарности прорвалось сквозь боль — как будто она увидела далекое будущее, где жизнь опять продолжается.
— Помолитесь за меня, дочь моя,— попросил он.
— Да, о да,— ответила она.
Выйдя, она посмотрела на дощечку исповедальни. Имя было ей незнакомо. Священники ведь все время меняются.
Она вышла на улицу... Боль еще не прошла, нельзя стряхнуть ее с себя при помощи слов; но самое ужасное осталось позади, подумала она, ужас замкнувшегося круга... Вернуться домой, вернуться в кафе Сноу — они, конечно, возьмут ее обратно,— как будто Малыш никогда и не существовал. А он существовал и всегда будет су-
Грехопадение праведных — наихудшее из зол (лат.).
487
ществовать. У нее возникла внезапная уверенность в том, что она носит в себе новую жизнь, и она с гордостью подумала: «Пусть только попробуют уничтожить его, пусть попробуют!» Она повернула на набережную против Дворцового мола и твердо зашагала в сторону, противоположную от дома, по направлению к пансиону Билли. Нужно было спасти кое-что из того дома, из той комнаты, не дать им уничтожить еще что-то — его голос, обращающийся к ней, а если будет ребенок, то и к ребенку... «Если он любил вас,— сказал священник,— это доказывает...» Она быстро шагала в мягких лучах июньского солнца навстречу самому страшному испытанию из всех, какие ей довелось пережить.
ДОВЕРЕННОЕ ЛИЦО
РОМАН
ПЕРЕВОД М.ВИЛЕНСКОГО И З.ЮРЬЕВА
CONFIDENTIAL AGENT 1939
© Перевод. Виленский М. Э., Юрьев 3. Юм 1991 г.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЧЕЛОВЕК, ЗА КОТОРЫМ ОХОТИЛИСЬ
I
Чайки парили над Дувром. Они выплывали, как хлопья тумана, и разворачивались к невидимому городу. К их крикам присоединилась пароходная сирена, другие пароходы откликнулись, и вот уже заголосили все суда на рейде. Чью смерть они оплакивали? Пароход шел на малой скорости сквозь горечь осеннего вечера. Он напоминал Д. катафалк, который шофер медленно и бережно ведет к «саду вечного покоя», стараясь не растрясти гроб, как будто покойник стал бы возражать против пары-другой толчков; а над гробом пронзительно завывают истеричные плакальщицы.
Бар для пассажиров третьего класса был битком набит — команда регбистов возвращалась домой, парни в полосатых галстуках затеяли шумную возню у стойки. Д. не мог разобрать, что они кричат,— возможно, это был спортивный жаргон или какой-то местный диалект. Потребуется немного времени, чтобы английский полностью восстановился в памяти. Когда-то он владел им свободно, теперь помнил больше книжный язык, чем живую речь. Человек средних лет, с густыми усами и шрамом на подбородке, с нахмуренным лбом, придававшим лицу выражение глубокой озабоченности, он старался держаться подальше от людей. Но в баре было слишком тесно: чей-то локоть угодил ему в ребро, кто-то дыхнул в лицо пивом.
491
Эти люди изумляли его. Глядя на их окутанную табачным дымом дружную компанию, никто бы не сказал, что идет война. А война шла, и не только в стране, откуда он прибыл, но и здесь, в полумиле от дуврского мола. Он нес войну с собой. Где был Д., там шла война. И он не мог понять, как люди этого не замечают.
— Пасуй сюда, сюда пасуй! — заорал бармену один игрок, но кто-то перехватил его кружку с пивом и крикнул: — Офсайд!
— Вбрасывание! — завопила вся ватага.
— Позвольте, позвольте,— сказал Д., выбираясь из бара.
Он поднял воротник макинтоша и вышел на холодную туманную палубу. Чайки, скорбно крича, неслись над его головой к Дувру. Опустив голову, он принялся расхаживать взад-вперед вдоль поручней, чтобы не замерзнуть. Под ногами он видел не палубу, а поле битвы — зигзаги фронтов, пунктир окопов, клинья прорывов и трупы, трупы... Бомбардировщики, казалось, вылетали из переносицы Д., горы сотрясались от взрывов артиллерийских снарядов. Он не чувствовал себя в безопасности, прогуливаясь по палубе английского парохода, так буднично скользившего к Дувру. Постоянное ощущение опасности стало частью его бытия. Опасность не сбросишь, как пальто, страх въедается в кожу. С ним и умираешь, только тлен освобождает от страха. Доверять можно лишь себе. У одного его друга нашли под рубашкой церковную медаль. Другой, как выяснилось, состоял в организации не с нашей комбинацией букв в аббревиатуре названия.
Он ходил туда и обратно по холодной открытой палубе третьего класса, до кормы и назад — до деревянных воротец с табличкой: «Только для пассажиров первого класса». Когда-то напоминание о классовых различиях выглядело оскорбительным, теперь, когда появилось столько подклассов и прослоек, само деление уже потеряло всякий смысл. Он взглянул на палубу первого класса — там, на холодном ветру, стоял, как и он, в одиночестве, пассажир с поднятым воротником. Держась за поручни, он смотрел в сторону Дувра.
Д. зашагал обратно к корме. И снова, в такт его походке, один за другим взлетали бомбардировщики. Никому, кроме себя, нельзя верить, а порой и не знаешь, можно ли доверять самому себе. Шефы тебе не верили, как и тому твоему другу с церковной ч медалью. Тогда они оказались правы, а кто может гарантировать, что они не
492
ошибаются в тебе? Ты сам? Но ты сторона заинтересованная, а идеология — дело сложное, ересь заползает в душу незаметно... Он допускал, что за ним и сейчас следят,— что ж, их тоже можно понять, в конце концов есть кое- какие аспекты экономического материализма, с которыми он, если покопаться в душе, не согласен. Ну, а за соглядатаем тоже приглядывают? Он представил себе бесконечную цепочку недоверия и на миг ему стало страшно. Во внутреннем кармане, который оттопыривался на груди, лежали его так называемые удостоверения, но удостоверять в наше время не значит доверять.
Он медленно пошел назад, словно невидимая цепь не пустила его дальше. Сквозь туман донесся молодой женский голос, резкий и отчетливый: «А я хочу еще одну! Я все равно выпью еще одну!» Раздался звон — там били рюмки. Кто-то плакал за спасательной шлюпкой — как странно все нынче в этом мире... Он осторожно обогнул корму и увидел ребенка, забившегося в угол. Д. остановился. Он не понимал, что происходит, — словно перед ним лежала неразборчивая рукопись, не поддающаяся расшифровке. Интересно, мелькнула мысль, сумеет ли он когда-нибудь снова понимать чужие чувства? Он обратился к ребенку положенным в таких случаях участливым тоном:
— Что случилось?
— Головой ударился.
— Ты здесь один?
— Папа меня сюда поставил.
— За то, что ты ударился головой?
— Он сказал, не надо было шалить.
Ребенок перестал плакать, он закашлялся — туман попал ему в горло. Темные глазенки глядели из укрытия между лодкой и фальшбортом, прося о заступничестве. Д. повернулся и снова зашагал. Он подумал, что заговаривать с ребенком не следовало — за ним наверняка наблюдали отец или мать. Он подошел к табличке «Только для пассажиров первого класса» и заглянул поверх воротец. Тот, другой, приближался сквозь туман ,— его цепь была длиннее. Д. увидел сперва тщательно отутюженные брюки, затем меховой воротник и, наконец, лицо. Они вглядывались друг в друга поверх барьера. От удивления оба не знали, что сказать. Кроме того, они никогда друг с другом не разговаривали. Названия их партий начинались с разных букв — их разделяли и эти буквы и великое множество смертей. Давным-давно они встретились на
493
вернисаже, однажды на вокзале и еще как-то раз в аэропорту. Д. не мог даже вспомнить его имени.
Тот отвернулся первым. В зимнем пальто, тощий как корешок сельдерея, высокий, нервный и подвижный, он быстро удалялся на прямых и твердых, как ходули, но достаточно упругих ногах. Вид у него был решительный и целеустремленный. Д. подумал: «Наверное попробует ограбить меня, а то и постарается организовать убийство. У него-то наверняка побольше помощников, денег и друзей. Отправится со своими рекомендательными письмами к пэрам и министрам — он и сам-то, помнится, носил какой-то титул до провозглашения республики, не то граф, не то маркиз». Какое невезенье, что оба они оказались на одном пароходе, да еще заметили друг друга, два тайных агента, выполняющих, быть может, похожие задания.
Снова взвыла пароходная сирена, и вдруг из тумана, словно лица из окон, выглянули другие суда, засверкали огни, вырисовался нос волнолома. Их пароход медленно, сквозь скопление судов, прокладывал себе путь к причалу. Машины сбавили скорость и вскоре застопорились. Д. услышал, как вода плещет о борт — шлеп, шлеп, шлеп. Очевидно, подваливали боком. Кто-то невидимый выкрикнул что-то будто из самого моря. Судно еще подалось бортом, и они причалили — просто и буднично. Поток ринувшихся к выходу пассажиров с чемоданами был остановлен матросами. Словно вознамерившись разобрать пароход на куски, матросы убрали часть перил. И тогда все пассажиры с чемоданами, обклеенными ярлыками швейцарских отелей и пансионатов Биарица, ринулись к трапу. Д. пропустил толпу мимо себя. Весь его багаж состоял из кожаного портфеля, в котором лежали гребешок, зубная щетка и другие мелочи. Пижаму Д. носить отвык — да и что в ней проку, если два-три раза в ночь тебя будит грохот бомбежки и надо бежать в подвал.
Поток пассажиров перед паспортным контролем разделился на два: в одном иностранцы, в другом — британские подданные. Иностранцев было немного; в нескольких шагах от Д. стоял, зябко дрожа в своей шубе, высокий пассажир первого класса. Бледный и изящный, он смотрел с отвращением на распахнутые двери контрольно-пропускного пункта, разместившегося здесь же, на причале, в открытом всем ветрам ангаре. Но JI. быстро, словно сквозняком, пронесло через контроль. Одного беглого взгляда на его документы оказалось достаточно — таких легко опознают, как предмет антиквариата. Музейный
494
экземпляр, — беззлобно подумал Д. Все они по ту сторону фронта казались ему музейными экспонатами — жизнь их проходила в больших холодных особняках, похожих на городские художественные галереи с унылыми полотнами старых мастеров и инкрустированными шкафами Буля в коридорах.
Д. добрался, наконец, до стойки паспортного контроля. Отменно любезный человек с золотистыми усами спросил:
— Вы полагаете — это ваша фотография?
— Конечно,— ответил Д. Он посмотрел на снимок. Давно ему не доводилось заглядывать в собственный паспорт — годы наверное. Он увидел лицо незнакомца, человека более молодого и явно более счастливого, чем он,— незнакомец улыбался в объектив.
— Это старый снимок,— сказал Д.
Должно быть, он снимался до тюрьмы и до того, как убили его жену, и до воздушного налета двадцать третьего декабря, когда он отсидел пятьдесят шесть часов в подвале под обломками дома. Но все это вряд ли можно было объяснить офицеру паспортного контроля.
— Ну что значит старый?
— Приблизительно двухлетней давности.
— Но вы сейчас совершенно седой.
— Разве?
— Будьте добры, отойдите в сторону. Дайте другим пройти.
Чиновник был вежлив и нетороплив — это была Англия. Там, на родине вызвали бы солдат, немедленно заподозрили бы в нем шпиона, допрашивали бы громко, возбужденно и долго. Рядом с Д. вырос детектив.
— К сожалению, вынужден задержать вас. Не пройдете ли вот сюда на минутку?
Он отворил дверь в какую-то комнату. Д. вошел. Стол, два стула, застекленная фотография на стене — король Эдуард VII на церемонии присвоения скоростному поезду названия «Александра». Сообразно чрезвычайному событию над высокими белыми воротничками — улыбающиеся лица, машинист в котелке.
— Вы уж извините, — сказал детектив,— паспорт в полном порядке, да вот фото... Вы сами взгляните.
Д. подошел к стене и приблизил лицо к застекленной фотографии — это была единственная вещь в кабинете, способная заменить зеркало,— труба паровоза и борода короля Эдуарда изрядно искажали отражение, но пришлось признать, что у детектива были серьезные оснв-
495
вания для сомнений — он действительно выглядел теперь иначе.
— Мне, признаться, и в голову не приходило, что я так сильно изменился.
Детектив пристально в него вглядывался. Теперь Д. вспомнил — он фотографировался всего три года назад. Ему было тогда сорок два, но молодых сорок два. Жена пошла вместе с ним в ателье. Он собирался взять в университете отпуск на полгода, поехать за границу, с женой, разумеется. Ровно через три дня разразилась гражданская война. Шесть месяцев его продержали в военной тюрьме, жену расстреляли — по ошибке...
— Война, видите ли, меняет людей,— сказал Д. —Это довоенный снимок.
Он рассмеялся тогда какой-то шутке, что-то там насчет ананасов. Впервые за долгое время они отправлялись в отпуск вместе. Женаты они были пятнадцать лет. Припомнилась допотопная фотокамера и фотограф, нырнувший под покрывало. Жена ему виделась смутно. Она была его страстью, а чувство трудно вспомнить, когда оно мертво.
— Какие-нибудь другие документы у вас есть? — спросил детектив.— Или, может быть, кто-нибудь в Лондоне вас знает? В вашем посольстве, например?
— О, нет, я — частное лицо, совсем незначительная персона.
— Вы совершаете туристическую поездку?
— Нет. У меня несколько поручений делового характера. Есть рекомендательные письма. Впрочем, может быть, поддельные.— Д. улыбнулся.
Как он мог сердиться — седые усы, тяжелые морщины у рта, которых прежде не было, как и шрама на подбородке. Он потрогал шрам.
— Поймите, — у нас идет война.
Интересно, а что тот, другой, сейчас поделывает? Уж он-то, наверное, зря время не теряет. Скорее всего его ждала машина, так что до Лондона он доберется намного раньше его, а это плохо. Надо полагать, у него есть приказ помешать представителю противника закупить уголь. До того, как люди открыли электричество, уголь называли черным алмазом. Сейчас в его стране уголь стал дороже алмазов, а скоро будет такой же редкостью.
— Ну, что ж, ваш паспорт в полном порядке,— сказал детектив. — Может быть, сделаем так — вы мне скажете, где остановитесь в Лондоне, и этого будет достаточно.
496
— Понятия не имею.
И вдруг детектив подмигнул ему. Это было так неожиданно, что Д. с трудом поверил глазам своим.
— Ну, хоть какой-нибудь адрес назовите.
— A-а, тогда, допустим, отель «Ритц», кажется, есть такой.
— Есть, но желательно что-нибудь подешевле.
— «Бристоль». В любом городе есть отель «Бристоль».
— Но не в Англии.
— Хорошо, тогда скажите, где, по-вашему, может остановиться такой человек, как я?
— В «Стрэнд-паласе».
— Прекрасно.
Детектив с улыбкой вернул ему паспорт.
— Мы вынуждены проявлять осторожность. Вы уж извините... И поторопитесь, а не то свой поезд упустите.
Осторожность! — подумал Д.— И это они в Англии называют осторожностью. Как он завидовал их уверенности.
Из-за этой задержки Д. оказался в хвосте очереди к таможеннику. Шумные молодые люди были уже, вероятно, на платформе, где их ждал поезд, что касается его земляка, то этот наверняка обошелся без поезда. Ой, у меня тут целая куча такого, что надо вносить в декларацию,— произнес девичий голос. Он уже слышал в баре этот резкий голос — тогда она требовала еще одну порцию виски. Он взглянул на нее без особого интереса — в его возрасте или влюбляются без памяти, или вообще равнодушны к женщинам. А эта грубиянка по возрасту годилась ему в дочери.
— У меня есть бутылка коньяка,— только откупоренная,— сказала она.
Поменьше б ей пить,— промелькнула у него мысль. Голос девушки совершенно не соответствовал ее внешнему облику. Интересно, почему она пила в баре третьего класса? Одета превосходно, прямо картинка из журнала мод.
— И еще бутылка «Кальвадоса», но тоже початая.
Д. это надоело, скорее бы они с ней закончили и пропустили его. Совсем молоденькая блондинка и неизвестно почему такая задиристая. Она была похожа на ребенка, у которого отняли игрушку, и в отместку капризное дитя требует все подряд, что нужно и не нужно.
497
— Ну да, это еще одна,— сказала она.— Я и сама хотела вам сказать, но вы же мне рта не даете раскрыть. Вот, полюбуйтесь, и эта тоже початая.
— Боюсь, что все-таки придется взыскать с вас пошлину,— сказал таможенник,— по крайней мере за несколько бутылок.
— Не имеете права.
— Прочтите инструкцию.
Перепалка затягивалась до бесконечности. Какой-то другой таможенник заглянул в портфель Д. и пропустил его.
— На лондонский успеваю? — спросил Д.
— Уже ушел. Придется дожидаться поезда семь десять.
Часы показывали без четверти шесть.
— А мой отец — владелец этой железной дороги! — яростно доказывала девица.
— Железная дорога никакого отношения к таможне не имеет.
— Мой отец — лорд Бендич.
— Если вы хотите забрать с собой ваши напитки, извольте уплатить двадцать шесть шиллингов и шесть пенсов.
Она — дочь Бендича! Он стоял у выхода, наблюдая за ней. Как бы ему не пришлось с Бендичем так же туго, как таможеннику с его дочкой. Очень многое зависело от Бендича — если он согласится продать им уголь по сходной цене, они продержатся еще несколько лет. Если нет, война может завершиться еще до весны.
Дочь Бендича, кажется, победила, судя по гордому виду, с каким она вышла из дверей, направляясь к виднеющейся в тумане платформе. Рано стемнело, тускло светила лампочка над книжным киоском, у рекламного щита фирмы «Хорликс» стояла железная тележка. Дальше второй платформы ничего не было видно. Этот железнодорожный узел при крупном морском порте — так называл его про себя Д.— мог на поверку оказаться захолустным полустанком, мимо которого скорые поезда проносятся без остановки.
— Ах, черт, ушел! — сказала девушка.
— Будет другой,— сказал Д.— Через полтора часа.
Он чувствовал, что его английский возвращается к нему с каждым произнесенным словом, просачивается в него, как туман и запах дыма.
— Мало ли что они вам сказали! На самом деле в та¬
498
ком тумане поезд наверняка опоздает на несколько часов,— сказала она.
— Мне нужно быть в городе сегодня вечером.
— Всем нужно.
— Дальше от моря, возможно, туман будет не такой густой.
Но она уже не слушала, нетерпеливо устремившись куда-то но холодной платформе, потом и вовсе скрылась за книжным киоском, однако очень скоро вернулась, жуя на ходу булочку с изюмом. Другую она протянула ему, будто сунула сквозь решетку камеры.
— Хотите?
— Благодарю вас.
Он взял булочку и принялся есть с серьезным видом, показывая, что воздает должное английскому гостеприимству.
— Возьмем напрокат машину,— сказала она.—Я не намерена часами дожидаться поезда в этой дурацкой дыре. Наверное, дальше и правда не такой густой туман.
Значит, она расслышала его слова.
Она швырнула недоеденную булочку в туман, в сторону рельс. Получилось что-то вроде фокуса — была булочка и нет булочки.
— Подвезти вас? — И, видя, что он колеблется, добавила: — Я трезва как стеклышко.
— Благодарю вас. Я и не сомневался. Просто прикидываю, как будет быстрее.
— Быстрее со мной.
— Тогда поехали.
Внезапно на уровне их ног странным образом обрисовалось человеческое лицо — оказывается, они стояли у самого края платформы. Лицо было рассерженное.
— Леди, я ведь не медведь в зверинце.
Она глянула вниз, ничуть не изумившись.
— А разве я это утверждала?
— Вы кинули в меня булкой.
— Не городите ерунду, — сказала она нетерпеливо.
— Оскорбление действием, — сказал человек. — Подсудное дело, леди,— кидаетесь предметами.
— Предмет! Подумаешь, какая-то сдоба.
На уровне их ног появились рука и колено, лицо чуть
придвинулось.
— Так вот, имейте в виду...
499
— Булку бросила не леди, а я, — сказал Д.— Судиться можете со мной. Адрес запишите: отель «Стрэнд-палас», фамилия — Д.
Он взял девушку под руку — ее-то как зовут? — и повел прочь. Человек в тумане взревел от злости, как раненый тюлень: — У-у, иностранец проклятый!
— А знаете,— сказала девушка,— зря вы за меня заступились.
— Зато вы узнали мою фамилию.
— О, а моя, если вам интересно, — Каллен. Роз Каллен. Идиотское имя, но мой папаша, понимаете ли, свихнулся на розах. Он вывел — так ведь говорят? — сорт «Маркиза Помпадур». И еще он любит фруктовые пирожные. Такие подают при дворе. А наш особняк называется Гвин-коттедж.
С машиной им повезло. Гараж рядом со станцией был хорошо освещен, свет от него проникал сквозь туман ярдов на пятьдесят. В гараже им предложили машину, старый «паккард».
— А у меня дело к лорду Бендичу. Какое странное совпадение.
— Не вижу ничего странного. Кого я ни встречу — у всех к нему есть дело.
Она медленно вела машину, полагая, что держит направление на Лондон. Машину встряхивало на трамвайных рельсах.
— По рельсам с дороги не собьешься.
— Вы всегда путешествуете третьим классом? — спросил он.
— Всегда, — ответила она.— Люблю выбирать общество по своему вкусу. Там хоть не напорешься на папочки- ных деловых знакомых.
— Однако я же там оказался.
— Вот черт! — сказала она.— Надо же — в гавань заехали.
Она резко переключила скорость и развернула машину. В тумане завизжали тормоза, послышалась чья-то ругань. Теперь они неуверенно двигались в обратном направлении, машина пошла в гору.
— Ну, конечно,— сказала она,— даже скауты желторотые знают — под гору идешь, к воде придешь.
На вершине холма туман чуть рассеялся, проглянуло холодное серое небо, поблескивали, как стальные, колючки живых изгородей. Все дышало покоем. Ягненок на обочине дороги то скакал, то тихо щипал траву. Вдали,
500
ярдах в двухстах, внезапно засветился огонек. Здесь был мир.
— Наверное, вы тут очень счастливы,— сказал Д.
— Счастливы? — спросила она.— С чего вы это взяли?
— Ну, у вас тут как-то... безопасно.
Он вспомнил, как дружески подмигнул ему детектив, и его слова: «Мы должны проявлять осторожность».
— Нет, по этой части у нас не очень-то,— сказала она своим еще не окрепшим девчоночьим голосом.
— Видите ли, мы уже два года воюем,— устало сказал он. — Я бы по такой дороге ехал очень медленно, чтобы при звуке самолета тут же остановиться и броситься в канаву.
— Ну, я думаю, вы сражаетесь не просто так, у вас ведь есть какая-то цель, верно?
— Уже не помню. Постоянная опасность, помимо всего прочего, со временем убивает в человеке все чувства. Мне кажется, кроме страха, я уже никогда ничего не почувствую. Мы утеряли чувство ненависти — и любви. Вы знаете, статистикой установлено — рождаемость у нас близка к нулю.
— Но ваша война-то продолжается. Значит, есть причина.
— Чтобы кончить воевать, нужно что-то почувствовать. Порой я думаю, что мы держимся за войну только страха ради. Лишить нас страха, значит отнять последнее оставшееся у нас чувство. Никому из нас мир не доставит удовольствия.
Впереди, как островок, показалась деревушка — старая церковь, маленькое кладбище, гостиница. Он сказал:
— Живя в таком раю, я бы на вашем месте нам не завидовал.— Он имел в виду безмятежный покой этих мест, странную призрачность дороги, убегающей за горизонт, в бесконечность.
— Чтобы вогнать в тоску, не обязательно нужна война. Деньги, родители и еще много чего — это не хуже войны.
— Вы ведь такая молодая, такая хорошенькая...
— Черт возьми, вы вроде собираетесь за мной приударить?
— О нет, нет, не собираюсь. Я ведь сказал вам... Я утратил все чувства. К тому же я уже старик.
Раздался оглушительный выстрел, машину отбросило в сторону, руки Д. взметнулись, прикрывая лицо. Машина замерла.
— Дрянную камеру подсунули,— сказала она.
501
Он опустил руки.
— Простите, во мне все еще сидит страх. — Руки его дрожали.
— Здесь бояться нечего,— сказала она.
— Не уверен.
Он нес войну в своем сердце. Дайте мне время,— подумал он,— я все здесь заражу страхом, даже эту деревушку. Мне бы надо колокольчик на шею нацепить, как прокаженному.
— Не устраивайте мелодрам, — сказала она.— Терпеть не могу.
Она включила стартер, и машина, подскакивая, покатила дальше.
— Должен же быть тут где-то пост дорожного мастера или гараж, или что-нибудь в этом роде,— сказала она.— Слишком холодно, чтобы менять эту рвань на улице. Да и поздновато — опять туман нанесло.
— По-вашему, можно ехать и дальше на спущенном колесе?
— Не бойтесь, — ответила она.
Он сказал виновато:
— Видите ли, меня ждет в Лондоне довольно серьезное дело...
Она обернулась к нему с недовольным выражением на худощавом, до смешного юном лице, похожая на ребенка, которому стало скучно в гостях. Ей было не больше двадцати. Она годилась ему в дочери.
— Ну зачем вы строите из себя загадочную личность? Хотите произвести на меня впечатление?
— Ничуть.
— Старый трюк.
— И многие его пытались проделать с вами?
— По пальцам не считала.
До чего же печально,— подумал он,— что вот такие юные существа уже знакомы с обманом. С высоты его лет молодость представлялась ему,— как это говорится? — порой светлых надежд.
— Ничего загадочного во мне нет. Обыкновенный бизнесмен,— сказал он мягко.
— Набитый деньгами?
— Что вы! Я представляю довольно бедную фирму.
Она внезапно улыбнулась ему, и он равнодушно отметил, что, пожалуй, кому-то она покажется красивой.
— Вы женаты?
— В каком-то смысле, да.
502
— Разъехались?
— Нет. Она погибла.
Впереди туман стал бледно-желтым. Она сбавила скорость, и машина, подскакивая, подъехала туда, где краснело множество автомобильных стоп-сигналов и звучали
голоса.
— Я предупредила Салли, что мы будем здесь,—прозвенел женский голос.
Блеснула стеклом длинная витрина, донеслась тихая музыка. Низкий голос пел с фальшивым надрывом: «О, помнишь, как ты был печален, одинок, когда впервые повстречались мы с тобою...»
— Ну вот, вернулись к цивилизации,— хмуро сказала она.
— Нам тут заменят камеру?
— Хотелось бы...
Она открыла дверцу, вышла и сразу растворилась в тумане, огнях и прохожих. Он остался в машине. Теперь, когда мотор не работал, холод пробирал до костей. Д. попробовал мысленно набросать план дальнейших действий. Прежде всего ему предписывалось поселиться на Блумсбе- ри-стрит в доме с указанным номером. Надо полагать, жилье было выбрано с таким расчетом, чтобы держать Д. под наблюдением. На послезавтра назначена встреча с лордом Бендичем. Они не попрошайки, они смогут уплатить хорошую цену за уголь плюс проценты с прибыли, когда окончится война. Многие шахты Бендича закрыты, так что обе стороны получают свой шанс. Д. предупредили, что появляться в посольстве нежелательно — посол и первый секретарь не внушали доверия, хотя второй секретарь считался лояльным. Ситуация безнадежно запутанная — вполне возможно, что как раз второй секретарь и работал на мятежников. Как бы то ни было, действовать надо осмотрительно, никто не предвидел осложнений, которые могли возникнуть после встречи на пароходе. Теперь жди всего — от установления конкурентных цен на уголь до убийства. Да, тот уже обогнал его в тумане. Где-то он сейчас?
Д. погасил свет в машине. В темноте вытащил документы из нагрудного кармана и после некоторого колебания засунул их в носок. Дверца машины резко распахнулась и девушка сказала:
— Какого черта вы погасили свет? Я измучилась, пока нашла вас.— Она включила свет и сказала: — Сейчас у них все мастера заняты, обещали прислать чуть попозже.
503
— Придется ждать?
— Я хочу есть.
Он осторожно вылез из машины, прикидывая, должен ли пригласить ее пообедать. Он берег каждый пенс, избегая лишних расходов.
— Здесь можно пообедать? — спросил он.
— Конечно. А денег у вас хватит? Я истратила последнее су на машину.
— О, да, да. Надеюсь, вы не откажетесь пообедать со мной?
— На это я и рассчитывала.
Он проследовал за ней в дом — в гостиницу или как это еще могло называться? В те дни, когда он молодым человеком приехал в Лондон для занятий в библиотеке Британского музея, таких заведений не существовало. Это было что-то новое. Старый дом в стиле Тюдоров — он не сомневался, что это подлинный Тюдор — был набит креслами и диванами, а в том месте, где положено быть библиотеке, находился коктейль-бар. Человек с моноклем взял девушку за левую руку и принялся трясти ее.
— Роз, ну, конечно, это Роз! — воскликнул он.— О, извините, я, кажется, вижу Монти Крукхема! — И с этими словами владелец монокля исчез.
— Ваш знакомый? — спросил Д.
— Да, это администратор. Я и не знала, что он сюда перебрался. Прежде он работал на Вестерн-авеню.— И добавила с усмешкой: — Премиленькое местечко, вы не находите? Вам тут сразу расхочется возвращаться на вашу войну.
Но возвращаться не было необходимости. Он нес войну с собой. Инфекция уже заработала. Через вестибюль он увидел за крайним столиком ресторана сидящего к нему спиной другого агента. Рука Д. затряслась, как всегда бывало перед воздушным налетом. Нельзя просидеть полгода в тюрьме, ежедневно ожидая расстрела, и не выйти оттуда трусом. Он сказал:
— Не пообедать ли нам где-нибудь в другом месте? Здесь слишком людно.
Бояться, конечно, было нечего, но, увидев в ресторане эту сутулую, тощую спину, он почувствовал себя беззащитным, будто стоял в тюремном дворе у голой стены, перед взводом целящихся в него солдат.
— Тут поблизости ничего нет. А чем вам здесь-то плохо? — Она взглянула на него с подозрением.— Много
504
парода? Ну и что? Кажется, вы все-таки собираетесь выкинуть какой-то номер.
— Никаких номеров. Просто я полагаю...
Я пойду помою руки, а вы ждите меня здесь.
— Хорошо.
— Я на минутку.
К два она ушла, он оглянулся в поисках туалета — ему требовались холодная вода и время, чтобы поразмыслить, как действовать дальше. Нервы его стали пошаливать, на пароходе он чувствовал себя куда увереннее. Его пугали даже такие мелочи, как хлопок прохудившейся камеры. Он поискал глазами администратора с моноклем. В вестибюле было полно народу. Заведение явно процветало, вопреки, а может быть, благодаря, туману. То и дело тявкали гудки машин, подкатывавших из Дувра и Лондона. Наконец он высмотрел администратора, тот беседовал с пожилой седовласой дамой.
— Да, да, такой рослый,— говорил администратор.— У меня есть снимочек, не желаете ли взглянуть? Я сразу вспомнил, что ваш муж просил ему подобрать...
Слова его звучали неубедительно, глаза бегали с одного посетителя на другого. Задубелое лицо с резкими рублеными чертами выдавало в нем солдафона с изрядным стажем армейской службы за плечами. Эмоций на его физиономии было не больше, чем у чучела на витрине зоомагазина.
— Извините, пожалуйста...— начал Д.
— Конечно, первому встречному я такого пса не продам,— администратор круто повернулся к Д. и включил улыбку, словно щелкнул зажигалкой.— Позвольте, где-то мы с вами встречались? — В руке у него был снимок жесткошерстного терьера.— Отличная родословная, а стойка! А зубы!..
— Простите, я хотел спросить...
— Извините, старина, я вижу, к нам Тони пожаловал,— и человек с моноклем испарился.
— Бесполезно о чем-нибудь его спрашивать, — сказала седовласая дама и добавила без церемоний: — Если вам нужен туалет — вниз по лестнице.
Туалет был явно не в стиле Тюдоров — сплошь стекло и черный мрамор. Д. снял пиджак и повесил на крючок. В туалете кроме него никого не было. Д. наполнил раковину холодной водой. Нужно привести нервы в порядок — прикосновение холодной воды к голове обычно действовало на него как электрический разряд. Нервы были до того
505
напряжены, что он молниеносно обернулся, когда кто-то вошел в туалет — судя по внешности, шофер одной из машин. Д. окунул голову в холодную воду и выпрямился. Вода стекала на рубашку. Он нащупал полотенце и прежде всего протер глаза. Стало легче. Рука его совсем не дрожала, когда, обернувшись, он произнес:
— Что вы там делаете с моим пиджаком?
— О чем это вы? — спросил шофер,— Я вешаю свой пиджак. Нечего на меня наговаривать.
— А мне показалось, что вы собираетесь что-то взять из моего кармана,— сказал Д.
— Тогда зови полицейского, — ответил шофер.
— У меня нет свидетелей.
— Зови полицейского или проси прощения,— шофер был здоровенный мужик под два метра. Он с угрожающим видом двинулся к Д. по сверкающему полу. — Сейчас я тебя хорошенько проучу, мозги вон вышибу. Инострашка паршивый, шляются тут, жрут наш хлеб, думают, им все можно...
— Вероятно, я ошибся,— сказал Д. примирительно. Он и впрямь засомневался. Может быть, этот тип — заурядный карманник, к тому же он еще ничего не успел украсть.
— Вериятно, он ошибся. А я вот, вериятно, из тебя сейчас душу вытрясу. Так не извиняются.
— Я готов принести извинения в любой форме, в какой вам будет угодно,— сказал Д. Война убивает в людях чувство стыда.
— Значит, драться — кишка тонка? — сказал шофер.
— Зачем мне с вами драться? Вы и сильнее, и моложе.
— Да я справлюсь с дюжиной таких паршивых латиносов...
— Ничуть не сомневаюсь, что это в ваших силах.
— Издеваешься, да? — сказал шофер. Один его глаз косил в сторону, казалось, что он говорит, все время поглядывая на каких-то зрителей. Возможно, подумал Д., и впрямь есть зрители.
— Если вы считаете, что я над вами издеваюсь, я готов еще раз принести свои извинения.
— На черта мне твои извинения, захочу — ты мне подметки лизать будешь.
— Весьма возможно.
Пьян он или кто-то подучил его затеять скандал? Д. стоял спиной к раковине. Его слегка подташнивало от надвигающейся беды. Он ненавидел физическое насилие.
506
Одно дело убить человека пулей или самому быть расстрелянным — это механический процесс, который противоречит лишь воле к жизни или вызывает страх перед болью. Другое дело — кулак. Кулак унижает, быть избитым — значит вступить в постыдное отношение с насильником. Д. испытывал к этому такое же отвращение, как к связям со случайными женщинами. Он ничего не мог с собой поделать, то и другое было противно.
— Опять хамишь?
— И в мыслях не имел ничего подобного.
Его педантично-правильный английский язык, казалось, приводил шофера в бешенство. Он сказал:
— Говори по-английски, а не то я расквашу твою паршивую морду.
— Я — иностранец.
— А я сделаю из тебя мокрое место.
Шофер был уже рядом, его опущенные сжатые кулаки напоминали два куска непрожаренного бифштекса. Видимо, он намеренно распалял себя до бешенства.
— Ну-ка, где твои кулаки? Сейчас выясним, трус ты или герой.
— Я не собираюсь с вами драться,— сказал Д.— Будьте добры, разрешите пройти. Меня наверху ждет дама...
— Она получит то, что от тебя останется,— рявкнул шофер.— Я тебе покажу, как обзывать честных людей ворами.
Он, видимо, был левшой, так как отвел левый кулак для удара. Д. прижался к раковине... Ну вот, сейчас случится самое худшее, он снова на тюремном дворе и к нему подходит охранник, размахивая дубинкой. Будь у него сейчас пистолет, он бы им воспользовался, он был готов на все, лишь бы этот человек не прикоснулся к нему. Он закрыл глаза и откинулся затылком к зеркалу. Он был беззащитен. Он не знал даже элементарных основ бокса.
Раздался голос администратора:
— Послушайте, старина, вам дурно? — Д. выпрямился. Шофер отходил от него с видом самодовольного праведника. Не сводя с него глаз, Д. произнес как можно спокойнее:
— Со мной иногда это бывает, как у вас говорят? Головокружение, да?
— Мисс Каллен попросила меня отыскать вас. Может быть, послать за доктором?
— Спасибо, не стоит беспокоиться.
Они вышли из уборной. Д. спросил:
507
— Вам знаком этот шофер?
— Впервые вижу. Да и упомнишь разве всю обслугу, старина. А что такое?
— По-моему, в туалете его интересовали главным образом карманы моего пиджака.
Глаз холодно блеснул за стеклом монокля.
— В высшей степени маловероятно, старина. Не сочтите меня за сноба, но у нас, знаете ли, бывает только самая лучшая публика. Вы наверняка ошиблись. Мисс Каллен подтвердит вам мои слова,— и добавил с наигранным безразличием: — Вы что, старые друзья с мисс Каллен?
— Нет, не сказал бы. Она весьма любезно согласилась подвезти меня из Дувра, только и всего.
— О, понимаю,— ледяным тоном произнес администратор и проворно взбежал на верхнюю ступеньку.— Вы найдете мисс Каллен в ресторане.
Д. вошел в зал. Какой-то мужчина в свитере под горло играл на пианино, и женщина пела низким, полным тоски голосом. Деревянной походкой Д. прошел мимо стола, за которым сидел тот, другой.
— Что случилось? — спросила девушка. — Я уж решила, что вы от меня сбежали. Вид у вас такой, как будто вы повстречались с привидением.
С того места, где он сидел, был виден JL— фамилия всплыла наконец в памяти. Он сказал негромко:
— На меня сейчас было совершено нападение. Точнее говоря, пытались напасть... В туалете.
— Что вы мне все сказки рассказываете! — возмутилась она.— Напускаете на себя таинственность. Заказали бы лучше бутылочку «Три медведя».
— Пожалуйста. Но ведь я должен чем-то объяснить свое отсутствие.
— Да вы сами-то верите своим басням? — спросила она раздраженно. — Вы случайно не контуженный?
— Нет, не думаю. Просто не самый приятный попутчик.
— Отчего же! Если бы вы только не чудили и не городили душещипательную ерунду... Я ведь предупреждала — терпеть не могу мелодрам.
— Тем не менее они иногда происходят в жизни. Видите — там сидит мужчина, за первым столиком от дверей. Пока что не смотрите на него. Я готов заключить с вами пари, что он смотрит на нас. Ну как?
— Да, смотрит, но что из этого?
508
— Он наблюдает за мной.
— Есть и другое объяснение. Он не сводит глаз с меня.
— Почему именно с вас?
— Господи, да потому, что мужчины всегда на меня
глазеют.
— Ах, да, — сказал он торопливо.— Ну, конечно, понятно.
Он откинулся в кресле и внимательно посмотрел на нее: полные губы, нежная тонкая кожа. Он почувствовал неприязнь к лорду Бендичу — будь он ее отцом, он бы приструнил ее. Женщина на эстраде красивым низким голосом пела какую-то чушь о безответной любви:
Слова, одни слова,— я этого не знала,
Ты грезил наяву, моя душа пылала,
Ты говорил — любви пришла твоей пора,
Мне сердце обещал, но то была игра.
Публика, отставив рюмки, жадно слушала, словно внимала высокой поэзии. Даже Роз на минуту перестала есть. Их жалость к самим себе раздражала его — такой слабости не могли позволить себе его соотечественники по обе стороны фронта.
Но все ж тебя сегодня не корю я,
Такое время — все живут в обмане,
И я, мой друг, не отравлюсь, горюя,
Как дева в рыцарском романе.
Песенка, очевидно, выражала дух времени в их понимании. Лично он предпочел бы тюремную камеру, руины после авианалета и врага у порога, чем такой «дух». Он задумчиво наблюдал за девушкой. Будь он помоложе, он бы сочинил в ее честь стихи и наверняка получше этих.
Ты только грезил наяву — теперь я это знаю,
Слова, одни слова — теперь я понимаю.
— Песенка — дрянь, но почему-то трогает, верно? — сказала Роз.
К их столику подошел официант.
— Джентльмен, сидящий у дверей, просил передать вам вот это, сэр.
— Для человека, который только что сошел на берег, вы довольно быстро заводите друзей,— сказала Роз.
Он прочитал записку, короткую и деловую, хотя по ней невозможно было судить о подлинных намерениях ее автора.
509
— Вероятно, вы опять не поверите,— сказал Д.,— но мне только что предложили две тысячи фунтов.
— Конечно, не поверю — если бы предложили, вы бы помалкивали.
— Я говорю правду.— Он подозвал официанта. — Скажите, не знаете ли вы, есть у этого джентльмена шофер, рослый детина, у которого что-то не в порядке с одним глазом?
— Сейчас выясню, сэр.
— Здорово вы играете,— сказала Роз.— Браво! Человек-загадка.
Не иначе как она уже опять перебрала.
— Если вы не будете проявлять умеренность, мы вообще не доберемся до Лондона, — предупредил Д.
Официант вернулся и сказал:
— Да, сэр, это его шофер.
— Он левша, не правда ли?
— Ну, хватит,— сказала она.— Прекратите.
— Я не рисуюсь,— кротко сказал он.— И отнюдь не пытаюсь произвести на вас впечатление. События развиваются с такой быстротой, что я должен быть уверенным в правильности моих подозрений. — Он дал официанту на чай.— Верните джентльмену его записку.
— Будет какой-нибудь ответ, сэр?
— Ответа не будет.
— Почему не написать как джентльмен джентльмену: «Благодарю за предложение»? — спросила она.
— Не хочу давать ему образец моего почерка, он может его подделать.
— Сдаюсь, — сказала она.— Вы победили.
— И все-таки больше не пейте.
Певица смолкла, словно выключили радио — последний звук еще несколько мгновений затихал в воздухе. Несколько пар начали танцевать. Он сказал:
— Нам предстоит еще немалый путь.
— А куда торопиться? Всегда можем остаться здесь ночевать.
— Вы, конечно, можете,— сказал он, — но я так или иначе должен быть сегодня в Лондоне.
— Зачем?
— Мое начальство не поймет причины задержки в пути.
Он знал наверняка, что у них есть график его движения, и они заподозрят именно это — встречу с Л. и попытку подкупа. И никакие его завтрашние подвиги не
510
переубедят их, что где-то на каком-то этапе он не продался врагу. В конце концов, у них на каждого есть своя цена,— с грустью подумал он.— Неспроста вожди продают и перепродают свой народ. Но если чувство долга — та единственная философия, которая у вас осталась, то даже мысль о всеобщей продажности не собьет вас с пути.
Администратор, помахивая моноклем, пригласил Роз танцевать. Ну, теперь на всю ночь, мрачно подумал Д.,— ее уже отсюда не вытащить. Они медленно двигались под тягучую музыку. Администратор крепко прижимал Роз, растопырив пальцы на ее спине. Другую руку он засунул себе в карман, что Д. расценил как явное неуважение к партнерше. Администратор что-то доказывал Роз, то и дело поглядывая в сторону Д. Когда они приблизились, Д. уловил слово «осторожно». Девушка слушала внимательно, хотя ноги уже плохо ей повиновались. Видимо, она была пьянее, чем он предполагал.
Интересно, сменили ли колесо? — подумал Д.— Если машина готова, может быть, после этого танца он уговорит ее ехать дальше.
Он встал и зашагал к выходу. J1. склонился над куском телятины; не отрывая глаз от тарелки, он резал мясо тонкими ломтиками — должно быть, страдал желудком. Теперь Д. нервничал меньше, будто, отвергнув деньги, получил весомое преимущество над своим противником. А шофер? Вряд ли он еще раз полезет к нему.
Туман немного рассеялся. Во дворе стояло шесть машин: «даймлер», «мерседес», пара «моррисов», их старый «паккард» и красная малолитражка. Колесо заменили.
Д. подумал: Вот сейчас бы и уехать, пока JI. обедает.— И тут же услышал сзади на своем родном языке:
— Извините, я хотел бы переговорить с вами...
Д. почувствовал легкую зависть — даже в такой обстановке, во дворе среди машин JI. держался абсолютно уверенно. За этим человеком стояли пять веков внутрикасто- вых, беспримесных браков, знатная родословная — отсюда и врожденная непринужденность. И вместе с тем, он — жертва, его преследуют пороки его предков, он связан по рукам и ногам их обветшалыми взглядами. Д. сказал:
— По-моему, нам не о чем разговаривать.
Но он не мог не оценить обаяния этого человека — словно некий великий деятель удостоил его своим вниманием, избрав единственного из толпы для личной аудиенции.
— Меня не покидает мысль, что вы не совсем правиль¬
511
но оцениваете сложившуюся ситуацию.— JI. скептически улыбнулся, понимая, что после двух лет войны его заявление звучит как дерзость.— Я хочу сказать, что на самом деле вы — наш человек.
— В тюрьме я этого как-то не почувствовал.
JI. был в некотором роде цельной натурой и производил впечатление человека искреннего. Он сказал:
— Я понимаю — вы прошли через ад. Я посещал некоторые наши тюрьмы. Сейчас они меняются к лучшему. Но начало войны — всегда самое тяжелое время. И вообще, нет смысла сваливать друг на друга жестокости войны. Надеюсь, вам известно, что делается в ваших тюрьмах. И вы и мы — не безгрешны. Так будет и впредь, я полагаю, пока один из нас не победит.
— Не лучший аргумент для человека, который потерял жену.
— Да, это ужасный случай. Вы, вероятно, слышали — мы расстреляли за это коменданта. Я вам вот что хочу сказать...— У JI. был длинный хрящеватый нос, как на старинных потемневших портретах, которые висят в картинных галереях, ему бы пошла шпага, такая же тощая и длинная, как он сам.— Если вы победите, какая жизнь выпадет на долю людей вашего круга? Вам ведь все равно не будут доверять, ибо вы буржуа. Не думаю даже, что они вам и сейчас доверяют. И вы не доверяете им. Неужели вы серьезно думаете, что среди тех, кто разрушил Национальный музей и уничтожил картины 3., найдется хоть один человек, заинтересованный в вашей работе? — Он говорил с пафосом, словно был президентом Академии, воздающим должное заслугам Д.: — Я имею в виду Бернскую рукопись.
— Я борюсь не ради себя,— сказал Д. Ему пришло в голову, что, если б не война, они, пожалуй, могли бы стать друзьями. Иногда аристократическое происхождение пробуждает в людях, вот в таких, как это тощее поджарое существо, интерес к наукам, искусствам, желание меценатствовать.
— Я вовсе не имел в виду, что вы сражаетесь за ваши личные интересы,— сказал JL— Вы еще больший идеалист, чем я. Понимаю, что мои мотивы кажутся вам подозрительными. Мое имущество конфисковано. Уверен,— он грустно улыбнулся, давая понять, что не сомневается в сочувствии собеседника,— что мои полотна сожжены вместе с моей коллекцией старинных рукописей. Правда, у меня не было ничего, что бы заинтересовало вас, разве
512
что один из первых манускриптов «Божьего града» Августина.
Этот дьявол-искуситель умел быть привлекательным и проницательным. Д. не нашелся, что ответить. Л. продолжал:
— Но я не жалуюсь. Такие ужасы неминуемо происходят во время войны с тем, что дорого нашему сердцу. С моей коллекцией и вашей женой.
Поразительно, как он не заметил своего промаха! Этот высокий костлявый человек с длинным носом и чувственным ртом явно ждал, что Д. с ним согласится. Он не имел ни малейшего представления о том, что значит любить другое человеческое существо. Его дом, который они сожгли, был, вероятно, похож на музей: старинная мебель, натянутые вдоль стен картинной галереи шнуры в дни публичных посещений. Весьма вероятно, что он знал цену Бернской рукописи, но где ему было понять, что эта рукопись ничего не стоит в сравнении с любимой женщиной. Следуя дальше по ложному пути, JI. добавил:
— Мы оба пострадали.
Неужто этот тип мог хоть на секунду показаться ему другом? Лучше вообще уничтожить цивилизацию, чем отдать власть над людьми в руки вот таких «цивилизованных» господ. Мир в их руках превратился бы в кунсткамеру с табличками: «Руками не трогать». Вместо
искренней веры — нескончаемые грегорианские псалмы и пышные церемонии. Чудотворные иконы, кровоточащие или покачивающие головами по определенным дням, были бы сохранены за их необычность — предрассудки занятны. Дай таким волю, они сохранят роскошные библиотеки с древними фолиантами, но запретят печатание новых книг. Нет, лучше недоверие, варварство, предательство, даже хаос. Уж он-то знает — в конце концов средневековье, это его период. Он сказал:
— Действительно, проку от нашего разговора никакого. Между нами нет ничего общего. Даже рукописи тут не помогут.
Он допускал, что Л., не жалея сил, спасал свои коллекции из огня войны, возможно, именно за них он и сражался и убивал. Такие знатоки и ценители — опасная публика, ради своего хобби живую душу прозакладывают.
— Послушайте, все же... — не сдавался Л.
— Мы напрасно тратим время.
Л. подарил ему улыбку:
17 Грэм Грин, т. 1
513
— По крайней мере я рад, что вы успели завершить ваш труд о Бернской рукописи до начала этой мерзкой войны.
— Для меня это не имеет большого значения.
— О,— протянул JL— Вы изменяете своим идеалам.
J1. печально улыбнулся. Дело было не в том, что война убила в нем эмоции, а в том, что их и до войны было у него не больше, чем того требовалось для внешнего лоска в великосветском обществе. В лавке .древностей таким место. Он проговорил капризно:
— Ну, что ж, я вас отпускаю. Надеюсь, вы не станете меня порицать?
— За что?
— За то, что сейчас происходит.
Высокий, изящно-худощавый, любезный, он, не сумев убедить собеседника, давал понять, что теперь умывает руки. Он был похож на мецената, который покидает выставку художника, обманувшего его ожидания,— внешне чуть опечаленный, но с затаенной злобой.
Д. подождал с минуту и вернулся в гостиную. Сквозь двойные стеклянные двери ресторана ему была видна узкоплечая фигура, вновь склонившаяся над телятиной.
Девушки не оказалось на месте. Она пересела за другой столик к какой-то компании. Монокль поблескивал у ее уха — администратор что-то ей нашептывал. До Д. доносился их смех и резкий, почти детский голос, который он впервые услышал в баре для пассажиров третьего класса: «А я хочу еще одну, я все равно выпью еще одну». Да, она засела тут на всю ночь. Доброта ее немного стоила — угостила булочкой на холодном перроне, подвезла на машине, а потом бросила на пол пути. Взбалмошный характер, типичный для людей ее класса,— подадут нищему фунт и начисто забудут о несчастном, едва он скроется из виду. Впрочем, что удивительного — она принадлежит к тому же кругу, что и JI. Он вспомнил своих — сейчас они стоят в очередях за хлебом или пытаются согреться в нетопленных комнатах.
Он резко повернулся на каблуках. Неправда, что война уничтожает в людях все чувства, кроме страха: сейчас он испытывал разочарование и злость. Он вернулся во двор и распахнул дверцу «паккарда». Сторож обошел капот машины и поинтересовался:
— А разве леди не...
514
— Мисс Каллен остается ночевать,— сказал Д.,— можете передать ей, что машину я завтра оставлю у лорда Бендича.
Он ехал осторожно, не слишком быстро. Не хватало еще, чтобы его остановили и арестовали за вождение машины без шоферских прав. Дорожный указатель сообщал: «Лондон — 45 миль». Если все сойдет благополучно, он поспеет на место задолго до полуночи. Он начал раздумывать, в чем заключалось задание, полученное Л. Записка ничего не проясняла: «Не желаете
ли принять две тысячи фунтов?» — и все. С другой стороны, шофер обыскивал его пиджак. Если они охотятся за удостоверением и рекомендательными письмами, значит, им известно, ради чего он приехал в Англию. Без этих бумаг английские шахтовладельцы не рискнут подписать с ним контракт. Но только пять человек на родине знали о характере его задания — и все они были членами правительства. Да, вожди продают свой народ. Кто же из пяти его продал? Старый либерал, который однажды выступил с протестом против казней? Или молодой, энергичный министр внутренних дел, который мог рассчитывать для себя на более широкие перспективы при диктатуре? Да любой из них. Там никому нельзя доверять. Но он твердо знал, что повсюду в мире есть люди, вроде него, купить которых невозможно. А иначе и жить не стоит — если все будут лгать на каждом шагу. Неподкупность для таких людей — даже не вопрос морали, это закон их бытия.
Дорожный указатель показывал 40 миль.
Но зачем здесь оказался JL— для того лишь, чтобы помешать сделке или потому, что другая сторона так же остро нуждается в угле? У них есть угольные шахты в горах, но, быть может, и впрямь верны слухи, что шахтеры отказались спускаться в забой?
В кабине стало светлее от фар идущей сзади машины. Он высунул руку, показывая, что его можно обогнать. Машины поравнялись. Это был «даймлер». Д. увидел водителя — верзилу, пытавшегося обчистить его карманы в уборной.
Д. нажал на акселератор. «Даймлер» отказался пропустить его вперед. Очертя голову, мчались они бок о бок сквозь редкий туман. Что все это значит? Неужели его хотят убить? В Англии это казалось невероятным, но за два года он привык ко всему. Нельзя пробыть пятьдесят шесть часов погребенным под развалинами разбомбленно¬
17*
515
го дома, а затем выбраться из-под обломков, продолжая считать насилие над личностью невозможным.
Гонка продолжалась лишь несколько минут, стрелка спидометра дошла до шестидесяти, йотом он выжал из машины шестьдесят два, шестьдесят три, на какое-то мгновение даже шестьдесят пять, но куда старому «паккарду» тягаться с «даймлером». Тот чуть замедлил ход, давая «паккарду» выйти вперед, а затем, как борзая, прижавшая уши, рванулся со скоростью восемьдесят миль в час. Обойдя «паккард», «даймлер» почти скрылся в тумане, но внезапно развернулся и, заскользив по шоссе боком, стал поперек дороги. Д. резко затормозил. Возможно это или невозможно, но дело, кажется, шло к убийству. Сидя за рулем и ожидая, пока они подойдут, он напряженно размышлял, как сделать, чтобы они не ушли от ответственности — огласка им ни к чему. Его смерть может принести больше пользы делу, чем вся его жизнь. Когда-то он опубликовал со своими научными комментариями одну старофранцузскую поэму. Теперь ценность ее наверняка возрастет.
Голос из тумана произнес: «Вот он, этот прощелыга». К удивлению Д., голос принадлежал не JI. и не его шоферу, который стоял у машины, а администратору. Но JI. там был тоже — Д. видел его тощую, как корешок петрушки, фигуру, колеблющуюся в тумане. Значит, и администратор с ними заодно? Ситуация дикая. Он сказал:
— Что вам нужно?
— Что мне нужно? Это машина мисс Каллен.
Нет, в конце концов, это Англия — никакого произвола, он в безопасности. Просто предстоит неприятное объяснение. Чего JI. думает этим добиться? Не намереваются ли они сдать его в полицию? Девушка-то наверняка не заявит на него. Так что в худшем случае предстоит задержка на несколько часов. Он стал объяснять миролюбивым тоном:
— Я оставил записку для мисс Каллен, я написал, что оставлю машину у ее отца.
— Ах ты мерзавец! — бросился к нему администратор.— Неужто ты действительно думаешь, что можешь вот так запросто укатить с багажом такой славной девушки, как мисс Каллен, да еще прихватить ее драгоценности?
— Я забыл о багаже.
— Но бьюсь об заклад, что ты не забыл о драгоценностях. А ну вылезай.
516
Делать было нечего. Он вышел из «паккарда». Две или три машины отчаянно сигналили где-то сзади. Администратор крикнул:
— Эй, старина, дай им дорогу! Мерзавец в моих руках.— Он схватил Д. за отворот пальто.
— Это лишнее,— сказал Д. — Я готов дать объяснения мисс Каллен или полиции.
Машины проехали мимо. За спиной администратора возникла фигура шофера. JI. стоял рядом с «даймлером», разговаривая через окно с кем-то, сидевшим в машине.
— Думаешь, ты очень хитрый,— сказал администратор.— Рассчитываешь, что мисс Каллен, по доброте своей, не станет подавать на тебя в суд.
Монокль бешено раскачивался на шнурке. Администратор приблизился к Д. и прохрипел ему в лицо:
— Не надейся на ее жалость.
Один его глаз был странно неподвижен и голубоват, как глаз рыбы, в нем нельзя было прочесть никаких чувств. Он продолжал:
— Знаю я вашу породу. Втерся к ней в доверие еще на пароходе. Я тебя сразу заприметил.
Д. сказал:
— Я тороплюсь. Дайте мне возможность встретиться с мисс Каллен или доставьте меня в полицию.
— Ездят сюда всякие иностранцы,— не унимался администратор,— пристают к нашим девушкам. Пора вас проучить...
— Ваш приятель, который там стоит, по-моему, тоже иностранец...
— Он джентльмен.
— Не понимаю,— сказал Д., — что вы собираетесь делать?
— Будь моя воля, я бы засадил тебя в тюрьму. Но Роз — мисс Каллен — не хочет заявлять на тебя в полицию.
Он основательно выпил — от него здорово несло виски.
— Мы поступим с тобой лучше, чем ты того заслуживаешь — просто зададим тебе взбучку.
— Вы хотите драться со мной? Но вас же трое.
— О, тебе будет предоставлена возможность защищаться. Снимай пальто. Ты обозвал этого парня вором? Сам ты ворюга. Он тебе сейчас за это вмажет.
Д. ощутил ужас:
— Если вы хотите драться, тогда нельзя ли на пистолетах — один на один?
517
— У нас это не принято.
— Вы просто хотите воспользоваться чужими кулаками.
— Ты же знаешь,— сказал администратор,— что у меня протез, — он вынул руку из кармана и поводил ею перед лицом Д. Затянутые в перчатку неподвижные, негнущиеся пальцы напоминали руку огромной куклы.
— Я не буду драться.
— Это уж твое дело.
Шофер подошел сбоку. Он был без шапки и без пальто, в тесноватом грубом синем пиджаке, снимать который он посчитал излишним. Д. сказал:
— Он на двадцать лет моложе меня.
— Здесь не Национальный спортивный клуб. Мы не собираемся устраивать соревнования, — буркнул администратор.— Мы хотим тебя проучить.
Он потянул Д. за воротник.
— А ну раздевайся.
Шофер дожидался, опустив сжатые кулаки. Д. медленно снял пальто. Как тогда в тюрьме, когда взлетела дубинка и он увидел лицо охранника, его вновь объял ужас перед физической расправой, перед человеческой деградацией. Вдруг он заметил, что сзади подъезжает машина. Он метнулся на середину шоссе и замахал руками.
За рулем маленького «морриса» сидел худощавый мужчина, рядом с ним — седая дородная дама. С видом самодовольным и презрительным она рассматривала странное сборище на дороге.
— Послушайте, — сказал мужчина, — что здесь происходит?
— Пьяные,— ответила его жена.
— Все в порядке, старина,— сказал администратор. Он снова водрузил монокль на свой рыбий глаз.— Меня зовут капитан Керри. Знаете — из клуба «Тюдор». Этот тип украл машину.
— Вы хотите, чтобы мы сообщили в полицию? — спросила дама.
— Нет, не стоит. Владелица — милейшая девушка, добрейшее существо на свете, не хочет заводить дело. Мы сами его проучим.
— Ну, значит, мы вам не нужны, — сказал человек за рулем.— Я не хотел бы вмешиваться...
*— Он, знаете, из тех иностранцев,— объяснял администратор,— которые слишком распускают язык.
518
— Ах, иностранец,— женщина поджала губы.— Поехали, дорогой...
Муж включил сцепление, и машина скрылась в тумане.
— А теперь, — спросил администратор, — ты будешь драться? — И презрительно добавил: — Не трусь. Все будет но справедливости.
— Отойдем-ка лучше в поле,— сказал шофер, — тут слитком много машин.
— Я не двинусь с места,— сказал Д.
— Ладно, тогда здесь.
Шофер ударил его легонько по щеке, и руки Д. инстинктивно поднялись, чтобы прикрыть лицо. В тот же миг шофер нанес ему удар в зубы. При этом он одним глазом косил куда-то в сторону и потому казалось, что бьет он как-то небрежно, между делом, в полсилы. Дрался он, что называется, «не по науке» и, кажется, стремился не столько побыстрее одержать победу, сколько разбить ему в кровь лицо и причинить побольше боли. Д. не знал, что делать со своими руками, он и не пытался нанести ответный удар — мысль о том, чтобы прикоснуться к этому человеку, внушала ему ужас и отвращение. Шофер прямо- таки молотил его. Д. думал с отчаянием: «Он скоро перестанет, они же не хотят меня убить». После очередного удара он упал. Администратор сказал:
— Вставай, вонючка, не притворяйся.
Когда он поднялся на ноги, ему почудилось, что JI. держит в руках его бумажник. Слава богу, подумал он, что я спрятал бумаги в носок, туда они не доберутся. Шофер подождал, пока он встанет, и нанес ему удар такой силы, что он отлетел к живой изгороди. Шофер отступил на шаг и ждал, ухмыляясь. Д. видел с трудом, рот его был полон крови, сердце прыгало в груди, и он думал с непонятной радостью: Идиоты, они действительно меня убьют. В конце концов это было бы неплохо. Пусть убивают. — Собрав последние силы, он выбрался из кустарника и ударил шофера в живот. Он услышал, как администратор закричал:
— Ах ты, свинья! Бить ниже пояса! Давай, кончай
его!
Он снова рухнул наземь от удара кулаком, который показался ему твердым, как кованый каблук. Странно, но ему послышалось, будто кто-то считает: «Семь, восемь, девять».
Один из них расстегнул на нем пиджак. Вдруг ему
519
почудилось, что он опять лежит в подвале, заживо похороненный под грудами битого кирпича, рядом с мертвой кошкой. Потом он ощутил прикосновение чьих-то пальцев, шаривших в поисках чего-то по его рубашке. Вернулось зрение, и он увидел почти в упор физиономию шофера. Чувство торжества охватило его — он выиграл этот раунд. Он презрительно усмехнулся в лицо шоферу.
Администратор спросил:
— Как он — в порядке?
— Да, сэр, в полном порядке.
— Ну,—обратился администратор к Д.,—надеюсь, это послужит тебе хорошим уроком.
Д. с трудом встал на ноги. Ему бросилась в глаза явно озадаченная физиономия администратора. Он напоминал школьного учителя, который высек ученика, но убедился при этом, что тот неисправим. Администратор повернулся спиной к Д.
— Ну, поехали. Я сам поведу машину мисс Каллен.
— Вы меня подвезете? — спросил Д.
Тебя? Конечно, нет, черт возьми. Можешь топать пешком.
— В таком случае ваш приятель, быть может, вернет мне пальто?
— Сам возьмешь.
Д. подошел к кювету, в котором валялось его пальто. Он не помнил, что оставил пальто именно здесь, рядом с машиной JI. Тут же лежал бумажник. Он наклонился за вещами, и, когда, превозмогая боль, распрямился, увидел Роз. Все это время она сидела на заднем сиденье «даймле- ра» — машины JI. Он снова заподозрил весь мир в вероломстве — неужели она тоже заодно с JI.? Нет, это абсурд, конечно. Она пьяна и обо всем происшедшем имеет еще более смутное представление, чем этот идиот капитан Керри. Застежка-молния на его бумажнике была раскрыта, она всегда заедала, а тому, кто открывал бумажник, было не до того, чтобы его застегивать. Он поднес бумажник к окну машины:
— Посмотрите, эти люди очень старались. Но они не нашли того, что им нужно.
Она взглянула на него сквозь стекло с отвращением — наверное, лицо его было в кровоподтеках.
Администратор сказал:
— Оставь мисс Каллен в покое.
Д. продолжал:
— Всего-навсего выбили несколько зубов. Ну, что же,
520
в моем возрасте так или иначе их приходится терять. Быть может, мы с вами увидимся в Гвин-коттедж.
Она смотрела на него с безнадежно озадаченным видом. Он хотел приложить руку к шляпе, но шляпы на голове не было, должно быть, он потерял ее где-то па дороге. Он сказал:
А сейчас вы должны меня извинить. Мне предстоит долгий путь пешком. Но я хочу вас серьезно предостеречь: будьте осторожны с этими людьми.
Он зашагал в сторону Лондона и услышал, как в темноте, позади него капитан Керри негодующе воскликнул: «Вот дьявольщина!» Ему подумалось, что день был длинный но, в общем, успешный.
События этого дня не были для него неожиданными — в такой атмосфере он прожил последние два года. Окажись он на необитаемом острове, и там бы насилие каким-то образом вторглось в его одиночество. Уехав из своей страны, он не ушел от войны, изменились только средства: кулаки — вместо бомб, воровство — вместо артиллерийского обстрела. Только во сне он отдыхал от насилия — сны его как правило воскрешали мирные сцены прошлой жизни. Как это называется — компенсация или исполнение подсознательных желаний? Но тайны собственной психики его теперь мало занимали. Снились ему обычно университетские аудитории, его жена, иногда — вкусная еда, вино и очень часто — цветы.
Он шел по обочине дороги, чтобы не попасть под машину. Мир был окутан густой тишиной. Порой из темноты выступал коттедж с пристроенным к нему курятником, изредка меловые откосы дороги вспыхивали, как киноэкраны, под лучами фар. Интересно, каков будет следующий ход Л.? У него мало времени, и сегодня он ничего не добился, разве что узнал о предполагаемой встрече Д. с Бендичем. Неосторожно было рассказывать дочери Бендича о назначенном свидании с ее отцом, но разве мог он предположить, что мисс Каллен встретится с Л. Мысли о делах настолько поглотили его, что он забыл об усталости и боли. Он шел, как автомат, не замечая времени. Наконец, очнувшись от дум, он увидел свои шагающие ноги и подумал, что хорошо бы остановить попутную машину. И тут же услышал позади натужный рев взбиравшегося в гору грузовика. Он вышел на дорогу и поднял руку — немолодой, основательно помятый человек со странной, подпрыгивающей походкой.
521
II
Первые трамваи, покачиваясь на ходу, огибали общественную уборную на Теобальд- роуд, направляясь к Кингсуэю. Грузовики из восточных графств катили к Ковентгарденскому рынку. Через большую площадь Блумсбери, обсаженную голыми в эту пору деревьями, трусил домой кот, нагулявшийся по чужим крышам. Город показался Д. необычайно открытым и до смешного неразрушенным. Никто не стоял в очередях, никаких признаков войны, кроме него самого. Он нес свою заразу мимо закрытых магазинов, табачной лавочки, общественной библиотеки. Он знал номер дома, но на всякий случай полез в карман, чтобы проверить в записной книжке — книжка пропала. Итак, они все-таки получили кое-что за свои хлопоты. Но что там было еще, кроме его адреса, который представлял для них хоть какой- то интерес? Вырезка из французской газеты с кулинарными рецептами капустных блюд, откуда-то им выписанная цитата английского поэта итальянского происхождения — стихи перекликались с его переживаниями после гибели жены:
И все равно стук сердца моего Летит вослед твоим шагам,
И хоть меняются пути и дни И безответна страсть,
Любви полет не кончен.
Было еще там письмо из французского ежеквартального журнала по поводу его старой статьи, посвященной «Песне о Роланде». Любопытно, что Л. и его шофер подумали о стихах, скорее всего они приняли их за шифр. Нет пределов человеческому легковерию и подозрительности.
Хорошо хоть, он помнил номер дома — 35. Не без удивления он обнаружил, что это гостиница, хотя и дешевенькая. Распахнутые парадные двери были верной приметой таких заведений в любом европейском городе. Он огляделся — район этот он помнил смутно. С ним были связаны полузабытые чувства и воспоминания о занятиях в Британском музее, учебе, мирной жизни, любви. Улица выходила на большую площадь — вдали чернели прихваченные морозцем деревья, виднелись фантастические купола какого-то огромного отеля, реклама, приглашавшая посетить «Русские бани». Д. вошел в подъезд и нажал кнопку звонка рядом со стеклянной дверью. Где-то в глубине часы пробили шесть раз.
522
За дверью показалось остренькое, изможденное личико девчушки лет четырнадцати.
— У вас для меня заказан номер. Моя фамилия — Д.
— А мы вас вчера вечером ждали,— сказала девочка. Она торопилась завязать фартук с бантиком. Глаза у нее были сонные. Он догадался, что в ушах у нее еще дребезжит беспощадная трель будильника.
— Ты мне только дай ключи,— сказал он мягко,— я сам поднимусь в номер.
Она с ужасом вглядывалась в его лицо.
— Попал, понимаешь, в небольшую автомобильную аварию, — объяснил он.
— Ваш номер — двадцать седьмой. На самом верху. Я вас провожу.
— Не беспокойся.
— Ах, да какое тут беспокойство. Вот когда «на часок» снимают, тогда, правда, беспокойство. Так и шастают по ночам — одни приходят, другие уходят.
Чуть не с самого рожденья жизнь этого невинного существа соседствовала с грехом.
До третьего этажа лестницу покрывала ковровая дорожка, дальше шли голые деревянные ступени. Приоткрылась какая-то дверь, выглянул индиец в цветастом домашнем халате, окинул их тяжелым взглядом, полным ностальгической тоски. Девочка, как поводырь, поднималась впереди, с трудом одолевая ступени. Дырка на пятке чулка мелькала над задником разношенной туфли. Будь ребенок постарше, он назвал бы ее неряхой, пока что на нее было просто грустно смотреть.
— Есть какое-нибудь письмо для меня? — спросил он.
— Один мужчина заходил вчера вечером. Оставил записку.— Девочка отперла дверь. — Она на умывальнике.
В комнатушке была железная кровать, стол, покрытый скатеркой с бахромой, плетеный стул, на кровати — покрывало из реденькой голубоватой ткани, застиранное и выцветшее.
—- Принести вам горячей воды? — хмуро поинтересовалась девочка.
— Нет, нет, не беспокойся.
— А что на завтрак хотите? У нас обычно заказывают копченую селедку или яйца всмятку.
— Я вообще сегодня не буду завтракать. Посплю немножко.
— А хотите, я приду и вас разбужу?
523
— О, нет, не надо. Зачем тебе лишний раз взбираться на такую верхотуру. Я привык сам просыпаться. Так что не беспокойся.
— Так приятно обслуживать джентльмена,— с горячностью сказала девочка,— а то все эти, которые «на часок», ну, понимаете, о ком я говорю, да еще индийцы.
Ее доверие нарастало с каждым словом, на глазах превращаясь в преданность. Она была в таком возрасте, когда одним словом можно завоевать ее сердечко навеки.
— А вещи у вас есть?
— Нет.
— Хорошо, что за вас поручились. Мы не сдаем комнаты людям без багажа. Приехал без всего — не пускаем.
Его ждали два письма, засунутые за стакан для чистки зубов на полочке над умывальником. В первом он обнаружил приглашение на бланке с грифом «Центр по изучению энтернационо». Машинописный текст гласил: «Стоимость курса из тридцати уроков энтернационо — шесть гиней. Ознакомительный урок для вас назначен на 8.45 утра шестнадцатого сего месяца. Весьма надеемся, что после этого вам захочется записаться на весь курс. Если предлагаемое время вас почему-либо не устраивает, соблаговолите позвонить нам и мы перенесем занятия на любое удобное вам время». Во втором письме секретарь лорда Бендича подтверждал, что назначенная встреча состоится.
— Мне вскоре надо будет выйти по делам, а пока хотелось бы вздремнуть.
— Грелку вам принести?
— Нет, я прекрасно обойдусь без грелки.
Она взволнованно переминалась у двери.
— А еще здесь есть газовый камин со счетчиком. Знаете, как им пользоваться?
Лондон не изменился! Он вспомнил тикающий счетчик, жадно поглощавший пенсы, и его непостижимый циферблат. Долгими вечерами они вдвоем выгребали медяки, он — из кармана, она — из сумочки, покуда не оставалось ни одного, а ночь становилась все холоднее, и она уходила, не дождавшись утра. Он вдруг понял, что два года мучительные воспоминания только и ждали, чтобы наброситься на него.
— Да, да,— сказал он быстро,— я знаю, спасибо.
Она жадно ловила его «спасибо» — ведь он был джентльмен. Судя по тому, как тихонько она прикрыла за собой дверь, одна ласточка, по крайней мере в ее глазах, все- таки делает весну.
524
Д. снял туфли и улегся на кровать, не смыв даже кровь с лица. Он приказал своему подсознанию, как надежному слуге, которому достаточно одного словечка, разбудить его в 8.15, и почти немедленно провалился в сон. Снилось ему, что какой-то пожилой человек с прекрасными манерами идет рядом с ним вдоль реки и расспрашивает о «Песне о Роланде», иногда весьма почтительно возражая. На другом берегу реки высится группа строгих красивых зданий, похожих на нью-йоркский Рокфеллер- центр, который он видел на открытках. И что-то приятное наигрывает оркестр. Когда он проснулся, часы на руке показывали ровно 8.15.
Он встал, умылся, выполоскал сгустки крови изо рта. Он потерял два зуба, но не передних. «К счастью»,— мрачно подумал он. Жизнь, кажется, задалась целью делать его все менее и менее похожим на фото в паспорте. Синяков и царапин на лице было меньше, чем он ожидал. Он спустился вниз. В вестибюль доносился запах рыбы из столовой. Маленькая служанка, ничего не видя вокруг, налетела на него, держа тарелку с двумя яйцами.
— Ой,— воскликнула она,— извините!
Он почти инстинктивно задержал ее.
— Как тебя зовут?
— Эльза.
— Послушай, Эльза, я запер дверь своей комнаты. Прошу тебя, приглядывай за ней, чтобы никто туда не заходил, пока меня нет.
— Ой, да никто и так не войдет.
Он ласково положил ей руку на плечо.
— Кто-нибудь может попробовать. Так что держи ключ при себе, Эльза. Я тебе верю.
— Я присмотрю, я никого не пущу,— шепотом поклялась она. На тарелке катались яйца.
«Центр по изучению энтернационо» обосновался на третьем этаже дома на южной стороне Оксфорд-стрит. На первом этаже была лавка, торговавшая бусами, над ней — страховая компания и редакция журнала «Психическое здоровье». Старенький лифт, дергаясь, поднял его на третий этаж. Он не представлял себе, что ждет его наверху. Толкнув дверь с табличкой «Справочная», он оказался в большой, насквозь продуваемой комнате с несколькими креслами, двумя шкафами, набитыми папками, и конторкой, за которой сидела занятая вязанием дама средних лет.
— Моя фамилия — Д.,— сказал он. — Я пришел на ознакомительный урок.
525
— Я очень рада,— сказала дама, одаряя его ослепительной улыбкой. Морщинистое лицо ее под нечесанными, торчащими, в разные стороны волосами излучало идеализм. На ней был синий шерстяной джемпер с болтающимися алыми помпонами.— Надеюсь, что вскоре вы станете нашим добрым другом.— И с этими словами дама позвонила в колокольчик.
Ну и страна! — подумал он насмешливо, но не без восхищения.
— Доктор Беллоуз любит перекинуться словцом с новыми слушателями,— сказала она.
Интересно, не к нему ли меня направили? — подумал он. За конторкой приоткрылась маленькая дверь в кабинет.
— Пройдите, пожалуйста,— сказала дама.
Нет, он ни за что не поверит, что его командировали к этому Беллоузу. Д-р Беллоуз стоял посреди крохотной комнатушки — крашенные под орех стены, кожаные кресла, запах высохших чернил — и простирал руки навстречу гостю. У него были гладкие седые волосы и взгляд, полный робкой надежды. «Ме трей жоес»,— приблизительно так прозвучало его приветствие. Жесты и голос были красноречивее лица, которое, казалось, ссохлось от бесчисленных неудач.
— Первые слова на языке энтернационо — всегда слова привета,— сказал д-р Беллоуз.
— Очень приятно,— сказал Д.
Д-р Беллоуз затворил за ним дверь.
— Я устроил так, что первый урок вам даст — надеюсь, вскоре я смогу сказать «уроки» — ваш соотечественник. Такого правила, по возможности, придерживается наша система. Это способствует лучшему взаимопониманию и постепенно прокладывает путь к новому мировому правопорядку. Вы сами убедитесь, что мистер К. весьма способный педагог.
— Не сомневаюсь.
— Но прежде всего,— сказал д-р Беллоуз,— я, как принято, хотел бы вкратце ознакомить вас с нашими идеалами.
Все еще держа Д. за руку, он любезно подвел его к кожаному креслу.
— Я всегда питаю надежду, что новичка привела к нам любовь.
— Любовь?
— Любовь к человечеству. Желание обрести средст¬
526
во общения с людьми всех стран и континентов. Ненависть, войны, о которых мы читаем в газетах, все это проистекает от непонимания друг друга. Ах, если бы мы все заговорили на одном языке... — Он вздохнул горестно, ничуть не актерствуя. — Я всегда мечтал помочь такому сближению.
Суетливый, невезучий человек, он пытался претворить свою мечту в жизнь и понимал, что хорошего из этого пока вышло мало — кожаные креслица, продуваемая сквозняками приемная, тетка в джемпере с вязанием в руках. Он мечтал о всеобщем мире, а располагал двумя этажами в доме на южной стороне Оксфорд-стрит. Было в нем что- то от святого, но святым сопутствует удача...
— Вы занимаетесь весьма благородным делом, — сказал Д.
— Я хочу, чтобы каждый, кто к нам приходит, понял, что он вступает с нами, ну, как бы это сказать, не в коммерческие отношения. Мне хочется, чтобы вы все чувствовали себя моими соратниками.
— Конечно, конечно.
— Я понимаю, что мы пока еще немногого добились. Но дела у нас обстоят лучше, чем может показаться. В наших рядах — итальянцы, немцы, сиамцы, один из ваших земляков, ну и, конечно же, англичане. Естественно, наибольшую поддержку мы получаем от англичан. Увы, не могу сказать того же о французах.
— Это вопрос времени, — сказал Д. Ему было жаль старика.
— Я занимаюсь этим делом уже тридцать лет. Конечно, война нанесла нам страшный удар. — Внезапно он выпрямился в кресле и твердо сказал: — Но итоги этого месяца великолепны, мы уже дали пять ознакомительных уроков. Ваш — шестой. Не смею вас дольше отрывать от мистера К.
Часы в приемной пробили девять.
— Л а ора сонас,— сказал д-р Беллоуз с испуганной улыбкой и протянул ему руку.— Это значит — «Часы бьют». — Он снова взял Д. за руку, словно испытывал к нему особую симпатию.— Всегда приятно познакомиться с умным человеком. С такими, как вы, можно сделать много добрых дел. Могу ли я надеяться на еще одну, столь же интересную беседу с вами?
— Разумеется.
В дверях д-р Беллоуз еще чуточку задержал его.
— Да, хочу предупредить вас — мы учим прямым
527
методом. Мы верим, полагаясь на ваше слово, что вы будете общаться с преподавателем исключительно на эн- тернационо.
И он закрылся в своей комнатенке.
Женщина в джемпере сказала:
— Какой интересный человек доктор Беллоуз, не правда ли?
— Он полон великих надежд.
— Кто-то же должен надеяться, ведь верно? — Она вышла из-за конторки и проводила его к лифту.— Комнаты для занятий на четвертом этаже. Нажмите кнопку. Мистер К. вас ждет.
Лифт, громыхая, поднял его на четвертый этаж.
Интересно, как выглядит этот К.— наверное, не вписывается в эту обстановку, поскольку принадлежит к тому же растерзанному миру, откуда явился он сам.
Но мистер К. вполне вписывался, если и не в идеализм, то, но крайней мере, в обстановку этого заведения. Маленький потертый человечек с пальцами, перепачканными чернилами, он был похож на низкооплачиваемого преподавателя языка заурядного коммерческого училища. Он носил очки в стальной оправе и явно экономил на бритвенных лезвиях. Он открыл дверь лифта и сказал:
— Бона матина.
— Бона матина,— ответил Д., и мистер К. повел его по коридору, обшитому сосновыми панелями, раскрашенными под орех. Одна большая комната, размером с приемную этажом ниже, была разделена на четыре клетушки. Из головы Д. не выходила мысль — не тратит ли он время понапрасну, может быть, произошла какая-то ошибка? Но тогда кто же дал им его фамилию и адрес? Или все это подстроил JL, чтобы выманить его из отеля, пока они там обшаривают его номер? Тоже невозможно.— JI. не мог узнать его адрес до того, как завладел его записной книжкой.
Мистер К. провел его в одну из клетушек, где было тепло от батарей. Двойные оконные стекла не пропускали ни воздуха, ни шума с Оксфорд-стрит, тянувшейся внизу. На одной стене висела простенькая, по-детски нарисованная картинка: семейство, готовящееся к трапезе на фоне домика, типа швейцарского шале. У отца семейства в руках ружье, у одной из дам — зонтик. На заднем плане красуются горы, лес и водопад. Стол завален всяческой снедью — яблоки, кочан капусты, цыпленок, груши,
528
апельсины, картофелины, кусок мяса. Один ребенок играет с обручем, а другой младенец сидит в коляске и сосет из бутылочки. На другой стене висел игрушечный часовой циферблат с картонными стрелками. Мистер К. сказал: «Табло»,— и постучал по столу. Затем с нарочитой старательностью уселся в одно из двух кресел и произнес: «Эссего». Д. тоже сел. Мистер К. сказал: «Эль тимо эс» и указал на часы — «нуево». После чего произнес «Атен- тио» и начал извлекать из кармана какие-то коробочки.
— Извините, — сказал Д., — тут, наверное, какая-то ошибка...
Мистер К. принялся ставить одну коробочку на другую и при этом считал: «Уна, да, треа, квара, виф». И шепотом пояснил:
— Правила запрещают нам говорить не на энтернацио- но. Если меня на этом поймают, то оштрафуют на шиллинг. Так что, пожалуйста, говорите шепотом, если не на энтернационо.
— Кто-то организовал для меня урок...
— Совершенно верно. У меня есть инструкция.— И сказал громко, указывая на коробочки: — Ку сон ля? — Сам же ответил: — Ля сон кастес.— И спросил шепотом: — Что вы делали прошлым вечером?
— Я желал бы взглянуть на ваше удостоверение.
К. достал из кармана карточку и положил ее перед Д.
— Ваш пароход опоздал только на два часа, а в Лондоне вас вчера вечером не было.
— Прежде всего я опоздал на поезд — задержка на паспортном контроле. Затем одна женщина подвезла меня на машине, но лопнула шина и пришлось задержаться в придорожном отеле. Там был Л.
— Он говорил с вами?
— Он послал мне записку с предложением двух тысяч фунтов стерлингов.
Странное выражение промелькнуло в глазах человечка — похожее на зависть или голод. Он сказал:
— Ну и как вы поступили?
— Никак не отреагировал, естественно.
К. снял очки в стальной оправе и протер стекла.
— Женщина связана с Л.?
— Думаю, вряд ли.
— Что еще произошло? — И вдруг, указывая на картинку, сказал: — Ля эс ун фамиль. Ун фамиль жентиль- боно.
Дверь открылась, и заглянул д-р Беллоуз.
529
— Экселенте, экселенте,— сказал он с доброй улыбкой и снова закрыл дверь.
— Продолжайте,— сказал К.
— Я взял ее машину. Девица была пьяна и не могла ехать дальше. Администратор отеля, некто капитан Керри, догнал меня в машине Л. Шофер Л. избил меня. Я забыл вам сказать, что он еще раньше пытался меня ограбить в туалете, я говорю о шофере. Они обыскали мой пиджак и пальто, но, конечно, ничего не нашли. Пришлось идти пешком, пока не удалось остановить грузовик.
— А этот капитан Керри, он что?..
— Да нет, просто идиот, я думаю.
— История из ряда вон выходящая.
Д. позволил себе улыбнуться.
— Для нашего времени вполне обычная. Если не доверяете, взгляните на мое лицо. Вчера после того, как меня избили, я еще не так выглядел.
— Предложить такие деньги...— сказал человечек.— Но он хоть сказал, за что?
— Нет.
Д. вдруг пришло в голову, что этот человек не знает, с каким заданием Д. прибыл в Лондон. Весьма похоже на его шефов — послать его с тайной миссией и поручить следить за ним людям, которым они не доверяют знать суть дела. Недоверие в гражданской войне дошло до фантастических пределов — оно создавало жуткие осложнения, не удивительно, что иногда оно вредило больше, чем излишнее доверие. Нужно быть сильной личностью, чтобы вынести бремя подозрений, люди слабодушные начинают вести себя согласно навешенной на них репутации. Д. подумалось, что К.— слабый человек.
— Сколько они вам тут платят? — спросил Д.
— Два шиллинга в час.
— Не густо.
— К счастью, я живу не на эти деньги, — сказал К.
Но по его костюму и усталым бегающим глазам трудно
было предположить, что другой источник приносит ему больше средств к существованию. Глядя на свои пальцы с ногтями, обгрызенными до мяса, К. сказал:
— Надеюсь, у вас все согласовано?
Один ноготь ему не понравился, и он принялся обгрызать его дальше, чтобы сравнять с другими.
— Да, все в порядке.
— Нужные вам люди в городе?
— Да.
530
Он явно выуживал информацию, но попытки его были вопиюще беспомощны. Пожалуй, учитывая его зарплату, начальство правильно делает, не доверяя К.
— Я должен послать рапорт,— сказал К.— Я сообщу, что вы добрались благополучно, а за задержку отчитались.
Ну, не позор, когда твои действия контролируют такие ничтожества, как этот мистер К....
— Как скоро вы завершите свои дела?
— Через несколько дней.
— Я так понимаю, что вы должны покинуть Лондон в понедельник вечером?
— Да.
— Если вас что-нибудь задержит, дайте мне знать. Если ничего не случится, вы обязаны отбыть поездом не позднее 11.30.
— Понимаю.
Ну, хорошо,— сказал К. устало, — вы не можете отсюда уйти раньше десяти часов. Давайте лучше продолжим урок.— Он встал рядом с картинкой на стене, маленький, худосочный, видно, редко евший досыта. Что заставило их остановить свой выбор на этом человеке? Неужто внешность обманчива и под невзрачной личиной таится живая и страстная преданность идеям его партии?
— Ун фамиль трэй жентильбоно,— сказал он и, указывая на кусок мяса, добавил: — Вици эль карнор.
Время тянулось медленно. Однажды Д. показалось, что в коридоре, мягко ступая в туфлях на резиновой подошве, прошел д-р Беллоуз. И в центре интернационализма — дефицит доверия...
В приемной он записался на следующий урок — на понедельник и уплатил за курс занятий. Пожилая дама поинтересовалась:
— Поначалу, наверное, чуточку трудновато, да?
— О, мне кажется, у меня пойдет.
— Я очень рада. Хочу вам сообщить, что для успевающих студентов доктор Беллоуз устраивает небольшие вечера. Это исключительно интересно. В субботу вечером, в восемь. Вы получите возможность встретиться и обменяться идеями со студентами из всех стран — испанцами, немцами, сиамцами. За это доктор Беллоуз денег не берет — достаточно заплатить только за кофе и пирожные.
— Уверен, что пирожные прекрасные, — сказал Д., учтиво откланиваясь.
Он вышел на Оксфорд-стрит. Теперь он не торопился. До визита к лорду Бендичу других дел у него не было. Он
531
пошел пешком, наслаждаясь нереальностью окружающего — никаких руин, витрины полны товаров, дамы идут к «Буссару» выпить чашечку кофе. Похоже на один из его снов о мирной жизни. Он остановился перед витриной книжной лавки и стал разглядывать новые книги — надо же, у людей есть время читать книжки. Одна называлась: «Фрейлина двора короля Эдуарда». Фотография на суперобложке запечатлела полную даму в белом шелковом платье и шляпе со страусовыми перьями. Невероятно! Рядом лежала другая книга — «Дни сафари». На обложке джентльмен в пробковом шлеме позировал, поставив ногу на мертвую львицу. «Что за страна!» — еще раз подумал он с теплотой. Он пошел дальше. Нельзя было не заметить, как хорошо одеты здесь люди. Светило бледное зимнее солнце, ярко-красные автобусы стояли неподвижно по всей Оксфорд-стрит — образовалась пробка. Какая отличная мишень для авиации противника! Именно в это время дня они и налетали. Но в небе было пусто или почти пусто — один поблескивающий самолетик кувыркался в бледной ясной вышине, таща за собой через пушистые облака рекламу: «Обогревайтесь каминами Ово!» Он дошел до Блумсбери. Ему подумалось, что утро прошло вполне спокойно. Мирный, поглощенный своими делами город словно нашел противоядие против его заразы. Площадь с голыми деревьями была безлюдна, если не считать двух индийских студентов, сравнивающих свои конспекты под рекламой «Русских бань». Он вошел в гостиницу.
В вестибюле за барьером сидела женщина, по-видимому, управляющая — темноволосая толстуха с прыщиками вокруг рта. Она скользнула по нему проницательным оценивающим взглядом и закричала резким неприятным голосом:
— Эльза! Эльза! Куда ты запропастилась?
— Ничего, — сказал он,— я найду ее но дороге в номер.
— Ключу положено быть здесь на крючке,— сказала женщина.
— Спасибо, не беспокойтесь.
Эльза подметала коридор возле его комнаты.
— Никто к вам не заходил, — сказала она.
— Спасибо. Ты хороший сторож.
Но едва войдя в номер, он понял, что она сказала неправду. На всякий случай он оставил бумажник на столе строго в определенном положении по отношению к другим точкам комнаты. Бумажник был сдвинут. Возможно, Эльза вытирала пыль со стола. Он расстегнул молнию —
532
ничего важного в нем не было, но все бумаги лежали уже в ином порядке. Он позвал спокойно, без крика:
— Эльза!
Глядя, как она входит, маленькая, угловатая, с выражением преданности, которое держалось на ее мордашке так же неуклюже, как фартук на ее фигурке, он подумал: есть ли на свете хоть одно неподкупное существо? Неужели и его самого можно подкупить, но чем?
— А ведь кто-то здесь побывал, — сказал он.
— Только я и...
— И кто?
— Хозяйка, сэр. Я думала, что против нее вы возражать не станете.
Он почувствовал удивительное облегчение от того, что честность все-таки еще кое у кого сохранилась.
— Конечно, ей ты не могла запретить.
— Я уж и так и этак старалась. А она сказала: «Ты боишься, что я увижу, как ты плохо убираешь в номерах». Я сказала, что вы велели никого не пускать. А она говорит: «Давай ключ». А я говорю: «Мистер Д. дал мне ключ в руки и велел, чтоб в номер ни одна душа не заходила». Тогда она вырвала у меня ключ. Я не хотела, чтобы она входила, а потом подумала: «Ну и что, вреда- то никакого не будет». И как вы только догадались? Простите, сэр. Мне не надо было впускать ее в номер.
Девочка заплакала.
— Она здорово на тебя рассердилась? — спросил он мягко.
— Грозилась уволить,— торопливо рассказывала девочка.— Ну и пусть, это неважно. Здесь хуже рабства — только уборка, да уборка. Можно и побольше заработать, я не собираюсь всю жизнь в служанках ходить.
Я все еще ношу с собой заразу,— подумал он.— Вот пришел сюда и сломал бог знает чьи еще жизни.
— Я поговорю с хозяйкой.
— Нет, я тут все равно не останусь, тем более после того, что случилось...— И словно признаваясь в собственном преступлении, пояснила: — Она меня ударила по лицу.
— Что же ты будешь делать?
Ее невинность и одновременно знание прозы жизни ужаснули его.
— Сюда одна девушка постоянно ходила, а теперь у нее есть своя квартира. Она всегда говорит, что я могу
533
перейти к ней в горничные. С мужчинами-то я, конечно, никаких дел иметь не буду, только дверь им отворять.
— Нет, нет! — воскликнул он.
Как прозрение явилась мысль о вине, которую каждый, не ведая того, носит в себе. Никто из нас не подозревает, сколько неповинных душ мы предаем. Теперь на него ложится ответственность...
— Подожди, пока я не поговорю с управляющей.
— Да ну, что тут вообще хорошего! — сказала она с горечью.— Хоть служанкой не буду. А с Кларой мы будем ходить в кино каждый вечер. Ей нужна подруга, она мне сама сказала. У нее никого нет, кроме мопса. Мужчины-то не в счет.
Она была еще чудовищно мала для такого близкого, пусть даже только теоретического знакомства с пороком.
— Обожди немного. Я уверен, что смогу как-нибудь тебе помочь.
Он понятия не имел, как это сделать. Разве что дочь Бендича... Но после истории с машиной это маловероятно.
— Больше недели я тут не останусь. У Клары телефон вделан в куклу. А кукла одета, как испанская танцовщица. И еще Клара говорит, что своей горничной она всегда дарит шоколадные конфеты.
— Клара подождет,— сказал он.
Он уже вполне живо представлял себе эту молодую особу. Сердце у нее, вероятно, действительно доброе, но он и о дочери Бендича был такого же мнения. Угостила его сдобной булочкой на платформе и этой своей небрежной щедростью произвела на него в тот момент сильное впечатление.
— Что ты там делаешь, Эльза? — донесся из коридора голос управляющей.
— Я позвал ее к себе, чтобы выяснить, кто заходил в номер.
Он не успел еще как следует обдумать то, что ему рассказала девочка. Была ли управляющая еще одной его сообщницей, как и К., желавшей убедиться, что он следует по узкой тропе добродетели, или она уже продалась Л.? Зачем же в таком случае ему велели остановиться именно в этой гостинице? Номер был заказан заранее, и вообще все было приготовлено с таким расчетом, чтобы он не терял контакта со своими шефами. С другой стороны, все это, конечно, могло быть организовано человеком, который одновременно снабжал информацией и Л. Кто знает... Не было конца кругам этого ада.
534
— Никто сюда не заходил, кроме меня и Эльзы,— сказала управляющая.
— Я просил Эльзу никого ко мне не впускать.
— Вы должны были предупредить меня. — У нее было квадратное тяжелое лицо, к тому же еще обезображенное какой-то болезнью.— Вообще, у нас в отеле никто не ходит по чужим комнатам, кроме прислуги, и то по делу.
— И все-таки кто-то интересовался моими бумагами.
— Эльза, ты их трогала?
— Конечно, нет.
Управляющая повернула к нему свою квадратную, усеянную красными прыщами физиономию — старая крепостная башня, еще способная выдержать атаку неприятеля.
— Итак, вы, безусловно, ошиблись, если, конечно, верите этой девочке.
— Ей я верю.
— Значит, и говорить больше не о чем. Тем более, что все на месте, ничего не пропало.
Он не ответил. Не стоит продолжать спор. Кому бы она ни служила, им или противнику, он все равно обязан жить в этом отеле — так предписывала инструкция.
— А теперь вы, может быть, все-таки позволите мне сказать, ради чего я поднималась сюда,— какая-то дама желает поговорить с вами по телефону. Телефон — в холле.
Он переспросил с удивлением:
— Дама?
— Насколько я могу судить...
— Она назвала свое имя?
— Нет.
Он заметил взволнованный взгляд Эльзы и подумал: Господи, только этого еще не хватало — детской влюбленности.— Шагнув к двери, он тронул ее за рукав и сказал:
— Мне ты можешь доверять.
Четырнадцать лет — ужасный возраст: так много знаешь и так мало можешь. Если это и есть цивилизация — людные улицы, богатые витрины, дамы, стайками идущие пить кофе к «Буссару», мемуары фрейлины при дворе короля Эдуарда, и тут же рядом гибнущий, тонущий в пучине ребенок — нет, тогда он предпочитает варварство, разбомбленные улицы, очереди у продовольственных магазинов. Там самое худшее, что ждет ребенка — это смерть. Да, именно ради таких, как Эльза, он борется, чтобы подобная цивилизация не вернулась в его страну.
Он взял трубку.
535
— Алло. Простите, кто говорит?
Голос, раздраженный ожиданием, ответил:
— Роз Каллен.
Что бы это значило? — подумал он.— Неужели они, как в дешевых романах, ставят ему ловушку с красоткой для приманки?
— A-а... Надеюсь, вы благополучно добрались до вашего Гвин-коттеджа.
Только JI. мог дать ей его адрес, никто другой.
— Конечно, добралась. Но послушайте...
— Я сожалею, что был вынужден оставить вас в столь сомнительной компании.
— Ладно, не валяйте дурака. Вы, правда, вор?
— Я начал угонять машины раньше, чем вы появились на свет.
— Но ведь у вас назначена встреча с моим отцом?
— Это он вам сказал?
Из трубки вырвался нетерпеливый возглас:
— Вы думаете, мне нечего больше делать, как болтать с отцом? О встрече написано в вашем блокноте, который вы выронили.
— И адрес отеля тоже был в блокноте?
— Да.
— Не худо бы получить его обратно. Я имею в виду блокнот. Он мне трогательно напоминает о других моих кражах.
— О, ради бога,— сказал голос,— не нужно так...
Он мрачно оглядел маленький гостиничный холл: азиатские ландыши в высокой напольной вазе, стойка для зонтиков, напоминающая формой гильзу артиллерийского снаряда. У него на родине валяется столько гильз, что их хватило бы на весь мир. Пустые снарядные гильзы на экспорт! Спешите приобрести... Отличный подарок к Рождеству — изящная стойка для зонтиков, доставленная из разрушенного войной города.
— Вы что там, уснули? — спросил голос в трубке.
— Нет, я просто жду, чем это кончится. Ваш звонок, признаться, меня несколько удивил. Последняя наша встреча произошла, как вы помните, при необычных обстоятельствах.
— Я хочу поговорить с вами.
— Да? — Если бы знать точно — работает она на JI. или нет.
— Но не по телефону. Может быть, поужинаем сегодня вечером?
53Г>
— Вы ведь знаете, что у меня нет для этого подходящего костюма.
— Ну пойдем, куда вы захотите, в какое-нибудь местечко поскромнее.
Странно, в голосе Роз Каллен слышалось не свойственное ей напряжение. Если она в сговоре с Л., тогда, конечно, можно попять ее нервозность — у них оставалось слишком мало времени. Его встреча с Бендичем была назначена на завтрашний полдень. Можно и повидаться с ней, пожалуй, беды от этого не будет. Если, конечно, он не потащит с собой свои рекомендательные письма, пусть даже запрятав их в носок. С другой стороны, и оставлять их нельзя — они могут снова обыскать его номер... Тут было над чем подумать.
— Где мы встретимся? — спросил он.
— На остановке «Рассел-сквер», ровно в семь,— быстро ответила она.
Звучало вполне невинно.
Вы не знаете, никому не нужна хорошая горничная? Может быть, вам или вашему отцу?
— Вы с ума сошли?
— Ничуть. Ладно, поговорим об этом вечером. До свидания.
Он медленно поднялся к себе в номер. Рисковать он не хотел. Рекомендательные письма необходимо спрятать. Нужно продержаться лишь двадцать четыре часа, после чего он свободен — свободен вернуться к своему истерзанному бомбежками и голодом народу. Нет, конечно же, они не собираются подсунуть ему любовницу — только герои мелодрам попадаются на такие трюки. К тому же в мелодрамах тайный агент никогда не бывает усталым, безразличным к девушкам, влюбленным в свою покойную жену. А если Л. поклонник мелодрам? В конце концов, он представитель аристократии — все эти маркизы, генералы и епископы живут в собственном странном мире, позвякивая орденами и медалями, которыми награждают друг друга. На остальной мир они смотрят, как рыбы, сквозь стекла аквариумов; даже по своим физиологическим потребностям они принадлежат к одному виду, роду, семейству. Следовательно, вполне возможно, что они черпают свои представления о внешнем мире — о людях мыслящих и работающих — именно из мелодрам. Было бы ошибкой недооценивать невежество правящего класса. Сказала же Мария-Антуанетта о бедняках: «У них нет хлеба? Пусть едцу бриоши».
537
Управляющая ушла. Возможно, она слушала его разговор с Роз через отводную трубку. Эльза с яростным усердием наводила чистоту в коридоре. Он остановился и с минуту понаблюдал за девочкой. Рискнуть?
— Загляни-ка ко мне в номер на минутку. — Она вошла, и он плотно затворил за ней дверь.— Я буду говорить шепотом, чтобы она не подслушала.
И снова его поразил ее преданный взгляд. Господи, ну что он такого сделал, чтобы заслужить ее преданность? Немолодой иностранец с израненным лицом, с которого он только что смыл кровь. Ну, сказал несколько добрых слов, но неужели слова эти были для нее такой редкостью, что вызвали столь трогательную реакцию?
— Я хочу, чтобы ты для меня кое-что сделала.
— Все, что угодно,— сказала она.
Вот, точно так же,— подумал он, — она предана и Кларе. Что же это за жизнь такая, если ребенок за неимением лучшего вынужден дарить свою любовь старику-иностран- цу и проститутке...
— Ни одна душа не должна об этом знать. У меня тут есть кое-какие бумаги, за которыми охотятся нехорошие люди. Мне нужно, чтобы ты подержала их у себя до завтра.
— Вы шпион? — спросила она.
— С чего ты это взяла?
— А мне все равно, кто вы,— сказала она.
Он сел на кровать и снял ботинок. Она следила за ним, как зачарованная.
— А вот той леди, которая по телефону...— начала она.
Держа носок в одной руке и бумаги в другой, он взглянул на Эльзу:
— И она не должна знать. Только ты и я.
Лицо ее просияло, словно он преподнес ей бриллиантовое кольцо. Он тут же раздумал расплачиваться с ней деньгами. Может быть, позже, перед отъездом, он сделает ей какой-нибудь подарок, который она, если захочет, продаст, но деньгами он ее не унизит.
— Где ты будешь их хранить?
— Там же, где и вы.
— Никто не должен знать.
— Могу перекреститься.
— Лучше спрячь бумаги сейчас же, сию минуту.
Он отвернулся и стал смотреть в окно. Прямо под ним растянулись большие золоченые буквы названия гостини¬
538
цы. Сорок футов отделяло его от покрытой изморозью мостовой, но которой медленно тащился фургон с углем.
— А теперь, — сказал он, — я опять прилягу, посплю немного.
Он мог позволить себе спать до вечера.
А поесть вы не хотите? Сегодня обед неплохой — тушеное мясо по-ирландски и пудинг с патокой. Поедите и согреетесь,— сказала она.— А я вам побольше кусочек подложу, когда она отвернется.
— Я еще не привык к вашим огромным порциям,— сказал он.— Там, откуда я приехал, мы отвыкли так есть.
— Все равно есть надо.
А мы нашли способ подешевле — вприглядку. Разглядываем в журналах цветные картинки, где еда нарисована...
— Ну, это вы загибаете, сэр. Я вам не верю. Вам надо поесть. Если вы из-за денег...
Нет, не в деньгах дело. Я обещаю тебе хорошо поесть вечером, а сейчас все, что я хочу,— это поспать.
— На этот раз к вам никто не войдет,— сказала она.— Ни одна душа.
Он слышал, как она расхаживает по коридору, словно часовой, и мерно шлепает мокрой тряпкой — шлеп, шлеп, шлеп, должно быть, притворяется, будто убирает.
Он опять лег, не раздеваясь. На этот раз не нужно было давать команду подсознанию разбудить его. Он никогда не спал больше шести часов кряду — это был самый длинный интервал между двумя воздушными налетами. Но сейчас он вообще не мог уснуть. Еще ни разу с тех пор, как он выехал на задание, он не расставался со своими документами. Они пересекли с ним Европу, были при нем в парижском экспрессе и на пароходе из Кале в Дувр. Даже когда его били, они лежали здесь, в ботинке, в полной безопасности. Без них ему было не по себе. Документы придавали ему вес, авторитет, без бумаг он никто, просто нежелательный иностранец, лежащий на обшарпанной кровати в сомнительном отельчике. А что, если девчонка начнет похваляться оказанным ей доверием? Нет, ей он доверял больше, чем кому-либо другому на свете. А вдруг она растяпа, и, переодеваясь, оставит по забывчивости его документы в старых чулках?.. Вот уж J1., — подумал он невесело,— так никогда бы не поступил. По существу, в чулке полунищей служанки лежало будущее его родины или того, что от нее осталось. Бумаги стоили самое меньшее две тысячи фунтов стерлингов, это уже доказано,
539
только кивни — и они выложат деньги на бочку. Они предложили бы и куда больше, согласись он подождать и получать частями... Он почувствовал себя обессиленным, как Самсон с остриженными волосами. Он уже было поднялся с кровати, чтобы вернуть Эльзу. Но тогда куда девать документы? Где их спрячешь в этой маленькой голой комнатушке? Да к тому же есть своя логика в том, что будущее бедняков зависит от них же, бедняков.
Медленно тянулись часы. Казалось, во всей гостинице наступил мертвый час. В коридоре — ни шороха. Понятно, не могла же она там до бесконечности орудовать своими швабрами и тряпками. Жаль, что у меня нет пистолета,— подумал он.— Я бы не чувствовал себя таким бессильным. Но провезти в Англию оружие было немыслимо, слишком велик риск попасться на таможне. Наверно, и здесь где-то из-под полы можно приобрести пистолет, но где, у кого? Он вдруг почувствовал, что его слегка знобит от страха. Их время истекало — они наверняка нанесут ему удар и притом скоро. Если они начали с избиения, то следующая атака будет пострашнее. Ему стало не по себе, он почувствовал себя всеми брошенным, от сознания полного одиночества перед лицом опасности им овладел ужас. Дома в трудные минуты с ним рядом почти всегда был весь город. И снова в памяти всплыла тюрьма и охранник, идущий к нему по заасфальтированному двору. Тогда он тоже был один. В древние времена сражаться было веселее. В битве при Ронсевале у Роланда были соратники — Оливье и Турпин, на помощь ему спешила вся кавалерия Европы. Людей объединяла общая вера. Против мавров даже еретики объединились с христианами. У них могли быть разногласия по поводу святой Троицы, но в главном деле они были едины и тверды, как скала. А сегодня — такое множество толкований материалистической политэкономии, так много комбинаций начальных букв в сокращенных названиях партий...
С улицы, сквозь плотный холодный воздух донеслись выкрики старьевщика и обойщика кресел, предлагавших свои услуги. Он говорил себе, что война убивает чувства — нет, неправда. Какая мука слышать эти голоса... Он, как мальчишка, зарылся с головой в подушку. Отчетливо, словно наяву, вспомнилось время перед свадьбой. Тогда они вдвоем прислушивались к этим крикам с улицы. Сейчас он чувствовал себя обманутым, преданным, осмеянным. Словно он, ради минутной похоти, испортил жизнь и себе, и ей. Жизнь — сплошное надувательство... Как
540
часто они любили повторять, что не переживут друг друга и на неделю, но вот он не умер, вышел живым из тюрьмы, не погребен под развалинами дома, хотя бомба пробила все четыре этажа. Погибла кошка, а он остался жив. И JI. воображает, что его можно заманить в ловушку, подсунув ему смазливую девицу? Неужто душевные муки и отчаяние — это все, что припас для него Лондон, мирный иностранный город?
За окном сгустились сумерки. На улице зажглись огни, и, казалось, оконное стекло покрылось изморозью. Он лежал на спине с открытыми глазами. Эх, быть бы сейчас дома... Он встал, побрился. Пора выходить. Он застегнул пальто доверху и вышел в промозглую тьму. Ветер дул со стороны Сити, неся с собой холод каменных стен, больших контор и банков. Он напоминал о длинных коридорах, стеклянных дверях и нудных канцелярских буднях. Такой ветер мог выдуть из человека душу. Он пошел по Гил форд-стрит. Поток клерков, возвращающихся с работы, уже иссяк, час театралов еще не настал. В маленьких отельчиках накрывали столы к обеду. Из окон дешевых номеров смотрели на улицу восточные физиономии, полные ностальгической печали.
Свернув в переулок, Д. услышал позади вкрадчивый, тихий, интеллигентный голос: — Прошу прощения, сэр. Извините, пожалуйста. — Он остановился. Весьма странно одетый тип — продавленный котелок и длинное черное пальто, с которого спороли воротник,— поклонился ему с чрезмерной галантностью. Седая щетина на подбородке, мешки под налитыми кровью глазами, протянутая, словно для поцелуя, тощая сморщенная ладонь. В извинениях старика слышались интонации, оставшиеся, должно быть, от его университетского, а может быть, актерского прошлого.
— Я был уверен, сэр, что вы не осудите меня за то, что я к вам обратился. Дело в том, сэр, что я оказался в стесненных обстоятельствах...
— В стесненных?
— Речь идет всего лишь о нескольких шиллингах, сэр.
К такому Д. не привык, у него на родине нищие в прежние времена выглядели куда живописнее — стоя на церковных ступенях, они выставляли напоказ свои рубища и гноящиеся язвы.
Старик говорил с плохо скрываемым волнением.
541
— Естественно, я бы не обратился к вам, сэр, не будь я уверен, что вы... ну, как бы это лучше сказать... — человек особого склада...
Кто он,— подумал Д.,— нищий сноб или хитрый попрошайка с отработанным подходцем?
— Но, конечно, если вам в данную минуту почему- либо неудобно, тогда не может быть и речи...
Д. полез в карман за деньгами.
— О, только не здесь, сэр, если не возражаете, не на виду у всей улицы. Может быть, зайдем в подворотню? Признаюсь вам, сэр, безумно стыдно просить взаймы у совершенно незнакомого человека. — Он нервно метнулся в подворотню. — Обстоятельства вынуждают, вы уж простите, сэр.
В переулке не было ни души, только поодаль стояла машина. Разговор происходил у больших зеленых запертых ворот.
— Хорошо, вот вам полкроны,— сказал Д.
— Благодарю вас, сэр,— оборванец схватил деньги.— Не исключено, что когда-нибудь я буду в состоянии вернуть вам долг...— И шустрой рысцой выбежав из подворотни в переулок, исчез из виду. Д. двинулся следом. Что-то негромко чиркнуло у него за спиной, и острый осколок кирпича, отскочивший от стены, ожег ему щеку.
«Беги!» — подсказала память. На улице светились окна, на углу стоял полисмен. Здесь он в безопасности. Он понял — кто-то выстрелил в него из пистолета с глушителем. Дурачье, не знают, что с глушителем точно не прицелишься.
Нищий, — размышлял он,— должно быть, караулил его еще у гостиницы и заманил, как подсадная утка, в подворотню. На случай если бы они в него попали, машина стояла наготове, чтобы забрать тело. А может быть, собирались только покалечить его. Возможно, они и сами-то не решили точно, что им делать, потому и промахнулись. Это как в бильярде — задумаешь положить два шара подряд и мажешь с первого удара, не положив ни одного. Но откуда они узнали, в котором часу он выйдет из отеля? Он ускорил шаг и вышел на Бернард-стрит. Гнев в нем еще не остыл. Конечно, девица не явится в назначенное место.
Но она ждала его.
Он сказал:
— Не думал, что вы придете. Особенно после того, как ваши приятели только что попытались меня подстрелить.
542
— Послушайте,— сказала она,— хватит этой ерунды.. Я пришла, чтобы просить у вас извинения за вчерашнее. Не верю, что вы действительно собирались украсть машину. Но я была дико пьяна и даже подумать не могла, что они собираются избить вас. А они избили... Все этот кретин Керри! Но насчет того, что в вас стреляли — это уж снова мелодрама... Или вы пытаетесь сыграть на романтических струнах женского сердца? Должна вас огорчить — па меня это не действует.
Он спросил:
— JI. знал, что мы договорились встретиться на этом месте в семь часов?
Она немного смутилась:
— Знал только Керри. JL— нет.
Признание удивило Д. Возможно, она действительно ни при чем?
— Керри подобрал вашу записную книжку. Он сказал, что будет держать ее у себя на тот случай, если вы попытаетесь еще что-нибудь натворить. Я говорила с Керри сегодня по телефону — он еще был в городе. Я сказала, что не верю, будто вы хотели угнать машину, и добавила, что собираюсь с вами встретиться. Ну, хотя бы, чтобы вернуть вам книжку.
— Он ее отдал?
— Вот она.
— И, вероятно, вы сказали ему, где и в каком часу мы встретимся?
— Очень может быть. Мы долго говорили с ним о вас, спорили. Я ему — свое, он — свое. Но все равно, вы напрасно будете меня уверять, будто Керри в вас стрелял, я не поверю.
— О нет, этого я не утверждаю. Я предполагаю, что он встретился с JI. и сообщил ему все, что от вас услышал.
Она сказала:
— Да, он завтракал с JI.— И возмущенно воскликнула: — Но это же фантастика! Как они могли стрелять в вас прямо на улице? А полиция, а жители соседних домов? — ведь все услышат выстрел. И почему вы до сих пор разговариваете тут со мной, а не с инспектором в полицейском участке?
Он усмехнулся:
— Разрешите доложить по порядку. Дело происходило в подворотне. Оружие было с глушителем. А что касается полиции, ведь я договорился о встрече с вами, а не с ин- свектором.
543
— Не верю. Не хочу верить. Неужели вы не понимаете, что если бы могли происходить подобные вещи, жизнь стала бы совсем другой, хоть начинай ее всю сначала.
Он сказал:
— Почему? Не вижу ничего странного. Живет же моя страна под пулями. И даже вы, наверное, смогли бы привыкнуть. Жизнь все равно продолжается.
Он взял ее за руку, как ребенка, и повел по Бернард- стрит, а затем по Гренвилл-стрит. Он сказал:
— Вот здесь это произошло. Только не бойтесь. Тот, кто стрелял, уже скрылся.
Они вошли в подворотню. Он поднял с земли осколок кирпича и сказал:
— Видите, вот куда они попали.
— А вы можете доказать? Как вы докажете? — сказала она запальчиво.
— Попытаюсь, хотя это маловероятно...
Он стал ковырять пальцем стену, надеясь, что пуля застряла в кирпичах.
— Они идут на самые отчаянные меры. Вчера эта история в туалете. Потом то, что вы видели на шоссе. Сегодня кто-то обыскал мой номер,— впрочем, возможно, это работа наших людей. Но то, что произошло сейчас,— не шутки. Они зашли слишком далеко. Теперь им остается только убить меня. Удастся ли? Не думаю. Меня ужасно трудно убить.
— Боже мой! — внезапно сказала она. — Все правда.
Он обернулся. Роз подняла с земли отлетевшую рикошетом от стены пулю.
— Все правда,— повторила Роз. — Нужно что-то предпринимать... Полиция...
— Я никого не видел. У меня нет доказательств.
— Вы говорили вчера, что вам предлагали деньги?
— Да.
— Почему вы их не взяли? — спросила она со злостью.— Вы что — хотите, чтобы вас прикончили?
Она была на грани истерики. Он взял ее за руку и потянул в закусочную.
— Два двойных бренди.— Он заговорил с ней весело и быстро.— Помогите мне в одном деле. В отеле, где я остановился, есть девчонка, горничная. Она оказала мне одну услугу, и за это ее увольняют. Хорошая девочка, правда, немного диковата. Одному Богу известно, что с ней будет дальше. Не могли бы вы подыскать ей какую-нибудь работу? У вас много состоятельных друзей.
544
— Да перестаньте вы донкихотствовать, наконец,— сказала она.— Давайте, действительно, поговорим о деле, обо всей этой истории.
— А что тут говорить? Очень просто — они не хотят, чтобы я встретился с вашим отцом.
— Может быть, вы из этих, так называемых патриотов? — спросила она с легким презрение^ь ^
— Не сказал бы... Патриоты, это люди, которые крдчат «Наша родина! Наша родина!», но не совсем понятно, ч*го они конкретно иод этим подразумевают.
— Тогда почему вы не взяли деньги?
— Понимаете, человек так устроен — раз навсегда выбираешь какую-то линию жизни и придерживаешься ее до конца. Иначе жизнь теряет всякий смысл и остается только поплотнее закрыть окна и открыть газ. Я стал на сторону обездоленных, тех, кому столетиями достаются крохи от пирога.
— Все равно ваших обездоленных предавали и будут предавать.
— Тем более, единственно правильная позиция — стоять на своем. Я не идеализирую мой народ — он совершает не меньше жестокостей, чем люди по ту сторону баррикад. Наверное, если бы я верил в Бога, многое для меня было бы проще.
— Вы считаете,— спросила она,— что ваши лидеры хоть сколько-нибудь лучше тех, кому служит JI.? — Она выпила свой бренди и нервно постукивала найденной пулей по стойке.
— Нет, нисколько. Но я все же отдаю предпочтение народу, простым людям, независимо от того, куда их ведут вожди.
— Прав, не прав, главное, что бедный,— усмехнулась она.
— Что-то в этом роде. Говорят же: «Права или не права, но это моя родина». Выбор делаешь раз и навсегда, может быть и ошибочный. Только истории дано это рассудить.— Он забрал у Роз пулю и сказал: — А сейчас хорошо бы поесть. Я ведь ничего не ел со вчерашнего вечера.— Он перенес со стойки на стол блюдо с сандвичами.— Прошу вас. Я заметил — у вас привычка пить на пустой желудок. Это вредно для нервов.
— Мне не хочется есть.
— А мне хочется,— он взял сандвич с ветчиной и откусил здоровенный кусок. Она водила пальцем по краю блюда.
1ft Грэм Грин, т. 1
— Расскажите мне,— сказала она,— что вы делали до того, как все это началось.
— Я читал лекции по французской литературе средних веков. Не бог весть какое захватывающее занятие,— он улыбнулся.— Но было и кое-что интересное. Вы слышали про «Песнь о Роланде^»?
— Да.
— Так вот, я обнаружил Бернскую рукопись этой «Песни».
— Мне это ни о чем не говорит,— сказала она.— Я в этом круглая дура.
— Лучшим оригиналом «Песни» считался тот, что хранится у вас в Оксфорде, хотя в нем масса пропусков и более поздних исправлений. Затем — Венецианская рукопись. В ней восполнены пропуски Оксфордской, но не все. Научная ее ценность невысока.— И с гордостью добавил: — А я нашел Бернскую.
— Вы нашли? — сказала она задумчиво, не сводя глаз с пули, которую он держал в руке. Потом посмотрела на его израненный подбородок и рубец на губе. Он сказал:
— Помните то место, где Оливье, увидев приближающихся сарацинов, уговаривает Роланда протрубить в рог и призвать на помощь войска Карла?
Шрам на его подбородке, казалось, интересовал ее больше, чем Роланд.
— А как...— начала было она, но он продолжал свое.
— Однако Роланд не протрубил, он поклялся, что сколько бы ни было врагов, они не заставят его взывать о помощи. Здоровенный, отчаянный балбес. На войне часто выбирают в герои не того, кого надо. Оливье — вот кто должен был стать героем «Песни», а его задвинули на второй план, рядом с кровожадным епископом Турпином.
Она спросила:
— Как умерла ваша жена?
Нет, он не допустит, чтобы зараза его войны отравила их встречу, и он продолжал, не останавливаясь:
— И вот, когда Роланд разбит, все его сподвижники мертвы или умирают, Роланд вдруг желает протрубить в рог. И автор «Песни» устраивает... как это по-английски... танцы на поминках. Кровь струится изо рта Роланда, на виске у него смертельная рана — а Оливье издевается над ним! Ведь он мог протрубить в рог вовремя, как советовал Оливье, и все бы остались живы, но, боясь утратить репутацию храбреца, он этого не сделал. А теперь, когда он разбит наголову и умирает, тут он хочет призвать
помощь и тем самым только навлечет позор на свой народ и свое имя. Так умри уж спокойно, Роланд, хватит тех бед, которые ты натворил от самовлюбленности и упрямства. Ну разве я не прав, когда говорю, что именно Оливье и есть настоящий герой?
Разве вы это говорили? — переспросила Роз. Она, видимо, не слушала его. Он увидел, что она едва сдерживается, чтобы не расплакаться. Наверное, от жалости к самой себе, — подумал Д. Эта черта в людях, даже в молодых, но вызывала у него сочувствия.
Он продолжал:
В том-то как раз и ценность Бернской рукописи, что она восстанавливает подлинную роль Оливье. Она делает всю историю трагической, а не просто героической. Ибо в Оксфордском варианте образ Оливье сглажен — он наносит Роланду смертельный удар случайно, когда глаза ему заливает кровь, струящаяся из ран. Такая версия, как вы понимаете, подтасована — кому-то она была нужна. В Бернском же варианте Оливье беспощаден — он расплачивается с Роландом за то, что тот сделал со своим войском, за напрасно погубленные жизни. Оливье умирает, ненавидя своего любимого Роланда — этого здоровенного, хвастливого отважного болвана, которого больше волновала личная слава, чем победа веры... Конечно, этот вариант не исполнялся в древних замках на пирах среди борзых, свирелей и кубков. Менестрели хорошо знали вкусы своих повелителей, этих Роландов в миниатюре, у которых все держалось на обмане и силе. Оценить Оливье они были неспособны.
Я — за Оливье! — воскликнула она. Д. не без удив ленин посмотрел на нее, и она пояснила: — Потому что моему отцу‘ как вашему средневековому барону, наверняка пришелся бы по душе Роланд.
Он сказал:
Вскоре после того, как я опубликовал Бернскую рукопись, началась война.
— Л когда она кончится, что вы будете делать?
Он над этим никогда не задумывался.
Вряд ли мне суждено увидеть конец войны.
— Вы как Оливье — прекратили бы кровопролитие, если б могли, но раз уж оно началось...
— О, я похож на Оливье не больше, чем мои несчаст ные соотечественники, которые сидят в окопах,— на Ро ланда. Или JI. на Ганелона.
— Кто это — Ганелон?
18*
547
— Предатель из «Песни о Роланде».
Она сказала:
— А вы уверены в своих подозрениях относительно Л.? На меня он производит вполне приятное впечатление.
— Они умеют быть приятными — веками упражнялись в этом искусстве,— он допил свой бренди и сказал: — Ладно, хватит. Зачем мы говорим о делах? Вы просили меня прийти, и я пришел.
— Я хотела помочь вам. Вот и все.
— Зачем?
— После того, как они вас вчера избили, мне стало не по себе. Керри, конечно, подумал, что я перепила. Но у меня перед глазами стояло ваше лицо. Послушайте,— воскликнула она, — вам нужно знать, с кем вам предстоит иметь дело. Здесь никто никому не верит. Ни одной честной физиономии не сыщешь. Я имею в виду настоящую честность, во всем. Мой отец и окружающие его люди — они честны, ну, скажем, с официантом в ресторане и, возможно, с собственными женами. Кстати, жены у них как на подбор,— самодовольные тупицы. Но когда дело касается угля или рабочих... Если вы хотите что-нибудь получить от них, ради бога, не устраивайте мелодраму и не будьте сентиментальны. Покажите им чековую книжку и постарайтесь, чтобы контракт был составлен твердо и недвусмысленно.
Д. видел, как рядом, в пивном зале посетители с потрясающей меткостью бросали стрелки в мишень.
Он сказал:
— Я приехал не для того, чтобы просить милостыню.
— Вам, действительно, позарез необходим уголь?
— Теперь воюют не так, как во времена Роланда. Уголь может оказаться ценнее танков. Как раз танков у нас сейчас в избытке. Правда, невысокого качества.
— И Ганелон еще может все испортить?
— Ему это будет не так-то просто.
— Я думаю, у отца вы застанете всю честную компанию. Все прибегут — и Голдстейн, и старый лорд Феттинг, Бригсток и Форбс. У жуликов тоже есть свои правила игры. Вам надо знать, кто будет играть против вас...
— Выбирайте выражения. Как-никак — это люди вашего круга.
— Нет у меня никакого круга. Мой дед был рабочим.
— Вам не повезло — вы, как и я, оказались в ничейной полосе. Но от выбора не уйти. И каким бы он ни был, все равно обе стороны не будут нам доверять.
тин
— Можете доверять Форбсу,— сказала она.— Конечно, не абсолютно во всем, а в том, что связано с углем. Например, фамилия у него не настоящая, на самом деле его зовут Фурстейн — он еврей. И в любви он не честен. Я знаю. Хочет на мне жениться, а сам содержит любовницу на Шепердс-маркет. Мне его друг рассказывал. — Она рассмеялась.— Не правда ли, славные у меня друзья?
Он ужаснулся — второй раз за сегодняшний день. Он вспомнил девочку из отеля. В нынешние времена мы узнаем слишком много, не достигнув зрелости. У него на родине дети знакомятся со смертью, еще не начав ходить. Люди теперь рано привыкают желать, а ведь желание должно вызревать медленно, как плод на древе опыта... Для счастливой жизни необходимо, чтобы разочарование приходило одновременно со смертью. Теперь же сначала полностью разочаровываются в жизни, а потом кое-как живут^
— Вы не собираетесь выйти за него замуж? — спросил он с беспокойством.
— Может, и выйду. Он лучше многих.
— Да и насчет любовницы, возможно, сплетня...
— Нет, это правда. Я посылала частных сыщиков проверить.
Рухнула последняя иллюзия — и здесь нет мира и покоя. Когда он высадился на английский берег, он почувствовал некоторую зависть. Еще бы, какая безмятежность, какое доверие к человеку, даже у стойки паспортного контроля. Но за всем этим скрывается что-то другое. Он-то воображал, что подозрительность, в атмосфере которой проходила его собственная жизнь,— неизбежное порождение гражданской войны. Теперь он приходил к выводу, что подозрительность существует повсюду — она часть человеческого бытия. Людей объединяют только их пороки — свои кодексы чести существуют среди неверных супругов и воров. В прежние времена он был слишком поглощен любовью к жене, Бернской рукописью и еженедельными лекциями по средневековой литературе и мало замечал, что творилось вокруг. Похоже, мир накрыла тень морального упадка, и едва ли наберется с десяток порядочных людей, на которых он держится. Жаль. Не лучше ли уничтожить этот мир и начать все сначала — с тритонов...
— Ну, пойдемте,— сказала она.
— Куда?
— Куда-нибудь. Что-то надо делать. Возвращаться еще рано. Может быть, в кино?
549
Часа три просидели они в шикарном, как дворец, кинотеатре — стены, расписанные ангелами с золотыми крыльями, пушистые ковры. Разодетые официантки то и дело предлагали прохладительные напитки. Такой помпезной роскоши он раньше в Лондоне не видел. На экране потешно страдали и шли на жертвы главные герои мюзикла — бедный режиссер и преуспевающая блондинка. Сначала имя ее неоновыми буквами пылало над Пикадилли, но потом она пожертвовала славой и вернулась на Бродвей — спасать режиссера. Она втайне вкладывает деньги в новую постановку, и ее громкое имя приносит спектаклю успех. Молниеносно сочиняется ревю, и труппа, укомплектованная голодающими талантами, блистательно его ставит. Все зарабатывают уйму денег, имена актеров снова в неоновых огнях, в том числе и имя режиссера. И, конечно, блондинка открывает этот список. Безумные страдания, глицериновые слезы не просыхают на пухлых щечках блондинки, но все ужасно счастливы. Курьезная мораль фильма заключалась в том, что если хочешь здорово разбогатеть, веди себя благородно.
Как будто люди тысячу лет назад потеряли идеалы и веру, — думал Д., глядя на экран,— и пытаются восстановить то и другое с помощью смутных воспоминаний, подсознательных порывов и полустертой клинописи на каменных плитах.
Он почувствовал на своем колене ее руку. Поскольку она не раз уверяла, что романтика ей чужда, ему оставалось предположить, что это был лишь условный рефлекс на глубокие кресла, полутьму и душещипательные песенки, — нечто вроде слюнотечения у павловских собак. Видимо, независимо от происхождения и воспитания, все реагируют на это одинаково. Пожалуй, за исключением его самого. Он положил свою руку на ее с чувством жалости — она заслуживала кого-то получше, чем Фурстейн с содержанкой на Шепердс- маркет. И хоть она и не была склонна к романтике, ее холодная рука покорно замерла под его рукой. Он сказал тихо:
— Кажется, за нами следят.
Она ответила:
— Ну и пусть. Не новость на этом свете. Лишь бы не стреляли и не бросали бомбы. Не люблю, когда что-то над ухом грохает. Вы уж, пожалуйста, предупредите меня заранее.
350
— Ничего страшного — всего-навсего мой знакомый преподаватель энтернационо. Я видел в фойе, как сверкнули его очки в стальной оправе.
Блондинка на экране рыдала все громче — герои фильма были чрезмерно тупы и плаксивы, если учесть, что на потребу вкусам публики их неминуемо ждал счастливый финал. Если бы в жизни нашим начинаниям был гарантирован успешный исход, зачем бы мы так мучительно и долго искали к нему путь, — подумал Д. Не в этом ли секрет непостижимого счастья святых — вступая на свой тернистый путь, они уже наперед знали финал и потому но воспринимали всерьез своих страданий.
Роз сказала:
Все. Не могу больше. Давайте уйдем. Еще полчаса осталось, а уже ясно, чем все кончится.
Они с трудом выбрались в проход, он с удивлением увидел, что все еще держит ее руку. Он сказал:
— Интересно, как у меня все кончится.
Он чувствовал себя безмерно усталым и слабым — сказывалось избиение и напряжение двух последних длинных дней.
— Могу вам предсказать. Хотите? — сказала она.— Вы будете и дальше сражаться за людей, которые того не стоят. И однажды вас убьют. Но вы не успеете нанести удара Роланду. В этом месте в Бернскую рукопись вкралась роковая опечатка.
Они сели в такси.
— Гостиница «Карлтон», Гилфорд-стрит,— сказала она водителю. Он посмотрел в заднее стекло — никаких признаков мистера К. Видимо, то было простое совпадение — даже мистер К. должен иногда отдыхать и смотреть па глицериновые слезы. Он сказал, обращаясь больше к себе, чем к ней:
— Не может быть, чтобы они так скоро от меня отстали. В конце концов, если я продержусь еще день, это будет их поражением. Уголь сейчас для нас значит не меньше, чем эскадрилья новейших бомбардировщиков.
Они уже медленно ехали по Гилфорд-стрит.
— Будь у меня пистолет...
— Неужели они осмелятся?
Она взяла его под руку, словно хотела остаться с ним в такси, где их никто не знал и ничто им но угрожало. Он со стыдом вспомнил, что считал ее сообщницей JI.
— Тут простая математика, милая. С одной стороны, они могут навлечь на себя дипломатические неприятности,
но, с другой — это для них все же выгоднее, чем позволить нам раздобыть уголь. Важны не отдельные слагаемые, а общая сумма.
— Вы боитесь?
— Да.
Тогда почему бы вам не переехать отсюда? Скажем, ко мне. Кровать для вас найдется.
Не могу. У меня остались кое-какие дела в гостинице.
Такси остановилось. Он вышел из машины, она — за ним. Они стояли на тротуаре у дверей отеля. Она сказала:
— Я могу подняться с вами... на случай, если...
— Лучше не надо.
Он держал ее за руку, чтобы протянуть время и оглядеться — слежки, кажется, нет. Интересно все-таки, управляющая гостиницей — с ним или против него. А мистер К.? Он сказал:
— Перед тем, как вы уйдете, мне хотелось бы еще раз напомнить вам... Насчет места для девочки, о которой я говорил. Я ручаюсь за нее. Ей можно доверять.
Она сказала резко:
— Я и пальцем не пошевелю, даже если она подыхать будет!
Таким же тоном (кажется, вечность прошла с тех пор!) она требовала виски у бармена на пароходе: «А я хочу еще одну! Я все равно выпью еще одну!» Голос ребенка, раскапризничавшегося в гостях у взрослых.
— Отпустите мою руку! — сказала она.
Его пальцы разжались.
— Идиотское донкихотство. Возитесь с какой-то сироткой, а пока пусть в вас стреляют и убивают! Вы просто не от мира сего.
Он сказал:
— Вы не хотите понять меня. Девочка — почти ребенок, она годится мне в...
— Дочки,— подхватила она.— Продолжайте в том же духе. Только учтите — я тоже гожусь вам в дочки. Смешное совпадение, не правда ли? Но у меня всегда так. Я знаю. Я вам не врала, когда говорила, что не люблю романтики. Просто у меня, наверно, «Эдипов комплекс». По тысячам разных причин ненавидишь собственного панашу и вот влюбляешься в мужчину того же возраста. Знаю, что ненормально. Уж тут романтикой и не пахнет... звоню вам по телефону, назначаю свидание...
552
Он смотрел на нее, со смущением осознавая свою полную неспособность чувствовать что-либо кроме страха и разве что жалости. Поэты семнадцатого столетия утверждали, что можно навеки потерять сердце. Современная психология говорит иначе: можно чувствовать такую
тоску и отчаяние, что атрофируются все иные эмоции. Он стоял перед открытой дверью второсортной гостиницы, которая скорее была домом свиданий, и ощущал свою безнадежную непригодность для нормальной человеческой жизни.
— Если бы только не война... — сказал он.
— Для вас она никогда не кончится, вы сами говорили.
Она была красива. Никогда, даже в дни молодости, не
встречал он такой красивой девушки. И уж конечно его жена, внешне простенькая и незаметная, на нее не походила. Но это не имело значения. Чтобы вспыхнуло желание любить, видимо, особой красоты и не требуется.
Он обнял ее, так, для эксперимента.
Она спросила:
— Можно я поднимусь с вами?
— Для вас тут неподходящее место.
Он опустил руки — чуда не произошло.
— Я почувствовала, что со мной что-то не то творится, когда вы подошли вчера вечером к машине. Дрожащий, как в ознобе, но очень вежливый. Когда я поняла, что они вас избили, во мне что-то оборвалось. Я думала — перебрала, вот и разнюнилась. А сегодня утром проснулась, —на душе по-прежнему... Ведь я раньше никогда не влюблялась. Как называется детская влюбленность — телячьи нежности?
От нее исходил запах дорогих духов. Ему хотелось почувствовать к ней нечто большее, чем жалость. В конце концов то был шанс, который судьба дарила немолодому человеку, бывшему преподавателю романских языков.
— Милая, — сказал он.
— Такая любовь коротка, я понимаю. Да она и не может быть долгой. Вас ведь убьют, это ясно как дважды два.
Он неуверенно поцеловал ее и сказал:
— Роз, милая, мы увидимся... завтра. К тому времени все мои дела закончатся. Мы встретимся и отпразднуем...
Он понимал, что слова его звучат неубедительно, но это был не тот случай, когда следует раскрывать душу. Она лишком молода, чтобы выдержать правду.
Она сказала:
553
— Даже у Роланда, я думаю, была женщина...
И он вспомнил: эта женщина — ее звали Альда — упала замертво, когда ей принесли весть о гибели Роланда. В легендах всегда, когда обрывается жизнь одного из влюбленных, умирает и другой. Считалось, что иначе быть не может. Недаром менестрель посвятил Альде лишь несколько формальных строк. Но его жизнь не кончилась после расстрела жены.
Он сказал:
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Она пошла по улице в ту сторону, где чернели деревья. Нет, она слишком хороша, чтобы работать на JI.,— подумал он. Он почувствовал в себе желание любить, это было равносильно предательству, но стоило ли терзаться — завтра все будет улажено, и он вернется на родину... Интересно, выйдет ли она все-таки замуж за Фурстейна?
Он толкнул внутреннюю, стеклянную дверь, и она легко поддалась. Он автоматически сунул руку в карман, но вспомнил, что безоружен. Свет в холле не горел, но кто- то там был — он слышал дыхание у той стены, где стояла ваза с цветами. Он был весь на виду перед дверью, освещенный уличными фонарями. Идти дальше нет смысла — стрелять будут они, а не он. Он вынул из кармана пачку сигарет, попытался совладать с дрожью в пальцах, но страх перед ожидаемой болью не отпускал. Он сунул сигарету в рот и полез за спичками — вспышка у стены будет для них неожиданностью. Он сделал шаг и внезапно чиркнул спичкой о стену. Спичка царапнула по раме картины и вспыхнула. Бледное детское лицо выплыло, как воздушный шарик, из темноты. Он сказал:
— О, господи, Эльза, ты меня напугала. Что ты здесь делаешь?
— Жду вас,— прошептал тонкий дрожащий голос. Спичка погасла.
— Зачем?
Я думала, вы ее приведете сюда. Моя обязанность провожать гостей в номера.
Какая чепуха!
— И о ведь вы поцеловали ее?
— Это был ненастоящий поцелуй.
— Почему ненастоящий? Вы могли поцеловаться и по- настоящему — после того, что она вам сказала.
Уж не ошибся ли он, оставив ей документы — еще чего доброго уничтожила их из ревности. Он переспросил:
— Что она сказала?
— Она сказала, что вас все равно убыот, ясно, как дважды два.
Он с облегчением рассмеялся.
— Мы говорили о войне у меня на родине. Там, верно, людей убивают. Но она никогда не видела, как это происходит.
— Здесь за вами тоже охотятся, — сказала девочка.
— Ничего серьезного они мне сделать не могут.
— Что вы! У нас тут такой ужас был,— сказала она,— Они там сейчас наверху разговаривают.
Кто? — спросил он резко.
Хозяйка и один человек.
— Что за человек?
— Маленький, седой, очки в стальной оправе.
Так. Значит, он выскользнул из кино раньше них. Девочка продолжала шептать:
— Они задавали мне всякие вопросы.
— Какие вопросы?
— О чем вы со мной говорили, не видела ли я каких- нибудь бумаг. Ну, конечно, я отвечала только нет и нет. И б им все равно ничего не сказала, хоть под пыткой.
Ьго тронула ее преданность. Почему в этом мире такие душевные сокровища растрачиваются понапрасну? Она сказала горячо:
— Пусть хоть убьют.
— Тебе это не грозит.
Ке голосок задрожал:
— Она на все способна. Она, знаете, иногда, как сумасшедшая, если ей перечат. Ну и пусть. Я вас не подведу. Вы джентльмен.
Аргумент был абсолютно несостоятельный. Она печально продолжала:
— Я для вас все сделаю, как та ваша девушка.
— Ты уже сделала значительно больше.
— Она уедет с вами вместе в вашу страну?
— Что ты, конечно, нет.
— А мне можно?
— Маленькая,— сказал он,— ты не представляешь, что там у нас творится.
Он услышал долгий, разочарованный вздох.
— А вы не знаете, что тут у нас творится!
— Где они сейчас? Управляющая и этот ее знакомый?
— На втором этаже, — сказала девочка. — Они ваши заклятые враги, да?
Г>55
Бог знает, из каких грошовых книжонок вычитала она это выражение.
— Скорей наоборот — они мои друзья. Но точно не знаю. Хорошо бы мне это выяснить до того, как они обнаружат, что я пришел.
— О, они уже знают. Она все слышит. Из кухни слышит, что говорят на чердаке. Она велела мне ничего вам не рассказывать.
Его пронзила мысль: неужели и этому ребенку тоже грозит опасность? Быть того не может. Что они могут ей сделать? Он осторожно начал подниматься по неосвещенной лестнице. Одна ступенька скрипнула. Лестница сделала поворот, и он неожиданно ступил на площадку. Дверь комнаты, выходившей на площадку, была распахнута. Электрическая лампочка под розовым, шелковым, в сборочку абажуром освещала фигуры двух людей, терпеливо дожидавшихся его.
Д. вежливо приветствовал их:
— Бона матина. Вы не сказали мне, как будет ночь на энтернационо.
— Войдите и закройте за собой дверь,— приказала управляющая.
Он повиновался — ничего другого не оставалось. Ему подумалось, что пока ему ни разу не позволили взять на себя инициативу. Он был чем-то вроде кегли, которую все норовят сбить шаром.
— Где вы были? — требовательно спросила управляющая.
У нее было бычье лицо — ей бы родиться мужчиной с эдакой-то квадратной челюстью да прыщавой физиономией.
Д. сказал:
— Мистер К. вам все расскажет.
— Что вы делали с той девицей?
— Развлекался.
Стоило приглядеться к этому логову. Точнее слова не подыщешь, во всяком случае ничто не свидетельствовало о том, что здесь живет женщина. Массивный стол без скатерти, обитые кожей стулья, тумбочка для обуви. Ни цветов, ни безделушек. Дверца тумбочки была распахнута, и виднелись здоровенные, тяжелые туфли на низком каблуке.
— Ваша девица — знакомая JI.,— продолжала управляющая.
— Я тоже знаком с J1.
556
Даже дешевые цветные картинки на стене подбирались на мужской вкус: на каждой непременно присутствовали женщины в шелковых чулках и нижнем белье — он как будто попал в комнату закоренелого холостяка. Что-то смутное, пугающее, как тайное робкое желание порочной близости витало в воздухе. Неожиданно заговорил мистер К. Пожалуй, именно он внес женскую ноту в мужской разговор. Он начал визгливо, истерично:
— Пока вы были в кино, сюда кто-то звонил — хотели вам что-то предложить.
— Едва ли. Уж они-то должны были знать, что меня нет в гостинице.
— Вы ведь готовы отказаться от завтрашней встречи, если они примут ваши условия. Они их приняли.
— Я никому не ставил никаких условий.
— Но они просили меня передать вам об этом, —вставила управляющая.
— Следовательно, их не смущало, что об этом все узнают? И вы, и К.?
Мистер К. сцепил костлявые пальцы.
— Мы хотим убедиться, — сказал он,— что секретные документы все еще при вас.
— Боитесь, что я их уже продал? По дороге в гостиницу?
— Мы обязаны проявлять осторожность, — сказал К., словно прислушиваясь, не ходит ли за дверью доктор Беллоуз на бесшумных резиновых подошвах. Видно, его даже здесь не отпускал смертельный страх быть оштрафованным на шиллинг.
— Вы действуете по инструкции? — спросил Д.
— Наши инструкции достаточно гибкие. Многое оставлено на наше усмотрение. Быть может, вы все-таки покажете нам бумаги?
Женщина молчала — она предоставила слабым помериться силами.
— Нет, не покажу.
Он посмотрел на К., потом на нее. Ему показалось, что инициатива, наконец-то, переходит в его руки. Еще бы поэнергичней на них поднажать... Но он был слишком измотан. Англия на каждом шагу воскрешала в его душе образы былого и напоминала, что он занимается не своим делом. Сидеть бы сейчас в библиотеке Британского музея и читать средневековые рукописи на старофранцузском. Он сказал:
557
— Я допускаю, что нами руководят одни и те же люди. Но доверять вам у меня нет никаких оснований.
Седой человечек сидел, как приговоренный. Опустив голову, он разглядывал свои обгрызанные ногти. Его сообщница в упор смотрела на Д. У нее было грубое властное лицо, хотя вся ее власть ограничивалась гостиницей сомнительного пошиба. Он знавал немало людей по обе стороны фронта, позже расстрелянных за предательство, чьи лица и манеры не внушали подозрений. Людей типа Ганелона по внешности не распознаешь.
— Уж не оттого ли вы так волнуетесь, что хотите получить свою долю из тех денег, которые я выручил за продажу документов? Так вот знайте — я не торгую государственными секретами.
— Ну, что ж, тогда вы, вероятно, не откажетесь прочитать это письмо? — внезапно сказала женщина. Единоборство мужчин кончилось, управляющая брала игру на себя.
Он медленно и внимательно прочел письмо. В его подлинности не могло быть никаких сомнений. И подпись, и даже сорт бумаги, на которой -в министерстве писали такого рода документы, были ему хорошо знакомы. Все без обмана. Стало быть, это конец его миссии — женщине предоставлялось право забрать у него секретные бумаги, с какой целью — не указывалось.
— Как видите,— сказала женщина,— вам не доверяют.
— Почему же вы не предъявили мне это письмо, когда я приехал?
— Доверять вам или нет — было оставлено на мое усмотрение.
Фантасмагория! Ему поручили доставить бумаги в Лондон; мистеру К. велели следить за его передвижениями по городу, но не сообщили о секретном смысле его миссии; этой бестии готовы были доверить и документы, и содержание задания, но опять-таки с оговоркой «только в крайнем случае» — если его поведение окажется подозрительным. Он вдруг сказал:
— Вам, конечно, известно содержание бумаг.
Она отрубила:
— Конечно.
Но он понял но ее каменному лицу игрока в покер — ни черта она не знает. Следовательно, это еще не конец сложным хитросплетениям полудоверия и полуобмана. А что, если министерство ошиблось, что если он отдаст им документы, а они продадут их Л.? Он знал, что верить
558
можно только себе. Больше он ничего не знал. В комнате отвратительно пахло дешевыми духами — единственный признак того, что здесь жила женщина. И это было противно, как пахнущий духами мужчина.
— Теперь вы видите,— сказала она,— что можете ехать обратно? Ваша работа закончена.
Ситуация была одновременно слишком простой и слишком неопределенной. Министерство полностью не доверяет ни ему, ни им, ни вообще кому-либо на свете. Они в свою очередь не верят друг другу. Только каждый в отдельности знает о себе, честен он или ведет двойную игру. Мистер К. знает, как К. собирается поступить с документами. Управляющая знает собственные намерения. Пи за кого нельзя поручиться, — только за себя. Он сказал:
— Мне таких приказов не давали. Бумаги останутся у меня.
Мистер К. закричал пронзительно:
— Если вы будете действовать за нашей спиной...
В прыгающих глазках полунищего преподавателя эн- тор на ционо горели жадность и зависть. Да и чего ждать от человека с такой зарплатой? Под покровом высоких идей в измученных душонках идеалистов нередко вызревает предательство.
Управляющая тянула свое:
— Вы — человек сентиментальный. Буржуа, профессор. Со склонностью к романтике. Если вы нас обманете, с вами такое будет... Вам даже трудно себе представить, что произойдет.
Теперь он боялся взглянуть ей в лицо, как страшился бы заглянуть в преисподнюю. Она умела действовать на воображение. Прыщи на лице казались следами какого-то постыдного акта, от которого она так и не оправилась. Он вспомнил слова Эльзы: «Она как сумасшедшая».
— Кого обману? Вас или народ?
Он, действительно, не был уверен, как следует понимать ее слова. Стоя перед людьми, которые вполне могли оказаться его врагами, он чувствовал себя потерянным и измученным. Чем дальше уходишь от открытой схватки, тем больше ты одинок. Можно только позавидовать тем, кто сейчас в окопах, на передовой... Он вдруг и впрямь ощутил себя там — ему почудился звон колоколов пожарных машин, завывание карет скорой помощи. Налет окончился, откапывают трупы, спасательные команды осторожно разгребают груды щебня, ищут заваленных. Бывает, нечаянно ломом приканчивают тяжелораненого. Мир
551)
вокруг него вдруг окутался туманной дымкой, похожей на уличную пыль после налета. Ему стало плохо. И снова возле самого его лица та же мертвая кошка — кошачий мех почти касается его губ, а он не может даже шевельнуться.
Комната закачалась. Голова управляющей раздулась, словно пузырь. Он услышал, как она сказала:
— Заприте дверь, быстрее.
Надо взять себя в руки. Что они хотят с ним сделать? Враги они ему?.. Или друзья?.. Он вдруг понял, что стоит на коленях. Время замедлило ход, стало тягучим. Мистер К. с ужасающей медлительностью плыл к двери. Пыльная, как кошачья шкура, черная юбка управляющей касалась его губ. Ему хотелось завопить, но мешало чувство собственного достоинства, точно кляпом заткнувшее ему рот. Даже если на темя обрушивается дубинка тюремщика, все равно нельзя кричать. Управляющая, склонившись над ним, шипела: «Где бумаги?» И опять омерзительная смесь дешевых духов и никотина — полубаба, полумужик...
Он произнес, словно извиняясь:
— Вчера били, сегодня стреляли.
Толстые беспощадные пальцы надавили ему на зрачки. Погружаясь в кошмар, он прохрипел:
— У меня их нет.
— Где они?
Большой палец сильнее надавил на правый глаз. Мистер К. все еще ковырялся у двери. — Она не запирается,— донесся его голос.
— Не в ту сторону поворачиваете ключ.
Д. попытался приподняться, но палец снова упирается в глаз и уже не двинешься с места. Д. почувствовал ужас, словно у нее не только на лице, но и на пальцах гнездилась какая-то зараза. Здоровенная туфля прижимает его ладонь к полу. У двери опять верещит, жалуясь на что-то, мистер К. И вдруг испуганный, но решительный голосок из-за двери:
— Это вы звонили, мадам?
Нет.
Д., шатаясь, поднялся на ноги.
— Это я звонил, Эльза,— сказал он.— Мне стало плохо. Небольшое головокружение. Кажется, машина скорой помощи на улице?.. Однажды меня засыпало во время налета. Дай мне руку, пожалуйста, помоги добраться до кровати.
560
Комната снова качнулась — тумбочка для обуви, девицы на стенах в черных шелковых чулках, массивные стулья. Он сказал:
— Я запрусь в номере, иначе всю ночь буду ходить во сне но всему дому.
Они медленно поднимались на верхний этаж. Он сказал:
— Ты вовремя пришла. Я мог бы выкинуть какую- нибудь глупость. Думаю, что послезавтра утром мы сможем отсюда уехать.
— И я тоже?
— Да, и ты тоже,— пообещал он опрометчиво. Как будто в этом взбесившемся мире можно что-то предсказать хотя бы на секунду вперед...
III
Кошачий мех и пыльная юбка преследовали его всю ночь. Покой его обычных снов рухнул — ни цветов, ни тихих рек, ни старых джентльменов, рассуждающих о лекциях. После того, самого страшного налета он больше всего боялся удушья. Хорошо, что противник расстреливает, а не вешает тех, кто попадается ему в руки. Нет ничего кошмарнее затягивающейся на шее веревки.
Настал день, но сумрак за окном не рассеялся. Улица тонула в желтом тумане. Метров за двадцать уже ничего не было видно. Когда он брился, вошла Эльза и принесла на подносе яйца, копченую рыбу и чайник.
— Ты напрасно беспокоилась,— сказал он, — я бы спустился вниз.
— Я подумала, что это хороший предлог. Вы, наверное, хотите, чтобы я отдала вам ваши бумаги. — Она сняла туфлю, потом начала стягивать чулок.— О Господи, что они подумают, если сюда войдут.— Она села на кровать и засунула руку в чулок.
— Что это? — сказал он, напряженно прислушиваясь. Он вдруг понял, что смертельно боится забирать свои документы. Когда бремя ответственности чревато бедой, его хочется переложить на кого-то другого, незнакомого. Она встала и тоже прислушалась. Звуки шагов затихли внизу.
— Да это мистер Мукерджи — индийский джентльмен. Он не похож на других индийцев, которые живут внизу. Мистер Мукерджи — очень порядочный человек.
Он взял у нее бумаги — ну, теперь уже он скоро от них избавится. Она снова натянула чулок и сказала:
— Вот только он любит расспрашивать. Задает всякие вопросы.
— Какие?
Ну, обо всем. Верю ли я гороскопам? Верю ли газетам? Что я думаю о мистере Идене? И ответы записывает. Не знаю, зачем ему это.
— Странно.
— Вы думаете, у меня из-за этого могут быть неприятности? Когда мне охота поболтать, я говорю ему всякие глупости — и про мистера Идена и вообще про все. Для смеха, понимаете. А иногда, как подумаю, что он записывает каждое мое слово, страшно становится. А то, бывает, оглянусь и вижу, что он наблюдает за мной, как будто я зверек какой. Но он всегда очень почтительный.
Он перестал слушать, мистер Мукерджи его мало заботил. Он сел завтракать. Но девочка не уходила, она словно всю жизнь его дожидалась, чтобы выговориться — его или мистера Мукерджи.
— А вы правду сказали вчера вечером: будто мы вместе уедем отсюда?
— Да,— сказал он, — я это как-нибудь устрою.
— Я не желаю обременять вас, — она опять заговорила языком дешевых романов.— Я всегда могу пойти к Кларе.
— Я придумаю для тебя что-нибудь получше, чем Клара.— Он снова попросит Роз, вчера вечером она просто была не в настроении.
— А можно мне уехать с вами в вашу страну?
— Нет, нельзя.
— Я читала,— сказала она,— как одна девушка переоделась...
— Так бывает только в книжках.
— Я боюсь оставаться с ней.
~ Ты здесь не останешься,— заверил он.
Внизу бешено зазвонил колокольчик. Она сказала:
— Не зря его зовут Гам. Настоящий шум-гам.
— Кто это?
— Индиец со второго этажа.
Она неохотно пошла к двери и, берясь за ручку, еще Раз спросила:
— Вы мне обещаете, да? Сегодня вечером меня здесь Не будет?
— Обещаю.
562
— Перекреститесь.
Он повиновался.
— Этой ночью, — сказала она,— я не могла уснуть. И боялась, она сделает что-нибудь ужасное. Вы бы видели ее лицо, когда я вошла. Я спрашиваю: «Это вы звонили?» — «Нет»,— говорит и как зыркнула на меня — будто насквозь проткнула. Я, как вернулась от вас, сразу заперлась у себя в комнате. Что она хотела, с вами сделать?
Не знаю. Но ничего серьезного она сделать не может. Знаешь, она вроде как черт из сказки — разведет дыму, серы, а сделать ничего не сделает. Главное, не бояться ее, тогда она не причинит нам никакого вреда.
— Ох, до чего же я буду рада, когда уберусь отсюда.
Она радостно, как ребенок в день рожденья, улыбнулась ему с порога.
— Не будет больше ни мистера Гама,— сказала она,— ни гостей «на часок», ни мистера Мукерджи, и ее никогда больше не увижу. Сегодня у меня самый счастливый день!
Она словно прощалась со всей своей нынешней жизнью, чтобы начать новую.
Заперев за ней дверь, он посидел еще у себя, пока не пришло время отправляться к лорду Вендичу. Он не хотел рисковать — спрятал бумаги во внутренний карман пиджака, пальто застегнул под горло. Теперь ни один карманник не доберется до его документов. Разве только попытаются отобрать силой. Что ж, такая опасность не исключена. Ведь сейчас они будут знать наверняка, что бумаги — при нем. Оставалось надеяться, что Лондон гарантирует ему безопасность. Особняк лорда Бендича был для него, как «домик» для ребятишек, играющих в прятки в заросшем, незнакомом саду. Через сорок пять минут, думал он, когда часы покажут 11.15, все так или иначе решится. Но они, наверное, попробуют воспользоваться туманом.
Маршрут его будет таков: по Бернард-стрит до Рассел- сквер — в метро они вряд ли что-нибудь предпримут, затем от Гайд-Парк-корнер до Чэтем-террас десять минут пешком в этом тумане. Конечно, можно позвонить и вызвать такси и проделать всю дорогу в машине, но на это уйдет уйма времени. Уличные «пробки», шум и туман дадут новые возможности его паникующим противникам, а в том, что они паникуют, он уже почти не сомневался. Кроме того, не исключено, что они додумаются подсунуть ему свое такси. Если ему понадобится взять машину до Гайд-Парк-корнер, он выберет ее сам на стоянке.
563
С сильно бьющимся сердцем он начал спускаться вниз по лестнице. Напрасно он пытался внушить себе, что днем в Лондоне с ним ничего не может случиться, что он в безопасности. Он обрадовался, когда индиец в потертом цветастом халате выглянул из своей комнаты на втором этаже. Как будто это был друг, свидетель, который в случае чего мог дать показания в его пользу. Ему хотелось оставить за собой на всем пути какие-нибудь явные следы — неоспоримые приметы своих действий.
Он ступил на ковровую дорожку. Он спускался тихо, не испытывая ни малейшего желания оповещать хозяйку о своем уходе. Но он не смог проскользнуть незаметно — она сидела в своей холостяцкой комнате, за столом, перед открытой дверью. На ней было то же черное заношенное платье, что и во время вчерашнего кошмара. Он задержался у двери:
— Я ухожу.
Она сказала:
— Вам лучше знать, отчего вы не подчинились инструкции.
— Я вернусь через несколько часов. Вечером я уезжаю.
Она взглянула на него с полнейшим безразличием. Это
его насторожило — как будто она знает о его планах больше, чем он сам, словно она уже все давно предусмотрела и рассчитала своими хитроумными мозгами.
— Я полагаю,— сказал он,— что вам заплатили за мою комнату.
— Да.
— Горничной за неделю вперед я уплачу сам.
— Не понимаю.
— Эльза вас тоже покидает. Вы запугивали ребенка. Не знаю уж, зачем вы это делали...
Лицо ее выразило явное любопытство — он не заметил никаких признаков гнева. Ему показалось, что он навел ее на какую-то мысль, за что она была даже благодарна ему.
— Вы хотите сказать, что забираете девочку?
Ему стало не по себе — не надо было говорить ей об этом. Он будто услышал чей-то предостерегающий шепот: «Осторожней!» Он оглянулся — конечно, никого не было. В конце коридора закрылась дверь какой-то комнаты — это тоже было как предупреждение. Он сказал ей резко:
— Советую вам больше не запугивать ребенка.
Почему-то ему было трудно сойти с места. Но почему?
Бумаги находились в безопасности в его кармане. Однако он чувствовал, что оставляет за собой что-то, что нуждает¬
564
ся в ого заботе. Глупо — ведь девочке ничто не угрожает. Он враждебно взглянул на грубое, прыщавое лицо хозяйки:
— Я скоро вернусь. Я спрошу у нее и, если только вы..,
Вчера вечером он не заметил, какие у нее толстые
большие пальцы. Сейчас она спокойно сидела, спрятав их в пухлые кулаки,— считается, что это симптом невроза. Колец она не носила. Она сказала твердо и довольно громко:
— Я по-прежнему ничего не понимаю.
И тут вдруг лицо ее исказилось, одно веко опустилось и она подмигнула ему с какой-то непонятной вульгарной усмешкой. Кажется, совершенно успокоилась и чувствует себя хозяйкой положения,— подумал он. Он повернулся и пошел к дверям. Сердце его все еще стучало в своей клетке, как будто шифром пыталось предупредить его о некой опасности, но он не знал этого шифра.
Мы слишком разговорчивы,— думал он,— типично интеллигентская слабость. Он мог ей все сказать, когда вернется. А если не вернется? Ну что же, в конце концов девочка — не рабыня, ее нельзя замучить в неволе. К тому же лучшая полиция в мире — лондонская.
Когда он спустился в холл, чей-то подчеркнуто почтительный голос произнес:
— Не соизволите ли оказать мне величайшую честь, сэр?
Рядом с ним стоял индиец с заискивающими карими глазами. Он был в ярко-голубом костюме и оранжевых туфлях. Должно быть, это и есть мистер Мукерджи. Он
сказал:
— Не могли бы вы ответить всего лишь на один вопрос- Каким образом вы копите деньги?
Уж не сумасшедший ли этот мистер Мукерджи? Д. ответил:
— Я вообще не коплю денег.
У мистера Мукерджи было крупное, открытое, доброе лицо с глубокими складками вокруг рта. Он воскликнул взволнованно:
Совсем? А ведь многие люди откладывают медные монетки, особенно викторианские пенни. Есть ведь национальные сберегательные общества и строительные кооперативы.
— Нет, я совсем не откладываю.
— Благодарю вас,— сказал мистер Мукерджи, —именно это я хотел знать.— И он начал что-то быстро писать в блокноте.
565
За спиной мистера Мукерджи появилась Эльза. Она провожала его взглядом. Снова он почувствовал какую- то необъяснимую радость, наверное, от присутствия мистера Мукерджи — все-таки он не оставлял девочку наедине с хозяйкой. Он улыбнулся Эльзе поверх согнутой спины мистера Мукерджи и помахал рукой. Она робко улыбнулась в ответ. Так бывает перед отходом поезда — пока влюбленные и родственники торопливо прощаются, о чем-то просят, стараясь не очень демонстрировать свою нежность или растерянность, у постороннего — вот такого, как мистер Мукерджи,— есть возможность заглянуть в чужую жизнь. Мистер Мукерджи оторвался от блокнота, раскланялся и сказал с несколько преувеличенной любезностью:
— Возможно, мы еще увидимся и так же интересно побеседуем.
Он протянул руку, но тут же поспешно отдернул ее, будто испугавшись, что ему не ответят тем же. На лице его появилась извиняющаяся улыбка.
Д. вышел на улицу, в желтый туман.
Если бы, расставаясь, мы точно знали, на сколько расстаемся, тогда, наверное, мы обращали бы больше внимания и на прощальные улыбки, и на последние слова. Гостиница скрылась в тумане. Итак, его поезд тронулся, провожающие стали расходиться, и даже те, кто еще оставался на перроне, махая ему рукой, тоже вот-вот скроются из глаз.
Он быстро шел, напряженно прислушиваясь к каждому звуку. Мимо промелькнула девушка с сумкой через плечо, почтальон сошел с тротуара и растворился во мгле. Он чувствовал себя, как летчик, которому предстоит пересечь Атлантику — пока еще самолет летит над берегом, но дальше — прыжок через океан. Все должно занять не более получаса. Дело решится быстро. Он не допускал и мысли, что они с Бендичем могут не столковаться — те, кто послал его в Англию, готовы дать за уголь любую цену. Его обступил плотный туман. Он прислушивался к шагам прохожих, но слышал только стук собственных каблуков по каменным плитам. В тишине таилась опасность,— он нагонял людей и различал их лишь, когда их фигуры неожиданно прорывались из мглы. Если за ним следят, он этого не заметит. Но, с другой стороны, в состоянии ли они вести слежку в укутавшем город тумане?
Однако где-нибудь они, конечно, нанесут удар.
5Ш)
Вдоль тротуара медленно двигалось такси. Шофер окликнул: «Такси, сэр?» Он забыл о своем решении взять машину только на стоянке. Он сказал: «Гвин-коттедж, Чзтем-террас», и сел в такси. Они медленно пробирались сквозь непроницаемую мглу, поворачивали куда-то, кружили. Он подумал внезапно: «Мы едем не туда. Какой же и дурак!» И сказал: — Остановитесь,— но такси продолжало ехать. Он не маг разглядеть, где они находились, все, что он видел, —широкая спина шофера и туман. Он постучал по стеклу.—Выпустите меня. — Такси остановилось. Он сунул шиллинг шоферу в руку и выскочил на тротуар. Послышался удивленный возглас: — Что за фокусы! — Кажется, он зря его заподозрил. Нервы его напряглись до предела. Он наткнулся на полисмена.
Это станция метро Рассел-сквер?
Вы сбились с дороги. Идите обратно, первая улица налево.
Он, наконец, дошел до метро — ему показалось, что он шел очень долго. Он дождался лифта и вдруг понял, что поездка в метро потребует от него больше выдержки, чем он думал. Он не спускался под землю с того самого дня, когда оказался замурованным под развалинами дома. После того случая во время воздушных налетов он забирался на крышу. Лучше погибнуть сразу, чем медленно задыхаться рядом с мертвой кошкой. Пока не закрылись двери лифта, он стоял, стиснув зубы, сдерживая отчаянное желание рвануться к выходу. Нервы сдавали. Он сел на скамью, и стены поплыли вверх. Он обхватил голову руками, чтобы не видеть и не чувствовать спуска. Лифт остановился. Он был под землей.
Чей-то голос произнес: — Помочь вам? Дай джентльмену руку, Конвей.— Он почувствовал, как чья-то маленькая липкая ручонка дергает его. Женщина с вытертым меховым воротником вокруг тощей шеи сказала: — Конвей всегда помогает людям в лифте, правда, птенчик? — Вледный мальчуган лет семи, нахмурившись, держал его за руку. Д. сказал:
— Мне уже лучше.
Однако белый туннель, затхлый воздух и грохот приближавшегося поезда действовали на него скверно.
Женщина сказала:
Вы на запад? Мы вам скажем, где выходить. Вы иностранец, да?
- Да-
Ну что ж, иностранец, так иностранец.
567
Они повели его по длинному коридору. Ребенок был одет безвкусно — короткие плисовые штанишки, лимонножелтый джемпер и школьная шапочка — коричневая в розоватую полоску. Женщина сказала:
— Конвей меня очень беспокоит. Доктор говорит, что это у него возрастное. Но его отец страдал язвой двенадцатиперстной кишки.
Спасения не было. Они загнали его в вагон, и он оказался зажатым между ними. Она продолжала:
— Понимаете, мальчик сопит. Закрой рот, Конвей. Джентльмен не собирается осматривать твои гланды.
Вагон был полупустой. Здесь за ним наверняка не следили. Неужели что-нибудь произойдет на Гайд-Парк- корнер? А может быть, он преувеличивает опасность? Ведь он в Англии. Но тут же вспомнилась наглая ухмылка шофера на дороге из Дувра и пуля в подворотне. Женщина сказала:
— Беда в том, что Конвей терпеть не может овощи.
Его осенило:
— Вам далеко ехать?
— Хай-стрит, Кенсингтон. Мы едем в магазин Баркера. На этом мальчике все просто горит.
— Может быть, вы разрешите мне подвезти вас на такси от Гайд-Парк-корнер...
— О, нам бы не хотелось затруднять вас. Да в метро и быстрее.
Он сидел в напряженной, скованной позе. Поезд прибыл на станцию Пикадилли и снова с грохотом ушел в туннель. С таким же грохотом идет взрывная волна от фугасной бомбы, неся с собой запах смерти и крики боли.
Он сказал:
— Я думаю, что это будет приятно Конвею...
— Смешное имя, не правда ли? Мы с мужем были на выставке Конвея Тирла как раз перед тем, как малыш появился на свет. Мужу это имя ужасно понравилось. Больше, чем мне. «Вот имя, которое подойдет для нашего ребенка, если это будет мальчик», — сказал муж. И когда он родился, кажется, в ту же ночь, мы решили, что это была хорошая примета.
— Может, мальчик хочет покататься?
— О, нет, в такси его укачивает. Как-то странно — в автобусе все хорошо, и в метро тоже. Хотя были, что говорить, времена, когда я стыдилась входить с ним в лифт. И окружающим было неловко. Не успеешь и глазом моргнуть, как он уже готов.
Г)В8
Нет, договориться с ней невозможно. А впрочем, что может с ним случиться? Свои главные козыри они уже выложили. В их распоряжении остается последнее средство — убийство. Правда, вряд ли сам JI. будет участвовать в таком деле,— у него удивительная способность в нужную минуту превращаться в стороннего наблюдателя.
— Ну, вот вы и приехали,— сказала она.— Это ваша остановка. Очень приятно было побеседовать. Дай джентльмену ручку, Конвей.
Д. механически пожал протянутые ему липкие пальчики и вышел в желтый туман.
Воздух был полон веселого гама. Все кричали так, будто праздновали великую победу. Тротуар у Найтсбрид- жа был запружен народом. Через дорогу, из низкой желтой пелены тумана торчала верхушка ворот Гайд-Парка. С другой стороны над грязными клочьями тумана можно было разглядеть каменную колесницу, запряженную четверкой вздыбленных лошадей. Все пространство вокруг больницы святого Георгия было забито автобусами, постепенно их поглощал туман и они исчезали, как крокодилы в болоте. Послышался какой-то свист, и из тумана медленно выехала инвалидная коляска. Калека одной рукой крутил колесо, а другой прижимал к губам дудку — печальный прогресс в мире нищих. Мотив упорно ему не давался, дудка пищала, словно воздух выходил из резиновой свинки, сжимаемой детским кулачком. Дощечка на груди инвалида извещала: «Жертва газовой атаки 1917 года. Нет одного легкого». Желтый туман сомкнулся вокруг него. Толпа продолжала весело гомонить.
Из уличной пробки вырвался «даймлер». Женщины завизжали, несколько мужчин сняли шляпы, Д. удивился. Такое он видел на религиозных процессиях в прежние времена, но тут никто не опускался на колени. Машина медленно двигалась мимо него. Две маленькие девочки в элегантных пальтишках и в перчатках равнодушно выглядывали из окон автомобиля. Женский голос запричитал: «Какие милые! Посмотрите, они едут в магазин «Хэрродз». Вот что собрало толпу — выезд принцесс в «даймлере». Голос, который Д. определенно уже где-то слышал, резко приказал: — Снимите шляпу, сэр!
Это был Керри.
В ту же секунду Д. подумал: «Он следил за мной». Но замешательство самого Керри, узнавшего его, было неподдельным — он хмыкнул, отступил в сторону и стал крутить свой монокль.
5 (ДО
— Ах, извините, это вы — иностранец.
Он вел себя так, как будто перед ним был не Д., а женщина, которую он ранее пытался изнасиловать — поскольку ее нельзя зарезать, надо хотя бы поскорее прошмыгнуть мимо.
— Послушайте,— сказал Д.,— вы не могли бы сказать мне, как пройти к Чэттем-террас?
Керри оживился.
— Вы идете к лорду Вендичу?
т Да.
Снова прерывисто запищала дудка нищего. Автобусы тяжело тронулись с места. Народ расходился.
— Вот какое дело,— сказал Керри,— я, кажется, свалял дурака в ту ночь. Приношу извинения.
— О чем говорить, вопрос исчерпан.
— Решил, что вы один из этих шпионов. Глупо, конечно. А мисс Каллен — славная девчонка.
— Да.
— Однажды я купил затонувший испанский галеон. Из Непобедимой армады, знаете? Заплатил сотню фунтов наличными. Ну и конечно, это оказался не галеон.
— Да что вы!
— Слушайте, я хочу вам доказать, что не держу против вас камня за пазухой. Давайте я провожу вас до Чэттем-террас. Всегда рад услужить гостю. Надеюсь, вы сделаете то же самое, если я приеду в вашу страну. Впрочем, это маловероятно.
— Я весьма тронут.
Д. перевел дух. Конец битве — если они и собирались предпринять в тумане последнюю отчаянную атаку, то им не повезло. Не он перехитрил их — судьба. Он с удовольствием нащупал сквозь пальто пачку документов.
— Конечно,— продолжал капитан Керри,— после таких промахов становишься осмотрительнее.
— Промахов?
— Ну, да. С испанским галеоном. Этот малый был ловкач. Перед тем как отправиться получать деньги по моему чеку, он вручил мне пятьдесят фунтов. Я и слышать об этом не хотел, но он настаивал. Сказал, раз он потребовал наличные, это дело его чести.
— Так что вы пострадали только на пятьдесят фунтов?
— Банкноты оказались фальшивые. Понял, видать, что я романтик в душе. Но он преподал мне урок. На ошибках учатся.
570
Учатся ли? — Ему доставляло огромное удовольствие слушать болтовню Керри.
— А вы слышали о заведении под вывеской «Испанский галеон»?
— Нет, кажется, нет.
Это моя первая дорожная гостиница. Около Мей- ден-Хеда. Но в конце концов пришлось ее продать. На западе, видите ли, публика небогатая. Вот Кент — другое дело, даже Эссекс лучше. А на западе живет мелкота, если кто и ездит туда, так только в Косволдс.
Насилие казалось немыслимым, более чем где-либо, в этой стране с ее сложными социальными различиями и странными табу. Здесь, средь бела дня, оно было бы примитивной безвкусицей... Они свернули влево, в переулок. Фантастические красные башни и замки возникли из тумана. Капитан Керри спросил:
— Что-нибудь интересное в театрах успели посмотреть?
— Я был очень занят.
— Всех дел не переделаешь.
Кроме того я изучаю энтернационо.
Господи, зачем это вам понадобилось?
— Язык международного общения.
Пока вы его осилите,— сказал капитан Керри,— большинство людей во всем мире будет хоть немного болтать по-английски. Постойте, будь я проклят! Вы знаете, мимо кого мы сейчас прошли?
— Я никого не заметил.
— Шофер. Как его звали? С которым вы дрались.
Я не видел его.
— Он стоял в подъезде. А у тротуара — его машина. Что, если мы вернемся и поболтаем с ним? Как вы на это смотрите? — Он положил здоровую руку на плечо Д. —У нас куча времени. Чэттем-террас в двух шагах.
— Нет, нет. У меня нет ни минуты.— Его охватила паника — неужели все-таки ловушка? Рука тянула его мягко, но настойчиво.
— У меня назначена встреча с лордом Бендичем.
— Всего одна секунда. В конце концов, это была честная драка, без поблажек той или другой стороне. Пожмете руки в знак того, что не затаили зла друг против друга. Так полагается. Вы же знаете, что виноват был я, а не он.
Не замолкая ни на секунду, он дышал Д. в ухо и тянул ею за рукав; от него попахивало виски.
571
— Потом, — сказал Д.— После того, как я повидаюсь с лордом Бендичем.
— Меня мучает мысль, что понапрасну пострадал приличный человек. Я виноват перед вами.
— Ничего, ничего.
— На когда назначено ваше свидание?
— Ровно на двенадцать.
— А сейчас еще без пяти. Давайте же пожмем друг другу руки и выпьем.
— Нет, нет.
Д. сбросил со своего плеча сильную настойчивую руку. Кто-то присвистнул прямо за его спиной. Он обернулся в отчаянии, сжав кулаки. Но это был всего лишь почтальон. Д. спросил:
— Не скажете ли, как пройти к Гвин-коттедж?
— А вы почти на пороге,— сказал почтальон. — Вот сюда.
Он успел заметить растерянное и злое лицо капитана Керри. Наверное, подумал он, я все-таки ошибся — Керри действительно хотел помириться и только.
Вид огромной двери особняка в стиле эпохи короля Эдуарда подействовал на Д., как сигнал отбоя после воздушной тревоги. Дверь распахнулась, пропуская его в великолепный холл. Он нашел в себе силы улыбнуться, вспомнив о пристрастии шахтовладельца к королевским фавориткам. Стены, раскрашенные под шелк, были увешаны копиями знаменитых картин. Выше других висел портрет Нелл Гвин. Она, как на пьедестале почета, возвышалась над лестницей, среди прочих красоток, возведенных в высшие дворянские звания. Подумать только: какой многочисленный дворянский род вел свое происхождение от этой торговки апельсинами. Рядом висели мадам Помпадур и мадам де Ментенон, а также мадемуазель Гэби Деслей в черных шелковых чулках и черных перчатках. Странный вкус у лорда Бендича!
— Разрешите ваше пальто, сэр?
Он позволил лакею снять с себя пальто. В холле была ужасающая мешанина разностильной мебели — китайской, Людовика XVI и Стюартов. Он блаженствовал. Для тайного агента этот удивительный дом был райским оазисом безопасности. Он сказал:
— Кажется, я рановато...
— Его милость распорядились сразу же проводить вас к нему.
Г) 7 2
Любопытно, что Роз выросла именно здесь, в этой дышавшей чувственностью обстановке. Неужели этот дом — воплощение мечты честолюбивого сына простого рабочего? Обладать деньгами для него значило обладать женщинами. Даже в лакее все было чрезмерным до нелепости — очень высокий, брюки отутюжены до самой галии, казалось, ему удается сохранить тщательно отглаженные складки в образцовом порядке только благодаря тому, что он двигается, слегка откинувшись назад, как Пизанская башня. Д. всегда чувствовал неприязнь к лакеям, он считал их символом консерватизма и паразитизма. Но вид этого человека вызвал у него улыбку. Он был карикатурен. Такие же ливрейные лакеи были в доме одного театрального режиссера, куда он как-то был приглашен на обед.
Лакей распахнул дверь и произнес: — Мистер Д.— Д. вошел в огромную комнату с паркетным полом. Стены комнаты тоже были увешаны портретами — вряд ли это были предки Бендича. Несколько кресел стояло перед большим камином. За высокими спинками нельзя было разглядеть, сидел ли в них кто-нибудь. На другого эта комната произвела бы более сильное впечатление, подумал он. Обстановка заставляла устыдиться собственного протертого рукава, убогого костюма и необеспеченного будущего, но, к счастью, снобизм был чужд ему от природы. Он просто-напросто не обращал внимания на свой потрепанный вид. Он усмехнулся про себя и неторопливо пошел по паркету. Он был слишком счастлив, что добрался сюда, остальное его не занимало.
Неожиданно из среднего кресла поднялся крупный мордастый человек, с гривой седых волос и массивной челюстью, как у статуи конкистадора.
— Мистер Д.?
— Лорд Бендич?
Человек махнул рукой в сторону остальных кресел: — Мистер Форбс, лорд Фетинг, мистер Бригсток.— И добавил: — Мистер Голдстейн прийти не смог.
Д. спросил:
— Надеюсь, вы осведомлены о цели моего визита?
— Две недели назад мы получили письмо,— сказал лорд Бендич. Он протянул руку, указывая на большой инкрустированный стол. Видимо, у него была привычка пользоваться руками, как дорожными указателями. — Разрешите сразу перейти к делу. Я — человек деловой.
— Вполне согласен.
573
Из-за высокой спинки кресла возник еще один человек — маленький, черноволосый, с острыми чертами лица, напоминавший принюхивающуюся собачонку. С важным видом он начал придвигать стулья к столу.
— Мистер Форбс,— позвал он,— мистер Форбс!
Появился мистер Форбс. Он был в твидовом костюме
и вполне мог сойти за сельского жителя, совсем недавно перебравшегося в город, если бы профиль не выдавал в нем бывшего Фурстейна. Форбс сказал с явной насмешкой в голосе: — Иду, Бригсток, иду.
— А что же лорд Фетинг?
— Пусть Фетинг немного подремлет,— сказал мистер Форбс, — если, конечно, он не будет храпеть.
Они уселись рядом по одну сторону стола, лорд Бен- дич — посередине. Это было похоже на заключительное заседание комиссии по присвоению ученой степени. Бригсток, наверное, попортит мне немало крови,— подумал Д., — вцепится, как бульдог.
— Что вы стоите, садитесь,— хмуро бросил Бендич.
— Я бы, разумеется, сел,— сказал Д., — если бы был стул по эту сторону границы.
Форбс засмеялся. Бендич рявкнул:
— Бригсток!
Бригсток засуетился и придвинул еще один стул. Д. сел. Его охватило ощущение полной нереальности всего происходящего. Наступал решающий момент, но этому трудно было поверить в доме, где от всего разило фальшью, среди портретов вымышленных предков и давно умерших королевских фавориток. Невозможно было представить себе, что в таком месте решатся исход войны. Он сказал:
— Вы знаете, сколько угля требуется нам до апреля?
— Да.
— И можете обеспечить поставки?
Лорд Бендич ответил:
— Да, но при условии, если меня, а также Форбса, Фетинга и... Бригстока,— добавил он, как будто с трудом припомнив имя четвертого участника, — удовлетворят ваши...
— Цены?
— Разумеется. А также гарантии.
— Мы заплатим по самым высоким рыночным ценам, а кроме того выплатим двадцатипятипроцентный бонус, когда поставки будут завершены.
Бригсток спросил:
Г>74
— Золотом?
— Частично золотом.
— Не надейтесь, что мы возьмем бумажными деньгами, которые к весне могут обесцениться, или товарами, которые вы будете не в состоянии вывезти из своей страны,— сказал Бригсток.
Лорд Бендич откинулся на стуле, предоставляя вести разговор Бригстоку — очевидно, тот был специально натаскан, чтобы выигрывать такие матчи. Мистер Форбс рисовал на листе бумаги курносые рожицы и глазастых девиц в купальных костюмах.
— Если мы получим уголь, вопрос об оплате не будет представлять сложности. Даже с тем, чем мы сейчас располагаем, мы выдержали два года войны. Поставки вашего угля будут означать полнейший крах для мятежников.
— Мы располагаем иной информацией,— возразил Бригсток.
— Не думаю, чтобы ваша информация была надежней моей.
Внезапно раздался храп — откуда-то из-за кресел.
— Мы вынуждены настаивать на оплате золотом,— повторил Бригсток.— Может быть, разбудить Фетинга?
— Пусть спит,— отмахнулся мистер Форбс.
— Можно пойти на компромисс, — предложил Д.— Мы готовы уплатить рыночную цену золотом, если вы согласны принять бонус банкнотами или товарами.
— В таком случае бонус должен составлять тридцать пять процентов.
— Это слишком много.
Бригсток сказал:
— Мы идем на большой риск. Пароходы должны быть застрахованы. Очень большой риск.
За его спиной висела картина — пышнотелые нимфы, возлежащие на лужайке среди цветов.
— Когда вы можете начать поставки?
— Некоторый запас угля у нас есть... Мы могли бы начать со следующего месяца, но, чтобы обеспечить поставки полностью, нам придется снова открыть несколько шахт. А на это потребуются время и деньги. Оборудование износилось, и хороших шахтеров теперь не сыщешь. Люди изнашиваются быстрее, чем машины.
Д. сказал:
— Вы держите нас за горло. Уголь нам необходим.
— Это нас не интересует, — отрезал Бригсток.— Мы деловые люди, мы не политиканы и не крестоносцы.
575
От камина донесся истошный крик лорда Фетинга: — Мои туфли! Где мои туфли?
Мистер Форбс снова улыбнулся, дорисовывая девичьи глаза с длинными ресницами. Может быть, он думал о своей любовнице с Шепердс-маркет? У него был вид здорового, чувственного человека. Воплощенная сексуальность в твидовом костюме и с трубкой.
Лорд Бендич пояснил мрачно и презрительно:
— Бригсток имеет в виду, что в другом месте нам могут предложить более выгодные условия.
— Возможно и так, но надо думать о будущем. Если они победят в войне, они перестанут быть вашими покупателями. У них другие союзники...
— Ну, это дело весьма далекое. Нас интересуют доходы, которые можно получить сейчас.
— У их золота меньше гарантий, чем у наших бумаг. Оно краденое. Мы еще предпримем юридические меры. А кроме того, ваше правительство может счесть поставки угля мятежникам незаконными.
Бригсток резко сказал:
— Если мы придем к согласию, мы готовы на тридцать процентов банкнотами по курсу на день поставки последней партии. И учтите — комиссионные платит ваша сторона. Мы и так максимально пошли вам навстречу.
— Комиссионные? Я не совсем понимаю.
— Лично вам комиссионные, с продажи. Их должна уплатить ваша сторона.
— Я не собирался просить комиссионные, — опешил Д. — Это что, так полагается? Я не знал. В любом случае я не намереваюсь поднимать этот вопрос.
— Вы странный агент,— проронил Бендич и взглянул на него сердито, словно он сказал какую-то ересь или был изобличен в неблаговидном поступке. Бригсток сказал:
— Перед тем, как подписать контракт, мы хотели бы взглянуть на ваши документы.
Д. сунул руку во внутренний карман. Он был пуст. Бумаги исчезли. Это было невероятно.
В панике он начал лихорадочно обыскивать все свои карманы. Бумаг не было. Он поднял глаза и увидел, что все трое внимательно наблюдают за ним. Мистер Форбс бросил рисовать и уставился на него с интересом. Д. сказал:
— Что-то невероятное. Я положил их сюда, во внутренний карман.
Мистер Форбс попытался подсказать:
— Может быть, они остались в пальто.
576
— Бригсток,— бросил лорд Бендич,— позвоните.
Вошел лакей.
— Принесите пальто этого джентльмена.
Это был бессмысленный церемониал — Д. знал, что бумаг там нет. Но как они исчезли? Капитан Керри? Нет, это невозможно. Никто не мог этого сделать, кроме... Лакей вернулся, неся в руке пальто. Д. взглянул в его глаза и не обнаружил в них даже намека на честность — одно хорошо оплаченное безразличие. Эти люди продаются так же невозмутимо, как берут чаевые.
— Ну? — нетерпеливо спросил Бригсток.
— Здесь их нет.
Неожиданно перед камином появился дряхлый старик.
— Когда же появится этот человек, Бендич? Я уже устал ждать.
— Он здесь.
— Почему же мне никто не сказал?
— Вы спали.
— Чепуха!
Д. обыскивал один карман за другим. Он пошарил за подкладкой. Конечно же там ничего не было. Все, что он делал, было не более, чем театральным действом, попыткой убедить их хотя бы в том, что у него действительно были удостоверения. Он и сам чувствовал, что играет плохо, неубедительно, и зрители не верят, что он рассчитывает найти бумаги.
— Разве я спал, Бригсток?
— Да, лорд Фетинг.
— Ну и что из этого? Зато теперь я чувствую себя бодрее. Надеюсь, ничего еще не решено?
— Ничего, лорд Фетинг.
Бригсток сидел с самодовольным видом, словно говоря: «Я предполагал это с самого начала».
Быть может,— сказал лорд Бендич,— вы не захватили с собой бумаги? Но это очень странно.
— Документы были при мне. Их украли.
Украли! Когда?
Не знаю! По дороге в эту комнату.
— Н-да, вот так-так,— протянул Бригсток.
— Что вот так-так? — спросил вдруг Фетинг.— Я не подпишусь под контрактом, который вы тут без меня составили.
— Мы ничего не составили.
— Очень хорошо. Всякое дело нужно сперва хорошенько обдумать.
19 Гром Грин, т. 1
577
— Я понимаю,— сказал Д.,— что ничем, кроме своего слова, ничего доказать не могу. Но ведь я сам никакой выгоды от этой сделки не получаю.
Бригсток наклонился к нему через стол и ядовито спросил:
— А комиссионные? Разве мы не говорили о комиссионных?
— Послушайте, Бригсток, — поморщился Форбс, — он же отказался от комиссионных.
— Да, когда увидел, что на них нечего рассчитывать.
— Это не тема для спора, Бригсток, — оборвал их лорд Бендич.— Или этому джентльмену можно верить, или нельзя. Если он тот, за кого себя выдает, и может это доказать, я готов подписать контракт.
— Конечно,— сказал Форбс, — я тоже.
— Но вы, сэр, как деловой человек, должны понять, что контракты не подписываются с людьми, не уполномоченными на то по всей форме.
— Кроме того, вы должны уяснить себе,— добавил Бригсток, что в нашей стране существует закон против лиц, пытающихся получить деньги под фальшивым предлогом.
— Я мог бы еще поспать,— проворчал лорд Фетинг.— Нам всем стоило бы поспать.
«Что же мне теперь делать,— подумал Д.,— что теперь делать?» Уничтоженный, он опустился в кресло. В том, что он сумел обойти все ловушки, кроме одной, утешения было мало. Оставалось лишь долгое путешествие обратно — пароходом через Ла-Манш, затем парижским экспрессом. Разумеется, дома не поверят ни одному его слову. Не странно ли избежать пули врага для того, чтобы быть расстрелянным у себя на родине, у кладбищенской стены... Теперь у них казнят на кладбищах, чтобы не перевозить трупы.
— Итак,— сказал лорд Бендич, — я думаю, говорить больше не о чем. Если, вернувшись в отель, вы найдете документы, звоните сразу. У нас есть другой клиент... Мы должны кончить это дело так или иначе.
Форбс спросил:
— Кто-нибудь в Лондоне может поручиться за вас?
— Никто.
Его перебил Бригсток.
— Не думаю, что нам следует более задерживать этого джентльмена.
Д. не выдержал:
578
Я понимаю, бесполезно говорить вам о том, что я ожидал такого конца. Я пробыл здесь менее трех дней — за это время мой номер в гостинице обыскивали, меня избили.— Он потрогал лицо рукой.— Вы видите — синяки и царапины. В меня стреляли.
Наблюдая за их лицами, он вспомнил предупреждение Воз — никаких мелодрам. Бендич, Фетинг, Бриг ( ток сидели с бесстрастными лицами, точно он расска зывал непристойный анекдот в абсолютно не подходящем для этого обществе. Лорд Бендич медленно про говорил:
Я охотно верю, что вы потеряли документы.
Мы тратим время попусту,— Бригсток явно высказывал нетерпение.— Все ясно.
Лорд Фетинг пробормотал:
Чепуха. Есть же полиция.
Д. встал.
— Еще минуту, лорд Бендич. Ваша дочь знает, что и меня стреляли. Она видела это место. И нашла пулю.
Лорд Фетинг засмеялся.
Ох, уж эта молодая особа! Этакая плутовка...
Бригсток быстро взглянул на лорда Бендича. Он как будто хотел что-то сказать, но не решался. Лорд Бендич произнес:
Слова моей дочери не являются доказательством... в этом доме.
Он нахмурился и стал рассматривать свои толстые волосатые пальцы.
— В таком случае мне остается сказать «до свидания». Но со мной еще не все кончено. Я очень прошу вас не торопиться.
— Мы никогда не торопимся, — сказал лорд Фетинг.
Д. повернулся и пошел, чувствуя спиною их ледяные
взгляды. Путь до двери показался ему бесконечным. Это было похоже на начало отступления. Неизвестно, сумеет ли он остановиться или так и будет отступать до самой кладбищенской стены.
В холле дожидался Л. С некоторым удовлетворением Д. подумал, что Л. заставили дожидаться как обыкновенного просителя. С подчеркнуто равнодушным видом Л. изучал Нелл Гвин и окружавших ее красоток. Он не повернул головы, как шеф, не замечающий бывшего подчиненного, уволенного им за серьезное прегрешение. Наклонившись к полотну, Л. тщательно разглядывал зад герцогини Сен-Альбано. Д. сказал:
579
— Мне следовало быть осторожней. Разумеется, у вас множество агентов, но в конечном итоге игра идет между мною и вами.
JI. оторвался от созерцания картины, чтобы с грустью поглядеть на человека, опрометчиво порвавшего со своей средой. JI. проговорил:
— Я полагаю, вы отбудете первым же пароходом. Но на вашем месте я бы дальше Франции не ездил.
— Что вы, я не собираюсь покидать даже Англию.
— Какой прок от вашего пребывания здесь?
Д. молчал. У него не было никаких планов. Его молчание, кажется, озадачило JI. Он повторил серьезно:
— Я вам действительно советую...
Значит, я представляю для него какую-то опасность,— подумал Д.— Но какую? Может быть, самое простое?..
— Вы допустили ряд ошибок. Во-первых, когда избили меня. Мисс Каллен ни за что не подтвердит, что я украл машину. Затем в меня стреляли. Пулю нашел не я. Ее нашла мисс Каллен. Я подам на вас в суд...
Вдали зазвонил колокольчик. Лакей появился слишком быстро и слишком бесшумно.
— Лорд Бендич может принять вас, сэр.
Л. не обратил на слугу никакого внимания. И это тоже говорило о многом. Л. сказал:
— Если только вы дадите слово... больше не будет никаких неприятностей.
— Я обещаю вам, что еще несколько дней пробуду в Лондоне.
К Д. начало возвращаться самообладание. Поражение было не окончательным. Л. был чем-то расстроен. Казалось, он готов о чем-то просить. Очевидно, ему было известно что-то такое, чего не знал Д. Прозвенел входной звонок. Слуга открыл парадную дверь, и Роз, как посторонняя, вошла в свой дом.
— Я хотела вас застать... — и вдруг заметила Л.— Что это вы все тут собрались? — спросила она.
Д. сказал:
— Я доказывал ему, что не крал вашей машины.
— Конечно, нет!
Л. поклонился:
— Мне надо идти. Лорд Бендич ждет меня.
Лакей открыл дверь, и Л. скрылся в большой комнате.
Ну,— сказала она, — вы еще помните свое обещание — отпраздновать победу?
580
Она взглянула на него с напускной бравадой — нелегко встречаться с мужчиной после того, как первой призналась ему в любви. Интересно,— подумал он,— не попытается ли она и сейчас объяснить все происшедшее тем, что плохо соображала после виски. Но Роз сказала г отчаянной прямотой:
— Вы не забыли вчерашний вечер?
— Я все помню. Только праздновать нечего. Они выкрали у меня документы.
Она быстро спросила:
— Но вам они ничего не сделали?
— О, они проделали это безболезненно. Вы не зна¬
ете, как давно работает здесь привратник?
— Не знаю. Вы, может быть, думаете, что я живу
здесь? — Она тут же сменила тему.— Что вы им ска¬
зали?
— Я сказал им правду.
— Получилась мелодрама?
— Да.
— Я же вас предупреждала. А как отнесся к этому Фурт?
— Фурт?
— Форбс. Я его зову Фуртом.
— Не знаю. Говорил главным образом Бригсток.
— Фурт по-своему честный человек.
Она плотно сжала губы. Наверное, размышляла над своеобразной честностью Фурта. Он снова почувствовал огромную жалость к этой девушке, чужой в доме своего отца, вынужденной не верить жениху и нанимать каких-то частных сыщиков. Подумать только — она была несмышленышем, когда он женился! Как мало нужно времени для страшных перемен в жизни человека.
Роз сказала:
— В вашем посольстве хоть кто-нибудь может за вас поручиться?
— Не думаю. Мы им не доверяем. Кроме разве второго секретаря.
— Попытаться все-таки стоит. Я возьму с собой Фурта. Он не дурак.
Она позвонила в колокольчик. Появился лакей.
— Я хочу видеть мистера Форбса.
— Сожалею, мадам, но он занят на совещании.
— Не важно. Скажите ему, что мне срочно нужно с ним поговорить.
— Лорд Бендич распорядился...
581
— Вы, наверное, понятия не имеете, кто я. Вы, как видно, здесь новенький. Я вас знать не обязана, а вот вам бы меня знать следовало... Я дочь лорда Бендича.
— Очень сожалею, мисс. Я не знал...
— Идите и передайте Форбсу то, что я велела.— Когда слуга ушел, она сказала: — Да, значит, он тут недавно.
Когда дверь открылась, до них донесся голос Фетинга:
— Торопиться некуда. Лучше поспать.
— Если действительно этот лакей украл ваши документы...— сказала Роз.
— Я в этом убежден.
Она продолжала с яростью:
— Он у меня останется без куска хлеба. Ни одна биржа труда в Англии...
Вошел мистер Форбс.
— Фурт,— сказала она,— я хочу, чтобы вы для меня кое-что сделали.
Он прикрыл за собой дверь.
— Все, что угодно.
Несмотря на свои брюки-гольф, он был похож на восточного царька, готового повергнуть к ее ногам любые сокровища. Она сказала:
— Эти идиоты ему не верят.
Глаза, смотревшие на Роз, стали влажными. Что бы там ни доносили частные сыщики, он был в нее безнадежно влюблен. Форбс повернулся к Д.
— Простите, но вы нагородили прямо какие-то чудеса.
— Но я нашла пулю! — возмутилась Роз.
Теперь, когда он был здесь один, без своих компаньонов, он выглядел старше и больше походил на еврея — чертами лица, брюшком.
— Я сказал — чудеса, но ведь и чудеса иногда случаются.
Где-то в жизни его далеких библейских предков была пустыня, мертвое соленое море, безлюдные горы и разрушенные трубными звуками стены Иерихона. Этот человек имел основания верить в чудеса.
— Что они там делают? — спросила Роз.
— Ничего особенного. Старый Фетинг — поразительная дубина. И Бригсток — тоже. Не думайте, что вы единственный человек, которому Бригсток не доверяет,— обратился он к Д.
Роз сказала:
— Если бы можно было доказать, что мы не врем...
— Мы?
582
Да, мы.
Бели доказательства меня убедят, я подпишу контракт на максимальное количество угля, какое только смогу поставить. Вам этого угля не хватит, но наверняка за мной последуют другие.
Форбс с беспокойством смотрел на них. Он как будто чего-то испугался. Наверное, этот человек жил в постоянном страхе увидеть объявление в газете: «Состоялась свадьба», или услышать ходившие по городу слухи: «Л вы слышали, дочь-то Бендича?..»
Вы можете сейчас поехать в посольство? — спросила она.
Но он же говорит, что никто в Лондоне...
Это не моя идея. Я и теперь не думаю, что из поездки в посольство что-то получится,— сказал Д. — Видите ли, мы не доверяем нашему послу в Лондоне... Но попробовать можно.
Они молча ехали в машине, медленно пробираясь сквозь туман. Первым заговорил Форбс:
Я буду рад, если шахты начнут работать. Паршивая жизнь у безработных шахтеров.
А почему вас это беспокоит, Фурт?
Он обернулся к Роз и печально усмехнулся:
-- Не люблю, когда меня не любят.
И снова уставился своими темными, как изюмины, глазами в желтый уличный туман с терпеливостью святого Иакова, который мучился семь лет... Но ведь в конце концов, подумал Д., даже Иаков отмучился и нашел утешение и разве можно его винить за это? Он почти завидовал Форбсу — все-таки хорошо любить живую женщину, даже если это не приносит тебе ничего, кроме страха, ревности и боли. По крайней мере, низким такое чувство не назовешь.
У дверей посольства он обратился к Форбсу:
— Спросите второго секретаря. Хоть какая-то надежда.
Их проводили в приемную. На стенах висели картины довоенных лет.
— Вот здесь я родился.— Д. указал на крохотную деревушку, притулившуюся к склону горы. — Сейчас она у них.
Он медленно переходил от стены к стене, оставив Форбса с Роз. Картины были скверные, приторно-красивые, с клубящимися мрачными облаками и рдеющими пышными цветами. На одной был изображен университет,
583
где он когда-то читал лекции,— здание казалось пустым, заброшенным и никому не нужным...
Открылась дверь. Человек в черном пиджаке и высоком белом воротничке, похожий на гробовщика, спросил:
— Мистер Форбс?
Д. обернулся к Форбсу:
— Не обращайте на меня внимания. Задавайте ему любые вопросы, какие только пожелаете.
В приемной стоял шкаф с книгами в богатых переплетах — национальный драматург, национальный поэт... Похоже было, что толстые тома никогда не снимали с полки. Д. повернулся спиной к остальным и сделал вид, что рассматривает книги.
Мистер Форбс начал:
— Я приехал навести кое-какие справки. От моего имени и от имени лорда Бендича...
— Мы сделаем для вас все, что сможем... Для нас это большая честь.
— Нас посетил джентльмен, который утверждает, что уполномочен вашим правительством закупить уголь у ряда британских фирм.
Бесстрастный голос произнес:
— Не думаю, чтобы мы располагали какой-либо информацией... Я спрошу у посла, но я убежден...— Голос от слова к слову звучал уверенней.
— Но ведь могло случиться и так, что вас не проинформировали,— настаивал Форбс.— Допустим, это секретное доверенное лицо.
— Весьма маловероятно.
Роз резко вмешалась:
— Вы второй секретарь?
— Нет, мадам. Очень сожалею, но он в отпуске. Я первый секретарь.
— Когда он вернется?
— Сюда он больше не вернется.
Итак, по-видимому, все кончено. Но мистер Форбс продолжал:
— Джентльмен утверждает, что у него украли документы.
— Гм... Боюсь... мы ничего об этом не знаем... Все это, как я уже сказал, представляется маловероятным.
Роз не сдавалась:
— Джентльмен, о котором идет речь, известен в вашей стране. Он ученый, преподавал в университете...
584
— В таком случае мы легко можем установить, так ли это.
Эта девчонка — настоящий боец,— подумал Д. с восхищением.— Она всегда знает, куда бить.
— Он специалист по романским языкам и средневековой литературе. Он нашел и опубликовал Бернскую рукопись «Песни о Роланде». Его фамилия Д.
Последовала пауза. Затем секретарь произнес:
— Боюсь, что... эта фамилия мне абсолютно незнакома.
Ну что же, вполне возможно, почему бы и нет. Вас,
наверное, просто не интересуют романские языки.
— Вы правы,— ответил чиновник с самодовольным смешком,— но если вы подождете две минуты, я поищу эту фамилию в справочнике.
Д. отвернулся от книжного шкафа и сказал Форбсу:
— Мы понапрасну тратим ваше время.
— О, мое время меня не так волнует, как исход всей этой истории,— возразил Форбс. Он не мог отвести глаз от девушки. Он следил за каждым ее движением с усталой и печальной нежностью. Она достала с нижней полки шкафа книгу и стала ее листать. Дверь открылась, и снова вошел секретарь.
— Я пытался найти эту фамилию, мистер Форбс. Такого ученого нет. Боюсь, что вас ввели в заблуждение.
Роз повернулась к нему:
— Вы лжете! — гневно крикнула она.
Почему же я лгу, мисс... мисс...?
Каллен.
— Дорогая мисс Каллен, во время гражданской войны всегда выплывают проходимцы, которые выдают себя за кого угодно.
— Тогда почему же здесь его имя напечатано? — Она держала раскрытую книгу. — Я не могу прочесть, о чем здесь говорится, но вот его фамилия. Тут уж я не ошибаюсь. И слово «Берн» рядом. Это, кажется, справочник.
Очень странно. Разрешите взглянуть. Возможно, вы
знаете нашего языка.
Д. сказал:
— Поскольку я знаю наш язык, может быть, я прочту вслух? Здесь указана дата моего назначения преподавателем университета и упоминается моя работа о Бернской рукописи. Вот тут все это и написано.
Вы и есть Д., о котором идет речь?
— Да.
— Можно мне взглянуть?
585
Д. протянул ему книгу. Боже, она победила! — подумал он. Форбс смотрел на Роз с восхищением. Секретарь сказал:
— О, я прошу меня извинить, вы так произнесли эту фамилию, мисс Каллен, что я вас сразу не понял. Ну конечно, мы знаем Д. Это один из наших наиболее уважаемых ученых и... — он оборвал фразу на полуслове. Казалось, он признал свое полное поражение. Но он смотрел только на девушку, а не на человека, которого это касалось. Где-то был подвох, здесь непременно был подвох.
Ну, вот,— сказала Роз Форбсу, — вы видите.
— Увы,— вкрадчиво продолжал секретарь,— этого человека уже нет в живых. Его расстреляли в тюрьме мятежники.
— Нет, — сказал Д.,— это неправда. Меня обменяли. Вот мой паспорт.
Как хорошо, что он не положил паспорт вместе с остальными бумагами. Секретарь взял паспорт.
— Что вы теперь скажете? Что это подделка? — спросил Д.
Ну почему же, я полагаю, паспорт настоящий, но не ваш. Вы только взгляните на фото.
Секретарь протянул им паспорт. Д. вспомнил незнакомое улыбающееся лицо, которое он рассматривал на контрольно-пропускном пункте в Дувре. Он сказал без всякой надежды на то, что ему поверят:
— Война и тюрьма меняют человека.
Мистер Форбс попытался вмешаться:
— Сходство, конечно, очень большое.
— Разумеется, — усмехнулся секретарь,— он знал, что подбирал.
Роз набросилась на секретаря:
— Это он! Разве вы не видите, что это его лицо? Присмотритесь получше.
Но Д. чувствовал, что и она в душе сомневается и кричит для того, чтобы убедить себя.
— Как уж он раздобыл этот паспорт, неизвестно.— Секретарь повернулся к Д.— Я прослежу, чтобы вы получили по заслугам. Мы это так не оставим.— Он уважительно понизил голос: — Сожалею, мисс Каллен. Д. был одним из наших крупнейших ученых.
Голос первого секретаря звучал с почти неподдельной убежденностью. Д. испытал странное удовольствие — его как будто расхваливали заочно, в конце концов слова секретаря ему даже льстили. Мистер Форбс развел руками:
586
— Пусть лучше полиция докапывается до истины. Я тут уже ничего не понимаю.
— Если вы разрешите, я сейчас же туда и позвоню.
Секретарь присел к столу и поднял трубку.
Д. сказал:
— Для человека, которого нет в живых, я успел совершить слишком много преступлений.
— Скотланд-Ярд? Говорят из...— секретарь назвал свое посольство.
— Сначала меня обвиняли в том, что я угнал вашу машину.
Секретарь говорил в~ трубку:
— Паспорт проштемпелеван в Дувре два дня назад. Да. да, фамилия эта самая.
— Затем мистер Бригсток хотел задержать меня за попытку получить деньги незаконным путем, не знаю уж, в чем он это усмотрел.
— Да, да,— продолжал секретарь,— все совпадает. Обязательно задержим.
— И вот теперь меня обвиняют в использовании поддельного паспорта. Для преподавателя университета просто рекорд — и надо сказать, рекорд мрачноватый.
— Перестаньте шутить,— не выдержала девушка.— Это безумие. Вы — Д. Я знаю, что вы — Д. Если и вы врете, значит, весь мир — дерьмо...
Секретарь поднялся:
— Этого типа уже разыскивает полиция. Не пытайтесь сдвинуться с места. У меня в кармане пистолет. Полицейские хотят задать вам несколько вопросов.
— Да уж, несколько,— сказал Д.— Кража машины, попытка мошенничества, паспорт...
— А также смерть несовершеннолетней девицы,—добавил секретарь.
IV
Кошмар вернулся. Он как прокаженный. Повсюду, куда бы он ни шел, за ним следует насилие. Как заразный больной, он повинен в гибели соприкасавшихся с ним людей. Д. опустился на стул: — Какая девица?
— Вы это очень скоро узнаете, — ответил секретарь.
— Наверное, нам лучше уйти,— сказал мистер Форбс. Он выглядел искренне озадаченным.
587
— Весьма желательно, чтобы вы остались,— возразил секретарь.— Полиция, вероятно, захочет узнать, чем он занимался в Лондоне.
Роз сказала:
— Я не уйду. Это же просто бред, сумасшествие какое- то. Вы сможете рассказать им, как провели сегодняшний день?
— Конечно, смогу. Есть свидетели, они могут подтвердить каждый мой шаг.
Отчаяние постепенно отпускало его. Произошла ошибка, а его враги не могут позволить себе делать слишком много ошибок. Но тем не менее где-то кто-то погиб! Тут ошибки быть не могло. Он чувствовал скорее жалость, чем ужас — в конце концов, каждый день кто-то умирает.
Роз воскликнула:
— Фурт, ведь вы не верите всему этому?
И снова Д. услышал в ее голосе сомнение.
— M-да. Не знаю, что вам сказать. Очень странная история.
И снова она нашла нужные слова в нужный момент:
— Если он обманщик, зачем же кому-то понадобилось стрелять в него?
— Если действительно стреляли...
Секретарь сидел у двери, вежливо давая понять, что он не слушает.
— Но я сама нашла пулю, Фурт!
— Пулю, положим, могли подбросить.
— Никогда этому не поверю.
Она уже не говорит «не верю», — отметил про себя Д.
Роз снова обернулась к нему:
— Что еще им теперь от вас нужно?
Мистер Форбс сказал:
— Вам лучше уйти.
— Куда? — спросила она.
— Домой.
Она истерически рассмеялась. Больше никто не проронил ни слова. Все ждали. Форбс начал внимательно, одну за другой, рассматривать картины, как будто они представляли какой-то интерес. У дверей раздался звонок. Д. встал. Секретарь остановил его:
— Оставайтесь на месте. Полицейские войдут сюда.
Появились двое — один, постарше, походил на лавочника, другой — на его приказчика. Пожилой спросил:
— Вы — мистер Д.?
— Да.
588
— Не пройдете ли вы с нами в участок, чтобы ответить на несколько вопросов?
— Я готов ответить на любые вопросы здесь.
— Как вам угодно, сэр.
Полицейский стоял, видимо, дожидаясь, пока уйдут остальные. Д. сказал:
— Я не возражаю против того, чтобы эти люди присутствовали при допросе. Если вам хочется узнать, что я делал в течение этих дней, они могут вам помочь.
Вмешалась Роз:
— Что он мог сделать? У него есть свидетели, они каждый его шаг могут подтвердить!
Полицейский обеспокоенно сказал:
— Дело серьезное, сэр. Для всех нас было бы лучше, если бы вы проследовали в участок.
— В таком случае арестуйте меня.
— Я не могу арестовать вас здесь, сэр. Кроме того, пока еще не настало время...
— В таком случае приступайте к делу. Задавайте вопросы.
— Вы знакомы с мисс Кроул?
— Никогда о такой не слышал.
— Как же не слышали? Вы остановились в отеле, где она работала.
— Эльза? — Он встал и умоляюще простер руки к полицейскому.— Они ей ничего не сделали, ведь правда?
— Не знаю, кто это «они», сэр, но девочка погибла.
— О, боже, это я виноват!
Мягким тоном, как доктор больному, полицейский напомнил:
— Я обязан вас предупредить, сэр, что каждое ваше слово...
— Ее убили.
— Юридически — возможно и так, сэр.
— Что вы этим хотите сказать? Юридически?
— Сейчас это не имеет значения, сэр. Все, что нам известно в настоящий момент, сэр,— это то, что девочка, кажется, выбросилась из окна верхнего этажа.
Он вспомнил, как выглядел сверху сквозь космы тумана тротуар. И услышал слова Роз: — Не впутывайте его в это дело. Начиная с полудня, он был у моего отца. — Он вспомнил, как, узнав о смерти жены, подумал, что никогда уже не испытает подобной душевной боли — как не болеют дважды скарлатиной. Но сейчас он будто узнал о смерти своего единственного ребенка. Как же, должно быть, ее
589
запугали перед тем, как она выпрыгнула! И зачем, зачем, зачем?
Вы находились с ней в интимных отношениях, сэр?
— Нет, конечно, нет! Она же совсем ребенок.
Они все, не отрываясь, смотрели на него. Полицейский офицер с усами респектабельного лавочника жевал губами. Наконец, прервав молчание, он обратился к Роз:
— Вам бы лучше уйти, мэм. Эта история не для ваших ушей.
Она сказала:
— Вы идете по ложному пути. Я уверена, что это ошибка — от начала и до конца.
Форбс взял ее за руку и увел из приемной. Полицейский повернулся к секретарю.
— А вы лучше останьтесь, сэр. Быть может, этот джентльмен пожелает стать под защиту своего посольства.
Д. возразил:
— Это не мое посольство. Определенно, не мое. Так что не обращайте внимания. Продолжайте.
— Джентльмен из Индии, некий мистер Мукерджи, проживает в вашем отеле. Он заявил, что видел сегодня утром, как эта девочка раздевалась в вашем номере.
— Чепуха! Откуда он это взял?
— Он подглядывал в замочную скважину. Он признался в этом без всякого смущения, сэр. Говорит, что добывал таким образом нужные ему сведения,— не знаю уж, для чего. По его показаниям, девочка сидела на вашей кровати и снимала чулок.
— Ах да, теперь я вспомнил.
— И вы все еще отрицаете интимную близость?
— Да.
— Что же это в таком случае означает?
— Накануне вечером я попросил ее припрятать кое- какме важные документы. Она положила их в чулок. Ви дите ли, я имел основания предполагать, что мою комнату будут обыскивать и нападут на меня.
— Какие документы, сэр?
— Документы, выданные мне моим правительством. Онч удостоверяют, что я являюсь доверенным лицом правительства и имею полномочия на заключение определенны сделок.
Полицейский возразил:
— Но этот джентльмен отрицает, что вы Д. Он утверждает, что вы путешествуете с паспортом умершего человека.
590
~ Ну, у него есть свои причины так говорить.
Сети расставлены надежно, опутали его накрепко. Полицейский спросил:
Могу ли я взглянуть на эти документы?
— У меня их украли.
— Где?*
— В доме лорда Бендича.
Это действительно звучало невероятно, и он уточнил, сам ужасаясь всей этой дикой истории:
— Их украл лакей лорда Бендича.
Наступила тишина. Все молчали. Полицейский не потрудился даже записать последнюю фразу Д. Его спутник смотрел по сторонам, показывая, что его больше не интересуют басни, которые сочиняет преступник. Полицейский сказал:
— Ладно, вернемся к девочке.— Он остановился, как будто для того, чтобы дать Д. время еще раз все взвесить.— Можете ли вы пролить свет на это м-м... самоубийство?
— Это не самоубийство.
— Она была несчастна?
Сегодня она была счастлива.
— Вы грозили бросить ее?
— Слушайте! Я не был ее любовником. Я не занимаюсь растлением малолетних.
— Вы случайно не предлагали ей покончить самоубийством вместе с вами?
Наконец они проболтались — уговор совершить самоубийство вдвоем, вот что полицейский называл «юридическим убийством». Они вообразили, что он убедил ее первой выброситься из окна, а сам преспокойно спустился по лестнице — чудовищная подлость. Господи, что же их навело на такое подозрение? Он устало сказал:
— Нет, не предлагал.
— Кстати,— спросил полицейский, глядя в сторону на бездарную картину на стене,— почему вы остановились в этом отеле?
— Номер был заказан еще до моего приезда.
— Следовательно, вы раньше знали эту девочку?
— Каким образом? Я не был в Англии почти восемнадцать лет.
— Вы выбрали довольно странный отель.
— Не я, а мое начальство.
— Почему же в Дувре вы на паспортном контроле заявили, что остановитесь в гостинице «Стрэнд-палас»?
591
Он чувствовал, что изнемогает. Каждый его поступок после того, как он ступил на берег Англии, оборачивался против него.
— Я думал, что это простая формальность.
— Почему?
Чиновник в Дувре подмигнул мне, когда спрашивал, где я остановлюсь.
Полицейский невольно вздохнул. Он явно собирался закрыть блокнот.
— Значит, вы не можете пролить свет на это, так сказать, самоубийство?
— Ее убили управляющая гостиницей и человек по имени К.
— С какой целью?
— Этого я еще точно не знаю.
— Вы, наверное, удивитесь, если узнаете, что она оставила письменное заявление.
— Я не верю в это.
Полицейский сказал:
— Если бы вы во всем признались, и вам и нам было бы легче.— И добавил презрительно: — За самоубийство по сговору не вешают. Хотя, по-моему, зря.
— Могу ли я посмотреть, что написала девочка.
— Пожалуй, я прочту вам несколько выдержек, если это поможет вам сознаться.— Он откинулся в кресле и откашлялся, как будто собирался огласить поэму или эссе собственного сочинения. Д. сидел, опустив руки и разглядывая физиономию секретаря посольства. Предательство черным облаком заволокло весь мир... Это конец. Разве можно убить ребенка? Он представил себе, как она летела вниз, к заледеневшему тротуару, какими долгими казались ей две секунды падения. Слепая ярость поднималась в нем. Хватит, он достаточно долго был пешкой в чужих руках, пора начать действовать самому. Если они понимают один язык — насилие, что ж, будет им насилие. Секретарь беспокойно заерзал под его взглядом и сунул руку в карман, где, должно быть, лежал револьвер. Вероятно, он захватил оружие, когда выходил докладывать послу.
Полицейский начал читать.
— «Я не могу этого больше выдержать. Сегодня вечером он обещал, что мы вместе уедем отсюда навсегда». Видите, она вела дневник. Между прочим очень хорошо написано.
Полицейский ошибался. Дневник был написан отвра-
592
тительным языком журнальчиков, которые читала Эльза, но Д. как будто слышал ее голосок, слышал, как она запинается, произнося неуклюжие фразы. В отчаянии он поклялся себе: «Кто-нибудь поплатится за это жизнью». Такую же клятву он дал, когда расстреляли его жену. Но то обещание он так и не выполнил.
— «Сегодня вечером,— продолжал читать полицейский,— я подумала, что он любит другую, но он сказал, что это не так. Я не думаю, что он из тех мужчин, которые порхают с цветка на цветок. Я написала Кларе о нашем плане. Думаю, она опечалится, когда узнает». Где она выучилась так здорово писать? Прямо как в романе,— с чувством сказал полицейский.
— Клара,— объяснил Д., — это проститутка. Вам бы следовало ее найти. Это не сложно. Если она не выбросила письмо Эльзы, вам все станет ясно.
— Все и так достаточно ясно.
— Наш план, — упрямо продолжал Д.,— заключался в том, что я всего-навсего собирался забрать ее сегодня из отеля.
— То есть собирались вступить в интимную связь с несовершеннолетней?
— Я не такая скотина. Я просил мисс Каллен подыскать для нее место.
— Правильно ли будет сказать, что вы уговорили девочку уйти с вами, пообещав за это устроить ее на работу?
— Конечно, неправильно.
— Но это вытекает из ваших слов. Ну, а что вы можете сказать относительно этой Клары? При чем тут она?
— Она приглашала девочку к себе в горничные. Мне казалось, что это не лучший выход для Эльзы.
Полицейский начал писать: «Некая молодая особа предложила ей работу, однако мне эта работа показалась неподходящей, и я уговорил ее уйти со мной...»
Д. сказал:
— Вы пишете хуже, чем она.
— Шутки тут неуместны.
В нем медленно, но неудержимо, как раковая опухоль, росла ярость. Ему вспомнилось, как она говорила: «Большинство постояльцев любит копченую рыбу». Вспомнились ее манера поворачивать голову, ее боязнь одиночества, ее безграничная детская преданность.
— Я и не думаю шутить. Я говорю вам — это не само¬
593
убийство. Я обвиняю хозяйку и мистера К. в преднамеренном убийстве. Ее толкнули вниз...
Полицейский прервал его:
-- Это уж наше дело, кого обвинять. Управляющую, разумеется, допросили. Она глубоко опечалена. Она признает, что, возможно, иногда была груба с ребенком за ее неряшливость. Что касается К., мы ничего о нем не слышали. Постояльца с такой фамилией в гостинице нет.
Д. настаивал:
— Я вас предупреждаю. Если вы не накажете виновных, это сделаю я.
— Ну хватит,— сказал полицейский.— В этой стране вы уже больше ничего не сделаете. Пожалуй, пора идти.
— У вас нет достаточных оснований, чтобы арестовать меня.
— По данному обвинению — пока нет, вы правы. Но этот джентльмен сообщил нам, что у вас фальшивый паспорт.
Д. проговорил медленно, отчеканивая каждое слово:
— Хорошо, я готов идти с вами.
— Машина ждет на улице.
Д. встал:
— Наручники будете надевать?
Полицейский, несколько смягчившись, сказал:
— Обойдемся без этого.
— Я вам понадоблюсь? — спросил секретарь.
— Боюсь, сэр, что вам потребуется пройти в участок. Видите ли, здесь мы прав не имеем, юридически это территория вашей страны. В случае каких-либо запросов из разных там политических инстанций нам понадобится ваше заявление, что вы сами вызвали нас. Полагаю, что могут появиться новые обвинения. Питерс,— обратился он к помощнику,— посмотрите, машина вернулась? Ждать ее в таком тумане — удовольствие маленькое.
Итак, это конец — теперь уже не только для Эльзы, но и для тысяч людей там, дома. Конец, потому что угля не будет. Смерть этой несчастной девочки была первой и, может быть, самой страшной, — она сражалась в одиночку. Другие дети будут умирать все вместе в бомбоубежищах. Переполнявшая его ярость искала выхода... Его загнали в угол. Он проводил глазами Питерса. Потом сказал детективу:
— Вот то место, где я родился — деревушка под горой.
Полицейский отвернулся и посмотрел на картину.
594
Очень живописно.
И тут Д. ударил секретаря кулаком прямо в кадык, как раз туда, где кончался высокий белый воротничок. Секретарь упал, взвизгнув от боли, и полез в карман за револьвером. Теперь Д. знал, где взять оружие. Прежде чем детектив успел пошевельнуться, револьвер был в руке у Д. Он быстро сказал:
Вы ошибаетесь, если думаете, что я не умею стрелять. Я на действительной службе.
Ну, ну,— детектив поднял руку с таким спокойствием, будто регулировал уличное движение.— Не сходите с ума. За то, в чем вы обвиняетесь, больше трех месяцев не дадут.
Д. сказал секретарю:
— Станьте у стены. С того момента, как я приехал сюда, за мной охотится целая шайка предателей. Теперь стрелять буду я.
— Уберите револьвер,— детектив говорил спокойно, увещевая его.— У вас разыгрались нервы. В участке мы проверим ваши показания.
Д. стал пятиться к двери.
— Питерс! — громко позвал детектив.
Рука Д. лежала на ручке двери. Он нажал на нее, но почувствовал сопротивление. Кто-то пытался войти. Он отпустил ручку и прижался к стене, целясь в детектива. Дверь распахнулась, закрыв Д., а голос Питерса спросил:
— Что случилось, сержант?
— Осторожнее!
Но Питерс уже вошел в комнату. Д. навел на него пистолет:
— Станьте к стене вместе с ними.
Пожилой детектив начал сердиться:
— Вы ведете себя глупо. Если вы и выберетесь отсюда, через несколько часов вас все равно найдут. Бросьте револьвер, и мы забудем об этом происшествии.
— Револьвер мне нужен.
Дверь была открыта. Медленно пятясь, он вышел из комнаты и быстро захлопнул дверь. Запереть ее он не мог. Он крикнул:
— Я буду стрелять в первого, кто попытается выйти!
Он оказался в холле, среди старинных портретов
и мраморных колонн.
— Что вы делаете? — вскрикнула Роз.
Д. быстро обернулся, держа палец на спуске. Около девушки стоял Форбс.
595
Д. сказал:
— Разговаривать некогда. Девочку убили. Кто-то должен ответить за это.
Форбс возмутился:
— Бросьте револьвер, дурень вы эдакий. Вы в Лондоне.
Д. не обратил на него никакого внимания. Он смотрел
на девушку.
— Я на самом деле Д.
Он чувствовал, что обязан это подтвердить, в основном, ради Роз. Вряд ли он еще когда-нибудь увидит ее, но пусть она не думает, что весь мир ее обманывает. Он продолжал:
— Должен же быть какой-нибудь способ доказать...
Она с ужасом смотрела на револьвер. Вероятно, она
ничего не слышала.
— Когда-то я подарил библиотеке Британского музея свою книгу с дарственной надписью. — Ручка двери начала поворачиваться. Д. выкрикнул: — Отпустите ручку или я выстрелю!
Какой-то человек в черном костюме с портфелем в руке быстро спускался по широкой мраморной лестнице. Увидев револьвер, он остановился, как вкопанный, и воскликнул:
— Ну и ну!
Все, кто был в холле, застыли в напряженном ожидании — что произойдет дальше? Д. колебался — ему казалось, что Роз сейчас что-нибудь скажет, что-то очень нужное ему, вроде «желаю удачи» или «будьте осторожней». Но она молча глядела на револьвер. Зато заговорил Форбс.
— Вы же знаете, что на улице, у подъезда стоит полицейская машина,— в замешательстве сказал он.
Человек на лестнице снова недоумевающе пробормотал:
— Ну и ну!
Где-то зазвонил телефон и тут же смолк. Форбс сказал:
— Не забудьте, что у них там телефон.
Об этом он забыл. Он бросился к выходу, открыл стеклянную дверь, сунул револьвер в карман и быстро вышел. У тротуара стоял полицейский автомобиль. Если Форбс уже позвал их, у него есть запас ярдов в десять, не больше. Он быстро зашагал прочь — водитель машины подозрительно посмотрел на него — Д. забыл надеть шляпу. В тумане видно было ярдов на двадцать. Он не рискнул побежать. Может быть, Форбс не сказал полицейским, что он ушел. Д. оглянулся — автомобиль был уже едва различим, светились лишь красные стоп-сигналы. Он побежал на
596
носках, бесшумно. Сзади вдруг послышались голоса, взревел мотор. Они преследовали его. И тут он увидел, что путь отрезан. Он не заметил, что площадь, на которой стояло посольство, была тупиковой, к ней вела лишь одна улица. Он повернул не в ту сторону, и теперь ему нужно было бежать кругом. У него не было на это времени. Он слышал, как тронулась машина. Они не стали терять время на разворот, а рванули прямо через площадь.
Неужели все-таки конец? Он вряд ли понимал, что делал, когда мчался вдоль стены, касаясь рукой каких-то перил, навстречу своим преследователям. Внезапно перила под рукой оборвались, нога провалилась в пустоту — на ступеньку лестницы, ведущей в подвал. Он сбежал вниз и, скорчившись, прижался к стене. Наверху прошумел мотор. На несколько минут туман спас его. Вряд ли они думают, что он убежал далеко. Они не собирались давать ему шанс уйти. Он услышал трель свистка, а затем медленные шаги вокруг площади — они искали его. Один шел в одну сторону, другой — в противоположную. Автомобиль, возможно, блокировал выход на единственную улицу. Кроме того, конечно, скоро прибудет подкрепление. Неужто они совсем не боятся, что он вооружен, или у тех, кто в машине, тоже есть оружие? Полагается у них в Англии полицейским носить оружие или нет? Шаги приближались.
Свет в окне, выходившем на лестницу в подвал, был погашен. В этом тоже таилась опасность — они не стали бы искать его там, где есть люди. Он заглянул в окно. Ничего нельзя было различить, кроме края дивана. По- видимому, здесь кто-то жил. На двери висела записка: «До понедельника молока не нужно». Он сорвал ее. Около звонка прибита небольшая медная дощечка с фамилией «Глоувер». Он потянул дверь. Безнадежно — заперто на два замка. Шаги приближались — очень медленные. Они, должно быть, обшаривают каждый уголок. Оставался последний шанс — люди иногда бывают небрежны. Он вынул нож и засунул его под нижнюю часть оконной рамы. Нажал. Рама пошла вверх. Он перевалился в комнату и бесшумно упал на диван. Шаги удалялись. Он чувствовал слабость во всем теле, не хватало воздуха, но он вес еще не смел перевести дыхание. Он закрыл окно и зажег свет.
В комнате пахло засохшей землей, должно быть, от горшка с цветами над камином. Диван был застелен вышитым покрывалом, на нем лежали голубые и оранжевые
597
подушечки. У стены — газовая плитка. Он быстро оглядел комнату: любительские акварели на стене, приемник, трюмо. Обстановка говорила, что хозяйка — незамужняя стареющая женщина, очевидно, довольно ограниченная. Он снова услышал приближающиеся шаги. Квартира ни в коем случае не должна казаться необитаемой. Он поискал розетку и включил приемник. Бодрый женский голос произнес: «Но что же делать молодой хозяйке, если за ее стол могут усесться лишь четверо? Взять на время большой стол у соседей не всегда возможно». Он наугад отворил дверь и очутился в ванной. «А почему не составить два стола одинаковой высоты — под скатертью это будет почти незаметно. Но где взять скатерть?» Кто-то — это мог быть только полицейский — звонил в соседнюю дверь. «Ив этом случае можно не обращаться за помощью к соседям, если у вас есть обычное покрывало».
Теперь его поступками руководил гнев. Его затравили, загнали в тупик — пришла очередь действовать. Он открыл дверцу шкафчика, нашел то, что искал,— небольшую безопасную бритву, какие женщины обычно употребляют для бритья подмышек, мыло, полотенце. Он засунул полотенце за воротник, намылил усы и шрам на подбородке. Снова зазвонил звонок. Голос по радио сказал: «Вы слушали вторую беседу леди Мэршем из серии «Советы молодой хозяйке».
Д. медленно подошел к двери. Перед ним стоял полицейский. В руке он держал смятый клочок бумаги. Полицейский сказал:
— Тут вот написано, что до понедельника молока не нужно. Я подумал, что квартира пуста и хозяева забыли погасить свет.
Он внимательно взглянул на Д. Тот ответил, произнося слова медленно и тщательно, словно сдавал экзамен по английскому языку:
— Это было на прошлой неделе.
— Вы не видели тут незнакомых людей?
— Нет.
— До свиданья,— полицейский неохотно отошел. Внезапно он обернулся: — Странная у вас бритва.
Д. сообразил, что держит в руках бритву хозяйки.
— О, эта бритва сестры. Я потерял свою. А в чем дело?
Полицейский был очень молод. Извиняющимся тоном
он сказал:
— Что поделать, сэр. Нам приходится держать ухо востро.
598
— Простите. Я здорово тороплюсь.
— Все в порядке, сэр.
Он видел, как полицейский поднялся по лестнице и растворился в тумане. Тогда он закрыл дверь и вернулся в ванную. Западня не захлопнулась, он свободен. Несколько взмахов бритвы, и он смыл с лица пену. Усов не было. Лицо изменилось, невероятно изменилось. Он выглядел моложе лет на десять. Гнев вселял в него энергию и силы. Он будет бороться против них их же оружием. Он выдержал слежку, побои, стрельбу, теперь их очередь. Пусть теперь они попробуют выдержать все, что вынес он, если смогут. Он думал о мистере К., об управляющей, о мертвой девочке. Входя обратно в душную комнату, пахнущую увядшими розами, он поклялся, что отныне выслеживать, охотиться и стрелять будет он, Д.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ОХОТНИК
I
Тусклый голос диктора Би- Би-Си произнес: «Прежде, чем мы начнем концерт органной музыки из Сьюпер-Пэлас в Ньюкасле, прослушайте экстренное сообщение Скотланд-Ярда. Полиция разыскивает иностранца, скрывающегося под именем Д., который был арестован сегодня утром по просьбе ...ского посольства, но сбежал, совершив вооруженное нападение на первого секретаря посольства. Возраст: около сорока пяти лет, рост пять футов девять дюймов, волосы темные, с сединой, густые усы, шрам на правой стороне подбородка. Возможно, вооружен револьвером».
Официантка сказала:
— Смешно. У вас тоже шрам. Смотрите, еще попадете в неприятную историю.
— Ну, что вы,— сказал Д.— Но вообще придется быть осторожным.
— Чего только не случается,— рассказывала официантка.— Просто ужасные вещи. Иду я по улице и вижу толпу. Говорят, кто-то покончил с собой, выбросился из окна. Конечно, я тоже остановилась. Смотрела, смотрела, но так ничего и не увидела. Потом забежала в обед в гостиницу навестить Эльзу и узнать, что случилось. А мне
599
говорят: так это и была Эльза... У меня прямо ноги подкосились.
— Вы дружили с ней?
— О, мы очень дружили, очень...
— И, конечно, потрясены?
— До сих пор не верится, что такое могло случиться.
— Странно, правда — девочка в таком возрасте и вдруг — самоубийство, а может, это был просто несчастный случай?
— Да что вы! Если хотите знать, тут, как говорится, в тихом омуте... Я-то знаю побольше других: ее обманул возлюбленный.
— Ах, вот как?
— Точно. Женатый мужчина из Хайбери.
— Вы это уже рассказали полиции?
Меня должны вызвать к следователю.
— Она вам сама призналась?
— Ой, что вы! Она была такая тихоня. Но, знаете, понемножку все узнаешь.
Он с ужасом разглядывал ее — и это называется лучшая подруга! Он смотрел в ее карие безжалостные глазки и слушал, как она тут же на ходу выдумывает небылицы. Не было никакого мужчины из Хайбери — он появился лишь в этой убогой и взбалмошной голове. Интересно, не у нее ли набралась Эльза словечек из сентиментальных бульварных романов? Официантка не унималась:
— Я уверена, это все из-за детей.
В голосе ее чувствовалась гордость художника-творца. Эльза была мертва, и можно было лепить ее образ на любой манер.
— Эльза просто с ума по нему сходила. Прямо наваждение какое-то.
Он положил на стол деньги и сказал:
— Да, очень интересную историю вы мне рассказали.
— О, это будет мучить меня всю жизнь. Я же вам говорила: у меня прямо ноги подкосились, когда...
Он вышел в промозглый сумрак. Надо же, недоумевал он, случайно его занесло именно в это кафе, всего в двух кварталах от гостиницы, или же он подсознательно стремился попасть в этот район, чтобы именно здесь принять решение? О его истории уже раззвонили все газеты. Заголовки кричали: «Бандит в посольстве». Подробное описание внешности. Обвинение во въезде в страну по фальшивому паспорту. А одна из газет даже раскопала, что он остановился именно в той гостинице, где сегодня утром
ООО
покончила самоубийством горничная. Репортер намекал на некую тайну и сулил дальнейшее развитие событий... Что ж, события будут.
Он решительно двинулся к гостинице. Туман почти рассеялся, и он чувствовал себя, как рабочий сцены, замешкавшийся после поднятия занавеса и оказавшийся у всех на виду.
Поставили ли они полицейского у гостиницы? Он шел настороженно, держа перед собой развернутую вечернюю газету... Вокруг никого не было. Дверь распахнута как обычно. Он быстро вошел и прикрыл за собой вторую стеклянную дверь. Откуда-то со второго этажа донесся голос хозяйки: — Это вы, мистер Мукерджи?
Он буркнул: — Да,— надеясь, что мистер Мукерджи не употребляет в таких случаях какие-нибудь особенные выражения, а акцент у двух иностранцев спутать нетрудно. Во всяком случае, она не переспросила. Все заведение казалось удивительно притихшим, будто смерть еще носилась в воздухе. Ни стука вилок в столовой, ни гама из кухни. Он беззвучно поднялся по покрытой ковровой дорожкой лестнице. Дверь комнаты управляющей была полупритворена; он прошел мимо и поднялся выше по голым деревянным ступеням. Из какого окна она выбросилась? Он вставил ключ в дверь своей комнаты и тихо открыл ее. Где-то за стеной послышался кашель. Дверь он оставил приоткрытой — раньше или позже он услышит голос мистера К. Он заранее решил, что проще иметь дело с ним — если прижать посильнее, он сломается быстрей, чем управляющая.
Он осмотрел полутемную комнату. Шторы были опущены, словно в комнате лежал покойник. Он обернулся к кровати и с ужасом понял, что она здесь, прибранная для похорон. Велено ждать следователей? По-видимому, это единственный свободный номер. Ее комната уже наверняка занята — жизнь идет своим чередом... Она лежала одеревеневшая, чистая, неестественная — кто придумал, что смерть похожа на сон? Смерть похожа только сама на себя. Птенец со скрюченными лапками, лежащий вверх клювом на дне клетки — вот самый точный символ смерти. Он не раз видел мертвецов на улице после воздушных налетов. Но они лежали согнувшись и сжавшись, как зародыши во чреве. Здесь другое дело — особая поза, особый случай. Никто никогда не лежит так ни во сне, ни в муках боли.
601
Некоторые молятся при виде покойника. Это пассивное выражение скорби — он же рвался действовать. Лежавшее перед ним тело, казалось, освободило его от страха перед болью — теперь он готов встретиться с тем шофером на любой пустынной дороге. Страх стал для него пустым понятием. Он ничего не сказал мертвой девочке — все равно не услышит, это уже не Эльза. Послышались шаги на лестнице, голоса. Он спрятался за портьеру и сел на подоконник, чтобы убрать ноги с пола. В комнате зажегся свет. Голос управляющей произнес:
— Я могла бы поклясться, что заперла дверь. Вот здесь, вот она.
Девичий голос воскликнул с явным удивлением:
— Какая она красивая!
— Она часто говорила о вас, Клара,— произнесла с тяжелым вздохом управляющая.
— Милая девочка, еще бы ей обо мне не говорить... Но что ее заставило, как вы думаете?..
— Кто знает... Чужая душа — потемки.
Сквозь щель в портьерах он увидел девушку с грубоватым, но приятным лицом и со следами слез на щеках.
Она спросила с благоговейным страхом:
— Это случилось здесь?
— Да, через это окно.
Это окно. Но почему она не сопротивлялась? — подумал он.— Почему не осталось следов для полиции?
— Из этого самого окна?
— Да.
Они направились к окну. Еще шаг и его обнаружат. Около самой портьеры Клара остановилась.
— Если бы она перешла ко мне, этого бы не произошло.
— Ей тут было хорошо, — сказала хозяйка,— пока не появился он.
— У него-то наверняка совесть была нечиста. Но когда она мне написала, что собирается уйти с ним, я уж никак не думала-не гадала, что у нее на уме — это.
Он подумал: Ну, тогда мне даже и это письмо не поможет. Бедняжка, она до конца осталась верна своему лексикону дешевых романов.
Управляющая сказала:
— Если вы не возражаете, я позову мистера Мукерджи. Он очень хотел взглянуть на нее в последний раз.
— Конечно, конечно,— сказала Клара.
602
Он слышал, как управляющая вышла. В просвет между шторами он увидел, как Клара достала пудру и губную помаду — перед приходом мужчины. Слез она не смахнула, они были вполне уместны при подобных обстоятельствах.
Управляющая вернулась. Она была одна.
Странно. Его нет у себя.
— Может быть, он еще не возвратился?
Я же слышала, как он вошел. Он брал свои ключи, и я окликнула его. Он ответил.
— Может быть, он... вы понимаете?
О, нет. Я дернула дверь.— Она поежилась и сказала: — Не могу понять. Кто-то ведь вошел.
Клара сказала:
— Не иначе, как привидение.
— Я, пожалуй, поднимусь наверх,— ответила управляющая, не слушая,— и посмотрю, что там делается. Надо приготовить комнату для новой горничной.
Эльза не бог весть какая была чистюля. Бедняжка. Вряд ли она подошла бы мне. Я ведь дружу с джентльменами, тут надо особо заботиться о чистоте.
На мгновение лицо Клары мелькнуло в щели между портьерами,— она самодовольно глядела на покойницу.
— Что ж, мне пора идти. В восемь ровно у меня гость. Из тех джентльменов, которые не любят, когда их заставляют ждать.
Он уже не видел ее. Голос управляющей произнес:
— Вы не возражаете, дорогая, если я не провожу вас? Гуг у меня дела...
Он нащупал в кармане револьвер. Свет погас. Дверь закрылась. Он услышал звук поворачиваемого в замке ключа, у управляющей, должно быть, свой ключ. Он обождал немного и вышел из-за портьеры. Он не взглянул больше на мертвую, ей уже ничем не поможешь... Если верить в Бога, можно надеяться, что она уже избавлена от всех невзгод и ее ждет лучшее будущее. И наказание, значит, можно оставить Богу, хотя бы потому, что убийцу не за что наказывать — он лишь избавил ее от земных горестей. Но Д. не очень-то верил в религиозную философию. Он знал иное — если люди не будут получать по заслугам, в мире воцарятся хаос и отчаяние. Он отпер дверь.
Управляющая с кем-то разговаривала этажом выше. Он бесшумно притворил за собой дверь, но не запер. Пусть их преследует необъяснимое. Внезапно он услышал голос К.:
— Вы, наверное, просто забыли. Что может быть еще?
603
— Я никогда ничего не забываю, — отрезала управляющая.— И кроме того, кто ответил мне, если это был не мистер Мукерджи?
— Он мог снова выйти.
— На него не похоже вбегать и тут же выскакивать обратно.
Сильно пахло краской. Д. медленно поднялся по лестнице. В Эльзиной комнате горел свет, он же оставался невидим на темной лестнице. Мистер К. с кистью в руках склонился над подоконником. Ясно, она упала из собственного окна. И на подоконнике наверняка остались следы — вернее, оставались раньше, сейчас их больше нет. Комнату отремонтировали для новой горничной, и следы преступления покрыла свежая краска. Но мистер К. не очень ловко обращался с кистью — а пригласить мастера они побоялись — пятна от краски зеленели не только на пиджаке, но даже на очках в стальной оправе. К. сказал:
— Но кто же в конце концов это мог быть?
— Я подумала о Д.
— Он бы никогда не посмел, — и, желая услышать подтверждение, спросил: — Наверняка не посмел бы, а?
— Когда человеку терять нечего, он способен на такое, что и не вообразишь.
— Но он же не знает. Неужели вы действительно думаете, что он здесь... сейчас... где-то в доме? Может быть, с ней? — Его голос слегка задрожал.— Что ему могло здесь понадобиться?
— Может быть, мы ему понадобились?
Видя, как лицо мистера К. жалко задрожало за стальными дужками очков, Д. почувствовал удовлетворение. Если поднажать, этот безусловно заговорит. К. сказал:
— Ах, господи, по радио передавали, что у него револьвер.
— Не надо так громко. Он может подслушивать. Мы не знаем, где он. Я уверена, что заперла дверь.
Мистер К. взвизгнул:
— Но вы не можете сказать точно, есть у него ключ или нет? Можете?
— IU-ш! — Ей тоже было не по себе. Ее крупное лицо, покрытое пятнами, казалось еще более бледным, чем обычно.— Подумать только, что он мог прятаться там, когда я разговаривала с Кларой.
Д. начал спускаться по лестнице. Он слышал, как мистер К. испуганно крикнул:
— Не оставляйте меня одного!
604
И ее презрительный ответ:
— Нам нужно убедиться. Я спущусь вниз и посмотрю, на месте ли ключ от его комнаты. Если нет, всегда можно позвонить в полицию,— добавила она не слишком уверенно.
Д. бросился вниз. Только бы не скрипнула лестница в не встретился индиец. Впрочем, тот, может быть, уже собрался и уехал — люди не любят оставаться в доме, где произошло самоубийство. Все было тихо. Он повесил на гвоздик свой ключ,— ни к чему вмешивать полицию в его планы мести — и, притаившись за дверью, ведущей в столовую, прислушался. Он слышал, как управляющая, тяжело дыша, осторожно спустилась в холл и крикнула: «Ключ на месте». Следом за ней поспешно спустился и мистер К. Д. слышал плеск краски в банке, которую нес в руке мистер К. Женщина сказала ободряюще:
— Должно быть, я ошиблась. Попробуйте его дверь. Вы ведь идете мимо.
— Мне не хочется.
— Делайте то, что вам говорят, дубина! Я заперла дверь минуту назад.
Он пролепетал:
— Но она открыта.
Д. видел ее лицо в зеркале над цветком — на нем было написано что-то большее, чем страх — она соображала и прислушивалась. Ему пришло в голову, что она вряд ли вызовет полицию, пока наверху еще не высохла краска и пахнет на весь дом,— чем меньше объяснений, тем лучше. Теперь мистер К. был уже в холле. Он сказал тревогой:
— Должно быть, вы только подумали, что повернули ключ. Он не посмел бы.
— А голос?
— Но это же был мистер Мукерджи...
— Ну что ж,— сказала она, — вот и он. Спросите его сами.
Дверь в холл отворилась. Он видел в зеркале ее глаза — она сосредоточенно обдумывала, что предпринять дальше.
— Вы что-то поздновато, мистер Мукерджи,— сказала она,— мне показалось, я слышала ваш голос минут десять
ому назад...
— Нет, не мой, мадам. Я был занят, очень занят... здесь, по-соседству.
— О, Боже,— сказал мистер К.,— тогда это был...
605
— Чем же вы были заняты, мистер Мукерджи?
— Вы не обидитесь? У вас есть поговорка «представление продолжается», так ведь. Когда бедная девочка совершила самоубийство, этот факт показался мне интересным с точки зрения социологии. Вы знаете, миссис Мендрил, ведь мы, исследователи массового сознания, всегда на службе.
Что бы это значило? — подумал Д. Он ничего не мог понять.
— Поэтому я собирал данные. Все поводы для ее смерти — женатый человек в Хайбери, парень из Ламбе- ра — все это, конечно, не соответствует действительности, но характеризует образ мыслей окружающих. Мы-то, конечно, знаем, что иностранный джентльмен...
— Послушайте, — сказал мистер К.,— послушайте. Я здесь не останусь. Позовите полицию.
Мистер Мукерджи продолжал с упреком:
— Кроме того, вокруг всего этого немало истерии. Вам, наверное, покажется интересным, миссис Мендрил, одна женщина утверждает, что видела, как девочка упала. На самом деле, она этого не видела.
— Не видела?
— Нет. Потому что она показывает на другое окно. Все остальное верно. Но она начиталась газет, видите ли, и домыслила то, чего не хватало: будто видела, как вы наверху старались удержать ее... слышала крик... Но она указала на другое окно. Мне кажется, это очень интересно.
— Что вы делаете со всей этой информацией? — спросила управляющая.
— Перепечатываю на моей портативной «Короне» и отправляю руководителям нашей организации.
— И они ее публикуют?
— Они заносят сведения в справочную картотеку. Потом они войдут в сводный справочник, конечно, без указания моего имени. Мы работаем,— сказал он с сожалением,— для науки.
Мистер К. сказал:
— Вы должны послать за полицией.
— Не валяйте дурака, — ответила резко управляющая и пояснила мистеру Мукерджи: — Ему чудится тот человек — ну, тот, который довел ее до самоубийства. Он видит его всюду.
Мистер Мукерджи сказал автоматически:
— Это очень интересно.— Он чихнул.— Краской пахнет. Перекрашиваете — это тоже очень интересно. Скажи-
606
— вы хотите замазать следы из практических соображений — просто чтобы навести чистоту, или это — суе- норие, ритуал?
— Что вы имеете в виду, какие следы? — сказал возбужденно мистер К.
— Пятна, грязь... все, чего не должно быть в приличной гостинице... Вы ведь и раньше собирались запяться ремонтом? Или это суеверие? Из-за того, что здесь побывала смерть. Видите ли, в Западной Африке есть племена, которые поступают так же. Они даже уничтожают хижину, одежду — все, что принадлежало покойнику. Они хотят полностью забыть о недавней
мерти. Мне очень хотелось бы выяснить: ваше стремление положить новый слой краски относится к той же разновидности суеверий?
Мистер К. сказал:
— Я пошел. Я больше не в силах это выносить. Если вам нужна помощь...
Внезапно Д. осознал, что он тоже виден управляющей в том же зеркале. Их глаза встретились. Она медленно вы говорила:
— Не беспокойтесь за меня. Здесь мистер Мукерджи. Ото вам нужно быть осторожнее.— И добавила: — Не хотите ли посмотреть на покойницу, мистер Мукерджи?
— Да, если это вас не затруднит. Я принес маленький букетик. Это суеверие, но очень практичное. Из-за запаха...
— Обычно я возражаю против цветов в комнатах, но в данном случае, я думаю, можно.
Д. не спускал с нее глаз, и она выдержала его взгляд. Есть же циркачи, подумал он, которые умудряются стрелять именно так — целясь с помощью зеркала.
— Я ухожу, Мари,— сказал мистер К., будто надеясь услышать от нее что-то большее, чем сухое предостережение. А она словно подталкивала Д. взглядом на самый отчаянный шаг. Да, она сильная натура, такая признается последней. Грузная, прыщавая, решительная — она, казалось, сама выдавала ему жертву на расправу.
Мистер Мукерджи сказал:
— Минуточку. Мне кажется, я забыл за завтраком очки в столовой.
Д. вынул из кармана револьвер, ожидая.
— Не беспокойтесь, мистер Мукерджи,— сказала управляющая,— они у вас в комнате. Мы всегда относим на место забытые вещи.
607
Она взяла его под руку и повела вверх по лестнице. Мистер Мукерджи нес несколько растрепанных цветков, завернутых в газету... Удивительно — всего один акт насилия и словно все на свете переменилось. Они решили, что благополучно отделались от него, но именно он теперь в безопасности, потому что уже никакие дела и обязанности не мешают ему расправиться с ними. А они — они рады теперь присутствию мистера Мукерджи, как утром радовался тому же он, Д.
Дверь, ведущая на улицу, захлопнулась. Д. последовал за мистером К. Тот шагал торопливо, не оглядываясь. В руке у него был зонтик. Они быстро шли по направлению к Грейз-Иин-роуд — Д. в двадцати шагах сзади. Он не таился — едва ли у мистера К. хватит мужества окликнуть полицейского. Внезапно К. метнулся к автобусной остановке — должно быть, он слышал позади себя шаги, ни на секунду не отстававшие от него, даже когда он пересекал улицу или замедлял шаг. Он повернулся и посмотрел на приближающегося Д. Сигарета в его руке дрожала. Он сказал:
— Простите, у вас нет огня?
— Пожалуйста.
Д. зажег спичку и протянул ее так, что она осветила испуганные близорукие глаза. Испуг в них сменился облегчением — не узнал. Поразительно, до чего неузнаваемо меняют человека усы. Д. пришлось придержать пальцами сигарету, чтобы она не дрожала.
— Я вижу, у вас в кармане вечерняя газета,— сказал К. — Можно взглянуть?
Он относился к числу людей, которые не упускают случая попользоваться за чужой счет всем, чем удастся. Сейчас он сэкономил спичку и газету.
— Можете взять ее себе,— сказал Д.
Они виделись всего два раза, он и К., но что-то в его голосе настораживало К. Он быстро вскинул глаза и снова уткнулся в газету. Его одолевали сомнения. Подошел автобус. Он сказал «спасибо», берясь за поручень. Д. последовал за ним наверх. Когда автобус тронулся, они оба качнулись. Мистер К. сел впереди. Д. прямо за ним. Мистер К. поднял голову и увидел отражение Д. в стекле. Отложив газету, он застыл, что-то обдумывая. Старое, изношенное его пальтецо свидетельствовало о жалкой судьбе владельца, как кошачий мех с проплешинами — о болезни животного.
Автобус свернул к Холборну. Длинная очередь людей
608
втягивалась в «Эмпайр» — вдоль улицы тянулся дом с огромными окнами, за которыми виднелась конторская мебель, затем молочный бар и снова конторы. Автобус шел в западном направлении.
Д. следил за отражением К. в стекле. Где он живет? Хватит ли у него смелости отправиться домой? Автобус уже пересек Сент-Джайлс-серкус и повернул на Оксфорд- стрит. Мистер К. с тоской проводил взглядом полицейского регулировщика и парочки у «Астории», пришедшие на танцы. Он снял очки и протер стекла: ему хотелось видеть все как можно лучше. Газета лежала у него на коленях, раскрытая на истории с бандитом в посольстве. Он начал читать описание внешности бандита — как будто он доверял газете больше, чем своей памяти. Он еще раз бросил быстрый, змеиный взгляд на Д., на этот раз его глаза застыли на шраме. Прежде чем он успел спохватиться, у него вырвалось «Ох!».
— Вы что-то сказали мне? — спросил Д., нагнувшись к нему.
— Я? Что вы, — сказал мистер К. Он несколько раз кашлянул, словно желая прочистить горло, и встал, покачиваясь вместе с автобусом.
— Вы здесь выходите?
— Я? Д-да.
— И я тоже,— сказал Д.— Плохо себя чувствуете? Хотите, я помогу вам?
— Нет, нет. Я в полном порядке.
Он направился к выходу, Д. последовал за ним.
Они стояли рядом на тротуаре, ожидая зеленого сигнала светофора. Д. сказал:
— Все изменилось к лучшему, не так ли?
Он почувствовал в себе злое и отчаянное веселье.
— О чем вы? — спросил мистер К.
— Я говорю о погоде. Утром был такой туман!
Зажегся зеленый свет, и они бок о бок перешли улицу. Он видел, как мистер К. мельком поглядывал в стекла витрин, пытаясь поймать отражение своего спутника, но тщетно — зрение его было подпорчено скудным питанием и чрезмерным чтением. А напрямую заговорить он не решался. Как будто, пока Д. не представился, он еще не стал Д.
Внезапно К. свернул в темный проход и почти побежал к освещенному подъезду в дальнем конце двора. Двор показался Д. знакомым. Он слишком увлекся преследованием, чтобы заметить это раньше. Они вошли
20 Грэм Грин, т. 1
609
в подъезд. Старый лифт со скрипом и лязгом спускался к его жертве. Мистер К. внезапно выкрикнул, повышая голос так, чтобы его было слышно наверху:
— Вы преследуете меня! Почему вы преследуете меня?
Д. сказал успокаивающе:
— Вам следовало бы говорить со своим учеником ча энтернационо.— Он ласково обнял мистера К. за плечо.— Никогда бы не поверил, что отсутствие усов может так изменить внешность.
Мистер К. распахнул дверцу лифта:
— Я не хочу больше иметь с вами никаких дел,— сказал он.
— Но мы ведь с вами из одной команды, верно?
— Нет, вы отстранены от выполнения задания.
Д. легонько втолкнул его в лифт и закрыл за собой дверь. Он сказал:
— Я чуть не забыл — сегодня на курсах вечеринка для студентов.
— Вы должны были уже покинуть Лондон.
— Но мне помешали. И вам об этом должно быть известно.
Он нажал стоп-кнопку, и лифт повис между двумя этажами.
Мистер К. сказал:
— Зачем вы это сделали?
Он прислонился к стенке кабины и стоял, часто мигая глазами за стальной оправой очков. Наверху кто-то довольно скверно играл на пианино.
Д. сказал:
— Вы когда-нибудь читали детективные романы Голд- торба?
— Выпустите меня отсюда,— взмолился мистер К.
— Обычно преподаватели увлекаются детективными романами.
— Я буду кричать,— сказал мистер К., — я буду кричать.
— На вечерних приемах это не принято. Здесь нужно вести себя хорошо. Кстати, у вас на пиджаке до сих пор пятна краски. Это не слишком благоразумно с вашей стороны.
— Что вам нужно?
— Как удачно, что мистер Мукерджи разыскал женщину, которая видела, как это произошло...— из другого окна.
610
— Меня там не было,— сказал мистер К.— Я ничего не знаю.
— Это интересно.
— Выпустите меня.
— Но я начал рассказывать вам о детективном романе Голдторба. Так вот, один человек убил другого в лифте. Спустил лифт вниз. Поднялся по лестнице. Вызвал лифт наверх, и в присутствии свидетелей обнаружил труп. Конечно, ему повезло. Но убийство всегда несет в себе долю риска.
— Вы не посмеете.
— Я же вам только пересказал детектив Голдторба.
Мистер К. пробормотал:
— Такого писателя нет. С такой дурацкой фамилией.
— Видите ли, он писал на энтернационо.
Мистер К. сказал:
— Вас ищет полиция. Вам лучше смыться отсюда и побыстрей.
— У них нет фото, а описание внешности, как вы убедились, не всегда помогает.— Он сказал почти с нежностью: — Если бы вас можно было сбросить в шахту лифта. Чтобы, понимаете, наказание соответствовало преступлению.
Внезапно лифт начал подниматься. Мистер К. сказал торжествующе:
— Вот видите. Бегите лучше.
Лифт качнулся и медленно проскрипел мимо третьего этажа, где была редакция «Психического здоровья».
Д. сказал:
— На вашем месте я бы молчал. Вы читали про револьвер?
— Вам нужно бояться не меня,— сказал мистер К.— Я не питаю к вам плохих чувств. Но мисс Карпентер или доктор Беллоуз...
Кончить фразу он не успел — лифт остановился, и доктор Беллоуз вышел из приемной на площадку. Поблекшая женщина в коричневом шелковом платье вошла в лифт, помахала ему рукой, унизанной фальшивыми бриллиантами, и пропищала таинственную фразу, что-то вроде: «Наугэт». Доктор Беллоуз ответил: «Бона нуче, бона нуче»,— и лучезарно им улыбнулся.
Мистер К. пристально смотрел на него и ждал. Рука Д. в кармане сжимала револьвер, но доктор Беллоуз, казалось, не заметил ничего подозрительного. Он тепло поздоровался с каждым из них за руку и сказал:
20*
611
— Полагаю, что новому ученику я могу сказать несколько слов по-английски,— И добавил слегка смущенным тоном: — Конечно, вы наш новый ученик. Мне показалось, что я уже видел вас...
Д. сказал:
— Вы ищете мои усы.
— Совершенно верно. Именно.
— Я сказал себе: для нового языка — нолое лицо. Вы, кстати, не видели сегодняшних вечерних газет?
— Нет,— сказал доктор Беллоуз,— и пожалуйста, пожалуйста, не говорите мне о газетах, я не любитель ежедневных газет. Предпочитаю еженедельники, в них — факты, отсеянные от всяческих слухов. Там есть все важные новости.
— Прекрасная методика.
— Всячески рекомендую. Например, мисс Карпентер, моя секретарша, вы ее знаете, перешла на эту систему и очень довольна.
— Да, эта система призвана способствовать всеобщему счастью,— сказал Д. Мистер К. куда-то исчез.— Я должен поговорить об этом с мисс Карпентер.
— Вы найдете ее в гостиной. Она готовит кофе. Правила на наших вечеринках не очень строгие. Мы надеемся, что ученики по возможности будут говорить на энтернационо, но главное — это побыть вместе, дружески пообщаться...
Он ввел Д. в гостиную. На конторке стоял большой электрокофейник и тарелки с пирожными. Мисс Карпентер помахала ему из-за облака пара. На ней был все тот же синий джемпер с болтающимися вязаными шариками.
— Бона нуче,— крикнула она ему.— Бона нуче.
С десяток лиц повернулось в его сторону — ему показалось, что перед ним иллюстрация в детской энциклопедии, на которой нарисованы представители всех человеческих рас. В комнате было много восточных людей, почти все — в очках. Мистер К. стоял с пирожным в руке, но не ел.
— Я должен представить вас нашему ученику из Сиама,— сказал доктор Беллоуз и потянул Д. в дальний угол.— Хи эс мистер Д. Доктор Ли.
Доктор Ли с непроницаемым выражением лица посмотрел на него сквозь толстые стекла очков.
— Бона нуче.
— Бона нуче,— сказал Д.
612
То здесь, то там среди кожаных креслиц и по углам комнаты вспыхивал разговор и тут же угасал за отсутствием топлива. Мисс Карпентер разливала кофе, а мистер К. все еще стоял, уставившись на пирожное. Доктор Беллоуз бродил взад и вперед, бесцельно, как влюбленный. Гладкие седые волосы, безвольное, благородное лицо.
Д. сказал:
— Идеалист.
— Куа?
— Боюсь,— сказал Д.,— что я не очень бойко говорю па знтернационо. Я новичок.
— Куа? — сурово переспросил доктор Ли. Он пристально смотрел на Д. из-за толстых стекол очков, похожих на иллюминаторы, словно уличая его в невоспитанности. Мистер К. начал пробираться потихоньку к выходу, по-прежнему держа в руке пирожное.
Доктор Ли сказал резко:
— Парла энтернационо.
— Парла англис.
— Нет, — сказал доктор Ли уверенно и сердито. — Но
парла.
Простите, — сказал Д.— Ун моменто.
Он быстро пересек комнату и взял мистера К. под
руну.
— Нам нужно еще побыть здесь. Если мы уйдем, это покажется гостям странным.
Мистер К. сказал:
— Пустите меня. Умоляю вас. Я ничего не знаю. Я чувствую себя совершенно больным.
Снова появился доктор Беллоуз.
— Как вы поговорили с доктором Ли? Он очень влиятельный человек. Профессор Чулаланкаранского университета. Это вселяет в меня большие надежды на будущее Сиама.
— К сожалению, с ним трудновато говорить, — сказал Д. — Он, кажется, не знает английского. — Он продолжал держать мистера К. иод руку.
— О! — сказал доктор Беллоуз.— Он отлично говорит по-английски. Но он считает, и, конечно, вполне справедливо, что единственная цель изучения энтернационо — это говорить на нем. Как и многие жители Востока, он несколько... упрям.
Все трое взглянули на доктора Ли, молча стоявшего с полузакрытыми глазами. Доктор Беллоуз подошел к нему, и они начали о чем-то серьезно беседовать на энтерна-
613
ционо. В комнате воцарилась благоговейная тишина. Послушать, как рассуждает на энтернационо сам его изобретатель,— не частое удовольствие. Он напоминал конькобежца — так ловко он скользил среди падежей.
Мистер К. быстро проговорил:
— Я больше не могу. Что вам от меня надо?
— Немного справедливости,— мягко сказал Д. Он совершенно не чувствовал жалости. Вся эта странная обстановка — кофе и домашние пирожные среди конторской мебели, поблекшие женщины в старомодных вечерних платьях, по году не вынимавшихся из шкафа, азиаты с внимательным, деловым выражением глаз за стеклами очков — в этом призрачном окружении мистер К. уже не воспринимался как живое существо из плоти и крови, которое способно чувствовать боль и вызывать сочувствие.
Доктор Беллоуз снова вернулся. Он сказал:
— Доктор Ли просил меня передать, что он будет рад встретиться с вами в другой раз, когда вы лучше изучите энтернационо.— Он смущенно улыбнулся. — Такой упорный характер. Я не встречал ничего подобного даже среди сынов Израиля.
— Мы с мистером К.,— сказал Д.,— очень сожалеем, но нам пора идти.
— Так рано... А я так хотел представить вас одной румынской леди. Вон той, что беседует с доктором Ли.— Он улыбнулся им через всю комнату, как будто они были юной парой, чей робкий роман он опекал и поощрял.— Вот! Вот это именно то, к чему я стремлюсь — общение вместо непонимания, ссор...
Да, теперь уж вряд ли,— подумал Д.,— между Румынией и Сиамом когда-нибудь возникнет серьезный конфликт... Доктор Беллоуз снова устремился в гущу толпы, завязывая новые узы дружбы между самыми несхожими странами, а мисс Карпентер по-прежнему стояла у электрокофейника и все улыбалась, улыбалась... Д. сказал:
— Пора идти.
Я не пойду! Я собираюсь проводить мисс Карпентер
домой.
Д. сказал:
— Что ж, и мне не к спеху.
Он подошел к окну и посмотрел вниз. Автобусы, похожие на гигантских жуков, ползли по Оксфорд-стрит. На электротабло на крыше стоящего напротив дома бежали буквы, сообщая чепуховые новости: «Счет 2 1...» Далеко
внизу крошечные фигурки полицейских цепочкой шли по
614
тротуару в сторону Мальборо-стрит. Что еще сообщат? Буквы погасли, но тут же снова замелькали: «Новое наступление... 5000 беженцев... Четыре воздушных налета...» Он словно услышал голос своей страны: «Что ты здесь делаешь? Почему теряешь время? Когда же ты вернешься?»
Он почувствовал тоску по дому, по поднятой взрывом пыли, по гулу моторов в небе. Нужно за что-то любить свою родину, даже если приходится любить ее за боль и жестокость. Пришел ли JI. к соглашению с Бсн- дичем? Для него самого надежды на сделку потеряны окончательно,— в этой респектабельной стране никакие доверенности не помогут человеку, которого разыскивает полиция по подозрению в убийстве. Он вспомнил девочку, представил, как она кричит у окна и царапает ногтями краску на подоконнике, увидел, как летит она сквозь туман и лежит с переломанными костями на тротуаре. Она — одна из тысяч. Смерть как будто даровала ей гражданство его родины. Да, он человек из царства смерти — он любит мертвых и умирающих больше, чем живых. Например, этот доктор Беллоуз и мисс Карпентер, оторвавшиеся от реальности мотыльки, упивающиеся безопасностью своего бытия,— наверное, только мертвых он смог бы принять их всерьез.
Он отошел от окна и сказал мисс Карпентер:
— Есть ли у вас здесь телефон?
— О, конечно. В кабинете доктора Беллоуза.
Он улыбнулся:
— Я слышал, мистер К. собирается проводить вас домой?
— О, это очень любезно с вашей стороны, мистер К. Право, не стоит беспокоиться. До Мордена так далеко.
— Ничего страшного,— пробормотал К. Он все еще держал в руке пирожное, как солдатский жетон, по которому потом можно будет опознать труп.
Д. открыл дверь кабинета и тут же пробормотал извинения. Какой-то средних лет человек с бритым тевтонским черепом сидел на столе доктора Беллоуза рядом с угловатой девицей. Слегка пахнуло луком, кто-то из них наверняка ел на ужин бифштекс.
— Простите, ради бога, я зашел позвонить по телефону.
Угловатая девица захихикала. Она была удивительно
непривлекательна, с большими мужскими часами на руке и брошкой, формой напоминавшей скотч-терьера.
615
— Пожалуйста, — буркнул немец. — Пойдем, Уинифред.— Он натянуто поклонился Д.— Корда,— сказал он,— корда.
— Корда?
— На энтернационо это — сердце.
— А, да-да.
Мне страшно нравятся английские девушки, — откровенно объяснил немец.
— Вот как?
Немец крепко ухватил Уинифред за костлявую руку. У нее были скверные зубы и мышиного цвета волосы. В ее недавнем прошлом угадывались черная доска, мел, «разрешите выйти из класса» и воскресные прогулки с собаками по замусоренным пустырям.
— Они так невинны,— немец снова поклонился и закрыл за собой дверь.
Д. набрал номер лорда Бендича.
— Можно мисс Каллен?
— Мисс Каллен здесь не живет.
Ему повезло — ответила женщина, а не лакей, который мог запомнить его голос. Он сказал:
— Я не могу найти ее телефон в справочнике. Не дадите ли вы мне ее номер?
— Не знаю, могу ли я...
— Я ее старый друг. В Англии всего на день, на два.
— Простите, но...
— Она будет очень расстроена...
— Простите...
— Она несколько раз специально просила...
— Мэйфэр 3012.
Он набрал номер и стал ждать. Оставалось надеяться, что мисс Карпентер не отпустит от себя мистера К. Он хорошо знал, что вежливость бывает сильнее страха, особенно, когда страх еще неопределен и расплывчат. Научиться бояться — это тоже наука. Он спросил:
— Мисс Каллен дома?
— Не думаю. Подождите.
Даже если он не может получить уголь сам, нужно найти какой-нибудь способ помешать JI. Если б он только мог доказать, что убийство... было убийством.
Внезапно он услышал голос Роз:
— Кто это говорит?
Он сказал:
— Мое имя Глоувер.
— Что вы хотите? Я не знаю никакого Глоувера.
616
— Я живу на Честер-гарденс, дом номер 3. Почти рядом с посольством.
На другом конце провода воцарилось молчание. Он
сказал:
— Конечно, если вы верите в эту историю... с самоубийством, можете прислать полицию сегодня же вечером. Или — если вы тоже считаете, что я вовсе не Д.
Она не отвечала. Может быть, повесила трубку? Он
сказал:
— Девочку все-таки убили. Отлично придумано, а?
Ее прорвало:
— Это все, что вас заботит?
Он сказал:
— Я убью того, кто это сделал... Я еще не уверен, кто именно. И не хочу ошибиться. Грешно убить неповинного.
— Вы просто сумасшедший. Разве нельзя выбраться отсюда и уехать домой?
— Меня, возможно, расстреляют. Хотя это и не имеет большого значения... Но мне не хотелось бы, чтобы JI.
Она сказала:
— Вы опоздали. Они подписали контракт.
— Вот этого я и боялся... Вам известны условия контракта? Я не представляю, как они надеются вывезти уголь, не нарушив соглашение о нейтралитете.
— Я спрошу Фурта.
— Он тоже подписал?
— Да, он подписал.
За дверью забренчало пианино, кто-то запел. Пели как будто на энтернационо — то и дело повторялось слово «корда». В трубке снова послышался ее голос:
— Он ничего не мог поделать.— Она пыталась выгородить Форбса.— Когда подписали все остальные... держатели акций...
— Да, конечно.
Он почувствовал странный укол ревности из-за того, что она бросилась на защиту Форбса. Схожее ощущение появляется, когда отходит занемевшая рука: первое чувство — боль. Он не любит ее, он давно лишился способности любить живых, но тем не менее он ощутил этот укол. Она сказала:
— Где вы? Все время какие-то странные звуки...
— На студенческой вечеринке. Так это у них называется. На курсах энтернационо.
— Какой же вы осел! — сказала она с отчаянием.— Неужели вы не понимаете, что выдан ордер на ваш арест:
617
сопротивление полиции, фальшивый паспорт и бог зна- ет что еще.
Он сказал:
— Здесь самое безопасное место. Мы едим пирожные.
— Ну можно ли быть таким дураком? — сказала она.— Вы достаточно взрослый человек, чтобы позаботиться о себе.
Он сказал:
— Так вы узнаете у Форбса то, что меня интересует?
— Вы ведь не всерьез говорили, что хотите убить?..
— Вполне серьезно.
Яростный вопль вырвался из трубки с такой силой, словно Роз стояла вплотную и орала ему в лицо:
— Значит, вы все-таки любили эту потаскушку?
— Нет,— сказал он.— Не больше, чем всех других. Сегодня у нас было четыре воздушных налета. Наверное, кроме нее, они убили еще пятьдесят или сто детей... Хоть кто-то же должен за это ответить.
Он внезапно осознал, как все это глупо. Он — тайное доверенное лицо, его послали для заключения важной сделки, которая может определить судьбу его страны. Она — молодая женщина, дочь лорда, в чьем угле он так нуждается, и очевидно, возлюбленная некоего мистера Форбса, который контролирует семь угольных шахт и содержит любовницу в Шепердс-маркет (впрочем, это к делу не относится). Управляющая гостиницей или мистер К. убили ребенка — действуя, скорее всего, по поручению мятежников, хотя находились на службе у тех же людей, что и он, Д. Такова ситуация — с точки зрения стратегии, политики и уголовного кодекса. И, несмотря на все это, он и Роз разговаривают по телефону так, словно они влюблены и ревнуют друг друга, и на всем свете никого кроме них двоих не существует, и во всем мире покой и благодать — езжай, куда душе угодно, и в их распоряжении вечность.
Она сказала:
— Не верю я вам. Вы любили ее.
— Ей было только четырнадцать лет, насколько мне известно.
— Вы как раз в том возрасте, когда ищут утешения у молоденьких.
— Ничего подобного.
— Но ведь вы не станете заниматься здесь такими делами... Я имею в виду убийство... понимаете? Вас по¬
618
весят. Только ирландцы идут на такой риск. И их все гда вешают.
— Что ж...— сказал он неопределенно.
— О, Господи, — сказала она,— все время была открыта дверь.— Потом, после паузы, добавила: — Я, наверно, выдала вас. Они, наверное, догадались... после газет. Возможно, и Скотланд-Ярд подслушивает. Им ничего не стоит набрать 999 по телефону из нижнего холла.
— Кому им?
— Горничной или моей подруге. Никому нельзя верить. Уходите оттуда, где бы вы сейчас ни находились.
— Да,— сказал он.— Пора двигаться. Бона нуче.
— Это еще что за чертовщина?
— Энтернационо,— сказал он и повесил трубку.
Он открыл дверь в гостиную. Людей и пирожных стало уже меньше. Кофейник остывал. Мистер К. стоял около мисс Карпентер, которая, болтая без умолку за конторкой, вцепилась в него мертвой хваткой. Д. направился к ним, и мистер К. вздрогнул. Д. пришло в голову, что таких типов, как К., не убивают. С другой стороны, К.—предатель, кому-то по его вине пришлось погибнуть. Возможно, это неспортивно — К. слишком легкая добыча, но его смерть явится предостережением для остальных предателей.
Д. сказал мисс Карпентер:
— Боюсь, что мне придется увести вашего провожатого.— При этом он надел перчатки и подумал, что их уже больше нельзя снимать.
— Я не пойду, — сказал мистер К., и мисс Карпентер кокетливо надула губки. Шерстяные шарики закачались на ее груди.
— Очень важное дело, — сказал Д. — Иначе я бы не уводил от вас мистера К.
— Не понимаю,— сказала игриво мисс Карпентер,— что за дела такие?
— Я был в своем посольстве,— сказал Д. Его воображение разнуздалось. Он никого не боялся. Наступила его очередь внушать страх, его так и подмывало расхохотаться.— Мы обсуждали возможность открытия центра по изучению энтернационо в нашей стране.
— Как вы говорите? — спросил доктор Беллоуз. Он появился около буфета с черноволосой женщиной средних лет в платье из розового кретона. Его голубые глазки возбужденно сияли. — Сейчас, в разгар войны?
619
— Какой смысл сражаться,— философствовал Д.,— за какую-то конкретную цивилизацию, если мы одновременно не пестуем ее за линией фронта, в тылу? — Он слегка ужаснулся простоте, с которой произнес эти слова, и одновременно почувствовал сожаление — какие безумные, несбыточные грезы вселял он в обитателей этого жалкого заведения, собравшихся вокруг электрокофейника. Глаза старого либерала наполнились слезами. Доктор Беллоуз был в восторге:
— Значит, в конце концов, из горнила страданий выйдет нечто доброе и полезное?
— Теперь вы понимаете, почему я и мой соотечественник должны немедленно покинуть вас.
Это была самая дикая выдумка, но нет такой дичи, в которую не поверят те, кто надеется... Все в этой комнате жили в атмосфере нереальности, высоко над Оксфорд- стрит, как в башне из слоновой кости, в безмятежном ожидании чуда. Доктор Беллоуз весь сиял:
— Я бы ни за что не поверил в это сегодня утром... сколько лет я ждал... «И словно жизнь моя сегодня родилась»,— как писала одна наша поэтесса.— Он протянул Д. руку. Все смотрели на него. Мисс Карпентер смахнула слезу из уголка глаза.— Да благословит Бог всех вас.
Мистер К. сказал:
— Я не пойду. Мне не хотелось бы...— Но никто уже не обращал на него внимания. Леди в кретоне подталкивала его вместе с Д. к лифту. От страха К. позабыл свой английский и на языке, понятном лишь Д., начал умолять всех обождать и выслушать его. Он выглядел больным, разбитым. Он пытался объясниться на энтернационо, сказать хоть что-нибудь. Побелевшими губами он повторял: «Ми корда, ми корда»,— но никто уже не говорил на энтернационо, дверца захлопнулась, и они оказались вдвоем в спускавшемся лифте. Уплыло вверх лицо доктора Беллоуза, пуговицы жилетки, ботинки — он носил ботинки. Мистер К. взмолился:
— Вы ничего не посмеете сделать. Ничего.
Д. сказал:
— Вам нечего бояться, если вы не замешаны в ее убийстве. Идите рядом со мной. Не забудьте, что у меня есть револьвер.
Бок о бок они вышли на Оксфорд-стрит. Внезапно мистер К. сделал шаг в сторону, кто-то прошел между ними. Теперь их отделяло несколько зевак, глазевших на
620
витрииу. Мистер К. бросился наутек. Он был небольшого роста и проворен, но близорук — он бежал зигзагами, налетал на людей и отскакивал, не извинившись. Д. остановился — преследовать его в толпе не имело смысла. Он подозвал такси и сказал шоферу:
— Поезжайте как можно медленнее. Вон там впереди мой приятель. Он изрядно набрался, и я потерял его в толпе. Придется подвезти его, пока он не влип в какую-нибудь историю.— Глядя в окно машины, он не выпускал мистера К. из поля зрения, это было не трудно, поскольку К. уже терял силы.
К. метался из стороны в сторону. Люди оборачивались и глядели вслед. Какая-то женщина сказала: «Постыдились бы», а мужчина добавил: «Гиннесс» ему не на пользу». Очки К. в стальной оправе сползли на кончик носа. Он то и дело оглядывался. Его зонтик путался у всех под ногами, и какой-то ребенок громко заплакал, испугавшись его маленьких, испуганных, налитых кровью глаз. Толпа негодовала. На углу Саут-Одли-стрит он врезался в полицейского. Тот добродушно придержал его:
— Эй, нельзя так вести себя.
Мистер К. незряче уставился на него поверх очков.
— А теперь идите домой, только спокойно,— сказал полицейский.
— Нет,— вдруг сказал мистер К.,— нет.
— Подставьте голову под кран, а потом ложитесь спать.
— Нет! — Мистер К. внезапно опустил голову и попытался было боднуть полицейского в живот, но тот своей большой рукой терпеливо отстранил его.
— Хотите попасть в участок? — незлобиво спросил полицейский.
Собралась кучка зевак. Какой-то человек в черной шляпе пронзительно крикнул:
— Какое вы имеете право приставать к нему? Он никому худого не сделал.
— Я только сказал... — начал было полицейский.
— Я слышал, что вы сказали,— быстро отпарировал человек в черной шляпе. — На каком основании, позвольте полюбопытствовать, вы намереваетесь...
— Нарушение общественного порядка в нетрезвом виде,— констатировал полицейский.
Мистер К. смотрел на полицейского с выражением лихорадочной надежды в глазах, он даже забыл, что следовало нарушить порядок.
621
— Чушь,— сказал прохожий.— Он ничего не сделал. Я готов дать свидетельские показания...
— Ну-ну,— запротестовал полицейский,— из-за чего весь этот шум? Я только посоветовал ему пойти лечь спать.
— Вы сказали, что он пьян.
— Он пьян.
— Докажите это.
— Да какое ваше, в конце концов, дело?
— До сих пор считалось, что мы живем в свободной стране!
— Хотелось бы мне знать, что я сделал? — уже унылым голосом спросил полицейский.
Прохожий в черной шляпе вытащил визитную карточку и сказал мистеру К.:
— Если вы хотите привлечь этого полисмена к ответственности за клевету, я готов дать свидетельские показания.
Мистер К. схватил карточку, но зачем она ему, понять не мог. Полицейский взмахнул руками и крикнул в толпу:
— Проходите!
— Не двигайтесь,— сказал прохожий.— Вы все свидетели.
— В конце концов, вы меня доведете...— голос у полицейского уже дрожал и срывался.— Я предупредил вас.
— О чем? Прошу объяснить — о чем?
— Попытка помешать полиции при исполнении служебных обязанностей.
— Обязанностей! — повторил человек саркастическим тоном.
— Но я пьян,— внезапно проблеял мистер К.— Я нарушаю порядок.
В толпе захохотали. Полисмен обернулся к мистеру К.
— Вы снова за свое! — рявкнул он.— Речь идет не о вас.
— О нас, обо всех нас,— распалился человек в шляпе.
Лицо полицейского передернулось. Он сказал мисте-
РУ К.:
— Возьмите такси и отправляйтесь-ка домой.
— Да-да, сейчас,— сказал мистер К.
— Такси!
Такси поравнялось с мистером К., он благодарно ухватился за ручку и открыл дверцу. Д. улыбнулся ему и сказал:
— Влезайте.
622
— А теперь,— сказал полицейский человеку в шляпе,— ваша фамилия?
— Хогпит.
— Не препирайтесь,— сказал полицейский.
Мистер К. отпрянул от машины.
— Только не это такси. Я не поеду в этой машине.
— Повторяю, меня зовут Хогпит.— В толпе засмеялись.— Не вижу тут ничего смешного. Суинберн звучит не лучше.
Мистер К. взмахнул руками, пытаясь отскочить на тротуар.
— Господи,— сказал полицейский, — опять вы!
— Там в такси человек...— сказал мистер К.
Д. вылез и сказал:
— Все в порядке, сержант. Это мой приятель. Он крепко выпил, и я потерял его в толпе у Карпентерс-Армс.
Он взял К. под руку и решительно направился к такси. Мистер К. крикнул:
— Он убьет меня! — и попытался повалиться на тротуар.
— Не поможете ли вы мне, сержант? — сказал Д.— Я постараюсь угомонить его.
— С удовольствием, сэр. Я рад отделаться от него.— Он нагнулся, поднял мистера К., как ребенка, и уложил в такси на пол кабины. Мистер К. слабо вскрикнул:
— Я же говорю вам... он меня преследует...
Человек по фамилии Хогпит сказал:
— Какое вы имеете право делать это, констебль? Вы слышали, что он говорил? Откуда вы знаете, а вдруг это действительно так?
Полицейский захлопнул дверцу машины и обернулся.
— Потому что у меня есть своя голова на плечах. А теперь скажите, вы успокоитесь или нет?
Такси тронулось. Кучка жестикулирующих людей осталась позади. Д. сказал:
— Дураком себя только выставили.
— Я разобью окно и закричу,— сказал мистер К.
— Если дело дойдет до худшего,— тихо, будто по секрету, сказал Д., — я буду стрелять.
— Вы не сможете улизнуть. Вы не посмеете.
— Так говорят в книжках. В жизни все по-другому.
Идет война. Вряд ли кто-нибудь из нас сумеет, как вы
выражаетесь, «улизнуть».
— Что вы собираетесь делать?
— Я хочу побеседовать с вами дома.
623
— Где? Какой дом?
Д. промолчал. Машина медленно ехала по Гайд-Парку. У Марбл-Арч, как всегда, взобравшись на ящики из-под мыла, витийствовали несколько уличных ораторов, защищая свои кадыки от холода поднятыми воротниками плащей. Сутенеры из стоящих вдоль дороги автомобилей высматривали подходящих девочек, дешевые проститутки без особых надежд на клиентов переминались в тени под деревьями, а профессиональные шантажисты во все глаза выискивали на траве парочки, безмятежно занимавшиеся неправедными делами. Все это входило в понятие «мирный город». Афиша в газетном киоске гласила: «Сенсация: трагедия в Блумсбери».
II
Мистер К. утратил волю к сопротивлению. Беспрекословно он вышел из такси и спустился по ступенькам в подвал. Д. включил свет в комнатушке, служившей и спальней, и гостиной, й зажег газ. Стоя со спичкой в руке над плитой, он думал, сможет ли он и впрямь убить человека. Да, мисс Глоувер, кем бы вы ни были, вам не повезло. До поры до времени от человеческого жилья веет непотревоженным покоем. Но когда взрыв вырывает переднюю стену дома и в проломе показывается железная кровать, стулья, бездарная картина, болтающаяся на гвозде, ночной горшок — возникает ощущение, что квартиру обесчестили — вторжение в чужое жилище подобно утолению похоти. Увы, приходится отвечать врагам той же монетой — сбрасывать на них бомбы и так же калечить чужую личную жизнь. С внезапной яростью он повернулся к К.
— Вы на это сами напросились.
Мистер К. попятился к дивану, сел. Над его головой нависла полочка с несколькими тощими книжками в потертых сафьяновых переплетах — жалкая библиотека набожной женщины. Он сказал:
— Клянусь вам, я не был там.
— Но вы не отрицаете, что вы с ней намеревались завладеть моими бумагами, так ведь?
— Вас отстранили от задания.
— Я это уже слышал.
Он вплотную подошел к мистеру К. Можно было одним ударом свернуть ему челюсть и разрядить накопившийся гнев. Они ему совсем недавно продемонстрировали, как
624
избивают человека. Но он не мог этого сделать. Дотронуться до К. — значило бы вступить с ним в физический контакт. От омерзения у него задрожали губы. Он сказал:
— Единственный ваш шанс выбраться отсюда живым — это быть откровенным. Они купили вас обоих, так?
Очки мистера К. упали на диван, и он начал шарить по вышитому покрывалу. Потом залепетал:
— А как мы могли знать, что вы сами не продались?
— Это у вас-то не было способа узнать?
— Ведь вам не доверяли... Иначе для чего они нас нанимали?
Он слушал, сжимая в кармане револьвер. Когда ты и судья, и присяжные заседатели, и даже прокурор, нужно дать человеку высказаться — нужно быть объективным, даже если земной шар сошел с орбиты.
— Продолжайте.
Мистер К. приободрился. Он попытался сфокусировать на Д. свои поросячьи глазки и скривил рот в подобие улыбки.
— К тому же вы и сами вели себя довольно странно, так ведь? Откуда нам было знать, что вы не продадитесь за хорошую цену?
— Справедливо.
— Каждому приходится заботиться о себе. А то что же — вам, значит, можно грести денежки, а нам ветер в кармане?
Это ли не предел человеческого падения! Мистера К. легче было терпеть, когда он дрожал от страха. Теперь к нему возвратилась храбрость. Он рассуждал вслух:
— Плохо оказаться за бортом. В конце концов наше положение безнадежно.
— Безнадежно?
— Почитайте хотя бы сегодняшние газеты. Мы разбиты. Вы что, сами не знаете, сколько министров уже сбежали, как крысы с тонущего корабля. Надеюсь, вы понимаете, что они успели неплохо набить карманы?
— Интересно, сколько вы получили?
Мистер К. нашел очки и уселся на диване поудобнее. В нем почти не осталось страха. У него был вид старого Довольного пройдохи.
— Я так и думал, что в конце концов мы с вами договоримся.
— Рассказывайте все.
— Если вы хотите долю,— пояснил мистер К.,— вы ее не получите. Даже если бы я захотел...
625
— Вы ведь не настолько глупы, чтобы продаваться в кредит?
— Зато они слишком умны, чтобы предлагать деньги такому человеку, как я.
Д. был сбит с толку. Он сказал, не веря:
— Вы хотите сказать, что ничего за это не получили?
— Я получил пока лишь письменное обязательство, подписанное JI.
— Никогда бы не подумал, что вы такой идиот. Если вам достаточно обещаний, вы могли бы их получить от нас в таком же количестве.
— Это не обещания. Это приказ о моем назначении, подписанный ректором. Ведь JI. теперь ректор. Это случилось после вашего отъезда.
Голос К. звучал уже вполне непринужденно.
— Ректор чего?
— Университета, разумеется. А я назначен профессором. Мне дали кафедру, и я могу снова вернуться домой.
Д. не удержался от смеха, но в его смехе звучало отвращение. Вот она, цивилизация победителей, наука будущего... Он прикинул вслух:
— Стало быть, если я убью вас, то на моей совести будет уже профессор К.
Ему представилось на миг отвратительное сборище поэтов, музыкантов, ученых, художников — матерые подлецы в очках со стальной оправой на поросячьих глазках, обломки старой изношенной цивилизации, преподающие молодежи полезные уроки раболепия и предательства. Он вытащил револьвер секретаря посольства.
— Интересно, кого они назначат на ваше место? — Но он знал, что у них найдутся сотни таких же на выбор.
— Не играйте с оружием. Это опасно.
Д. сказал:
— Будь вы сейчас на родине, военный трибунал приговорил бы вас к расстрелу. Почему же вы думаете, что здесь сможете избежать этого?
— Вы шутите,— мистер К. силился рассмеяться.
Д. отвел барабан револьвера и заглянул — в нем были две пули. В ужасе мистер К. затараторил:
— Вы же обещали, что если я неповинен в смерти девочки, мне гарантируется безопасность.
— Ну и что? — он поставил барабан на место.
Я не убивал ее. Я только позвонил Мари...
— Мари? А, да, управляющая гостиницей. Продолжайте.
626
— Мне велел JI. Он позвонил мне из посольства и сказал: «Просто передайте ей — пусть предпримет
все, что возможно».
— И вы не догадывались, что он имел в виду?
— Не совсем. Как я мог догадаться? Я лишь знал, что у нее был какой-то план... сделать так, чтобы вас выслали. Она и не помышляла доводить дело до убийства. Только, когда полиция прочла дневник, все подошло как по заказу. Там были ваши слова о том, что вы заберете ее.
— Вы и это знаете!
— Мари рассказала мне... потом. Для нее все это было прямо находкой. Она имела в виду инсценировать ограбление. К тому же девчонка, вы понимаете, была довольно наглой. Мари думала лишь припугнуть ее, но затем вышла из себя. Вы же знаете, у нее ужасный характер, она не умеет сдерживаться. Совершенно не умеет.— Он снова попытался изобразить улыбку. — Всего лишь одна девчонка, одна из тысяч. На родине они погибают ежедневно. Война! — Что-то в выражении лица Д. заставило его чересчур поспешно добавить: — Так Мари рассуждала.
— А вы что на это ответили?
— Я, конечно, был против.
— Против — до того, как это случилось?
— Да. То есть нет, я хотел сказать... после... Когда я потом увидел ее.
Д. сказал:
— Все ложь. Вы были в курсе дела от начала до конца.
— Клянусь. Я не был у окна...
— Вот в это я верю. Ваши нервы не выдержали бы. Это вы предоставили ей.
— Вот она вам и нужна.
— Я из суеверия не убиваю женщин. Но ей придется несладко, будьте уверены, когда вас найдут мертвым. Она будет теряться в догадках... Прислушиваться к звукам... Кроме того, у меня только две пули. И я не знаю, где достать еще.— Он снял предохранитель.
— Но ведь это Англия! — взвизгнул седой человечек, будто пытаясь убедить самого себя. Он вскочил на ноги и случайно сшиб с полки книгу. Она упала на диван и раскрылась на каких-то религиозных стихах со словом «Бог» с заглавной буквы. Конечно, это Англия. Все в этой комнате было Англией. И диван, и мусорная корзина для бумаг, сделанная из старых цветных литографий, и географическая карта в рамке на стене, и подушечки. Чужая
627
обстановка тяготила Д., хотелось поскорее все кончить. Он произнес с яростью:
— Отойдите от дивана!
Мистер К., дрожа, сделал шаг. Он еще надеялся:
— Вы разрешите мне уйти?
Годы научной работы могут сделать из человека хорошего судью, но не палача.
— Почему меня, а не JL? — умолял К.
— О, когда-нибудь я разделаюсь и с JI. Но уже совсем по другому счету.
Разница была очевидной: нельзя испытывать к музейному экспонату ту же ненависть, что к живому человеку.
Мистер К. умоляюще простер к нему выпачканные чернилами руки.
— Вы не стали бы винить меня, если б знали... Я прожил такую жизнь... Сколько книг написано о рабстве.— Он заплакал.— Вам жалко эту девчонку, а вот я... меня...— Он не мог продолжать.
— Идите в ту дверь,— сказал Д. Ванную не видно с улицы. В ней нет окон, только вентиляция. Рука, державшая оружие, дрожала от надвигающегося кошмара. Они загнали его в угол, теперь настала его очередь... Но опять вернулся проклятый страх, страх перед чужой болью, страх за жизнь других, за их страдания. Он, как писатель, был обречен на сочувствие... Он скомандовал:
— Быстрее!
Мистер К., спотыкаясь, попятился в ванную. Д. напрягал мозг, стараясь придумать какую-нибудь безжалостную шутку, вроде «простите, но у нас нет кладбищенской стены», но так и не нашелся — шутить можно лишь по поводу собственной смерти. Смерть других — слишком серьезное дело. Мистер К. сказал:
— Она не пережила того, что я... за пятьдесят пять лет... А я... мне осталось жить всего шесть месяцев... и никакой надежды.
Д. старался не слушать и ни в коем случае не понимать. Он шел следом за мистером К., не опуская револьвера.
— Когда остается всего полгода жизни, разве нельзя позволить себе напоследок немножко комфорта?..— Очки сорвались с носа К. и разбились. Всхлипнув, он сказал: — И уважения. Я всегда мечтал когда-нибудь... университет.— Теперь он уже топтался в ванной, уткнувшись спиной в раковину и слепо уставясь туда, где, как ему казалось, стоял Д.— Врач так и сказал: шесть месяцев.— Он взвыл в предсмертной тоске.— Подохнуть,
628
как старая лошадь в упряжке... рядом с этим дураком на Оксфорд-стрит... «Бона матина, бона матина». Холод собачий... Нет бы включить отопление...— Он говорил бессвязно, нес первое, что приходило в голову, подсознательно понимая, что пока говорит, он в безопасности. И все слова, рождавшиеся в его истерзанной, пропитанной злобой и горечью душонке, крутились вокруг крошечной приемной, класса-конурки, холодного радиатора и картины на стене, изображавшей «ун фамиль жентильбоно».— И вечно этот старик неслышно подкрадывается к двери на своих резиновых подошвах... Как я страдал... даже извиняться приходится на энтернационо... иначе штраф... ни одной сигареты за неделю...
С каждым словом он оживал, а приговоренный не должен оживать. Он должен умереть задолго до того, как судья произнесет приговор.
— Молчать! — приказал Д.
Голова мистера К. крутанулась, как у черепахи. Подслеповатые глаза смотрели мимо Д.
— Пощадите меня,— молил К. — Хоть последние шесть месяцев... на родине... профессором...
Д. закрыл глаза и нажал на курок. Грохот и отдача ошеломили его. Звякнуло разбитое стекло, и где-то зазвонил звонок.
Он открыл глаза — промахнулся. Безусловно, промахнулся. Зеркало над раковиной в футе от седой головы мистера К. было разбито. Мистер К. стоял, мигая, с недоумевающим видом. Кто-то стучал в дверь. Оставалась последняя пуля.
Д. сказал:
— Не двигайтесь. Ни звука. Второй раз я не промахнусь,— и закрыл дверь. Он стоял у дивана, прислушиваясь к стуку в дверь с улицы. Если это полиция, что ему делать с одной оставшейся пулей? Снова тишина — и у двери и в квартире. Маленькая книжица лежала раскрытая на диване:
Бог в солнечном свете,
Где птицы парят невесомо.
Бог в свете свечей Ожидает вас дома...
Дурацкий стишок отпечатался в мозгу, как на воске. Он не верил в Бога, у него не было своего дома. Стишок напоминал заклинание дикарей, которое производит впечатление даже на цивилизованного человека. Снова стук, и еще раз стук, и снова звонок. Может, это кто-нибудь из
629
знакомых хозяйки? Или она сама? Нет, у нее наверняка есть ключ. Скорее — полиция.
Он медленно пересек комнату и подошел к двери с револьвером в руке. Он забыл о нем, как забыл до того о бритве. С решимостью обреченного он открыл дверь.
Это была Роз.
Он медленно выговорил:
— Конечно. Я забыл. Я ведь дал вам адрес? — Он посмотрел мимо нее, как будто ожидая увидеть за ее спиной полицию или Форбса.
Она сказала:
— Я пришла рассказать вам то, что узнала от Форбса.
— О, да-да...
— Вы ведь ничего не натворили? Ничего страшного?
— Нет.
— А револьвер?
— Я думал — это полиция.
Они вошли в комнату и закрыли дверь. Он не спускал глаз с ванной, хотя что толку,— он уже знал, что никогда не выстрелит. Из него, наверное, получился бы неплохой судья, но не палач. Война ожесточает, но не настолько же. Как окольцованная птица, он обречен вечно носить при себе свою средневековую литературу, «Песнь о Роланде», Бернскую рукопись.
Она сказала:
— Боже, какой странный у вас вид. Вы удивительно помолодели.
— Усы...
— Конечно. Без них вам гораздо лучше.
— Что сказал Фурт? — нетерпеливо перебил он.
— Они подписали.
— Но это противоречит вашим законам.
— Они ведь не подписали контракт непосредственно с JI. Закон всегда можно обойти. Уголь пойдет через Голландию.
Итак, полный и окончательный крах — он не смог даже застрелить предателя. Она сказала:
— Вам надо уехать. Пока вас не схватила полиция.
Он опустился на диван, свесив руку с револьвером
между колен.
— И Форбс тоже подписал?
— Не стоит винить его за это.
Опять он почувствовал странный укол ревности. Она сказала:
— Ему все это не по душе.
630
— Почему?
— Видите ли, по-своему он честен... В трудные минуты на него можно положиться.
Он задумчиво сказал:
— У меня остался последний шанс.
О чем вы? Она не спускала испуганных глаз с револьвера.
— Нет, я не об этом. Я говорю о шахтерах. О профсоюзах. Если бы они узнали, кому пойдет этот уголь, может быть, они?..
— Что?
— Что-нибудь предприняли?
— Что они могут? Вы не понимаете, что здесь происходит. Вы никогда не видели шахтерского поселка, когда все шахты закрыты. У вас в стране революция — речи, крики, маханье флагами. А тут... Я побывала с отцом в одном таком поселке. Отец ездил туда вместе с членами королевской комиссии. Я что-то не заметила у шахтеров боевого духа. Иссяк.
— Значит, вас это все-таки волнует?
— Конечно, волнует. Недаром мой дед был...
— Вы знаете кого-нибудь из рабочих?
— Там живет моя старая няня. Она вышла замуж за шахтера. Но отец выплачивает ей пенсию. Ей живется легче, чем другим.
— Для начала и она пригодится.
— Вы все еще не понимаете. Вам нельзя разъезжать по шахтам и произносить речи — через минуту окажетесь за решеткой. Вы в розыске.
— Все равно я не собираюсь сдаваться!
— Послушайте. Пока еще можно попытаться тайно вывезти вас из Англии. Деньги чего-нибудь да стоят. Из маленького порта. Скажем, из Свонси...
Он внимательно посмотрел на нее.
— Вам этого хочется?
— Понимаю ваши намеки, но я предпочитаю живого мужчину, а не покойника или каторжанина. Я и месяца не буду любить вас после вашей смерти. Я не такая. Не могу сохранять верность тому, кого нет рядом. Не то что вы...
Он рассеянно играл револьвером. Она сказала:
— А эту штуку отдайте мне... Не могу спокойно видеть...
Он молча протянул ей револьвер, тем самым первый раз выразив кому-то доверие. Она сказала:
631
— О господи, от него пахнет дымом. Я так и думала, что что-то произошло. Вы стреляли из него. Вы убили...
— Нет. Я пытался, но ничего не получилось. Я, по всей видимости, жалкий трус. Попал всего лишь в зеркало. Не повезло, понимаете...
— Это случилось, когда я звонила в дверь?
— Да.
— Я слышала, но подумала, что это стрельнула выхлопная труба проезжавшей мимо машины.
Он сказал:
— К счастью, тут никто не знает звука настоящего выстрела.
— А где же этот тип?
— В ванной.
Она распахнула дверь. Мистер К., должно быть, внимательно подслушивал, стоя на коленях. Д. мрачно сострил:
— Знакомьтесь, профессор К.
И тут мистер К. повалился на бок, как-то странно подогнув ноги. Д. сказал:
— Он в обмороке.
Она наклонилась над мистером К., с отвращением заглядывая ему в лицо.
— Вы уверены, что промахнулись?
— К сожалению — промахнулся.
— Потому что он мертв,— сказала она.— Дураку и то ясно.
III
Мистера К. осторожно перетащили на диван, религиозная книжонка касалась его уха. «Бог в свете свечей ожидает вас дома». С красной полоской на переносице от дужки очков К. казался удивительно жалким.
— Его врач считал, что он протянет еще полгода, не больше. И он очень боялся смерти... внезапной... во время урока энтернационо. Они платили ему два шиллинга в час.
— Что будем делать?
— Это ведь всего лишь несчастный случай.
— Он умер, потому что вы стреляли в него, — они могут рассматривать это, как убийство.
— Убийство? С юридической точки зрения?
— Да.
632
— Это уже второе подозрение — не много ли? Мне бы хотелось, чтобы для разнообразия меня обвинили в настоящем, злодейском, заранее обдуманном убийстве.
— Вы всегда шутите, когда дело касается вас, — сказала она.
— Разве? Как-то не заметил...
Она снова рассердилась. Когда она сердилась, она походила на ребенка, который стучит по полу ногами в бессильном гневе против здравого смысла и авторитета взрослых. В такие моменты он чувствовал к ней безмерную нежность — она и вправду годилась ему в дочери. Она не требовала от него страстной любви.
Не стойте так, как будто ничего не случилось,— сказала она,— что мы будем делать с ним, с этим?..
Он сказал кротко:
— Я как раз об этом и думал. Сегодня — суббота. Женщина, которой принадлежит эта квартира, оставила записку: «Молока не надо до понедельника». Следовательно, она вернется не раньше завтрашнего вечера. В моем распоряжении двадцать четыре часа. Смогу я попасть на шахты к утру, если сейчас же отправлюсь на вокзал?
— Вас схватят на станции. Вас уже разыскивают. Кроме того, — она говорила с раздражением,— это пустая трата времени. Я говорю вам, что не заметила у них боевого духа. Они просто существуют. Вот и все. Я там родилась. Я знаю те места.
— И все же стоит попытаться.
Она сказала:
— Мне плевать, живы вы или нет, но мне страшно представить себе, как вы будете умирать.
У нее начисто отсутствовало чувство стыда — она говорила и поступала, не сдерживаясь и ничего не скрывая. Он вспомнил, как она шла в тумане по платформе с булочкой в руке. Что ни говори, ее нельзя было не любить. Чем-то они были похожи друг на друга. Обоих швыряла и толкала жизнь — и они сопротивлялись ей с яростью, обоим им не свойственной. Она сказала:
— Я понимаю, что бессмысленно вас уговаривать: «Не делайте этого ради меня» — такое бывает только в романах.
— Отчего же, ради вас я готов на многое.
— Ах, боже,— сказала она,— не притворяйтесь. Оставайтесь честным. Именно за это я вас люблю. Хотя скорее это из-за моих неврозов. Эдипов комплекс и тому подобное...
— Я не притворяюсь.
633
Он обнял ее, не автоматически, как в прошлый раз. Он ощущал в себе привязанность к ней, нежность — но не физическое желание. Его и не могло быть — он словно вытравил его в себе, став ради своего народа евнухом. Каждый влюбленный — по-своему философ, об этом уж позаботилась природа. Влюбленному положено верить в свет мира, в ценность рождения новой жизни. Противозачаточные средства ничего не изменили. Акт желания остается актом веры, а он веру потерял...
Она больше не сердилась. Она печально спросила:
— Что случилось с вашей женой?
— Ее по ошибке расстреляли.
— Как?
— Спутали с другой заложницей. У них сотни заложников. Когда заложников слишком много, для тюремщиков они все на одно лицо.
Интересно, не кажется ли ей, девушке из мирной Англии, все это странным и диким: он пытается ухаживать за ней, рассказывая о мертвой жене, да еще когда рядом на диване лежит мертвец? Впрочем, ухаживание шло не очень-то успешно — поцелуй выдает слишком многое, его* гораздо труднее подделать, чем голос. Его губы, прижатые к ее губам, выражали беспредельную пустоту. Она сказала:
— Как странно — любить человека, которого давно нет на свете.
— Такое бывает со многими. Вы же свою мать...
— Я ее не люблю... — сказала она. — Я незаконнорожденная. Потом, конечно, все скрепили браком. Все вроде бы образовалось. Но как-то противно знать, что ты была в этом мире нежеланной, уже тогда...
Не испытывая глубоких чувств, трудно решить, где любовь и где жалость. Они опять обнялись. Через ее левое плечо он увидел устремленные на него открытые глаза мистера К. Он опустил руки.
— Бесполезно. Не гожусь я для вас. Я больше не мужчина. Может быть, потом, когда перестанут убивать людей...
Она сказала:
— Мой дорогой, я не боюсь ожидания... пока вы живы.
Да, в сложившейся ситуации — это немаловажное условие. Он сказал:
— А теперь вам лучше уйти. Постарайтесь, чтобы никто вас не увидел, когда будете выходить. И не садитесь в такси меньше чем за милю отсюда.
634
— А вы что собираетесь делать?
— С какого вокзала мне ехать?
Она сказала:
— Примерно в полночь отходит поезд с Юстона... Он прибывает туда утром в воскресенье, бог знает в котором часу. Но вам надо изменить внешность. Так вас сразу
узнают.
— Даже без усов?
— Шрам-то остался. Именно по нему и ищут. Подождите минуту,— и когда он попытался что-то сказать, перебила его: — Я уйду. Я буду рассудительной, сделаю все, как вы говорите, отпущу вас на все четыре стороны и постараюсь проявить благоразумие. Но — минутку.
Она шагнула в ванную — слышно было, как под ее туфлями хрустнули очки мистера К. И через секунду вернулась.
— Слава богу,— сказала она,— хозяйка — женщина запасливая.— В руках у нее была вата и кусок пластыря. Она сказала: — Стойте спокойно. Никто не найдет вашего шрама.— Она прижала к его щеке клочок ваты и заклеила ее пластырем. — Вполне убедительно, — сказала она,— как нарыв.
— Но ведь пластырь не закрывает шрама.
— В этом весь фокус. Край пластыря закрывает шрам, а вата на щеке. Никому и в голову не придет, что вы что-то скрываете на подбородке.— Сжав его голову ладонями, она сказала:
— Из меня бы вышел неплохой агент, как, по-вашему?
— Вы для этого слишком хороший человек,— сказал он. — Тайным агентам никто не доверяет.
Он вдруг ощутил теплую волну благодарности за то, что в этом лживом, злобном, ненадежном мире есть кто-то, кроме него самого, кому он может доверять. Словно в жутком одиночестве пустыни повстречал друга. Он сказал:
— Дорогая, от моей любви мало проку, но она вся твоя... вернее то, что от нее осталось.— Он говорил, а внутри опять поднималась боль воспоминаний, привязывавших его к могиле...
Она сказала нежно, словно объяснялась в любви:
— У тебя есть шанс. Ты хорошо говоришь по-английски, хотя слишком литературно. Не акцент тебя выдает, а все те книги, которые ты прочитал. Постарайся забыть, что ты когда-то учил студентов романским языкам. — Она снова провела по его лицу ладонью, и в этот момент раздался звонок.
635
Они застыли посреди крошечной комнаты: словно в легенде, где смерть встает на пути любви. Снова раздался звонок. Он сказал:
— Куда бы тебе спрятаться? — Но спрятаться в этой комнатушке было негде.— Если полиция, сваливай все на меня — договорились? Я не намерен впутывать тебя в эту историю.
— Но что толку, если...
— Ступай и открой дверь.
Он взял мистера К. за плечи, повернул лицом к стене и набросил покрывало. Открытые глаза К. оказались в тени, со стороны можно было подумать, что человек спит. Он слышал, как открылась дверь и чей-то голос сказал:
— О, простите, моя фамилия Фортескью.
В комнату робко вошел неопределенного возраста человек с залысинами на висках, в двубортной жилетке. Роз попыталась загородить ему дорогу. Она сказала:
— Что вам угодно?
Он повторил «Фортескью» со слабым подобием улыбки.
— Какого черта вы заявились?
Он, мигая, посмотрел на них. Он был без пальто и без шляпы.
— Простите, я живу наверху. Что, Эмили... извините, мисс Глоувер, дома?
Д. сказал:
— Она будет к понедельнику.
— Я знал, что она собиралась уехать, но, когда увидел в окне свет...— Он забормотал.— Боже правый, что это?
— Это,— сказала Роз,— как вы мило выразились, это — Джек. Джек Отрем.
— Он болен?
— Ему нехорошо. У нас тут была небольшая вечеринка.
Он еще колебался:
— Как странно! Я хочу сказать, что Эмили, мисс Глоувер...
— О, зовите ее просто Эммой,-- сказала Роз,— мы все здесь друзья.
— Эмма никогда не устраивала вечеринок.
— Она оставила нам ключи.
— Д-да. Я понимаю.
— Хотите выпить?
Это уж слишком, подумал Д., нельзя же найти в этой квартире все что ни вздумаешь. Возможно, мы потерпели
636
крушение, но не то кораблекрушение из детской книжки, которое подбрасывало Робинзону Крузо в нужную минуту нужные вещи.
— Нет, нет, благодарю вас, — сказал Фортескью.— Это не по мне. Я хочу сказать, что никогда не пью.
— Все пьют. Иначе не проживешь.
— Ну, разумеется — я пью воду.
— В самом деле?
— О, да, несомненно.— Он пугливо взглянул на лежащее на диване тело, потом на Д., стоявшего возле дивана, как часовой. Он участливо поинтересовался: — Вы поранили лицо?
— Увы.
Молчание стало почти осязаемым. Оно затягивалось, как проводы гостей у радушных хозяев. Наконец Фортескью сказал:
— Мне нужно возвращаться.
— Неужели? — сказала Роз.
— Нет, не буквально, конечно. Я хочу сказать, мне не хочется мешать вашей вечеринке.
Он оглядывался по сторонам, искал глазами бутылки и рюмки. В комнате было что-то такое, чего он никак не мог понять.
— Эмма не предупредила меня...
— Вы, наверное, часто разделяете ее одиночество?
Он покраснел и сказал:
— О, мы добрые друзья. Мы оба, видите ли, груп- неры.
— Кто-кто?
— Оксфордские групперы.
— Ах, вот что! — воскликнула Роз.— Домашние вечера, гостиница «Браунз», Крауборо...
Посыпались названия, которых Д. никогда не слыхал. Не впадает ли она в истерику?
Фортескью просиял. Его старческо-младенческое лицо напоминало широкий белый экран домашнего пользования, на котором родители показывают детям только специально отобранные, прошедшие строгую цензуру фильмы. Он пролепетал:
— Вы у нас когда-нибудь бывали?
— Нет. Это не для меня.
Он еще раз оглянулся на диван: на редкость прилипчивый тип, приходилось следить за беседой — стоило ее неосторожно пустить не в то русло, как он тут же растекался морем слов.
637
— Обязательно приходите! У нас бывают разные люди, и бизнесмены, и консерваторы — однажды был даже помощник министра внешней торговли. Ну, и конечно, всегда Фрэнки...— Он почти вплотную подошел к дивану, с жаром объясняя: — Это религия, но прикладного характера. Она помогает жить, учит ладить друг с другом, потому-то между нами и царит справедливость. Мы имеем громадный успех в Норвегии.
— Что вы говорите! — подхватила Роз, надеясь отвлечь его. А он, не сводя выпученных глаз с затылка мистера К., продолжал:
— К примеру, вас что-то беспокоит — понимаете, о чем я говорю? Ничто так не очищает, как общение на семейном вечере. Другие всегда вам посочувствуют, ведь многим приходилось испытать что-то похожее...—Он слегка наклонился вперед и забеспокоился: — Все-таки ваш друг выглядит больным... Вы вполне спокойны за него?
Фантастическая страна,— подумал Д. В мирной жизни куда больше чудес, чем на гражданской войне. Война упрощает жизнь — не волнует секс, не интересует проблема международных языков, не думаешь даже о личной карьере. Волнует только, что бы поесть и где укрыться от бомб и снарядов. Фортескью сказал:
— Если бы... понимаете... он смог вызвать у себя рвоту, может быть, ему стало бы легче... все как рукой?
— О нет,— сказала Роз. — Ему так лучше. Пусть полежит спокойно.
— Конечно,— сказал он покорно,— я в этом не большой специалист. Я говорю о вечеринках. Наверное, он плохо переносит спиртное? Ему не следовало бы пить, это ему вредно. И к тому же, такой немолодой человек. Простите меня, если это ваш близкий друг...
— Не ваше дело,— отрезала Роз.
Уберется он когда-нибудь? — подумал Д. Неужели до него не доходит ледяной тон Роз?
— Не подумайте, что у меня предубеждение против спиртного, это не так. Видите ли, мы стараемся быть аскетичными — в разумной степени, конечно... Наверное, вы вряд ли захотите подняться ко мне... У меня чайник вскипел. Я собирался пригласить Эмму... — Он внезапно наклонился и вскрикнул: — Боже правый, у него открыты глаза!
Конец,— подумал Д. Роз насмешливо ответила, растягивая слова:
638
— А вы что, думали — он спит?
В его глазах явственно мелькнула страшная догадка и тут же погасла. Ей не на что было опереться. В его кротком и фальшивом мире не было места для убийства... Не зная, что делать, они молча ждали, что он еще скажет. Он прошептал:
— Как ужасно, он слышал все, что я говорил о нем!
Роз перешла в наступление:
— Ваш чайник расплавится.
Он посмотрел на них, переводя взгляд с одного на другого: что-то тут было не так.
— Да, возможно. Я ведь не собирался задерживаться.— Он снова перевел взгляд с Д. на Роз, словно ища поддержки: этой ночью ему будет не до сна.— Ну что ж, мне пора идти. Доброй ночи.
Они следили, как он шагнул за порог, в свой безопасный, привычный, спокойный мирок. На лестничной площадке он обернулся и вяло помахал им рукой.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ I
Тихие просторы Мидленда еще были окутаны тьмой. Огни высвечивали лишь маленькую станцию, словно последнюю новинку на затемненной витрине магазина. Вдоль зала ожидания горели масляные фонари, над перроном чернел железный переходный мостик. Порывистый холодный ветер выхватывал из-под паровоза клубы пара и швырял на перрон. Наступало воскресное утро.
Хвостовые огоньки поезда сверкнули двумя искорками и исчезли, потушенные невидимым туннелем. Д. остался один, если не считать старика-носилыцика, катившего, прихрамывая, тележку с того места, где только что стоял багажный вагон. За последним фонарем перрон обрывался, оставляя в темноте путаницу подъездных путей. Где-то неподалеку пропел первый петух, и повисший над путями огонек вдруг из красного сделался зеленым.
Поезд на Бендич отсюда уходит? — спросил Д.
— Отсюда, — сказал носилыцик.
— А долго ждать?
639
— Да уж с часок — это точно... Если не опоздает.
Д. поежился от холода и похлопал себя по бокам, чтобы согреться.
— Долговато,— протянул он.
— А что ж вы хотите? — откликнулся носилыцик.— По воскресеньям всегда так.
— А может, какой-нибудь проходящий есть?
— Были, когда работали шахты... А теперь кому надо в Бендич?
— Нет ли тут ресторанчика? — спросил Д.
— Ресторанчик! — воскликнул носильщик, внимательно приглядываясь к нему.— Кому он нужен здесь, в Биллинге?
— Ну, хотя бы посидеть...
— Я вам открою зал ожидания, если хотите,— сказал носильщик.— Только там холодно. Лучше ходить, чтоб не замерзнуть.
— Печка не топится?
— Может, еще и теплится.— Старик вынул из кармана здоровенный ключ и отпер коричневую дверь. — Вроде и не так уж плохо.— Он зажег свет.
На стенах желтели выцветшие фотографии отелей и курортов, по бокам тянулись привинченные к полу скамьи, а в центре — три или четыре громоздких стула и огромный стол. От печки едва тянуло теплом. Скорей это было воспоминание о тепле. Носильщик взял чугунный совок и кинул угольной пыли на едва тлевшие угольки.
— Так-то оно будет лучше.
Д. сказал:
— А стол? Для чего здесь стол?
Носильщик посмотрел на него с явным подозрением:
— Чтоб сидеть за ним. А то для чего же?
— Но ведь скамьи-то к нему не подвинешь.
— Это точно. Не сдвинешь. Смотри-ка, двадцать лет я здесь, а этого не замечал. Вы, наверное, иностранец, а?
— Верно.
— Востры вы, иностранцы! — Он угрюмо уставился на стол.— У нас на нем все больше сидят,— сказал старик.
Снаружи послышался резкий, как окрик, гудок паровоза, потом проплыло облако белого пара, простучали и смолкли вдали колеса, и снова наступила тишина.
— Это четыре пятьдесят пять,— сказал носильщик.
— Экспресс?
— Товарняк.
— На шахты?
640
— Нет, в Вулхэмптон. На военные склады.
Засунув от холода руки в карманы, Д. медленно ходил
но залу. Струйка дыма тянулась из печки. Он принялся разглядывать одну из фотографий — джентльмен в сером котелке и куртке с двумя нагрудными карманами беседует, облокотившись о перила пирса, с дамой в живописной шляпе и белом муслиновом платье на фоне фланирующей публики с зонтиками. Д. ощутил странное счастье, словно он тоже оказался вне времени и уже принадлежит истории, как и этот джентльмен в котелке: нет больше вражды и насилия, кончились так или иначе войны, ушла боль. На заднем плане снимка, позади трамвайной линии громоздилась готическая башня с вывеской «Отель Мидленд», рядом — свинцово-серая статуя человека во фраке и общественная уборная.
— Вот-вот,— заметил носильщик, помешивая угольную пыль сломанной кочергой,— это и есть Вулхэмптон. Я там был в тысяча девятьсот втором году.
— Бойкое, должно быть, местечко.
— Это точно. А гостиница — лучшей во всем Мидлендс не сыщешь. Наш профсоюз там обед устраивал — в тысяча девятьсот втором. Воздушные шарики, певица пела, красота... Там и турецкая баня есть.
— Перебраться в Вулхэмптон не думаете?
— Да, нет, пожалуй. Любое место по-своему хорошо, я так считаю. Конечно, к Рождеству, бывает, потянет — рождественские представления в Вулхэмптоне знатные, с клоунами. Ну, а здесь зато для здоровья полезно.— Он вовсю орудовал кочергой.
— Ваша станция — тоже не захолустье, не правда ли?
— Была, по ту пору, пока шахты работали. Вот в этом самом зале дожидался поезда сам лорд Бендич. И дочка его, почтенная мисс Роз Каллен.
Д. поймал себя на том, что, как влюбленный мальчишка, жадно ловит каждое слово.
— Вы видели мисс Каллен?
Опять пробасил паровозный гудок, издалека на него откликнулся другой, паровозы перелаивались, как собаки в пригородах.
— Точно, видел. Последний раз я видел ее здесь за неделю до того, как ее представили ко двору, королю и королеве.
Ему стало грустно. Светская жизнь... Роз купалась в ней, а он к той ее жизни не имел никакого отношения. Он почувствовал себя, как разведенный муж, чей ребенок
21 Грэм Грин, т. 1
641
теперь живет в доме более богатого и талантливого человека, чем он сам, а его удел — но журналам следить за успехами этого удачника и счастливца. Ему вдруг захотелось предъявить свои права на Роз. Он вспомнил, как на платформе в Юстоне она сказала ему: «Несчастные мы люди — не верим в Бога. Так что молиться бесполезно. Если б мы верили, я б молилась, перебирая четки, свечи б за вас ставила, Господи, да чего бы только ни делала. А так остается одно — пальцы скрестить на счастье».— В такси она по его просьбе вернула ему револьвер, сказав: «Ради бога, будьте осторожны. Вы ведь такой глупый. Вспоминайте Бернскую рукопись. Вы ведь не Роланд. А поэтому, прошу вас, не проходите под лестницами, не рассыпайте соль, это приносит несчастье...»
Носильщик вспомнил:
— Ее мать из здешних мест. Говорят, что...
Здесь, на этой маленькой заброшенной станции, он на время был отрезан от жестокого мира. Но сама безопасность и изолированность этого холодного зальчика лишь еще больше подчеркивали, насколько мир жесток.
И кто-то еще говорит о предначертаниях свыше! Какая безумная мешанина — Роз представляют к королевскому двору, его жену расстреливают в тюремном дворе, картинки из светской жизни в журнале «Татлер» и падающие с неба бомбы, и все это безнадежно смешалось, скрепленное их близостью, когда они стояли рядом над телом мистера К. и разговаривали с Фортескью. Будущая сообщница убийцы удостаивается приглашения на королевский прием в саду! Словно он задался целью соединить в химической реторте элементы абсолютно не соединимые. А его собственная жизнь? Какой невероятно долгий путь от лекций по средневековой литературе до бессмысленного выстрела в мистера К. в ванной комнате подвальной квартиры, принадлежащей незнакомой женщине. Как же после этого можно, ничтоже сумняшеся, строить жизненные планы и заглядывать в будущее?
Но ему от этого не уйти, ему надо заглянуть в будущее.
Он остановился перед фотографией, на которой был изображен пляж. Будки для переодевания, ребячьи замки из песка, грязь и убожество, воспроизведенные с удивительной четкостью — изорванные газеты, объедки бананов. Правильно кто-то посоветовал недавно владельцам железнодорожных компаний заменить фотографии на вокзалах картинами. Он думал: если меня поймают, тогда будущего нет — в этом случае все просто. Но если ему
<И2
как-нибудь удастся ускользнуть и вернуться домой, вот ого уже проблема. Она ведь сказала: «Теперь вам не так-то легко отмахнуться от меня».
Носильщик продолжал:
— Когда она была еще крошкой, она вручала призы за лучшие привокзальные цветники. Еще до того, как умерла ее мать. Лорд Бендич уж очень розы любил...
Она не может вернуться с ним туда, в его жизнь, жизнь человека, которому не доверяют, в страну, охваченную войной. Да и что он мог ей обещать, в конце концов? Его крепко-накрепко держит могила.
Он вышел на платформу. Ее еще обступала тьма, но чувствовалось, что рассвет совсем близок. Где-то далеко, у края земли, в темноте проглянула серая полоса и прозвенел звонок, словно о чем-то предупреждая. Он стал прохаживаться взад и вперед, туда и обратно. Выхода не было — только тупик, поражение... Он остановился у автомата — обычный набор: изюм, конфеты, спички, жевательная резинка. Он бросил монетку, решив купить изюма, но пакетик не появился. Сзади вырос носильщик и сказал с укором:
— Наверное, сунули погнутую монету.
— Нет, нормальную. Да бог с ней.
— А то есть такие ловкачи,— ворчал носилыцик,— только отвернись, он за свой пенни три пакетика вытащит.— Он постучал по автомату.— Пойду за ключами.
— Пустяки, право, не стоит.
— Как же так? Нехорошо получается.— Носилыцик, прихрамывая, заковылял прочь.
На обоих концах платформы горело по фонарю. Д. ходил от одного к другому. Рассвет наступал с осторожной, расчетливой медлительностью. Как ритуал — сначала померкли фонари, потом снова пропели петухи, и только после этого засеребрилось небо. На путях обрисовались товарные вагоны с фирменной надписью «Угольные копи Бендича». Проглянули другие перроны, выщербленные и мертвые. Рельсы тянулись к забору, за которым виднелось темное пятно, оказавшееся пакгаузом. Дальше чернело тоскливое зимнее поле.
Вернулся носильщик и открыл автомат.
— Так и есть, все отсырело. Им теперь не до изюма. Вот и заржавел ящичек. Держите.— Он протянул ему бумажный пакетик, влажный, разлезавшийся прямо в пальцах.
— А вы еще уверяли, что климат тут отличный.
21*
— Точно. Мидленд для здоровья полезен.
— Откуда же сырость?
— Так это, понятное дело,— объяснил носилыцик,— станция-то в низинке... Видите?
Утренний сумрак и впрямь таял, уползал, словно туман со склона горы. Тусклый серо-желтый рассвет занимался над сараем и полем, станцией, подъездными путями, вдали осветился холм, закраснели кирпичные коттеджи. Пни спиленных деревьев напомнили ему поле боя. Из- за холма торчало какое-то странное металлическое сооружение.
— Это что такое? — спросил Д.
— Это? Да так, ничего. Идея, вишь, у них появилась.
— Довольно уродливая идея.
— Уродливая говорите? Не сказал бы. Я к ней привык, мне без нее скучно будет.
— Похоже на нефтяную вышку.
— Она самая и есть. Какие-то дураки надумали нефть отсюда качать. Мы им говорили — нет тут ничего, да они ведь из Лондона, лучше всех все знают.
— Ну, и как — нашли нефть?
— Да вот, аккурат на эти два фонаря хватило. Теперь вам недолго ждать. Вон Джарвис уже спускается с холма.
Развиднелась дорога, тянущаяся к коттеджам. На востоке просветлело, все кругом, кроме неба, приобрело какой-то темный оттенок побитых морозом овощей.
— Кто этот Джарвис?
— Он каждое воскресенье ездит в Бендич. Иногда и в будни тоже.
— Работает на шахте?
— Нет, куда ему, стар больно. Говорит, хочу проветриться. А слух такой, что старуха у него там. Но Джарвис не признается. «Я, говорит, неженатый».
Тяжело ступая, Джарвис спускался к станции по посыпанной гравием дорожке. На нем были вельветовые брюки и куртка. А когда он подошел ближе, стали видны мохнатые брови, бегающие глаза и седая щетина на подбородке.
— Как живем, Джорди? — спросил носильщик.
— Ничего, могло быть хуже.
— К старухе собрался?
Джарвис глянул на носильщика искоса, с подозрением и отвел взгляд в сторону.
— Этот джентльмен едет в Бендич. Он иностранец.
644
— A-а...
Д. почувствовал себя так, словно он носитель тифозных палочек, оказавшийся в обществе здоровых людей, которым сделана прививка: уж этих он не заразит. Они надежно застрахованы от жестокости и страха, которые он нес в себе.
Он ощутил внутри какую-то удивительную пустоту и изнеможение, словно, наконец, среди унылых зимних полей, в тиши заброшенного полустанка нашел обетованное местечко, где можно присесть, передохнуть, забыть о ходе времени.
Рядом монотонно бубнил носильщик: — Проклятые заморозки, все загубили к черту.
— Ага, ага,— время от времени поддакивал Джарвис, вглядываясь в рельсовую даль.
Дважды прозвенел звонок в будке блок-поста. И внезапно стало ясно, что ночь минула и настал день.
В будке блок-поста был виден дежурный с чайником в руке. Он опустил куда-то чайник и дернул рычаг. Где-то прогундосил сигнальный гудок.
— Ага,— сказал Джарвис.
— Вот и ваш поезд, — окликнул его носильщик.
На горизонте вырос комок дыма, похожий на розовый бутон, потом из дыма выскочил паровоз и цепочка слегка раскачивающихся вагонов.
— Далеко до Бендича? — поинтересовался Д.
— Миль пятнадцать. Так ведь, Джордж?
— Четырнадцать миль от церкви до «Красного Льва».
— Да не в расстоянии дело,— сказал носилыцик.— Главное тут остановки.
В покрытых морозцем окнах поезда бледное утреннее солнце дробилось на кристаллы. Несколько небритых физиономий глазели в окна на занимающийся день. Д. вошел вслед за Джарвисом в пустой вагон. Носильщик, зал ожидания, уродливый железный мост над платформами, дежурный в будке с чашкой чая в руке, тихий, мирный покой, —все уплывало назад. Низкие холодные холмы сошлись к рельсам. Ферма, чахлый лесок, похожий издали на облезлую меховую шапку, затянутая ледком канава — все это, отнюдь не живописное, лишенное какой-либо красоты, несло в себе спокойствие и тихую отрешенность. Джарвис молча смотрел в окно. Д. спросил:
— Вы хорошо знаете Бендич?
— Ага.
— Может быть, вы знаете миссис Беннет?
64 5
— Жену Джорджа Беннета или Артура?
— Ту, которая была няней у дочки лорда Бендича.
— Ага.
Вы ее знаете?
— Ага.
— Где она живет?
Голубые навыкате глаза Джарвиса долго и подозрительно разглядывали его.
— А для чего она вам?
— У меня к ней письмо.
— Она живет рядом с «Красным Львом».
От остановки к остановке лесов и скудной травы становилось все меньше. На холмах все отчетливей проступал камень. Ржавая одноколейка вела к каменоломне, в бурьяне валялась перевернутая вагонетка. Вдруг холмы расступились и открылась широкая равнина. Посреди нее торчали терриконы, не уступающие высотой окружающим холмам. Редкая чахлая трава, словно язычки зеленого пламени, взбегала по терриконам. Линии узкоколейки обрывались, никуда не ведя. У подножья искусственных холмов тянулись похожие на шрамы улочки серых каменных домиков. Поезд шел без остановок, громыхая по безрадостной равнине, проносясь мимо гор шлака и платформ со звучными названиями вроде «Замок Крэг» или «Гора Сион». Все это было похоже на гигантскую мусорную кучу, куда вывалили чуть ли не целый пласт жизни — гигантские ржавеющие шахтоподъемники, черные трубы, сектантские часовни с шиферными крышами, темное белье, сушившееся на веревках и добавлявшее картине ощущение безнадежности, дети, бредущие с ведрами от водоразборных колонок. Только подумать, всего в десяти милях отсюда иной мир, тихая станция и пение петухов. Домики уже тянулись непрерывными узкими улочками, спускаясь от терриконов к железнодорожной насыпи. Д. спросил:
— Это Бендич?
— Не-ет. Это Пэрэдайз.
Поезд прогрохотал по мостику и обогнул еще одну гору пустой породы.
— И это тоже не Бендич?
— Не-е. Это Каукамберилл.
— Как вы их различаете?
— Охо-хо...
Джарвис угрюмо глядел в окно. Правда ли, что у него тут старая зазноба или, действительно, просто захотелось
с»/»в
на денек сменить обстановку? Наконец он проворчал нехотя, словно обидевшись:
— Каукамберилл — это не Бендич, их не спутаешь. Вон — Бендич,— и показал на выплывшую очередную темную гору шлака с серым струпом улочки у подножья.
— Эдак,— продолжал он, впадая в мрачный патриотический раж,— можно спутать Бендич с «Замком Крог» или с «Горой Сион». Вы поглядите толком-то.
Д. поглядел. Он привык к развалинам, но тут ему подумалось, что бомбежка — пустая трата времени. Развалины образуются сами, если все предать мерзости запустения.
Бендич гордо именовался станцией, а не остановкой. Тут был даже большой зал ожидания, хотя и на замке и с выбитыми стеклами. Д. задержался, чтобы пропустить вперед Джарвиса, но Джарвис тоже задержался, пропуская Д.,— словно заподозрил, что Д. за ним шпионит. Похоже, этот человек отличался наивной природной скрытностью, остерегаясь других, как животное — звука чужих шагов или незнакомого голоса близ своей норы.
Д. вышел на привокзальную площадь. Его последнее ноле битвы лежало перед ним как на ладони. Одна улица уходила к террикону и Т-образно упиралась в другую, тянувшуюся у подножья черной кучи. Дома ничем не отличались друг от друга. Однообразие нарушали лишь вывеска гостиницы, фасад церкви да редкие жалкие лавчонки. Во всем поселке чувствовалась какая-то пугающая упрощенность, будто он был построен детьми из кубиков. Поражало и безлюдье, пустынность обеих улиц. Впрочем, поскольку не было работы, то людям и ходить некуда, а в постели, понятно, теплее, чем на улице. Д. прошел мимо биржи труда, еще нескольких однообразных серых домов с опущенными шторами, миновал чудовищно грязный двор, где стоял сортир с настежь распахнутой дверью. Как будто в городке шла война, но почему-то без видимых следов сопротивления.
«Красный Лев» когда-то был отелем. Наверняка именно в нем останавливался лорд Бендич. При доме был двор с гаражом, на котором сохранилась старая желтая табличка «АА». Запах газа и сортиров висел над улицей.
Горожане следили за незнакомцем из окон, но без особого любопытства: было слишком холодно, чтобы выходить на улицу ради обмена приветствиями. Дом миссис Беннет, сложенный из того же серого камня, что и все остальные, казался опрятнее других благодаря чистеньким
647
занавескам. Судя по тому, что через окно виднелась заставленная мебелью гостиная, куда явно не часто заходили, денежки в этом доме водились. Д. дернул за рукоятку звонка — блестящую медную ручку в форме щита с геральдическими знаками. Уж не герб ли это Бендича: пернатое мифическое чудовище с листиком в клюве? Не слишком ли замысловато для прозябающего в нищете, грязного городка? Герб представлял, подобно алгебраическому уравнению, набор абстрактных величин, лишенных всякого значения на этой улице из камня и цемента.
Дверь открыла пожилая женщина в переднике. Ее высохшее, морщинистое лицо было белым, как старая чистая кость.
— Миссис Беннет? — спросил Д.
— Да.— Она преградила ему вход, поставив ногу на порог.
— У меня к вам письмо,— сказал Д.,— от мисс Каллен.
— Вы знаете мисс Каллен? — переспросила она недоверчиво и неодобрительно.
— Вы все прочтете.
Она тут же, на пороге принялась читать письмо, не впуская Д. в дом. Читала медленно, без очков, держа бумагу почти у самых глаз, выцветших, но упрямых.
— Она здесь пишет,— сказала старуха,— что вы ее добрый друг. Может, зайдете в дом? Она пишет, что я должна помочь вам... Но не говорит — как.
— Простите, что я в такую рань.
— Это единственный поезд в воскресенье. Не идти же вам пешком. Джордж Джарвис тоже приехал?
— Да.
— Понятно.
Маленькая гостиная была битком набита фарфоровыми безделушками и фотографиями в витых серебряных рамках. Круглый стол из красного дерева, тахта с бархатной накидкой, жесткие стулья с изогнутыми спинками и бархатными сиденьями, газеты, расстеленные на полу для сохранения ковров,— все это походило на декорации для пьесы, которую не сыграли и вряд ли когда-нибудь сыграют. Миссис Беннет сказала сурово, показав на фото в серебряной рамке:
— Узнаете, я надеюсь?
Беленькая пухленькая девочка неуклюже держала в руках куклу. Он ответил:
— Боюсь, что я...
648
— А,— сказала миссис Беннет почти злорадно,— значит, она вам семейные альбомы не показывала. Понятно. Видите эту подушечку для булавок?
— Да.
— Она сделана из платья, в котором Роз была представлена ко двору. Переверните ее, там есть и число, когда это было.— На нижней стороне подушки и впрямь белели вышитые шелком цифры. Тот самый год, когда он сидел в тюрьме, ожидая расстрела, был и годом ее жизни.—А здесь,— показала миссис Беннет,— она как раз в этом платье. Уж эту фотографию вы, наверное, видели.
Очень торжественная, неправдоподобно молодая и донельзя похожая на себя, Роз смотрела на него из бархатной рамки. Маленькая комната была, казалось, полна ею.
— Нет,— признался он,— и этой фотографии я никогда не видел.
Она бросила на него удовлетворенный взгляд:
— Недаром говорят: старый друг — лучше новых двух.
— Должно быть, вы очень старый друг?
— Самый старый,— отрезала она.— Я знала Роз, когда ей не было и недели от роду. Даже сам лорд еще не видел ее — он первый раз взглянул, когда ей исполнился месяц.
— Она очень тепло говорила о вас,— соврал Д.
— Еще бы,— подтвердила миссис Беннет, тряхнув седой головой.— После того, как умерла ее мать, все для нее
делала я.
Всегда как-то странно чувствуешь себя, когда узнаешь от кого-нибудь о прошлом любимого человека,— будто нашел в старом столе потайной ящик, полный интереснейших документов.
— Она была послушной девочкой? — спросил он с улыбкой.
— У нее был твердый характер. А больше мне ничего и не надо от ребенка,— сказала миссис Беннет. Она, волнуясь, переходила с места на место, то поглаживая подушечку для булавок, то поправляя фотографии. — Нельзя требовать, чтобы тебя помнили. И я не жалуюсь на лорда. Он великодушен. Собственно, так оно и должно быть. Иначе, как бы мы жили, особенно сейчас, когда шахты закрыты?
— Роз говорила мне, что она вам регулярно пишет. Уж она-то помнит вас.
649
— По праздникам,— согласилась миссис Беннет.— Много она не пишет, но у нее, конечно, мало времени в Лондоне из-за всех этих званых вечеров и прочего. Конечно, она могла бы написать мне, что сказал ей тогда его величество король, но, в конце концов...
— Может, он ей ничего не сказал?
— Обязательно сказал. Она милая девушка.
— Вы правы...
— И надеюсь,—ядовито заметила миссис Беннет, переставляя фарфоровые безделушки,— что она разбирается в своих друзьях.
— Да уж, обвести себя вокруг пальца не позволит,— подтвердил он, вспоминая о мистере Форбсе, частных сыщиках и обо всем том мрачном мире недоверия, в котором она жила.
— Вы не знаете ее так, как знаю я. Помню, однажды, в Гвин-коттедж, она прямо-таки выплакала себе глаза. Ей было четыре года, и гадкий лживый мальчишка Питер Триффин стащил у нее заводную мышку.— Былое негодование снова вспыхнуло на лице старухи.— Готова поклясться, что из мальчишки так и не вышло толку.
Странно было подумать, что от этой женщины во многом зависело воспитание Роз. Уж, наверное, не меньше, чем от рано скончавшейся матери. Должно быть, старалась вырастить девочку по своему образу и подобию — на худом, кожа да кости, лице миссис Беннет, если присмотреться, временами мелькало почти то же выражение, что и у Роз.
Старуха внезапно спросила:
— Вы ведь иностранец?
— Да.
— Понятно.
Он сказал:
— Мисс Каллен должна была написать вам, что я здесь по делам.
— Она не написала, по каким делам.
— Она думает, что вы сможете мне кое-что рассказать о вашем городе.
— Что именно?
— Ну, хотя бы, кто здесь руководит местной профсоюзной организацией.
— Вы хотите с ним увидеться, так что ли?
— Да.
— Ничем не смогу помочь вам. Мы с такого рода
650
людьми не знаемся. И не уверяйте меня, что мисс Каллен водится с этими социалистами.
— В конце концов, ее мать...
— Мы знаем, что представляла собой ее мать,— резко оборвала его миссис Беннет,— но она умерла, и о мертвых худо не говорят.
— Стало быть, вы не в силах помочь мне?
— В силах, но не хочу.
— И даже имени его не назовете?
Сами узнаете. Ну, да ладно — вам скажу. Бейтс его зовут.— По улице проехал автомобиль, скрипнули тормоза.—Кто бы это мог пожаловать в «Красный Лев»?— заинтересовалась миссис Беннет.
— Где он живет?
— На Пит-стрит... Вот так же однажды приехал член королевской семьи,— миссис Беннет прижалась к стеклу, стараясь рассмотреть, кто выходит из машины. — Очень был приятный молодой человек, зашел ко мне и выпил чашку чаю — ему хотели показать, что есть шахтеры, у которых в доме все блестит. Он намеревался заглянуть к миссис Терри, но ему сказали, что она больна. У этой Терри шаром покати. Потому и не пустили. Ему б там пришлось не по вкусу.
— Мне пора идти.
— Можете передать мисс Роз, что нечего ей якшаться с Бейтсом, — сказала миссис Беннет тоном человека, привыкшего когда-то командовать: «надень теплые чулки», «не ешь конфет», «выпей это лекарство», но хорошо понимающего, что те времена давно миновали.
В гостиницу «Красный Лев» вносили чемоданы, улица моментально оживилась. Люди стояли кучками, боязливо, готовые в любую минуту разойтись по домам. Детский голосок спросил: «Дядя герцыг приехал?» Неужели лорд Бендич уже действует? Быстрая работа! Контракт был подписан только вчера. Тут же пополз слух — и откуда только он взялся? Кто-то крикнул: «Шахта открывается!» И толпа зашумела, подхватив слух. Люди окружили автомобиль, как будто на его роскошном полированном кузове могли прочесть точную информацию. Какая-то женщина пискнула: «Ура!», но ее не поддержали.
Д. спросил у первого встречного:
— Кто приехал?
— Уполномоченный лорда Бендича.
— Не могли бы вы мне сказать, где Пит-стрит?
— Прямо и в конце улицы налево.
651
Он шел, а из всех домов выходили люди, как будто их подхватила волна надежды. Пожилая женщина стучала в окно соседке: «Нелл, в «Красном Льве» уполномоченный лорда!» Д. вспомнил, как однажды в голодном городе пронесся слух, что привезли продовольствие — люди кинулись на набережную, вот как сейчас. Продовольствие оказалось танками, и они с мрачным безразличием смотрели, как их разгружали. Хотя танки были очень кстати.
Он спросил прохожего:
— Где живет Бейтс?
— Номер семнадцать. Если он там, конечно...
Дом стоял как раз за баптистской церковью, серым каменным символом религии под шиферной крышей. На стене, рядом с загадочной надписью «Придорожная мысль», висела еще одна: «Красота жизни незаметна лишь для усталых глаз». Он постучал в дверь дома № 17, еще и еще. Никто не отвечал. По улице по-прежнему спешили люди — в старых плащах, уже не способных защитить от ветра, в застиранных и оттого уже не греющих фланелевых рубашках. Это были те, за кого он сражался, и у него возникло пугающее ощущение, что теперь они его враги — ведь он приехал, чтобы отнять у них надежду. Он стучал снова и снова, но по-прежнему никто не отвечал.
Тогда он попробовал постучать в дом девятнадцать — дверь открыли тут же, он даже не ожидал такой быстроты. Он поднял глаза и увидел Эльзу.
— Ну, чего надо? — сказала она, стоя в дверном проеме как привидение — такая же изможденная недоеданием и непосильной работой девчонка. Он был потрясен и долго всматривался, пока не уловил разницу — шрам на шее и одного зуба нет. Конечно, это была не Эльза. На одну колодку обеих сделали несправедливость и недоедание.
— Я ищу мистера Бейтса.
— Его дом рядом.
— Я не могу достучаться.
— Так он, наверное, пошел со всеми в «Красный Лев».
— Да, все куда-то бегут, спешат...
— Говорят, шахта открывается.
— А ты почему дома?
— Кто-то же должен за печкой смотреть,— она поглядела на него с вялым любопытством.— А вы тот иностранец, что приехал на поезде вместе с Джорджем Джарвисом?
652
— Да.
— Он сказал, что хорошего от вас не жди.
Он подумал не без ужаса, что двойняшка этой девочки, действительно, ничего хорошего от него не дождалась. Для чего экспортировать жестокость в чужую страну? Лучше понести поражение там, на родине, чем втягивать в борьбу посторонних... Идея, безусловно, еретическая, его партия абсолютно права, не доверяя ему. Девчонка добавила примирительно:
— А вообще никто особенно не обращает внимания на Джорджа. Зачем вам нужен Бейтс?
Что ж, он ведь хотел, чтобы узнали все, в конце концов, он и уповал на демократию, с кого-то надо начинать, почему бы не с нее? Он сказал:
— Я хотел объяснить ему, куда пойдет этот уголь,— мятежникам в моей стране.
— О,— протянула она уныло,— значит, вы один из этих?
— Да.
— А что до этого Бейтсу?
— Я хочу, чтобы шахтеры отказались добывать для них уголь.
Она изумленно посмотрела на него.
— Отказались? Мы?
— Да.
— Да вы совсем чокнулись,— сказала она.— Какое нам дело, куда идет уголь?
Он повернулся и зашагал прочь. Безнадежно. Он понял: это приговор. Приговор, произнесенный детскими устами. Она крикнула вслед:
— Не сходите с ума! Какое нам дело?
Он упрямо шагал по улице. Он будет стоять на своем, пока ему не заткнут рот, не повесят, не расстреляют, не освободят от выполнения долга и не дадут отдохнуть.
У «Красного Льва» слышалось пение, события разворачивались быстро. Очевидно, им уже официально сообщили. Одновременно звучали, мешая одна другой, две старые песни. Он слышал их много лет назад, когда работал в Лондоне — бедняки удивительно верны старым мелодиям: «Забудь свои тревоги» и «Спасибо скажем Богу». Толпа подхватывала то ту, то эту, но в конце концов мирская песня победила. Ее знали лучше. По рукам ходили газеты, воскресные выпуски. Пачки газет лежали на заднем сидении стоящего рядом автомобиля. Д. схватил кого-то за руку и спросил нетерпеливо:
653
— Где Бейтс?
— Он там, наверху, с уполномоченным.
Д. пробрался сквозь толпу. Кто-то сунул ему в руку газету. Заголовок на первой странице бросался в глаза: «Сделка с заграницей. Шахты открываются снова». Солидная, не склонная к фантазиям воскресная газета подтвердила приговор. Он ворвался в вестибюль гостиницы. Необходимо что-то делать, немедленно, сейчас же, пока еще надежды окончательно не превратились в уверенность.. Вестибюль был пуст. На стенах под стеклом висели чучела рыб — должно быть, в эти места прежде наведывались рыболовы-спортсмены. Он кинулся вверх по лестнице — тоже никого. На улице пели, кричали «Ура!». Что-то свершилось. Он распахнул тяжелую дверь с табличкой «Гостиная» и сразу же увидел себя на другой стене, в высоком зеркале в золоченой раме — небритый человек, из-под пластыря торчит клочок ваты. Огромное французское окно было распахнуто, в нем стоял человек и что-то кричал вниз, толпе. За столом, спиной к Д., сидели двое. Пахло пыльным бархатом.
— Завтра утром на работу должны выйти только забойщики, машинисты подъемников и механики. Но не бойтесь. Через неделю работа будет всем — кризис кончился! Можете спросить своего мистера Бейтса. Он здесь. И не на каких-нибудь четыре дня в неделю, нет, работенки хватит на все триста шестьдесят пять дней в году.— Он то приподнимался на носках, то опускался, маленький хитрый человечек в гетрах, похожий на агента по продаже недвижимости.
Д. подошел к нему и сказал:
— Простите, могу я поговорить с вами?
— Не сейчас. Не сейчас,— сказал человечек, не оборачиваясь, и закричал в окно: — А теперь отправляйтесь по домам и отпразднуйте это дело. К Рождеству каждый получит работу. И мы, в свою очередь, надеемся...
Д. обратился к двум спинам за столом:
— Кто из вас мистер Бейтс?
Оба обернулись. Один из них был JI.
— ...что вы поработаете на славу,— надсаживался оратор у окна.— Будьте уверены, что угольная компания Бендича умеет держать свое слово!
— Я Бейтс, — сказал второй.
По озадаченному виду JI. он понял, что тот не узнал его. Д. сказал:
654
— Я вижу, что с агентом мятежного генерала вы уже познакомились. Теперь послушайте меня, мистер Бейтс.
Тут лицо JI. прояснилось, улыбка скользнула по его губам, веко дернулось — он узнал Д. Оратор обернулся и спросил:
— В чем дело?
Д. объяснил:
— В том, что этот уголь пойдет не в Голландию, как записано в контракте. У него совсем другой адрес.
Он смотрел на Бейтса, моложавого человека с романтическим чубом надо лбом и безвольным ртом.
Бейтс сказал:
— А я тут при чем?
— Люди вам верят, я полагаю. Скажите им, чтоб они не спускались в шахту.
— Постойте, постойте,— вмешался уполномоченный Бендича.
Д. продолжал:
— Ваш профсоюз торжественно заявил, что никогда не станет помогать мятежникам.
— Уголь для Голландии,— сказал Бейтс.
— Это ширма. Наше правительство поручило мне закупить ваш уголь. Вот этот человек позаботился, чтобы у меня выкрали доверенность на сделку.
— Он сумасшедший,— убежденно объявил уполномоченный, то поднимаясь, то опускаясь на носках.— Джентльмен, которого он обвиняет,— друг лорда Бендича.
Бейтс беспокойно заерзал в кресле.
— Что я могу сделать? — сказал он.— Это дело правительства.
JI. мягко сказал:
— Я знаю этого человека. Он фанатик и его ищет полиция.
— Надо послать за констеблем,— подхватил уполномоченный.
— У меня в кармане револьвер,— сказал Д. Он не сводил глаз с Бейтса.— Я знаю, что значит для ваших шахтеров год работы. Но для нас это — смерть. И ваши люди погибали у нас, слышали?
Внезапно Бейтс взорвался:
— Какого черта я должен верить вам? Уголь предназначен для Голландии.— У него было неуверенное произношение ученика вечерней школы. Он выбился из низов, это было видно, и старался скрыть следы своего плебей¬
655
ского происхождения. Он добавил: — И ничего подобного я не слышал...
Но Д. почувствовал, что Бейтс заколебался. Над безвольной отвислой губой лихой чуб Бейтса выглядел фальшиво, как парик, надетый актером, чтобы подчеркнуть решительность и боевитость своего персонажа — качества, каковыми Бейтс явно не обладал.
— Если вы не хотите им сами сказать, то скажу я.
Человек в гетрах бросился к двери. Д. остановил его.
— Сядьте. Позовете полицию, когда я кончу. Я ведь в ваших руках, так? Можете спросить этого джентльмена, в скольких смертных грехах меня обвиняют, а то я уж сам начинаю забывать: фальшивый паспорт, кража автомобиля, незаконное хранение оружия. А теперь еще добавится подстрекательство к мятежу.
Он подошел к окну и крикнул:
— Товарищи! — Он увидел в толпе старого Джарвиса, скептически посматривающего на него. Внизу стояло человек полтораста. Добрая половина уже разошлась по домам с приятным известием.— Я должен поговорить с вами.
Кто-то выкрикнул:
— Зачем?
Он сказал:
— Вы не знаете, куда пойдет этот уголь.
У шахтеров был веселый, торжествующий вид.
— На Северный полюс,— ответил какой-то шутник.
Д. сказал:
— Его отправят вовсе не в Голландию...
Люди начали расходиться. Да, он читал лекции, но никогда не был митинговым оратором. И не зная, как удержать толпу, крикнул:
— Черт побери, да послушайте вы! — Он схватил со стола пепельницу и грохнул ею по оконному стеклу.
— Эй,— крикнул Бейтс возмущенно,— это собственность гостиницы.
Звон разбитого стекла заставил всех обернуться. Д. сказал:
— Вы хотите добывать уголь, чтобы им убивали детей?
— Ладно, заткнись! — угрюмо ответил кто-то.
— Я знаю, как это важно для вас. Но для нас это — все. — Краем глаза он видел в зеркале отражение лица Л., самодовольного, невозмутимо ожидающего, пока он закончит. Теперь уже будь, что будет. Он крикнул:
656
— Почему им нужен ваш уголь? Потому что наши шахтеры не хотят на них работать. Горняков расстреливают, но они не работают...
Он снова заметил в толпе старого Джорджа Джарвиса, стоящего немного в стороне, недоверчивого, не верящего пи единому его слову. Кто-то крикнул:
— Послушаем Джо Бейтса.
В толпе подхватили: «Джо Бейтс, давай!»
Д. сказал:
— Дело за вами,— и повернулся к профсоюзнику.
Человечек в гетрах, похожий на агента по продаже недвижимости, пригрозил:
— Уж я постараюсь, чтобы вы получили за это шесть месяцев отсидки.
— Старайтесь, — сказал Д.
Бейтс нехотя подошел к окну. Он манерно вскинул голову, отбрасывая со лба непокорную прядь, и Д. подумал, что это движение, скопированное у профсоюзных лидеров, наверное, единственная смелость, на какую он способен. Бейтс сказал:
— Друзья! Мы услышали очень серьезное обвинение.
Неужели все-таки не побоится, не свернет в кусты?
— Милосердие начинается дома! — взвизгнула какая- то женщина.
— Наверное, — сказал Бейтс,— самое правильное, что мы можем сделать, — это потребовать решительного заверения от уполномоченного лорда Бендича в том, что уголь идет в Голландию и только в Голландию.
— Что толку в его заверениях? — вставил Д.
— И если он подтвердит это, мы можем с чистой совестью спускаться завтра в шахту.
Маленький человечек в гетрах бросился вперед и заорал:
— Правильно! Мистер Бейтс совершенно прав! И я заверяю вас от имени лорда Бендича... — окончание фразы потонуло в радостном гуле толпы. Крики не стихали, двое мужчин отошли от окна, и Д. оказался лицом к лицу с JI.
— Знаете ли, вам следовало вовремя принять мое предложение,— сказал JL— А теперь я вам не завидую... Мистера К. нашли.
— Мистера К.?
— Женщина по фамилии Глоувер вчера вечером возвратилась домой. Она сообщила полиции, что ее мучили предчувствия. Об этом напечатано в утренних газетах.
Уполномоченный кричал в окно:
22 Грэм Грин, 1
657
— Что касается этого человека, его ищет полиция за жульничество и кражу...
JI. сказал:
— Разыскивают человека, которого вместе с молодой женщиной видел в квартире миссис Глоувер ее сосед по имени Фортескыо. У человека была заклеена пластырем щека, но полиция предполагает, что пластырь лишь скрывает шрам.
Бейтс сказал:
— Пропустите, пожалуйста, констебля.
— Вам бы лучше исчезнуть, а? — посочувствовал JI.
— У меня осталась еще одна пуля.
— Для меня или для вас?
— Мне бы узнать, — сказал Д.,— как далеко вы зашли.— Он страстно хотел, чтобы обстоятельства вынудили его к выстрелу: услышать подтверждение, что именно JI. приказал убить девочку, и после этого, ненавидя и презирая, выстрелить. Но J1. и ребенок принадлежали к разным мирам. Не верилось, чтобы JI. отдал такой приказ. С тем, кого убиваешь, надо хоть что-то иметь общее, в противном случае проще расправиться с человеком из дальнобойного орудия или бомбой с самолета.
— Поднимайтесь сюда, констебль,— крикнул кому-то в окно уполномоченный лорда Бендича. У людей его класса существует примитивное убеждение, будто один полицейский может справиться с кем угодно, даже с вооруженным человеком.
JI. сказал:
— Между прочим, не все потеряно. Можно вернуться назад...
До чего самоуверен! Весь образ жизни JI. угадывался за его спокойным невозмутимым голосом: длинные коридоры особняков и подстриженные сады, дорогие книги и картинная галерея, письменный стол с инкрустациями и старые, обожающие его слуги... Но что значит «вернуться», если неотступные призраки пережитого ничего не дадут забыть. Д., колеблясь, нащупал в кармане револьвер. Л. сказал:
— Я знаю, о чем вы думаете. Но та женщина сумасшедшая, в полном смысле сумасшедшая.
Д. сказал:
— Благодарю вас. В таком случае...
Ему внезапно стало легче на сердце, как будто сумасшествие управляющей гостиницей привнесло в мир элемент нормальности. Он бросился к двери.
658
Уполномоченный лорда Бендича отвернулся от окна и заорал:
Держите его!
Пусть идет,— успокоил JL— Там же полиция...
Д. сбежал но лестнице. Констебль, пожилой человек, входил в вестибюль. Он внимательно посмотрел на Д. и спросил:
Послушайте, сэр, не видели ли вы...
— Там наверху.
Он обогнул дом и понесся через двор. Уполномоченный вопил, свесившись из окна:
— Констебль, вон он! Вон!
Он продолжал бежать, двор был пуст. Вдруг он услышал позади крик и глухой стук — констебль поскользнулся и упал. Чей-то голос рядом скомандовал: «Сюда, приятель»,— и он автоматически повернул к уборной. Все произошло в одно мгновение. Кто-то сказал: «Подсади его»,— и он понял, что перемахнул через стену. Он тяжело плюхнулся на корточки около мусорного ящика и снова услышал шепот: «Тихо». Он оказался за забором в маленьком садике, несколько квадратных футов редкой травы, тропинка из шлака, косматый кокосовый орех, болтающийся на веревочке, зацепленной за выступ кирпича в заборе для приманки птиц.
— Что вы делаете? Для чего? — спросил он.
Садик показался ему знакомым — ну да, это же садик миссис Беннет. Она не замедлит позвать полицию. Он хотел объяснить им, но все исчезли. Он был один, как мешок с трухой, который перебросили через стену и забыли о нем. На улице слышались крики. Он опустился на колени, вялый и бессильный, как огородное пугало. Мысли путались. Ему было тошно, снова закипала злость. Его опять пытаются загнать в угол. Для чего? Он конченый человек. Тюремная камера казалась отсюда островком спокойствия. Он сделал все, что мог. Он сел на землю и опустил голову на колени, чтобы прошло головокружение. Он вспомнил, что у него ничего не было во рту после пирожного на вечере в школе энтернационо.
И снова чей-то торопливый шепот совсем рядом:
— Вставайте.
Он поднял голову и увидел трех юнцов.
— Кто вы?
Они, ухмыляясь, смотрели на него. Старшему едва ли было больше двадцати. У них были детские, округлые, но диковатые лица. Старший ответил:
22*
659
— Не имеет значения. Пойдемте в сарай.
Как во сне, он повиновался им. В темной конуре едва хватало места для четверых. Они присели на куски угля и обломки старых ящиков, приготовленных для растопки. Сквозь дыры в стене пробивался слабый свет. Он сказал:
— Для чего все это? Миссис Беннет...
— Старуха не пойдет за углем в воскресенье. Эго известно, она такая...
— А сам Беннет?
— Он уже наклюкался.
— Кто-нибудь все-таки мог заметить?
— Не-е. Мы следили.
— Будут искать по домам.
— Без ордера они не могут. А судья — в Вулхэмнтоне.
Он сдался и устало сказал:
— Наверное, я должен вас поблагодарить.
— Плевать на вашу благодарность,— сказал старший из трех,— у вас ведь есть пистолет.
— Да. Револьвер.
Парень сказал:
— Шайке нужен этот револьвер...
— Вот как! А что за шайка? Это вы?
— Мы самые. Точняк.
Они жадно уставились на него. Он уклончиво сказал:
— Что случилось с полицейским?
— Наши дружки об этом позаботились. — Младший паренек задумчиво погладил лодыжку.
— Чистая работа.
— У нас организация,— сказал старший.
— И нас десятки.
— Нашему Джо однажды всыпали. Выпороли.
— Понятно.
— Шесть розог получил.
— Это было до того, как мы организовались.
Старший повторил:
— Теперь нам нужен ваш пистолет. Вам он больше не понадобится. О вас заботимся мы.
— Заботитесь?
— Мы все устроили. Вы останетесь здесь, а когда стемнеет и пробьет семь, двинетесь вверх по Пит-стрит. Все в это время пьют чай или сидят в церкви. За церковью увидите аллею. Стойте там и ждите автобуса. Крики проследит, чтобы все было в порядке.
— А кто этот Крики?
660
Один из наших. Он кондуктор. Он позаботится, чтобы вы благополучно добрались до Вулхэмптона.
— Вы все обдумали. Но зачем вам пистолет?
Старший наклонился к нему поближе. Лицо у него
было бледное, без кровинки, глаза пустые, как у пони, заезженного на подземных работах. И никакого в них не было бешеного анархического задора. Вся анархистская идея сводилась, кажется, к желанию отчебучить со скуки что-нибудь запретное.
Мы слышали, что вы там говорили. Вы не хотите, чтобы шахта работала. Можно это сделать. Нам все равно.
— Разве ваши отцы не работают на шахте?
— А нам-то что до этого?..
— Но как вы это сделаете?
— Мы знаем, где хранится динамит. Нужно только взломать склад и высыпать в шахту заряды. На полгода хватит разбираться!
У парня скверно пахло изо рта. Д. почувствовал отвращение.
— А в шахте никого нет?
— Ни души.
Его долг использовать и эту возможность. Но он колебался.
— А зачем пистолет?
— Собьем пулей замок на складе.
— А умеете пользоваться оружием?
— Не беспокойтесь.
Он сказал:
— У меня последняя пуля...
Они сидели в сараюшке, сгрудившись. Их руки почти касались его рук, изо ртов несло кислятиной. Ему казалось, что его окружает стая животных, для которых тьма — естественная среда обитания, в то время, как он мог видеть только на свету. Он спросил:
— А вам-то зачем все это нужно?
Равнодушный детский голос ответил:
— Да так, для забавы.
«Петля по мне плачет»,— подумал он и вздрогнул.
— Ну а если кто-то окажется в это время в шахте?
— Мы проверим, что мы себе — враги?
Нет, они себе не враги — серьезное наказание им не грозит: они несовершеннолетние. Но все равно, твердил он себе, его долг — сорвать поставки угля мятежникам, даже если без жертв не обойтись. Жизни иностранцев — ничто но сравнению с судьбой его народа. Когда идет война,
661
общепринятый моральный кодекс исчезает — дозволено творить зло во имя победы добра.
Он вынул из кармана револьвер, и шершавая рука старшего парня мгновенно вцепилась в него.
Д. сказал:
— Потом сразу же бросьте револьвер в шахту. И не оставляйте на нем отпечатки пальцев.
— Точняк. Так и сделаем. Не сомневайтесь.
Он все еще не разнимал пальцев, не выпуская револьвера — не отдавал последний свой выстрел. Парень сказал:
— Мы не проболтаемся. Наши никогда не болтают.
— А что там в поселке? Где полиция?
— Их всего двое. У одного мотоцикл, он поехал в Вулхэмптон, чтобы получить ордер на обыск. Они думают, что вы у Чарли Стоува. А Чарли не хочет впускать их. У него с ними старые счеты.
— У вас считанные минуты после того, как собьете замок. Успеете бросить заряды и удрать?
— Мы подождем до темноты.
Он отпустил револьвер, и он тут же исчез у кого- то в кармане.
— Не забудьте,— напомнил старший,— в семь у церкви. Крики будет на страже.
Когда они ушли, он вспомнил, что надо было попросить хоть кусок хлеба. С голоду время тянулось особенно медленно. Он чуть приоткрыл дверь сарая, но увидел лишь сухой куст, дорожку, посыпанную шлаком, и кокосовый орех на грязной веревочке. Он попытался составить план действий, но что проку в планах, когда жизнь швыряет его, как разгулявшееся море — щепку. Если он даже попадет в Вулхэмптон, удастся ли ему уехать? На вокзале его наверняка подстерегают. Он вспомнил о пластыре на подбородке — теперь он ему пи к чему. Он сорвал нашлепку. Чертовское невезение — надо же было этой женщине так быстро вернуться и найти тело мистера К. Впрочем, ему не везло с той самой минуты, как он высадился в Англии. Он снова увидел Роз, идущую по платформе с булочкой в руке. Откажись он ехать с ней вместе в Лондон, пошло бы все по-иному. Его бы не избили, он бы не опоздал в гостиницу. Мистер К. не заподозрил бы его в продажности и сам не поспешил бы продаться. Эта управляющая гостиницей... «Она просто сумасшедшая», —сказал Л. Что он имел в виду?.. А в общем, сколько ни
662
раздумывай, все началось с Роз, стоящей на платформе, и кончилось трупом Эльзы в номере на четвертом этаже.
На кокосовый орех вспорхнула птичка — как ее называют по-английски? — и принялась быстренько выклевывать из него что-то вкусное. Допустим, до Вулхэмптона он доберется. А дальше — в Лондон или куда? Когда он прощался с Роз, у него был план, но все переменилось, тем более, если его разыскивают еще и по делу об убийстве К. Охотятся, наверное, куда серьезнее прежнего. Ни в коем случае нельзя еще глубже впутывать в это дело Роз. Насколько было бы проще,— подумал он устало, — если бы сейчас в сарай вошел полицейский и... Птица внезапно вспорхнула с кокосового ореха. На дорожке послышался шорох, будто кто-то шел на цыпочках. Он терпеливо ждал ареста.
Оказалось — кошка. Черная, с длинным хвостом, она смотрела на него с дорожки, как смотрит один зверь на другого, и неторопливо ушла, оставив после себя легкий запах рыбы. Он вдруг подумал о кокосовом орехе: вот стемнеет, и я до него доберусь. Но время тянулось ужасающе медленно. Из кухни запахло жареным мясом, потом из верхнего окна донеслась ругань: «Какой позор! Пьяная скотина!» — не иначе, как миссис Беннет пыталась вытянуть мужа из постели. Ему показалось, она сказала: «Вот лорд узнает...» Но окошко тут же захлопнулось и что последовало дальше, осталось неведомым — соседям не положено знать семейные секреты чужого дома, который, как известно, «моя крепость». Птичка вернулась и снова села на кокосовый орех. Он следил за ней с завистью — она орудовала клювиком, как рабочий ломом. Ему захотелось спугнуть птаху. Полуденное солнце стояло над садиком.
Больше всего его беспокоила сейчас судьба револьвера. Напрасно он все-таки доверился этим юнцам. Они вообще могли выдумать всю историю про взрыв склада — просто хотели побаловаться оружием. В любой момент может случиться все, что угодно. Они могут пустить оружие в ход просто из озорства, смешно ждать высокой морали от сопляков с такими отвратными физиономиями. Однажды ему послышался выстрел — он обмер, но тут же раздался второй такой же — наверно, «чихал» автомобиль уполномоченного. Стало темнеть. Наконец, когда он не мог уже разглядеть кокосового ореха, он вышел из сарая. У него буквально слюнки текли от предвкушения объедков с птичьего стола. Под его ногой скрипнул шлак на до¬
663
рожке, и тотчас в доме отдернули занавеску — миссис Беннет испуганно таращила на него глаза, прижавшись носом к кухонному стеклу. Он ясно видел ее, разодетую для похода в церковь, се костистое суровое лицо. Он застыл на месте. Неужто не заметила? Это невозможно. Но в саду было темно, и старуха опустила занавеску.
Он обождал немного и направился к ореху.
Пиршество получилось не из приятных, мякоть кокоса оказалась жесткой, драло горло. Он прокрался обратно в сарай. Ножа у него не было, пришлось выскребывать пальцем белые сухие волокна. Даже самым долгим ожиданиям приходит конец, за это время он успел передумать обо всем — о Роз, о будущем, о прошлом, о ребятах с револьвером. Чем еще занять голову? Он попытался вспомнить стихотворение, которое осталось в записной книжке, украденной шофером JI.: «И все равно стук сердца моего летит вослед твоим шагам...» Дальше припоминать не хотелось, а ведь прежде эти строки значили для него очень много. Он подумал о жене и почувствовал, что нити между ним и ее могилой начинают ослабевать. Такова подлость жизни. Надо умирать вместе, а не поврозь.
Часы на церкви пробили семь.
II
Положив остатки кокосового ореха в карман, он осторожно вышел из сарая. Он внезапно сообразил, что парни не сказали ему, как выбраться из этого садика. Типичное ребячество: великолепно продумать общий план и забыть о деталях. И этим юнцам он доверил оружие! Безумие. Сами-то наверно махнули обратно через стенку — так же, как и пришли. Но он-то не мальчишка — усталый, голодный, немолодой уже человек... Да у него просто не хватит сил подтянуться так высоко. Он попробовал — не вышло. Еще раз, еще... Мальчишеский голос из сортира по ту сторону забора шепнул: «Это ты, друг?»
Значит, они все-таки не забыли о деталях. Он ответил:
— Да.
— Там в стене нет одного кирпича.
Он пошарил рукой — верно.
— Давай быстрее!
Он упал на четвереньки как раз на то самое место, где они его подсаживали утром. Замызганный маленький оборвыш критически посмотрел на него и сказал:
664
— Я тут на стрёме.
— А где другие?
Он мотнул головой в сторону темной массы террикона, нависшего над городом, как грозовая туча.
— Там, на шахте.
Он почувствовал, как на него с новой силой нахлынули мрачные предчувствия. Словно ему опять предстоит пережить те пять минут, что отделяют вой сирены от первых бомб. Словно дикая беспощадная анархия вырвалась на свободу, как гром в горах.
— Идите и ждите Крики,— хрипло скомандовал мальчуган.
Он повиновался. Что ему еще оставалось делать? А время они выбрали точно — на длинной серой улице, почти не освещенной, ни души. Он шел словно по мертвому городу-музею угольного века — только свет в окнах церкви разрушал это впечатление. Он почувствовал себя очень усталым и очень больным и с каждым шагом его мрачные предчувствия нарастали. Он физически, всей кожей ощущал опасность, ожидая внезапного грохота, который в любую секунду мог разорвать тишину. На северо-западе, где-то над Вулхэмптоном, стояло красное зарево, словно в городе полыхал пожар.
Между баптистской церковью и соседним домом был узкий проход. Д. застыл, не сводя глаз с улицы, в ожидании Крики и автобуса. Единственный оставшийся в Бен- диче полицейский дежурил, наверное, у дома Чарли Стоува, дожидаясь ордера на обыск. За спиной Д. высились горы пустой породы — где-то там в темноте мальчишки собирались у склада взрывчатки. Из церкви доносился нестройный хор женских голосов: «Слава всевышнему на небесах...»
Пошел мелкий дождь, принесенный ветром с севера. Он был пропитан угольной пылью и стекал по лицу, как разведенная краска, оставляя грязные полосы. Мужской голос,— басовитый, добрый и уверенный, где-то совсем рядом отчетливо произнес: «Помолимся все», и торжественно поплыла импровизированная молитва: «Источник всего добра и правды... благословляем тебя за дары твои...» Дождь просочился через плащ, и мокрая рубаха легла на грудь холодным компрессом. Что это — шум машины? Он услышал яростный треск мотора и осторожно высунулся на улицу, ожидая увидеть Крики.
И тут же отпрянул обратно во тьму — это был не автобус, а мотоцикл, на котором ехал полицейский, должно
665
быть, привез ордер из Вулхэмптона. Значит, они вот- вот выяснят, что у Чарли Стоува его нет. Куда же запропастился автобус? Теперь они наверняка остановят и обыщут автобус, если только ребята и такой вариант не предусмотрели. Он распластался по церковной стене, стараясь хоть спину уберечь от секущего дождя, и, слыша молитву, представил себе светлый, облицованный деревянными панелями зал, стол вместо алтаря, теплые батареи, женщины в воскресных платьях... Среди них и миссис Беннет. «Мы молим тебя за наш истерзанный и измученный мир... Мы помянем перед тобой жертвы войны, бездомных и нищих». Он угрюмо улыбнулся и подумал: если бы они знали, что молятся за меня. Как бы им это понравилось? Они запели гимн, и торжественные слова поплыли в темноту: «В святой любви пребудем, да не убоится сердце перемен...»
Его бросило поперек прохода, и он упал, ударившись затылком о камень. Шрапнелью посыпалось стекло. Ему почудилось, что вся стена над ним накренилась и вот-вот повалится на него. Он закричал. Он кричал от страха, не от грохота — грохот был слишком сильный, чтобы его слышать. Звук взрыва осознаешь, когда он затихает и доносится только лай собак, крики людей, шипение осыпающегося кирпичного щебня. Он закрыл лицо руками, защищая глаза, и снова закричал. По улице бежали люди. Неподалеку раздавались бравурные звуки фисгармонии, но он уже их не слышал, он снова лежал под развалинами дома, снова мех мертвой кошки щекотал ему губы.
Чей-то голос произнес: «Вот он». Его откапывали, но он не мог даже пошевельнуться, чтобы увернуться от удара лопаты или лома... Он обливался потом от ужаса и звал кого-то на своем родном языке... Чья-то рука коснулась его, и тут что-то щелкнуло в его мозгу, и он снова оказался на Дуврском шоссе, и его касались грубые лапищи шофера. Он свирепо сказал:
— Уберите руки!
— У него пистолет?
— Нет.
— А отчего правый карман оттопыривается?
— Где? Ах, это... Смешно, смотрите — кокосовый орех.
— Ранен?
— Не думаю,— сказал кто-то из темноты.— Пожалуй, только испугался.
— Наденьте-ка наручники.
666
В одно мгновение он проделал обратный путь — от мертвой кошки через Дуврское шоссе к шахтерскому поселку Бендич. Он почувствовал, как на кистях рук защелкнулись наручники, как кто-то смахнул мусор с закрытых глаз. Стена все так же возвышалась над ним и все с тем же упорством моросил дождь: ничего не изменилось, если не считать кучи разбитого стекла. Над ним склонились два полицейских, а в нескольких шагах небольшая угрюмая толпа с жадностью следила за происходящим. Из церкви донесся голос: «Проповедь взята из...»
— Ладно,— сказал Д.,— пошли.
Он с трудом поднялся на ноги — падая, он ушиб спину. Он сказал:
— Я бы посидел минуту, если вы не возражаете.
Полицейский усмехнулся:
— У вас для этого будет достаточно времени.
Один из них взял его за руку и вывел на тусклую улицу. В нескольких шагах от них стоял автобус с табличкой «Вулхэмптон». С его подножки за ним бесстрастно наблюдал парень с сумкой через плечо.
Д. спросил:
— В чем меня обвиняют?
— С вас хватит,— сказал полицейский,— не беспокойтесь.
— Мне кажется,— сказал Д., глядя на наручники,— что у меня есть право...
— Употребление выражений, ведущих к нарушению общественного порядка... и присутствие в огороженном частном владении с целью совершения грабежа. Этого вам достаточно?
Д. засмеялся. Он просто не мог удержаться:
— Два свеженьких пункта. Прейскурант растет...
В участке ему дали хлеба с маслом, чашку какао и заперли в камере. Такого покоя он не испытывал давно. Он слышал, как они звонили по телефону в Вулхэмптон, докладывали о нем, но не мог разобрать ни слова... Вскоре младший полицейский принес тарелку супа. Он сказал:
— Вы, оказывается, важная птица!
— Еще бы!
— Вас требуют доставить в Лондон и побыстрее.— И добавил уважительно: — Хотят допросить вас.
— О чем?
— Не имею права говорить вам, но вы, наверное, видели газету. Поедете ночным поездом. Со мной. Я, признаться, не возражаю — давненько не бывал в Лондоне.
667
Д. спросил:
— Не могли бы вы сказать... этот взрыв... кто-нибудь пострадал?
Полицейский с охотой стал разъяснять:
— Какие-то сопляки взорвали сарай с взрывчаткой около шахты. Но, вы не поверите, никто не пострадал. Кроме старого Джорджа Джарвиса. Что он там делал — непонятно. Жалуется, что его сильно контузило, но я-то знаю — старого Джорджа и землетрясение не растрясет.
— Значит, ущерб невелик?
— Никакого ущерба — конечно, если не считать самого склада и нескольких разбитых окон.
— Благодарю вас.
И последняя пуля — мимо.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
КОНЕЦ
I
У судьи были реденькие седые волосы, пенсне и глубокие морщины у рта, придававшие лицу выражение кислого добродушия. Он нетерпеливо постукивал авторучкой по столу. Похоже было, что бесконечное бормотание свидетелей-полицейских, в конце концов, начало действовать ему на нервы.— Далее перейдем к тому-то и тому-то... Согласно полученной информации...— бубнили полицейские.— Короче, вы хотите сказать... — раздраженно обрывал судья.
Д. разрешили сесть на скамью. Со своего места он видел только несколько судебных чиновников, полицейских, судью и секретаря — все незнакомые лица. Но когда он стоял у входа в зал судебного заседания, ожидая, пока выкликнут его имя, он увидел в зале среди публики мистера Мукерджи, старого доктора Беллоуза и даже мисс Карпентер. Подходя к скамье подсудимых, он через силу им улыбнулся. Как, должно быть, они озадачены — все, кроме, конечно, мистера Мукерджи, у которого на все случаи жизни были припасены свои теории. Д. чувствовал невыразимую усталость.
Эти тридцать шесть часов тянулись бесконечно. Сначала путешествие в Лондон со словоохотливым полицейским, который не давал ему спать всю ночь своими разго¬
608
ворами о матче по боксу в Альберт-холле, куда он то ли попадет, то ли нет. Потом допрос в Скотланд-Ярде. Вначале это его забавляло — так они были не похожи на допросы с дубинкой, через которые он уже прошел у себя на родине. Допрашивали трое. Они сидели или прохаживались по комнате, стараясь быть щепетильно справедливыми. Время от времени один из них приносил ему на подносе чай и печенье — дешевый чай и вполне съедобное печенье. Иногда они угощали его сигаретами, а он предлагал им свои. Его крепкий черный табак пришелся им не по вкусу, и он усмехнулся про себя, заметив, как они украдкой записали марку сигарет — на всякий случай.
Очевидно, они пытались повесить на него смерть мистера К., и он гадал, что стало с остальными обви- ненияхми: фальшивый паспорт, так называемое самоубийство Эльзы, не говоря уже о взрыве в Бендиче.— Что вы сделали с револьвером? — спросили они. Это был единственный вопрос, связанный с инцидентом в посольстве.
— Бросил в Темзу, — ответил он, усмехнувшись.
Они настаивали на деталях со всей возможной серьезностью — казалось, они готовы нанять водолазов и привезти землечерпалки.
Он пояснил:
У одного из ваших мостов... Я все забываю их названия.
Они разузнали во всех подробностях о вечере на курсах энтернационо, где он был с мистером К. Они нашли человека, который слышал, как мистер К. устроил скандал из-за преследования. Свидетеля звалм Хогпит.
— Я не преследовал его,— сказал Д.— Мы расстались на улице, недалеко от курсов.
— Свидетель по фамилии Фортескыо видел вас и какую-то женщину...
— Я не знаю никого по фамилии Фортескью.
Допрос продолжался много часов. Однажды зазвонил
телефон. Полицейский повернулся к Д. с телефонной трубкой в руке и спросил:
— Вы ведь знаете, что все это сугубо добровольно? Вы Можете отказаться отвечать на вопросы без адвоката.
— Мне не нужен адвокат.
— Ему не нужен адвокат,— повторил полицейский в трубку и положил ее.
— Кто это был? — спросил Д.
669
— Убей меня бог, не знаю... — сказал полицейский. Он налил Д. четвертую чашку чаю и поинтересовался: — Два куска? Простите, все время забываю...
— Без сахара.
— Извините, пожалуйста.
В тот же день устроили опознание. Для бывшего преподавателя литературы средних веков общество подобралось не самое изысканное. Он с огорчением смотрел на небритые физиономии каких-то типов, смахивающих то ли на сутенеров из Сохо, то ли на официантов из подозрительных кафе. Тем не менее, его позабавила добросовестность полиции. Внезапно вошел Фортескью, держа в одной руке зонтик, а в другой — котелок. Он неуверенно прошел вдоль строя собранных здесь прощелыг — застенчивый, как начинающий политический деятель перед почетным караулом,— и нерешительно остановился против соседа Д. справа — типа с явно бандитским прошлым, который, казалось, не задумываясь, укокошит человека за пачку сигарет.
— Мне кажется...— сказал Фортескью,— нет, возможно, не этот...— Он посмотрел выцветшими грустными глазами на полицейского и сказал: — Простите, но я, знаете ли, близорук, а тут все так непохоже...
— Непохоже на что?
— Я хочу сказать, непохоже на квартирку Эмили... извините, я хочу сказать, квартиру мисс Глоувер.
— Вы же не мебель опознаете, — сказал полицейский.
— Да, конечно. Но к тому же у человека, которого я видел, был пластырь на лице... а здесь ни у кого...
— Попробуйте вообразить пластырь...
— Да-да,— сказал Фортескью, глядя на щеку Д.,— вот у этого шрам... он мог бы...
Но следователи вели честную игру и не стали цепляться к словам Фортескью. Они увели его и впустили другого — человека в широкополой черной шляпе, Д. смутно припоминал, что где-то раньше видел его.
— Ну вот, сэр,— сказал ему полицейский,— поглядите, нет ли здесь того пассажира, который, по вашим словам, был в такси?
— Если бы ваш полицейский,— начал свидетель,— обратил внимание на то, что я ему говорил, вместо того, чтобы пытаться арестовать человека за дебош в пьяном виде...
— Да, да. Это была ошибка.
670
— А тащить меня в полицейский участок якобы за попытку помешать полицейскому это не ошибка?
Полицейский остановил его:
— В конце концов, сэр, мы извинились перед вами.
— Хорошо. Давайте ваших людей.
— Вот они.
— Ах, эти... Ну да, конечно. А добровольно ли они здесь присутствуют? — раздраженно спросил он.
— Конечно. Им всем платят. Не считая, разумеется, задержанного.
— А кто из них задержан?
— Вот это и нужно вам определить, сэр.
Человек в шляпе сказал:
— Да, да, конечно,— и быстро пошел вдоль шеренги. Он остановился перед тем же бандитского вида типом, что пленил Фортескью, и твердо сказал: — Вот он.
— Вы вполне уверены, сэр?
— Абсолютно.
— Благодарю вас.
После этого они уже больше никого не приводили. Возможно, они были уверены, что у них в запасе так много обвинений против него, что они всегда успеют навесить на него самое серьезное. Ну и черт с ними, ему уже все равно. Он проиграл, осталось последнее удовольствие — отрицать все подряд. Пусть доказывают, что хотят. Наконец его снова отвели в камеру-одиночку, и он быстро заснул. Старые сны наполнились теперь новыми подробностями. Он спорил на берегу реки с какой-то девушкой. Она говорила, что Бернская рукопись датируется более поздним временем, чем Бодлианская. Им было изумительно хорошо, они гуляли вдоль тихого ручья, и он сказал: «Роз...» Вовсю пахло весной, а на противоположном берегу видны были небоскребы, похожие на гробницы...
Его с трудом растолкал полицейский:
— К вам адвокат, сэр.
Встречаться с адвокатом ему не хотелось. Еще морока...
Он сказал:
^ Вы не совсем понимаете мое положение. У меня нет денег. Точнее, у меня есть пара фунтов и обратный билет.
Защитник оказался бойким молодым человеком со светскими манерами. Он сказал:
— Все в порядке. Об этом уже позаботились. Защиту будет вести сэр Теренс Хиллман. Нам необходимо продемонстрировать, что у вас есть друзья, средства.
— Если два фунта вы называете...
671
— Сейчас не время обсуждать вопрос о деньгах,— вставил защитник. — Уверяю вас, что мы удовлетворены.
— Но если я должен согласиться, я хотел бы сначала знать...
— Мистер Форбс взял на себя все расходы.
— Мистер Форбс!
— А теперь,— продолжал защитник,— несколько деталей. У них подобрана изрядная порция обвинений против вас. С одним мы уже разделались. Мы доказали полиции, что ваш паспорт в полном порядке. Хорошо, что вы вспомнили о надписанном вами и хранящемся в музее экземпляре книги...
Д. стряхнул с себя апатию. Умница. Подумать только, она не забыла этой книги. Он сказал:
— А гибель девочки?
— О, здесь у них не было никаких доказательств. Кстати, управляющая гостиницей призналась. К тому же, она, очевидно, психически ненормальная. Страдает ужасными истерическими припадками. Кстати, это выяснил индиец, который живет у нее, он ходил по соседям и задавал вопросы... Давайте лучше подумаем о более серьезных вещах.
— Когда управляющая призналась?
— В субботу вечером. Об этом написали все воскресные газеты.
Д. вспомнил, как, проезжая в такси через парк, видел стенд с последними новостями. Какая-то сенсация... «Сенсация в Блумсбери»?.. И тут вся фраза прояснилась в его голове: «Сенсация: трагедия в Блумсбери».
Если бы он только купил газету, он оставил бы мистера К. в покое и не было бы всех этих неприятностей. Око за око — правильно, но два за одно — совсем необязательно.
Молодой защитник продолжал:
— Конечно, в некотором смысле наш шанс — множественность обвинений.
— Разве убийство не выделяется в особую статью?
— Сомневаюсь, чтобы они могли предъявить вам сейчас такое обвинение.
Все это было чертовски сложно и не очень интересно. Они его поймали и вряд ли им будет трудно подобрать доказательства. Слава богу, что Роз осталась в стороне. Хорошо, что она не пришла навестить его. Он подумал, не послать ли ей записку через защитника, но потом решил, что у нее достаточно здравого смысла держаться подальше. Он вспомнил ее откровенность: «Я не могла бы любить
072
вас мертвого». И почувствовал необъяснимую мимолетную печаль при мысли, что ради ее любви стоило бы остаться в живых.
И в суд она не пришла — ни па первое, ни на второе заседание,— он бы ее наверняка заметил. Может быть, тогда и он вел бы себя на суде иначе. Если любят, стараются блеснуть умом и отвагой. Если, конечно, он любит.
То и дело пожилой джентльмен с носом, похожим на клюв попугая, вставал и задавал вопросы полицейскому. Д. решил, что это и есть сэр Теренс Хиллман. Разбирательство затягивалось до бесконечности. Затем внезапно все кончилось. Сэр Теренс попросил отсрочить судебное заседание: у его клиента не было времени подготовить защиту должным образом, в деле обнаружилось много неясных обстоятельств. Неясностей действительно много, но зачем требовать отсрочки? Это уже было неясно и самому Д. Ему еще не предъявили обвинений в убийстве, уж лучше бы, конечно, оставить полиции поменьше времени для этого.
Представитель полиции, маленький, нахохленный человечек, заявил, что у него нет возражений. Он саркастически ухмыльнулся в сторону королевского адвоката, как будто подловил сэра Хиллмана на глупости и набрал важное очко. А тот снова вскочил, требуя освобождения под залог.
Начались продолжительные препирательства, смысл которых ускользал от Д. Он бы предпочел оставаться в камере, чем переселяться в отель. Да и, кроме того, кто внесет залог за такого подозрительного и нежелательного иностранца, как он?
Сэр Теренс заявил судье:
— Ваша милость, я возражаю против поведения полиции. Какие-то намеки на более серьезные обвинения. Если так, пусть представят нам эти обвинения, чтобы мы могли их рассмотреть. А пока что они цепляются за мелочи: хранение огнестрельного оружия, сопротивление аресту... Какому аресту? Аресту на основании фальшивого обвинения, которое полиция не удосужилась как следует проверить?
— Подстрекательство к нарушению общественного порядка,— вставил нахохленный человечек.
— Это политика! — отпарировал сэр Теренс. Он повысил голос: — Ваша милость, полиция усваивает привычку, которую, я надеюсь, вы сможете пресечь. Она старается
673
засадить человека в тюрьму на основании каких-нибудь ничтожных обвинений, чтобы выиграть время для подготовки доказательств совершения более серьезных преступлений. И если у них ничего не получается, что ж, человека отпускают и никто больше ничего не слышит об этих страшных подозрениях. Пока что представителю полиции не удалось собрать весомых доказательств.
Перебранка затягивалась. Внезапно судья нетерпеливо вмешался, стуча авторучкой по пресс-папье:
— Я не могу отделаться от впечатления, мистер Фен- ник, что в словах сэра Теренса есть доля истины. Право же, в предъявленных обвинениях нет ничего, что помешало бы мне назначить залог. Надеюсь, вы не станете возражать против значительного залога. В конце концов, у вас же его паспорт.
Снова начались споры.
Все это носило скорее схоластический характер — у него в кармане было всего два фунта. Вернее, даже не в кармане, а в вещах, отобранных у него после ареста. Судья решил:
-- В таком случае я устанавливаю недельный срок временного освобождения из-под ареста под залог в две тысячи фунтов.
Д. не мог удержаться от улыбки — две тысячи фунтов! Полицейский открыл дверцу в загородке, отделяющей скамью подсудимых, и дотронулся до его руки: «Сюда». Он снова оказался в коридоре с облицованными плиткой стенами. Защитник уже ждал его, улыбаясь:
— Сэр Теренс был для них сюрпризом, не правда ли?
— Все это напрасный шум и суета, — сказал Д.,— у меня нет денег и потому мне самое место в тюремной камере.
— Все устроено,— сказал защитник.
— Кем?
— Мистером Форбсом. Он ждет вас на улице.
— Я свободен?
— Как птица. На неделю. Или пока у них не будет достаточно доказательств для вашего вторичного ареста.
— Не понимаю, зачем из-за меня столько хлопот?
— В лице мистера Форбса вы нашли хорошего друга, — сказал защитник.
Д. вышел из суда и спустился по лестнице на улицу.
674
Мистер Форбс в модных брюках-гольф беспокойно прохаживался у радиатора своего «паккарда». Они с некоторым смущением посмотрели друг на друга и воздержались от рукопожатия. Д. сказал:
— Итак, я должен поблагодарить вас за того, кого они называли сэром Теренсом, и за залог. Право, во всем этом не было нужды.
— Хорошо, хорошо,— сказал мистер Форбс. Он бросил на Д. долгий, печальный взгляд, словно хотел прочитать на его лице ответ на какой-то мучивший его вопрос. Он сказал: — Садитесь рядом со мной. Я оставил шофера дома.
— Придется поискать место для ночлега. И еще надо получить в полиции мои деньги.
— Об этом не беспокойтесь.
Они сели в «паккард», и мистер Форбс включил мотор. Он сказал:
— Взгляните, пожалуйста, на указатель бензина.
— Бак полный.
— Ну тогда все в порядке.
— Куда мы едем?
— Если не возражаете, я заскочу но пути на Шепердс- маркет.
Всю дорогу они ехали молча, через Стрэнд, вокруг Трафальгар-сквср, по Пикадилли, пока не подъехали к небольшому дому. Мистер Форбс дважды посигналил, глядя в окно над рыбной лавкой. Он сказал извиняющимся тоном:
— Я на минутку.
В окне показалось пухлое, смазливенькое личико женщины в розовато-лиловой шали. Она вяло улыбнулась и помахала рукой.
— Извините,— сказал мистер Форбс и исчез в подъезде рядом с рыбной лавкой.
По тротуару лениво тащился жирный кот, остановился, брезгливо понюхал рыбью голову на решетке водостока и отвернулся.
Мистер Форбс вышел, сел за руль и, включив мотор, украдкой взглянул на Д.
— Она неплохая девушка.
— Да?
— Я думаю, она всерьез привязана ко мне.
— Неудивительно.
Они ехали по мосту Найтсбридж. Форбс сказал:
— Вы иностранец. Вам, возможно, покажется стран¬
675
ным, что я содержу Салли и в то же время... люблю Роз.
— Мне-то какое дело.
Мужчина должен как-то устраивать свою жизнь, а у меня вот все как-то не складывается... до этой недели.
— Угу,— сказал Д. и подумал: я начинаю говорить, как Джордж Джарвис.
— И кроме того, иногда это и приносит пользу,— сказал мистер Форбс.
— Еще бы.
— Вот сегодня, например. Она готова поклясться, если понадобится, что я провел с ней весь нынешний день.
— Не понимаю, зачем это вам может понадобиться.
Все время, что машина шла по Хаммерсмит, оба молчали. Лишь когда выехали на Уэстерн-авеню, мистер Форбс снова заговорил:
— Вы, наверное, несколько озадачены?
— Немножко.
— Вы, конечно, отдаете себе отчет в том, что вам придется немедленно покинуть нас — раньше, чем полиция соберет достаточно доказательств о вашей роли во всей этой несчастной истории. Одного револьвера было бы достаточно.
— Не думаю, что они его найдут.
— Вам нельзя рисковать. Понимаете, попали вы в К. или нет, юридически — это все равно убийство. Они вас не повесят, полагаю, но уж поверьте мне, лет пятнадцать вы получите.
— Может, и так. Но вы забываете про залог.
— Это уж мое дело. Вы должны уехать сегодня же. Вечером отправляется пароход с грузом продовольствия для вашей страны. Особого комфорта, правда, не будет и в пути не исключена бомбежка, но это уже ваши заботы... — В голосе его послышался какой-то сбой. Д. быстро взглянул на выпуклый семитский лоб, темные глаза над ярким галстуком — Форбс плакал. Немолодой еврей сидел за рулем машины, едущей по Уэстерн-авеню, и плакал. Форбс сказал:
— Все подготовлено. Вас тайно доставят на борт после того, как пароход пройдет таможенные формальности.
— Очень любезно с вашей стороны... Столько хлопот из-за меня.
676
Я это делаю не для вас. Роз просила меня сделать все, что я смогу.
Так вот откуда его слезы — любовь... Они выехали па шоссе и повернули на юг. Словно парируя чье-то обвинение, мистер Форбс жестко сказал:
— Я, конечно, поставил свои условия.
Какие?
— Чтобы она не виделась с вами. Я не разрешил ей пойти в суд.
— И она обещала выйти за вас замуж, несмотря на Салли?
Да. Откуда вы знаете, что Роз известно про Салли?
— Она мне говорила.
Ну вот, так-то оно лучше,— подумал он. — Какой из меня влюбленный? А к Фурту она понемногу привыкнет. В старое время никто не женился по любви — люди заключали соглашения о браке. Это тоже соглашение. И незачем мучиться. Я должен радоваться — радоваться, что могу снова вернуться к могиле жены, не изменив ей.
Мистер Форбс сказал:
— Я высажу вас у отеля в Саут-Кроле. За вами заедут и посадят на катер. Вы не привлечете к себе внимания, это курорт и даже в это время года там хватает приезжих. Климат ничуть не хуже, чем в Торки.
Они погрузились в угрюмое молчание — жених и любовник, если считать его любовником... Было уже часа три, они проезжали пустынными равнинами Дорсета, когда мистер Форбс сказал:
— Знаете, а вы, в общем, кое-чего добились. Как вы думаете, у вас будут неприятности, когда вы вернетесь?
— Скорее всего.
— Но этот взрыв в Бендиче... Ведь он взорвал и контракт JI. Взрыв — и смерть К.
— Не понимаю.
— Вы не получили уголь, но и JI. его тоже не получит. Сегодня рано утром мы провели совещание и расторгли контракт. Слишком велик риск.
— Риск?
— Конечно — мы расконсервируем шахты и тут же вмешается правительство... Вы не могли бы устроить всему этому делу лучшей рекламы, даже если бы купили первую полосу в «Дейли мейл». Уже была передовица о политических гангстерах и о том, что ваша гражданская война перекинулась в Англию. Мы оказались поставле¬
677
ны перед выбором: либо подать на газету в суд за клевету, либо расторгнуть контракт и заявить, что мы его подписали в полной уверенности, что уголь предназначался для Голландии. Мы предпочли расторгнуть контракт.
Итак, если не всю победу, то половину ее он увезет. А значит, мрачно размышлял он, дела уж не так плохи, расчеты с жизнью откладываются — его не поставят сразу к цементированной кладбищенской стенке, а оставят на милость вражеских бомб... С гребня холма открылось море. Он не видел его с того самого туманного вечера в Дувре, когда под крик чаек сошел на берег. Где-то справа показалась цепочка вилл, замерцали огни, и из моря выполз пирс, словно сороконожка с иллюминированной спиной.
— Саут-Крол,— сказал мистер Форбс. На огромном сером фоне моря не видно было ни одного пароходного огонька, и он добавил с некоторым беспокойством: — Темнеет.
— Мне куда?
— Вон видите отель слева, милях в двух отсюда?
Машина покатила под гору и подъехала к отелю.
Он напоминал скорее поселок, чем отель, или, уж если сравнивать, то аэропорт: несколько кругов отделанных хромированной сталью коттеджей, центральная башня, сияющая освещенными окнами, поле и снова коттеджи.
— Наше «Лидо»,— сказал мистер Форбс.— Новые идеи в строительстве общедоступных отелей. Тысяча номеров, спортивные площадки и плавательные бассейны...
— А море?
— Его еще не подогревают.— Форбс хитро прищурился.— Честно говоря, я купил это местечко. Наша реклама приглашает: «Морской круиз на суше. Специалисты-тренеры. Концерты. Спортивные залы. Наличие обручальных колец у молодых людей администрация не проверяет. Вы на море, но вас не укачивает. И главное — дешево!» — Он произнес все это с нескрываемой гордостью. — Салли очень интересуется такими вещами. Она, знаете ли, большой мастак по физической подготовке.
— Я вижу, вы вложили сюда не только деньги, но и душу.
— Я бы еще больше здесь понастроил. Должно же у человека быть какое-нибудь увлечение. Я тут привез одного парня с большим опытом по придорожным гостини-
678
дам. Если ему понравится, я сделаю его управляющим и положу ему полторы тысячи фунтов в год. Мы хотим превратить «Лидо» в круглогодичный курорт. Сами увидите сейчас как раз начинается рождественский сезон.
Проехав еще немного, мистер Форбс затормозил и еде- лал последние наставления:
— Для вас оставлена на ночь комната. Вы будете пе первым, кто исчезает, не оплатив счета. Мы, конечно, сообщим полиции, но я надеюсь, вы не станете возражать против еще одного пункта обвинений. Ваш номер 105-С. Р
— Звучит, как номер тюремной камеры.
Мистер Форбс оставался серьезным.
— За вами придут прямо в номер. По-моему, все должно сойти гладко. Дальше я не поеду. Ключ возьмете внизу у дежурного.
Д. сказал:
— Я понимаю, что нет смысла благодарить вас, но все же... Он стоял у машины и не мог подобрать нужных
слов. Передайте мой сердечный привет Роз, хорошо?
И поздравления. Я от души поздравляю ее.— Он запнулся. Его поразило лицо Форбса, искаженное ненавистью. Наверное, несладко, когда соглашаются стать твоей женой на таких унизительных условиях — с приданым в виде другого мужчины.
Он сказал:
— О лучшем друге Роз и мечтать не могла.
Форбс включил стартер и рванул машину с места. Если им двигала не ненависть, то отчаяние... Д. повернулся и зашагал к неоновой арке центрального входа. Над аркой чернели два огромных, утыканных электрическими лампочками бутафорских пудинга. Электропроводку еще не доделали до конца, оба пудинга выглядели уродливо и неаппетитно.
Конторка дежурного администратора находилась сразу у входа.
— О, да, комната вам заказана по телефону вчера вечером, мистер... — он взглянул на бланк,— Дэвис. Когда прибудет ваш багаж?
— Я прошелся пешком от Саут-Крола. Багаж должен быть уже здесь.
— Желаете, чтобы я позвонил на станцию?
— Подождем еще час-другой. К обеду, наверное, переодеваться не обязательно?
679
— Разумеется. Абсолютная свобода. Тренер вам нужен?
— Мне бы хотелось сначала просто подышать свежим воздухом.
Он шел по кругу, вдоль коттеджей с плоскими крышами для солнечных ванн. Мужчины в шортах, с посиневшими от холода коленками, резво гонялись в сумерках друг за другом. Девушка в пижаме кричала какому-то лысому толстяку:
— Солнышко, ты не знаешь — они уже набрали баскетбольную команду?
Номер 105-С походил на каюту. В нем был даже пароходный иллюминатор вместо окна и откидная раковина умывальника, прижатая к стене — для экономии места. Еще чуть-чуть и потянет запахом машинного масла и загудят двигатели в машинном отделении. Он вздохнул — ох, уж эта Англия: верная себе, она сохраняет свои причуды до самого конца, причуды страны, двести пятьдесят лет не знавшей гражданских войн. Со всех сторон доносился шум: слышался смех, который принято называть счастливым, гремели радиоприемники, настроенные на разные станции. Сквозь тонкие стены можно было расслышать все, что происходит у соседей. Кто-то, кажется, развлекался, швыряя в стену туфли. Как и в настоящей каюте, в комнате было нестерпимо жарко. Д. открыл окно- иллюминатор, и в ту же минуту в нем появилась голова молодого человека:
— Хелло!
-- Да? — устало спросил Д., сидя на кровати. Вряд ли это те, кого он ждал.— Я вам нужен?
— О, простите. Я думал, это комната Бегемота.
— А там кто, Кабанчик? — спросил девичий голос.
Голова молодого человека исчезла. За окном послышался его шепот: — Какой-то иностранный дядя.— Дай-ка я погляжу.— Не сходи с ума. Тебе нельзя. — Нельзя? — Носатая девица со взбитыми волосами всунула в окно голову, хихикнула и исчезла. И снова чей-то голос:
— А вот и Бегемот. Где ты шлялся, старый потаскун?
Д. лежал на спине и думал о Форбсе, возвращающемся сейчас в темноте в Лондон. Кого он захочет увидеть раньше — Роз или Салли?.. Где-то пробили часы. Теперь, по крайней мере, конец. Чем скорее он вернется на родину, тем лучше. Он постарается забыть глупую, смешную девчонку, швыряющую булку в туман... Он задремал и про¬
680
снулся, поглядел на часы — прошло полчаса. Сколько еще ждать? Он подошел к окну и выглянул на улицу. На землю под стенами его стального бунгало падал свет из иллюминаторов, а дальше — ничего, лишь тьма да протяжные сокрушенные вздохи моря, то полощущего пляжную гальку, то уползающего вспять. И ни одного огонька, ни одного стоящего на якоре судна.
Он открыл дверь. Коридоров не было. Каждая комната выходила на открытую палубу-веранду. Башня центрального корпуса высилась на фоне облаков, как капитанский мостик. Луна мчалась по покрытому мраморными прожилками небу. Поднялся ветер, и море казалось совсем рядом... Странно — стоять и знать, что никто тебя не ловит — впервые с того момента, как он сошел на берег, он чувствовал себя в полной безопасности под охраной суда, отпустившего его под залог.
Он быстро шел, вдыхая прохладный вечерний воздух, вдоль маленьких душных комнат. Радио было в каждом номере, и слышалась музыка Люксембурга, Штутгарта, Хильверсума. Варшава с трудом пробивалась сквозь помехи. Лондон передавал беседу об Индокитае. Широкие, покрытые резиной ступени вели к стеклянной двери клуба, занимавшего нижний этаж центральной башни. Он вошел в клуб. На столе лежали вечерние газеты, блюдце, полное мелочи, свидетельствовало о действующей системе «доверия». Из угла, где группа мужчин потягивала виски, несся оглушительный смех. Кроме них, в этом зале из стекла и стали было пусто, если не считать столиков, кресел, игральных автоматов и бильярдного стола. Чуть дальше, у служебного входа, расположился молочный бар. Д. вдруг сообразил, что у него нет ни пенни. Мистер Форбс не дал ему даже времени забрать в полиции те два фунта. Не очень-то будет складно, если он не попадет на судно... Он взглянул на стопку газет и подумал: ко всем его преступлениям вполне можно добавить еще и мелкое воровство. Никто на него не смотрел. Он небрежно подошел и взял газету.
Знакомый голос произнес:
— Отличный трюк, сэр, браво!
Все-таки Господа Бога, подумал он, правильнее всего изображать в виде карточного джокера. Ну, не бред ли — проделать весь этот страшный путь, чтобы в самом его конце снова встретиться с капитаном Керри. Он вспомнил, что мистер Форбс рассказывал о человеке с опытом по части придорожных гостиниц... Что ж, наверно, это не
681
лучший момент для дружеских приветствий. Он раскрыл газету и спрятался за ней. Кто-то произнес с лакейской почтительностью в голосе:
— Простите, сэр, но мне кажется, вы забыли положить монетку?
Из-за раскатов смеха он не услышал шагов официанта. Доверие доверием, но при этом не спускают бдительного ока с блюдечка для медяков. Он полагал, что Бегемот, Солнышко и другие постояльцы мистера Форбса не слышат его диалога с официантом.
— Простите, у меня нет мелочи,— сказал он.
— О, я дам вам сдачи, сэр.
Д. сидел спиной к веселящейся компании, но ему показалось, что смех прекратился и они прислушиваются. Он сказал, засунув руку в карман:
— Кажется, я оставил деньги в другом костюме. Я заплачу позже.
— Какая комната, сэр?— Не иначе как они вознамерились сколотить капитал на этих пенни.
— 105-С.
Голос капитана Керри выкрикнул:
— Ого, черт меня побери!
Не стоило уклоняться от встречи. В конце концов за него внесен залог, так что Керри никакого вреда ему причинить не может. С удивлением он увидел, что Керри — тоже в шортах. Осваивает, очевидно, местный стиль. Д. сказал:
— Не ожидал вас здесь встретить.
— Еще бы,— сказал капитан Керри.
— Увидимся, я думаю, за обедом, — с газетой в руках он направился к выходу.
Капитан Керри встал:
— Нет уж. Никуда вы не пойдете.
— Не понимаю.
— Это тот самый тип, о котором я вам рассказывал, ребята.
Две лунообразные немолодые физиономии, раскрасневшиеся от виски, смотрели на него с благоговейным ужасом.
— Не может быть!
— Да-
— Черт меня побери, если он не спер газету, — сказал один из них.
— Он способен на что угодно,— прибавил капитан Керри.
682
— Не соизволите ли вы,— сказал Д.,— дать мне дорогу. Я хочу пройти к себе в комнату.
— Скажите, пожалуйста! — возмутился капитан Керри.
Один из его спутников робко сказал:
— Осторожнее, старина. У него может быть пистолет.
Д. сказал:
— Я не совсем понимаю, джентльмены, в чем дело. Я не беглец от правосудия, или как это называется? Я отпущен под залог, и нет такого закона, который запрещал бы мне проводить время там, где мне вздумается.
— Буквоед, однако,— бросил один из них.
— Не заговаривайте нам зубы,— отрезал капитан Керри.— Вы ухлопали своего дружка. Вы, наверное, думали, что смоетесь отсюда, но вам не обдурить Скотланд-Ярд. Лучшая полиция в мире.
— Не понимаю.
— Надо читать газеты. Выдан ордер на ваш арест... Гляньте: «В последний час...» Вас ищет полиция за убийство.
Д. посмотрел в газету: так оно и есть. Сэр Теренс Хиллман не надолго их одурачил. Полиция, видимо, спохватилась, как только он вышел из здания суда. Его искали, и капитан Керри блестяще завершил охоту. Он взирал на свою добычу сурово, но и не без уважения. Убийство — это не кража автомобиля. Он соблюдал английскую тради- цию — обращаться с осужденным мягко, включая завтрак перед казнью. Капитан Керри сказал:
— Теперь нас трое против одного. Спокойно. Незачем устраивать скандал.
II
Д. сказал:
— Дайте мне сигарету.
— Да, пожалуйста, оставьте себе всю пачку,— и, подозвав официанта, продолжал, не меняя тона: — Позвоните в Саут-Крол, в полицию и скажите, что мы его задержали.
— А пока можно и посидеть,— сказал один из его спутников.
Они смущенно топтались между Д. и дверью — чувствовалось, что им бы не хотелось заламывать ему руки,
683
или вязать ого, или еще что-нибудь сделать и оказаться таким образом замешанными в публичном скандале. Когда Д. сел, они с облегчением вздохнули и придвинули к нему свои стулья.
Послушай, Керри,— сказал один из них, — я думаю, что ничего пе случится, если дать парню выпить.— И добавил, явно напрасно, с точки зрения Д.: — Вряд ли ему удастся выпить еще раз.
— Что вы пьете? — спросил капитан Керри.
— Предпочитаю виски с содовой.
— Шотландское?
— Пожалуйста.
Когда официант вернулся, Керри сказал:
— Шотландское виски. А моя просьба?
— Да, сэр. Они сказали, что будут через пять минут и чтоб вы не спускали с него глаз.
— Еще бы! Они что там — нас за дураков держат?
Д. сказал:
— Я полагаю, что в Англии людей считают невиновными, пока не докажут их вину.
— О да,— сказал Керри.— Это верно. Но полиция не станет арестовывать человека, не располагая проверенной информацией.
— Понятно.
— Конечно, — сказал капитан Керри, добавляя из сифона в виски содовую воду, — вы, иностранцы, всегда допускаете одну и ту же ошибку. В своей стране вы убиваете друг друга — и никого это не волнует, но если уж вы занимаетесь такими делишками в Англии, будьте любезны отвечать.
— Ты помнишь Блу? — один из двух спросил Керри.
— Тони Блу?
— Именно. Того самого, который так скверно сыграл тогда в матче Лансинг-Брайтон. Промазал пять мячей.
— Ну и что?
— Он однажды поехал в Румынию. Так он там видел, как какой-то тип прямо на улице стрелял в полицейского. Блу мне сам рассказывал...
— Трепло твой Блу.
Д. сказал:
— Вы не возражаете, если я схожу к себе в комнату за вещами? Пусть один из вас пойдет со мной.— Ему пришло в голову, что из своей комнаты, когда придут за ним с судна, он сможет хоть попытаться... Здесь же им ни за что его не отыскать.
684
— Лучше обождать полицию, — сказал приятель Блу,— не стоит рисковать.
— Еще выстрелит и убежит...
— Куда я убегу! — сказал Д.— С вашего-то острова.
— Не будем рисковать,— сказал Керри.
А что если, подумал Д., те уже приходили и никого не застали в номере 105-С.
Керри сказал:
— Ребята, вы последите минутку за дверью, а я тут с ним перекинусь парой слов. Идет?
— Конечно, старина.
Керри перегнулся через подлокотник своего кресла и тихо сказал:
— Послушайте, вы ведь джентльмен, не так ли?
— Не уверен... Это ведь чисто английское понятие.
— Я хочу сказать... Вы лишнее не болтайте. Незачем впутывать в такие дела приличную девушку.
— Я не совсем улавливаю...
— Видите ли, в газетах было написано, как какой-то Форестер застал вас с женщиной...
— Да, я читал про Фортескью.
— Вот-вот. Так он...
— Я ведь и сам ничего о ней не знаю — разве, что она случайная проститутка.
— В том-то и дело,— сказал Керри и обернулся к своей компании: — Все в порядке, ребята. Еще разок по виски?
Приятель Блу сказал:
— Я угощаю.
— Нет, ты уже ставил, сейчас моя очередь.
— Ты тоже уже ставил.
— Бросим монетку.
Пока они спорили, Д. смотрел поверх их плечей на большую стеклянную дверь. У входа горели яркие фонари, освещая газон перед дверью, за которым стояла тьма. Отель выставлял себя на обозрение миру, но сам мир оставался невидимым. И где-то там во тьме шло невидимое грузовое судно — к нему на родину. Вот когда он по- настоящему пожалел, что отдал в Бендиче свой револь- вер — ребятишки неплохо сработали, но лучше бы один патрон прекратил сейчас это скучное и не в меру затянувшееся дело.
Вошла стайка девиц, впустив с собой в душный зал немного свежего воздуха. Они были шумливы, сильно
685
накрашены и неуверены в себе. Чувствовалось, что они старались походить на юных леди из высшего общества, к каковому, увы, не принадлежали. Девицы радостно загомонили:
-- Хелло, а вот и наш капитан Керрисавчик!
Керри покраснел до воротника рубашки. Он сказал:
— Послушайте, девушки, — вы не могли бы выпить где-нибудь в другом месте? Нам тут надо посидеть без посторонних.
— Как это понять, Керрисавчик?
— Важный разговор...
— Небось, похабные анекдотики? Что ж, послушаем.
— Нет, девушки. Я серьезно — важное дело.
— Почему они зовут вас Керрисавчиком? — спросил Д.
Керри снова залился румянцем.
— Представьте нас этому очаровательному иностранцу,— не унималась толстая девица.
— Нет, нет. Исключено. Абсолютно невозможно.
Два человека в макинтошах распахнули дверь и заглянули в клуб. Один из них сказал:
— Кто тут вызывал...?
Капитан Керри сказал:
— Слава богу. Вы из полиции?
Они посмотрели на него, и один из них сказал:
— Да.
— Вот ваш подопечный.
— Вы Д.?
— Да.— Д. встал.
— У нас ордер на ваш арест по обвинению в...
— Не продолжайте,— сказал Д.— Я знаю, в чем меня обвиняют.
— Предупреждаем — все, что вы сейчас скажете...
— Да, да, это мне известно. Пойдемте.— И повернувшись к девушкам, которые стояли, раскрыв от изумления рты, добавил: — Теперь Керрисавчик в вашем распоряжении.
— Сюда,— сказал полицейский,— машина ждет у ворот.
— Наручники?
— Не думаю, чтобы они понадобились,— подтолкнул его полицейский, хмуро усмехнувшись.— Двигайтесь поживее.
Один из них легонько взял его под руку. Они вполне могли бы сойти за дружескую компанию, возвращающуюся с вечеринки.
686
Сколько же такта у этих английских стражей закона, подумал Д., больше всего в этой стране боятся скандалов.
Их поглотила темнота. Фонари фантастического хобби мистера Форбса затмевали звезды.
Где-то далеко в море мерцал огонек. Смешно, если это тот самый пароход, на котором он должен был уплыть из Англии, освободив ее от своей заразы, а друзей — от неудобств, опасности разоблачения, постоянной необходимости держать язык за зубами... Интересно, что скажет мистер Форбс, узнав из утренних газет, что его поймали?
— Быстрее,— снова подтолкнул его один из полицейских,— мы не можем возиться с вами до утра.
Они вывели его через неоновую арку, махнув рукой портье. А все-таки одним грехом у него будет меньше — они не смогут теперь добавить ко всем его преступлениям неуплату счета. Машина стояла на некотором удалении от ворот, с выключенными фарами — не иначе, подумал он, не хотят компрометировать порядочный отель, привлекая лишнее внимание к визиту полиции. В этой стране всегда охраняют спокойствие налогоплательщика... За рулем сидел третий. Как только они подошли, он включил мотор и фары. Д. сел на заднее сиденье между двумя полицейскими. Они выехали на шоссе и свернули к Саут- Кролу.
Один из двух, что сидел сзади, вытащил платок и принялся вытирать лоб.
— Черт возьми,— пробормотал он.
Внезапно они свернули с шоссе. Тот же человек объяснил:
— Когда мне сказали, что вы задержаны, у меня подкосились ноги.
— Так вы не из полиции? — он даже не почувствовал радости — опять все сначала.
— Да какая там полиция! Задали вы нам задачу: ну, думаю, сейчас возьмет и потребует ордер. А вы, наверное, догадались?..
— Нет, я знал, что за мной выслан полицейский патруль.
— Нажми-ка, Джо.
Машину затрясло на выбоинах. Шум моря нарастал, прибой дробился о камни где-то совсем рядом.
— Вы хорошо переносите качку? — спросил второй
сосед.
— Терпимо.
687
— Это пригодится. Ночь бурная, а уж в заливе будет похуже, чем в бухте.
Машина остановилась. Свет фар освещал несколько футов бурой каменистой тропинки и исчезал в пустоте. Они вышли на край невысокого утеса.
— Скорее,— опять сказал один из них.— Нам нужно поторапливаться. Полиция быстро сообразит что к чему...
— Но ведь они и в море могут приказать пароходу остановиться?
— Ну, пошлют нам пару радиограмм вдогонку. А мы им ответим, что в глаза вас не видели. Уж не думаете ли вы, что они отправят за вами крейсер? Велика честь! Не такая уж вы важная птица!
Они осторожно спустились с утеса. Внизу, в бухточке на цепи плясала моторная лодка.
— А как же машина? — спросил Д.
— Бог с ней.
— Но ведь они могут опознать, кому она принадлежит?
— Пусть отыщут магазин, где мы ее сегодня утром купили за двадцать фунтов. И конфискуют, если она им понравится. По мне, так я ни за что больше не сяду в такой рыдван, даже за целое состояние.
Но, видимо, мистер Форбс уже уплатил ему небольшое состояние. Они с трудом вывели лодку из укрытия, и ее тут же встретили удары волн. Море набросилось на них, словно враг, заранее поджидавший жертву. Оно нисколько не походило на бездушную силу, равномерно набегающую длинными валами. Нет, оно походило на сумасшедшего с кайлом в руках, лупившего по лодке то слева, то справа. После короткого затишья следовала новая серия ударов. И снова недолгий покой. Ни времени, ни возможности оглянуться, посмотреть на берег, и только один раз, когда Д. показалось, что они взлетели не иначе как на крышу мира, он увидел вдали россыпь огней отеля под тусклой луной.
Больше часа добирались они до грязного суденышка под голландским флагом водоизмещением тысячи на три тонн. Д. подняли на палубу лебедкой, словно мешок или ящик, и тут же проводили вниз. Моряк в старом свитере и заношенных серых брюках предупредил:
— Посидите внизу часок-другой. Так-то будет лучше.
Каютка была крохотная, рядом с машинным отделением. Кто-то предусмотрительно положил на кровать пару старых брюк и непромокаемый плащ: на Д. не осталось и сухой нитки. Иллюминатор был плотно задраен, по желез¬
688
ной стенке возле койки торопливо бежал таракан. Ну, вот,— подумал он,— я почти дома. И, кажется, в безопасности. Если вообще существует на свете безопасность. Я выбираюсь из одной опасности и попадаю в другую.
Он присел на край койки — кружилась голова. В конце концов, подумал он, не те у меня годы для такой жизни. Он вдруг с жалостью подумал о мистере К., который так мечтал о тихой жизни в университете подальше от линии фронта. Что ж, по крайней мере, одна его мечта сбылась — он не умер в своем классе-кубике на курсах энтернационо, в присутствии какого-нибудь педантичного азиата вроде мистера Ли, которого возмутило бы досрочное завершение заранее оплаченного урока. Другое дело — Эльза. Но и для нее самое страшное позади, во всяком случае, ничего худшего с ней уже произойти не может. Мертвым можно позавидовать. Только живые страдают от одиночества и недоверия. Он встал и вышел на палубу — ему нужен был воздух.
Ветер швырнул ему в лицо пригоршню колючих брызг. Он взялся за поручни. Огромные волны в пенных шапках вырастали на мгновение перед носом судна и уносились куда-то в невидимую бездну. Вдали мигал огонек — Лэндс-Энд? Нет, так далеко от Лондона они еще не могли уйти. И от мистера Форбса, мчавшегося по ночному шоссе к ждущей его Роз. Или к Салли?..
Знакомый голос произнес:
— Это Плимут.
Он не обернулся, не зная, что сказать. Он боялся. Сердце обмерло, как у мальчишки. Он сказал:
— А мистер Форбс...
— О, Фурт,— сказала она,— Фурт отказался от меня.
Так вот откуда слезы на Уэстерн-авеню и полный
ненависти взгляд на холме у Саут-Крола.
— Он сентиментален,— сказала она,— и предпочел красивый жест. Бедный старый Фурт.
Одной фразой она покончила с ним — он отдалялся от них в соленую и рокочущую темноту со скоростью десяти узлов.
Д. сказал:
— Я старик.
— Если для меня это ничего не значит, — сказала она,— какая разница — кто ты. Ты живой, это главное для меня. Я знаю, ты умеешь хранить верность, но я уже тебе говорила, что не умею любить мертвеца и не буду.
23 Грэм Грин, т. 1
689
Он быстро взглянул на нее. От брызг ее волосы висели мокрыми прядями. Она выглядела старше, чем прежде — старше и проще. Как будто хотела убедить его, что ее красота и блеск молодости отнюдь для них не самое главное. Она сказала:
— Когда ты умрешь, она снова получит тебя. Тогда уж я не смогу с ней соперничать. А когда-нибудь придет время, и мы все умрем.
Последний огонек потерялся за кормой. Впереди был лишь плеск волн, долгий путь и темнота. Она сказала:
— Ты умрешь очень скоро, и нечего говорить мне об этом — я и сама знаю, но пока...
КОММЕНТАРИИ
МЕНЯ СОЗДАЛА АНГЛИЯ
ENGLAND MADE ME
Роман «Меня создала Англия» вышел в свет в 1935 г. К этому времени имя Грина уже стало известным в литературных и читательских кругах. Дебютом писателя был «Человек внутри» (1929), опубликованный в количестве 8 тысяч экземпляров — для «пробы пера» вполне приличном. Вызвавший еще больший интерес роман «Стамбульский экспресс» (1932) попал в списки Книжного общества, что сулило повышение тиража. Немалым успехом были все более крепнущие, хотя и сложные в финансовом отношении, связи с издательствами — американским «Даблдей» и английским «Хайнеманн», в котором (и молодой писатель этим особенно гордился!) печатались Джон Голсуорси, Сомерсет Моэм, Джордж Мур и другие выдающиеся прозаики.
Оба издательства выпустили новую книгу Грина почти одновременно, и англоязычная периодика сразу откликнулась на нее дюжиной рецензий, в целом доброжелательных. В автобиографических очерках «Пути спасения» (1980) Грин признается, что к роману «Меня создала Англия» он «всегда питал слабость». По словам писателя, с одним из главных персонажей произведения — Энтони Фаррантом он сам «прожил бок о бок многие годы». «Энтони был идеализированным вариантом моего старшего брата Герберта, в похождениях которого я принимал косвенное участие». По свидетельству Грина, «сердцем книги» должны были стать психологически сложные отношения близнецов Энтони и Кейт, несущие на себе печать противоестественного взаимного влечения. Этот мотив привлек внимание писателя еще в начале тридцатых годов, когда, работая над романом «Стамбульский экспресс», он одновременно стал сочинять «новую историю о спиритизме и кровосмесительной любви», но так и не дописал ее. Однако память о ней, считает Грин, осталась
693
в подсознании, чтобы потом ожить в процессе создания образов молодых Фаррантов.
Но при всем уважении к этому свидетельству автора, равно как и к его мнению о большой роли подсознательного начала в творчестве (именно так объясняет Грин «вторжение» в повествование против его воли фигуры Минти), нельзя не видеть и влияния на роман иных факторов — прежде всего накаленной общественной атмосферы, что отчасти признает и сам писатель. Как особую эпоху — эпоху зрелости своего поколения — он выделяет годы с 1933 по 1937-й, «омраченные депрессией в Англии и возвышением Гитлера». В те дни, по свидетельству Грина, невозможно было оставаться в стороне от политики.
Правда, собственно политические проблемы в романе непосредственно не разрабатываются, хотя классовые бои в период «красных тридцатых», возросший в английском обществе интерес к марксистской идеологии с очевидностью предопределили включение в сюжет романа «рабочей линии» — изображение судьбы молодого Андерссона и его отца, уволенного за попытку организовать забастовку. Читатель уловит в романе и стремление автора отозваться на ту ломку внутри самих буржуазных отношений, которая была связана с уходом в прошлое эпохи так называемого свободного предпринимательства и с гибелью мелких собственников, подобных семейству Фаррантов, утративших контору в Сити, которой их предки владели в течение двухсот лет. Именно эта «смена эпох» и вызванные ею духовные потрясения, ее нравственно-психологические последствия определяют в конечном итоге характеры и судьбы центральных персонажей, а не их имеющие особый подтекст отношения.
В романе, уже отмеченном печатью творческой зрелости писателя, находит яркое выражение одна из особенностей его манеры, которая в том или ином варианте сохранится и позже. Внутренний облик каждого персонажа определяется его сосредоточенностью на мучительных или дорогих ему моментах прошлого, вечно живущего в душе, либо на стабильных, неизменных реакциях на настоящее, которое, как и прошлое, чаще всего вызывает у изображаемого лица состояние тревоги, неудовлетворенности, смятения. Оно воспроизводится с помощью психологически насыщенных деталей, развернутой системы лейтмотивов, в результате чего образы персонажей в романе «Меня создала Англия» можно сравнить с музыкальными партиями, либо контрастно противостоящими друг другу, либо развивающими одну
694
и ту же тему. Так, обаяние Энтони, его легкость в общения с людьми, способность находить забвение в примитивных земных радостях оттеняют почти патологическое «пуританство» Минти. D то же время и Минти, и Энтони, и отчасти Кейт объединяются образом всегда присутствующей в их сознании воспитавшей, создавшей их Англии (отсюда и название романа). Это Англия, противопоставленная всему современному миру, Англия преимущественно XIX в., с ее джентльменским кодексом, семейными, школьными традициями (тема школы Харроу в воспоминаниях Минти), Англия с ее викторианской моралью, одновременно ограниченной и привлекающей прочностью нравственных принципов, теперь уже утраченных молодыми Фаррантами. Но утрата моральных ценностей, родственных связей, отечества не означает их полного забвения, рана в месте разрыва еще кровоточит; ощущая себя потерпевшими кораблекрушение, герои-англичане живут памятью о своем «корабле». Не случайно американское издательство «Бэнтам букс», обратившееся в пятидесятые годы к изданию романа, неоднократно выпускало его под названием « Потерпевшие кораблекрушение ».
Чувство утраты по-своему переживает и новый хозяин капиталистического мира Эрик Крог, в изображении которого мотив кораблекрушения связан с полным освобождением Крога от всего, чем еще дорожат социально ущербные Энтони и Минти. Память о прошлом, верность культурным традициям, чувство родины, национальной принадлежности и даже принципы чести парадоксальным образом (а Грин любит такие ситуации!) пытается утвердить авантюрист Энтони, еще сохранивший понятие о каких-то нравственных запретах. А Крог живет уже вне представлений о морали, для него человек честен настолько, «насколько надежен его кредит», и все отношения между людьми и странами измеряются лишь деловыми интересами.
Прототипом Крога явился финансист Ивар Крейгер (1882 — 1932), создавший в 20-е гг. один из крупнейших в мире концернов, который контролировал 75 процентов мирового производства спичек, включал в сферу своего влияния деятельность многих банков, а также фирм, трестов в самых разных отраслях промышленности. На страницах документальной книги А. Черчилла «Невероятный Ивар Крейгер» (Нью-Йорк, 1957) шведский бизнесмен предстает гением буржуазного предпринимательства, своего рода сверхчеловеком, национальным героем, выведшим экономику страны на мировую арену, и одновременно — гениальным
695
мошенником, устраивавшим фальшивые финансовые сделки и наживавшимся за счет обмана не только конкурентов, но и собственных компаньонов.
Задуманный, по признанию автора в «Путях спасения», поначалу лишь как носитель служебной функции, подчиненный «развитию линии» Кейт и Эптони, образ Крога в итоге выдвигается на передний план, не уступая в своей выразительности фигуре Фарранта, а порой и заслоняя его. Он по праву занимает видное место в галерее собственников, созданных английской литературой, и прежде всего Диккенсом и Голсуорси. Развивая в образе Крога традиционный для классической литературы мотив отказа от подлинных — духовных, человеческих — ценностей ради ценностей ложных (материального богатства), Грин в то же время предстает перед нами как писатель новой эпохи, имеющий дело уже с особыми социально-экономическими реалиями и прозорливо угадывающий в цивилизации XX в. развитие дегуманизирующих, обезличивающих человека тенденций.
Это проявляется в подчеркнутом усугублении отдельных черт Крейгера-бизнесмена (постоянный акцент на общемировом характере деятельности Крога, что приводит его к разрыву с национальными корнями) и одновременно в полемике с образом прототипа. Если Крейгер, при всех своих пороках, был действительно очень яркой личностью, дерзкой в своей изобретательности, направленной на психологическую обработку соперников (например, он мог разыграть перед ними серию телефонных разговоров с главами европейских правительств, и даже со Сталиным!), то навязчивым лейтмотивом образа Крога является его человеческая бесцветность и полнейшая беспомощность, которую король финансовых операций проявляет в сфере самых обычных контактов с людьми. Реальный Крейгер окружал себя роскошью, потакал своим мгновенным капризам, а Крог чувствует себя счастливым лишь в мире цифр, он глух не только к искусству, но и к самым элементарным радостям повседневной жизни.
Подавленное человеческое начало, проявляющееся в смутном ощущении беспокойства, оживает у Крога на короткий срок в обществе Энтони, но лишь для того (опять заостряющий мысль автора парадокс!), чтобы способствовать активизации Крога- предпринимателя, его полному растворению в собственном концерне.
Доводя до гротескного звучания намеченную еще Диккенсом в романе «Крошка Доррит» тему отчуждения богатства от его
696
владельца, Грин — писатель XX в.— изображает Крога не только хозяином, но и жертвой зависящего от его денежного мешка общества, навязывающего Крогу свое поклонение, требующего от него определенного имиджа и потому постоянно контролирующего его поведение. Очевидна символическая параллель между Крогом, обитающим в своем небоскребе, как в стеклянной клетке, всегда под наблюдением собственных служащих, осаждаемым газетчиками, и пауком, которого Минти держит под стаканом. Паук, чтобы обмануть своего тюремщика, притворяется мертвым, так и Крог, по словам Кейт, чтобы выжить под давлением общества, должен быть безликим, лишенным индивидуальности. Эта тема — судьба человеческого начала в современном мире — будет волновать Грина и в последующие годы.
Стр. 37. Гиннес, Уортингтон — марки пива.
Стр. 43. Харроу — привилегированная и очень престижная в Англии мужская средняя школа. Основана в 1571 г., находится в пригороде Лондона.
Стр. 58. «Виктория-палас» — Лондонский эстрадный театр.
...человек-фонтан с землистым лицом и тюрбаном на голове выпускает струи воды через розовые стигматы на ладонях и ногах.— Стигматы (от д р е в н е г р е ч. (туца — клеймо) — кровоподтеки, раны, которые образуются под влиянием религиозного экстаза у особо чувствительных людей в тех местах тела, где гвозди пронзили распятого Христа. Грин использует слово «стигматы» в подчеркнуто неподходящем контексте, описывая аттракционы, развлекающие праздную публику.
Стр. 60. ...коробку из стекла и стали.— Здесь и далее дается описание особняка, где расположены контора Крога и его резиденция. Изображение этого здания, его интерьера в общих чертах воспроизводит облик Спичечного Дворца, который был построен по заказу Ивара Крейгера выдающимся шведским архитектором Иваром Тенгбёмом и поражал современников своей грандиозностью. Налицо совпадение многих деталей — массивные ворота, внутренний двор с фонтаном, украшенным статуей, бесшумные скоростные лифты, стол с изогнутыми краями, звуконепроницаемая комната.
Стр. 62. К рейзер, застрелившийся в парижском отеле...— Ивар Крейгер, запутавшись в финансовых аферах, покончил с собой в одной из парижских гостиниц 12 марта 1932 г. Его
697
смерть вызвала панику на нью-йоркской бирже, волну самоубийств в Швеции. 13 стране был объявлен национальный траур. Но папа римский выпустил по этому случаю Энциклику: «Деньги — корень всякого зла».
Стр. 64. Юргорден — живописный остров в заливе Сальт- шён близ Стокгольма.
Скансеп — парк-музей в Стокгольме. По признанию Грина, создавая роман, он «ничего не знал о Швеции». Поэтому в августе 1934 г. он совершил по ней вместе с младшим братом Хью ознакомительную поездку. Из путешествия были привезены фотографии, которые Грин непосредственно использовал при написании романа. Стремление передать «шведский колорит» обусловило довольно частое, несколько даже нарочитое упоминание в романе географических реалий — названий островов, озер, городов, улиц. В книге «Пути спасения» писатель говорит о том, что теперь, спустя много лет, после того как он хорошо узнал Швецию, ему «страшновато перечитывать роман». К своей тогдашней попытке воссоздать облик Швеции на основании столь беглого знакомства зрелый Грин относится с иронией и легкой грустью: «По-моему, это был единственный случай, когда я сознательно выбрал местом действия незнакомую страну и потом отправился туда как кинооператор на съемки видового материала».
Стр. 67. Чиппендейл — стиль мебели XVIII в.; рококо с обилием тонкой резьбы; назван по имени мастера-краснодеревщика Томаса Чиппендейла (1718—1791).
Де Ласло (1869—1937) — английский художник, мастер парадного портрета.
Даусон Э.-К. (1867 — 1900) — английский поэт-символист.
Стр. 70. Гарпии — в древнегреческой мифологии крылатые чудовища, птицы с девичьими головами.
Стр. 71. Гунтер — верховая лошадь.
Стр. 85. «Четверо справедливых» — роман Эдгара Уоллеса (1875 — 1932), очень плодовитого и популярного в первой трети XX в. английского писателя, тираж книг которого достигал пяти миллионов в год.
...пачка сигарет «Де Рески».— Сигареты названы по имени польского певца Я. М. Решке (1850—1925), имевшего сценический псевдоним Де Рески.
Стр. 87. «Панч» — английский еженедельный юмористический журнал (выходит с 1841 г.).
698
Дюморье Джордж (1834—1896) — английский писатель и художник, иллюстратор книг, карикатурист. Активно сотрудничал в «Панче». В книге «Трильби» с иллюстрациями автора изображена жизнь завсегдатаев Латинского квартала в Париже.
«Ламмермурская невеста» — роман Вальтера Скотта
(1771-1832).
Стр. 89. Тигру светло горящий... мастер, полный сил.— Здесь и далее («полночная чаща», «тигр и ягненок») в поток сознания Кейт вплетены обрывки строчек из стихотворения английского поэта Уильяма Блейка (1757 — 1827) «Тигр» и образы, навеянные этим стихотворением (перев. С. Я. Маршака).
Стр. 90. «Вот путь, идите по нему».— Неточная цитата из Ветхого завета (Книга Исайи, 2, 3). В оригинале романа несколько иначе: «Вот путь, по нему идет Минти».
Стр. 97. «...клочок земли чужой, что Англии навек принадлежит»...— Неточная цитата из стихотворения «Солдат», принадлежащего английскому поэту Руперту Бруку (1887 — 1915).
Стр. 99. Человеческий голос.— Название регистра в органе, который по тембру напоминает голос человека.
Стр. 107. Тартан — клетчатый рисунок на шотландском пледе, имеющий геральдический смысл: свой тартан у каждого клана. Тартаном также называют и сам плед.
Гленко.— 13 февраля 1692 г. в Шотландии в долине реки Гленко подвергся истреблению клан Макдональдов, против которого выступили и издавна враждебные ему кланы (в частности Кэмбеллы), и присланные из Англии правительственны войска.
Стр. 109. Сэвил-роу — улица в Лондоне, где расположены ателье, выполняющие заказы на пошив дорогих мужских костюмов. В переносном смысле — элегантная мужская оде эк да английского покроя.
Стр. 111. Сарджент Д.-С. (1856 — 1925) — американский живописец, исполнитель парадных портретов.
Стр. 114. ...самого короля не было (он играл в теннис за границей)...— Один из примеров использования Грипом реальных фактов, связанных с историей Ивара Крейгера. Шведский король Густав V (1858—1950) действительно ездил играть в теннис на юг Европы. Газеты сообщали, что он находился там и в момент самоубийства Крейгера, но, узнав об этом, срочно прервал «каникулы» и возвратился в Швецию.
Стр. 115. ...плывет вероломный друг прямо к королю Марку...— В средневековом рыцарском романе о Тристане и Изольде
699
Тристан, племянник и верный вассал короля Марка, добывает ему, совершая подвиги, невесту Изольду Белокурую, но по дороге домой, во время долгого плавания, молодые люди влюбляются друг в друга, и Тристан, таким образом, становится тайным соперником своего сюзерена и покровителя. На этот сюжет немецким композитором Рихардом Вагнером (1813—1883) была написана опера, на премьере которой присутствуют Энтони и Крог.
Стр. 117. «Личный секретарь» — название комедии английского актера и антрепренера Ч. Хотри (1858—1923).
Стр. 118. Локкарт Д.-Г. (1794 — 1854) — английский писа¬
тель, биограф Вальтера Скотта. Хорн Р.-Г. (1803—1884) и А. Смит (1830—1867) — третьестепенные английские поэты.
Стр. 128. «Профессия миссис Уоррен» — пьеса Бернарда Шоу (1856-1950).
Стр. 129. ...это не из пепла, а «из ясеня».— Непереводимая игра слов: по-английски «ash» означает «пепел», «зола», «прах», а также «ясень».
Стр. 136. Дротнингхольм — название пригорода в Стокгольме и расположенного там дворца, представляющего образец шведского барокко XVII в.
Стр. 140. Баркис не прочь. — Фраза из романа Чарлза Диккенса «Дэвид Копперфилд», ставшая крылатой.
Стр. 147. Пандар — сводник в пьесе У. Шекспира «Троил и Крессида».
Стр. 149. Фред Холл.— Изображая этого персонажа, наделенного собачьей преданностью Крогу, способного выполнять щекотливые деловые поручения и при случае играть роль телохра- нителя-вышибалы, Грин опирался на реальный факт, на наличие у Ивара Крейгера, еще со времени учебы в технической школе, подобного друга-слуги — Кристера Литторина.
Стр. 151. У него есть их факсимиле на резиновых штемпелях.— Также факт из деловой жизни И. Крейгера, подделывавшего подписи даже министров европейских правительств.
Стр. 178. «Лайфбой» — сорт мыла.
Стр. 185. Из рощи старый Гауэр сам // Плоть обретя, явился к вам.— Строки из пьесы Шекспира «Перикл» (акт I, Пролог) в переводе Хаммарстена, который истолковывает английское слово «ash» как «ясень», т. е. вводит мотив леса, рощи. Общепринятый перевод (на русск. яз.—Т. Гнедич): «Из праха старый Гауэр сам...»
700
Царь-отец, греховный пыл // К ней ощутив, ее склонил // Яа мерзкий грех кровосмешенья.— Строки из пьесы «Перикл» (акт I, Пролог).
Стр. 186. Без отпеванья гроб твой опущу я // В пучину.— Строки из пьесы «Перикл» (акт III, сцена 1).
Смотрите, как свежа она // ...Ужасно, что в море бросили ее! — Строки из пьесы «Перикл» (акт III, сцена 1).
...спит на дне морском.— Оборванная строка из пьесы Шекспира «Буря»; песенка Ариэля из I акта: «Отец твой спит на дне морском» (перев. М. Донского).
Гарбо Грета (1905—1990) — американская актриса, с 1926 г. снималась в Голливуде. Получила всемирное признание.
Стр. 187. Ллойдовский регистр — ассоциация морского страхования.
Стр. 201. ...сладостная боль, Тони. Когда целует до крови любимый.— Обращение к Энтони Кейт вплетает в строки из трагедии Шекспира «Антоний, и Клеопатра» (акт V, сцена 2, перев. М. Донского).
Стр. 208. Он всегда к первому числу ездит в Шотландию.— Первое сентября — начало охотничьего сезона на куропаток.
Стр. 209. Любить свободно, любить и умереть в краю, напоминающем о тебе.— Строки из стихотворения Ш. Бодлера (1821 — 1867).
Стр. 214. Миллее Карл (1875—1955) — выдающийся шведский скульптор.
БРАЙТОНСКИЙ ЛЕДЕНЕЦ
BRIGHTON ROCK
Роман «Брайтонский леденец» был опубликован издательством «Хайнеманн» в 1938 г. Грин считал его одной из лучших своих книг, хотя, по воспоминаниям писателя, она поначалу не имела большого успеха и гонорар за нее едва покрыл долг издательству. И советская, и зарубежная критика сходятся на том, что «Брайтонский леденец» означает определенный перелом в творчестве писателя, связанный с обращением его к католической проблематике. Перелом произошел — и об этом свидетельствовал сам Грин — уже в процессе работы над романом. Автор начал его как детектив и лишь спустя полсотни страниц обратился к разработке религиозно-нравственной коллизии.
Переход Грина в католичество, состоявшийся в 1926 г., по всей вероятности, имел личные причины — к этой церкви принадлежала его невеста Вивиан, но вместе с тем отвечал и определенным общественным настроениям двадцатых — тридцатых годов: в этот социально-напряженный период многие английские интеллигенты (в их числе и будущий известный прозаик Ивлин Во) потянулись к католической вере, движимые тоской по цельному мировоззрению и поискам прочной моральной позиции. Последняя, в условиях преимущественно протестантского окружения, могла предстать и оппозицией, известным вызовом общепринятому, к чему Грин по своему характеру был склонен. Это сразу же наметилось и в его отношениях с ортодоксальными католиками- читателями и критиками, которые поспешили приветствовать в нем «католического писателя»; Грин же заявил (и повторял это неоднократно), что он просто «пишущий католик».
Пафос вызова, полемики с привычным, общепринятым
702
присутствует и в романе «Брайтонский леденец», проявляясь уже в трактовке образа Брайтона, знаменитого курорта, избранного автором в качестве арены кровавого спектакля, что весьма не понравилось в то время отцам города. Название романа — по сорту популярных ярмарочных сладостей — обретает ироническое звучание и не только потому, что жесткий кусок брайтонского леденца стал средством удушения одного из персонажей, но и потому, что эта хрустящая палочка с не исчезающим на ней, сколько ни откусывай, именем города предстает в романе символом отнюдь не идиллической действительности.
Развивая уже сложившуюся у него в тридцатые годы традицию, Грин изображает мир, раздираемый социальными контрастами, с большой наглядностью, живописной выразительностью, даже настойчивостью противопоставляя друг другу два лица города: роскошные отели, аттракционы, разодетую публику, занятую только развлечениями, и убогие кварталы бедняков, обитатели которых погрязли в грехе, невежестве, духовном отупении.
Пинки и Роз противопоставлены праздному Брайтону не только как католики, но прежде всего как бедняки, существа социально униженные. Особенно ярко эта мысль раскрывается при встрече Пинки с узаконенным мафиози Коллеони — в воспоминаниях Грин свидетельствует, что у последнего был реальный прототип. Но хотя этот факт еще раз напоминает нам о чутком восприятии писателем реальной жизни, трактовка образа Коллеони и самого социального аспекта действительности выдает уже нечто новое в позиции Грина. Коллеони предстает у него властелином «всего видимого мира — кассовых аппаратов и полицейских, проституток, парламента и законов, которые говорят: «это правильно, а это неправильно».
Здесь принципиальный смысл имеет выражение — «видимый мир», которое выявляет уже несколько иной подход Грина к оценке жизни и человеческих отношений. «Видимый мир» включает в себя не только праздную толпу, развлекающийся Брайтон, но и установленные людьми юридические нормы, утвержденные светской властью законы и даже социальные критерии в оценке действительности. Последние остаются важны ми для Грина, но все же в этом романе на первый план в оценке поведения персонажей все настойчивее выступают мерки, определяющие тайную жизнь некоего особого «невидимого мира», в котором обитают католики Роз и Пинки — в этом мире дейст¬
703
вует система понятий, в трактовке Грина, более глубоких: рай и ад, грех, милосердие, вечное проклятие.
Сравнения, возносящие ситуацию над конкретными бытовыми обстоятельствами, литературные аллюзии — все это способствует утверждению в романе, имеющем детективный сюжет, обобщенно-условного нравственно-религиозного плана изображения. Он раскрывается в столкновении моральной позиции Роз и целиком принадлежащей «видимому миру», жизнерадостной, чувственной, внешне способной к состраданию, но на самом деле нравственно глухой Айды Арнольд, знающей лишь одну оценку жизни — «правильно — неправильно», «справедливо — несправедливо», что, в изображении Грина, не может охватить всей сложности жизни.
Нельзя не отметить известной нарочитости в развитии авторской мысли. Она проявляется в очевидном сгущении красок, благодаря которому персонажи предстают носителями идей — злобного, адского начала (Пинки), любви, кротости, самоотверженности (Роз); а в изображении Айды налицо навязываемое читателю переосмысление логики поведения персонажа: вполне естественное сочувствие Айды убитому Хейлу, стремление найти и наказать его убийцу изображаются как действия разрушительные, даже жестокие именно потому, что Айда нерелигиозна и возлагает миссию возмездия не на Бога, а на себя. Вместе с тем, и это хотелось бы подчеркнуть, перед нами первая, возможно, реализованная слишком «в лоб», попытка показать превращение нравственных принципов в догму, отрыв моральных представлений от конкретных ситуаций и человеческих чувств — Айда не способна понять самоотверженности Роз, готовой во имя любви к Пинки разделить его наказание и при жизни, и после смерти.
Образ Роз полемически направлен и против ортодоксального католицизма: преданность человеку, тем более такому, как Пинки, она ставит выше моральных требований своей веры, сознательно идет на то, что считает смертным грехом. Не удовлетворившись сочувственным изображением самоотверженного поведения Роз, автор выводит в конце романа эпизодическую фигуру свя- щенника-резонера, призванного открыто сформулировать дорогую для писателя мысль о нравственно-религиозной ценности шсто человеческой любви, даже если последняя вступила в противоречие с ортодоксальными представлениями о любви к Богу.
704
Стр. 225. Виктория — большой лондонский вокзал, главная конечная станция Южного района, соединяющая столицу с портами на южном побережье Англии, в том числе и с Брайтоном.
Стр. 226. Духов день (Троица) — традиционный церковный праздник, приходится на седьмое воскресенье после Пасхи.
Стр. 248. Vox humana (человеческий голос).— См. коммент. к с. 99.
Стр. 265. Эдгар Уоллес (1875—1932).— См. коммент. к с. 85.
Нетта Сиретт — писательница, имевшая известность в Англии в 30-е гг. XX в.
Стр. 285. Стоунхендж — доисторическое (1900 — 1600 гг. до н. э.) сооружение ритуального назначения, состоит из огромных, отдельно стоящих каменных глыб в виде круглых или квадратных оград. Расположен близ г. Солсбери, графство Уилтшир.
Стр. 287. ...из гостиной в стиле Людовика XVI.— Стиль интерьера, утвердившийся при французском короле Людовике XVI (1774 — 1793), нес на себе печать античного влияния, а также культа природы, естественного начала, одним из ярких проповедников которого был Ж.-Ж. Руссо (1712—1778). Однако Грином здесь руководит не интерес к своеобразию стиля, а стремление подчеркнуть изысканность обстановки, которая окружает богача Коллеони в отличие от вышедшего из низов Пинки. Тем же целям служит и упоминание о других стилях интерьера — стиле Помпадур, викторианском, а также в целом описание роскошной меблировки отеля «Космополитен».
Стр. 290. Наполеон Третий — племянник Наполеона Бонапарта Луи-Наполеон Бонапарт, избранный 20 декабря 1848 г. президентом Французской республики (так называемой Второй республики) и совершивший 2 декабря 1851 г. контрреволюционный переворот, в результате которого Франция на 20 лет стала Империей, а Луи-Наполеон Бонапарт императором (1851 — 1870).
Евгения — Евгения Монтихо, испанская аристократка, с которой Наполеон Третий, став императором, сочетался в 1853 г. браком, сначала гражданским, а потом освященным в соборе Нотр-Дам.
Стр. 294. ...его с раннего детства окружал ад.— Измененная, получившая противоположный смысл строка из стихотворения
705
английского поэта-романтика Уильяма Вордсворта (1770—1850): «Рай окружает нас в нашем детстве». Образ детства как ада сообщает сложность фигуре Пинки, который предстает не просто «грешником», отказавшимся уповать на милость Бога, но и жертвой среды, изуродовавшей его сознание. «Ад» в детстве Пинки — это нищета, невежество, бытовая неустроенность, обусловившие психологическую травму ребенка.
Стр. 317. Армия спасения — напоминающая по структуре армию религиозная филантропическая организация, основана в Лондоне Уильямом Бутом в 1865 г.
Стр. 318. Пока нога его была между стременем и землей...— Пинки неточно цитирует эпитафию английского поэта Уильяма Камдена (1551 — 1623) «Человеку, разбившемуся при падении с лошади»: «Между стременем и землей я молил о милосердии и обрел его».
Стр. 321. Эдуард VIII (1894 — 1972) — английский король с 20 января по 11 декабря 1936 г. Отрекся от престола, получив титул герцога Виндзорского.
Стр. 342. ...тронули его как простая музыка.— Изображая Нинки ожесточившимся, обозленным, безжалостным, Грин в то же время намечает в его поведении и слабое проявление доброго начала, которое по временам заявляет о себе, даже помимо воли Пинки. Через весь роман лейтмотивом проходит тема музыки, то волнующей героя, то настоятельно привлекающей его внимание, то вызывающей раздражение (см., например, начало пятой главы). Этот лейтмотив создает эмоциональный подтекст повествования, символически запечатлевая борьбу в душе Пинки человечности и сатанинской злобы.
Стр. 348. Мосс (точнее «Мосс Броз», «Братья Мосс») — лондонская фирма по продаже, пошиву и прокату парадной мужской одежды. Основана в 1881 г.
Стр. 353. ...словно Прометей на скале под орлом,— Титан Прометей, герой древнегреческого мифа, принес людям небесный огонь и в наказание, но приказу верховного бога Зевса, был прикован к горам Кавказа; орел Зевса каждый день прилетал клевать у Прометея печень, которая за ночь снова вырастала. Перед нами очередной пример сравнения, призванного возвысить изображаемую ситуацию, вырвать ее из бытовой конкретности, сообщить ей особую торжественно-ироническую окраску.
Стр. 355. Ноттинг-Хилл — квартал в западной части Лондона.
706
Стр. 383. Большой Каньон — долина реки Колорадо в штате Аризона (США), имеющая отвесные скалистые стены, высотой до 1800 м. Очень живописна, привлекает большое число туристов. Тадж-Махал — шедевр индийской мусульманской архитектуры, грандиозный мавзолей, построенный в 1630—1653 гг. Великим Моголом Шах-Джаханом для своей жены близ г. Агра (в Индии).
Стр. 384. ...как Нарцисс в своей заводи.— Нарцисс — герой древнегреческого мифа, увидевший в ручье свое отражение и влюбившийся в самого себя.
Стр. 390. Тюильри — королевский дворец в Париже. Построен в XVI в., сгорел в 1871 г. во время боев версальских войск с коммунарами.
Мебель маркетри — мебель, созданная по особой технике, украшенная красочными узорами, инкрустированная разными сортами дерева, цветными металлами, перламутром, слоновой костью.
Стр. 398. Верую только в Сатану.— Пинки преднамеренно искажает католический символ веры, подчеркивая свою причастность лишь к миру зла, невозможность для него надежды на божественное прощение.
Стр. 400. Всюду розы и розы, и ни веточки тиса,— Контаминация строк из двух разных по пафосу стихотворений: Роберта Браунинга (1812 — 1889) «Патриот» и Мэтью Арнольда (1822 — 1888) «Да почиет».
Стр. 404. «Тело мое одарит тебя всеми своими земными дарами».— Неточно цитируется молитвенник (раздел, посвященный венчанию молодых).
Маргейт — город, порт и популярный курорт на юге Англии.
Стр. 445. «Кто там? Крысы?..» — Цитата из трагедии У. Шекспира «Гамлет» (акт III, сцена 4).
Стр. 446. Вы знаете, что Мефистофель ответил Фаусту, когда тот спросил, где находится ад? — Вопрос Фауста и ответ на него Мефистофеля: «Вот здесь и есть ад» — в устах Друитта является неточной цитатой из трагедии английского драматурга Кристофера Марло (1564 — 1593) «Трагическая история доктора Фауста» (акт I).
Стр. 447. Школа Ланкастер.— В школах этого типа, возникших в Англии в начале XIX в., осуществлялась система взаимного обучения: старшие учащиеся под наблюдением учителя обучали младших чтению, письму и счету.
707
Стр. 481. Ирод посылал разыскивать ясли, где родился младе- нец.— Ирод — иудейский царь (40—4 гг. до н. э.). В Новом завете (от Матфея) говорится о том, что Ироду было предсказано рождение Иисуса Христа как будущего царя Иудеи. Стремясь предотвратить угрозу своему престолу, Ирод приказал убить в Вифлееме и его окрестностях всех детей в возрасте до двух лет («Избиение младенцев»).
Стр. 486. Был один человеку француз.— По всей вероятности, имеется в виду французский писатель Шарль Пеги (1873—1914), который, приняв католичество, отверг идею «вечного проклятия», посчитав ее антигуманной. Его фигура не раз привлекала внимание Грина.
Нет у человека большей добродетели, чем отдать душу за ближнего своего.— Пример расхождения Грина с ортодоксальным католицизмом, в соответствии с которым католик прежде всего должен заботиться о спасении собственной души. Писатель же проводит мысль о том, что во имя любви к человеку можно и даже следует пренебрегать собственной душой, обречь себя на вечное проклятие, добровольно разделив с любимым его наказание после смерти — именно эту участь готова принять Роз. Такой же путь избрал и «француз», герой рассказа священника. Характерно, что последний, выступая рупором автора, стремится оставить у Роз надежду на милосердие Божие — «поразительное» и «непостижимое». Характерна и фигура самого священника, открывающая галерею типично гриновских образов священнослужителей — лишенных внешней значительности, усталых, сомневающихся, неудачливых, «грешных», но исполненных сочувствия к страдающему человеку и подчеркнуто противопоставленных в этом отношении персонажам, отстаивающим ортодоксальные принципы и потому, в трактовке Грина, самодовольным и ограниченным.
Стр. 487. ...навстречу самому страшному испытанию...— Священник дает Роз надежду на «спасение» Пинки, если он хоть кого-нибудь на земле любит. Роз надеется услышать слова любви из уст своего юного мужа, записанные на пластинке в день свадьбы. Но, как знает читатель, пластинка должна подтвердить обратное — неспособность Пинки кого-либо любить — и тем самым окончательно раскрыть авторское осуждение героя и, по контрасту, оправдание Роз и ее моральной позиции.
Любопытно, что в сценарий фильма по «Брайтонскому леденцу» (1948 г.), написанный самим Грином, внесена заключитель¬
708
ная сцена, изображающая попытку Роз прослушать пластинку. Но граммофонная игла ломается, камера же в этот момент высвечивает на стене распятие. Сам писатель в интервью с критиком Дж. Филипсом уклонился от объяснения этой сцены, но критик посчитал, что она символизирует победу Роз в моральном поединке с Пинки. На наш взгляд, объективно возможна и иная трактовка — ирония автора по отношению к надеющейся и ничего не ведающей героине.
ДОВЕРЕННОЕ ЛИЦО
THE CONFIDENTIAL AGENT
Над романом «Доверенное лицо» Грин работал в преддверии второй мировой войны, в тревожной атмосфере Мюнхенского соглашения, развязавшего руки Гитлеру. По признанию писателя, само обращение к роману было в известной степени вызвано беспокойством за семыо, поскольку Грин, вступивший в «Офицерский боевой резерв»,— «загадочную организацию», которая «вербовала представителей свободных профессий, журналистов, банковских служащих и Бог знает кого еще»,— при объявлении военных действий должен был отправиться в армию.
Тогда, в 1938 г., после возвращения из Мексики писатель обратился к созданию одного из программных для него произведений — «Сила и слава». Книга продвигалась медленно и, по мнению автора, не сулила ему финансового успеха. Вот почему, стремясь обеспечить жену и детей на случай своей мобилизации, Грин решил поскорее написать роман с напряженным сюжетом, который бы привлек внимание публики. Чтобы сосредоточиться только на творчестве, он снимает студию в районе Мекленбург- сквер, в так называемом доме королевы Анны. Режим работы у Грина был жесточайший. Вместо обычной нормы — пятьсот слов в день, он пишет две тысячи, с утра обращаясь к «Доверенному лицу», а после к «Силе и славе», и приходит домой в пять часов пополудни, совершенно измученный. В итоге роман «Доверенное лицо» был завершен в рекордно короткий срок — через шесть недель! Опубликован он был в 1939 г. сразу в двух, как это уже сложилось для Грина, издательствах: английском — «Хайне- манн» и американском — «Вайкинг Пресс».
710
Жанр, к которому обращается писатель, обозначаемый как entertainment («развлекательное чтение»), был уже опробован им в 1932 г. в «Стамбульском экспрессе» и в 1936 г. в «Наемном убийце». Поначалу и «Брайтонский леденец» имел в подзаголовке такое же жанровое определение, но потом был причислен к группе «серьезных романов», что еще раз свидетельствует об известной зыбкости границ между этими жанровыми разновидностями (о чем уже шла речь во вступительной статье). Однако применительно к романам начала 30 —40-х гг. следует сделать одну оговорку. В этот период между «серьезными» и «развлекательными» произведениями четко выявляется существенное различие. В католических романах «Сила и слава», «Суть дела», отчасти уже в «Брайтонском леденце» Грин тяготеет к постановке масштабных моральных и религиозно-философских проблем в их наиболее общем, вневременном звучании. Зато произведения «развлекательного» жанра («Наемный убийца», «Доверенное лицо», «Ведомство страха») уже на фабульном уровне связаны именно с политической злобой дня: Грин изображает провокации, подрывную деятельность реакционных сил, наличие фашистского подполья в Лондоне, а интересы целого ряда персонажей, их действия осмысливает подчеркнуто как социально обусловленные.
С очевидностью тяготея к жанру политического детектива, «развлекательные» романы еще в большей степени обнаруживают черты детектива психологического. Это проявляется не только в том, что внимание автора все время приковано к душевному состоянию героя, как правило травмированного, но и в том, что внезапные повороты в сюжете нередко обусловлены как раз изменением чувств героя, его внутренним потрясением.
На примере романа «Доверенное лицо» советский читатель получает возможность познакомиться с наиболее ярким образцом гриновских романов этого типа. О том, каков был замысел писателя, сохранилось свидетельство критика Дж. Макларена-Росса, встречавшегося с Грином в 1938 г. и спустя много лет поведавшего об этом на страницах журнала «Лондон мэгэзин» (декабрь 1964 г.). По словам критика, Грин, сотрудничавший в то время с кинорежиссером Александром Кордой, даже задумывался о сценарии возможного фильма, но предполагал, что взволновавшая его коллизия покажется кинокомпании «для фильма слишком опасной», поскольку речь идет об «агенте испанского правитель¬
711
ства, который приезжает с тайной миссией в Лондон во время гражданской войны и обнаруживает, что война преследует его и там».
Испания в романе открыто не называется, хотя упоминание о гражданской войне в одной из европейских стран позволяет читателю с первых строк безошибочно определить географический и политический адрес событий. Абстрагируясь от конкретных фактов франкистского мятежа и сопротивления ему, Грин использует звучащую в подтексте тему Испании как мощный источник эмоциональной напряженности, окрашивающий главный мотив повествования — мотив войны, преследующей героя. Она прочно поселилась в душе агента Д., охваченного скорбью о погибших и погибающих соотечественниках и потому с нервной обостренностью воспринимающего приметы непривычной для него мирной жизни Англии, не знающей войны. (Ирония судьбы: Грин писал эти строки в доме, которому, как и другим, расположенным рядом с ним архитектурным памятникам XVIII века, было суждено спустя два года, во время налетов фашистской авиации, превратиться в руины!)
Война возрастает для Д. и до глобальных размеров — как царящее в мире насилие, и конкретизируется в лице соперника по миссии Л., в котором Д., посвятивший себя поистине рыцарскому служению обездоленным, видит носителя отвергаемой им ложной, жестокой цивилизации. С войной (и здесь в романе Грина находит отзвук тот особый — горький — опыт испанских событий, который вынесли из них Дж. Оруэлл, А. Кестлер и другие западные интеллигенты) связан также мотив тотальной подозрительности, вражды, взаимной слежки, недоверия друг к другу и — соответственно — измены и предательства, разрывающих изнутри политический лагерь, к которому принадлежит Д. В книге воспоминаний «Пути спасения» Грин с гордостью пишет о том, что его близкий друг Ким Филби (сотрудник «Интеллидженс Сикрет Сервис» и советский разведчик), размышляя о проявлениях сталинизма, ссылался в качестве примера на ситуации, изображенные в «Доверенном лице».
Правда, эти ситуации составляют в романе скорее эмоционально-психологический фон, позволяющий оттенить душевную красоту героя, осуществляющего самоотверженное служение гуманистическим идеалам как сугубо личный выбор, и именно
712
этот выбор, именно высокое индивидуальное нравственное чувство агента Д. определяет напряженность внешнего плана конфликта (столкновение героя с политическими врагами и предателями), а также сложной внутренней коллизии — она связана для Д. с решением проблемы гуманизма и активного действия, предполагающего уничтожение врагов. Эта проблема глубоко волнует и самого писателя, искусно подчиняющего ее осмыслению жанровую специфику своего произведения, в котором событийная острота усугубляется драматизмом морально-психологических ситуаций.
Убийство юной Эльзы, глубоко возмутившее агента Д., рождает перелом не только в душе, но и в поведении героя, и в развитии романного действия. Если поначалу Д. выступал жертвой коварных и жестоких врагов и сюжет строился подчеркнуто как серия обрушившихся на него ударов (не случайно название первой части — «Человек, за которым охотились»), то в последующих главах, объединенных заглавием «Охотник», все препятствия героем успешно преодолеваются, в его пользу начинают работать сами обстоятельства, даже наперекор их очевидной логике. Так, автор подчеркивает пробудившуюся активность Д., принявшего на себя миссию мстителя за гибель Эльзы.
Но, став «охотником», агент Д. все больше испытывает внутреннее смятение — не случайно он промахивается, стреляя в изменника К., в котором вдруг тоже начинает видеть несчастного, затравленного нуждой человека, заслуживающего жалости и сочувствия. Не случайно и то, что «последний выстрел» (так называется заключительная часть романа) принадлежит опять- таки не Д., а шайке мальчишек, вредящих взрослым ради своих целей и жестоких забав, но объективно помогающих победе агента Д. над соперником по миссии JI. Грин избавляет своего героя-гуманиста от необходимости стать вершителем возмездия — сама судьба наказывает убийц Эльзы — хозяйку гостиницы и К., но тупиковая ситуация, к которой автор приводит и героя, и читателя, остается. Тупик для Грина состоит в том, что, протестуя против насилия, принимая на себя ответственность за его жертвы и стремясь утвердить идеал гуманизма, человек должен сам стать активным, должен выбрать борьбу, а это с неизбежностью приводит гуманиста к насилию.
Осмысление этой нравственной ситуации Грин продолжил
713
и в произведениях «развлекательного» жанра — «Ведомство страха» (1943), «Наш человек в Гаване» (1958), и в «серьезных» романах последующих десятилетий.
Стр. 491. Дувр — порт на юго-восточном побережье Англии, наиболее близкий к континенту, отделяемому только проливом Па-де-Кале, который англичане называют Дуврским проливом.
Стр. 495. Эдуард VII (1841 — 1910) — английский король, первый из Саксен-Кобург-Готской династии. Годы правления (1901-1910).
Стр. 504. Библиотека Британского музея — до 1973 г.— крупнейшая библиотека Великобритании, насчитывавшая около 8 млн. томов, более 100 тыс. рукописей. Основана в 1757 г. В 1973 г. в ее состав вошли несколько других библиотек, и она была переименована в Британскую библиотеку.
...в стиле Тюдоров...— Стиль архитектуры, возникший в период династии Тюдоров (1485 — 1603); отличается плоскими нисходящими арками, мелкими карнизами, стены обшиты темным деревом.
Стр. 512. Бернская рукопись.— Предметом исследований героя романа была «Песнь о Роланде» — произведение французского средневекового героического эпоса, воспевавшее подвиги франков и среди них графа Роланда в войне с маврами. Грин приписывает Д. открытие и публикацию Бернской рукописи «Песни о Роланде». В настоящее время специалисты насчитывают семь списков поэмы на старофранцузском языке. Среди них Бернская рукопись не упоминается, наиболее ранний — Оксфордский список (относится к 1100 г.), за ним хронологически следует Венецианская рукопись.
Стр. 513. ...один из первых манускриптов «Божьего града» Августина.— Августин Блаженный Аврелий (354 — 430) — христианский теолог. В трактате «О граде Божьем», написанном под впечатлением взятия Рима ордами Алариха в 410 г., ставится проблема диалектики истории, осмысленная мистически.
...нескончаемые грегорианские псалмы и пышные церемонии.— Пышности церемоний в римско-католической церкви, чего не приемлет Д., усматривающий в этом препятствие искренней вере, способствует и так называемое грегорианское пение, введен¬
714
ное папою Григорием Великим в конце VI в. До Григория ритм церковного пения подчинялся ритму текста, на каждый слог приходилась одна нота. После реформы на один слог приходится несколько тонов, что придает пению большую сложность и торжественность.
Стр. 522. И все равно стук сердца моего...— Строки из стихотворения английского поэта Данте Габриэля Россетти (1828—1882) «Красота души».
Стр. 537. Мария-Антуанетта (1755—1793) — французская королева, супруга французского короля Людовика XVI (с 1770 г.). Была известна большими тратами на развлечения, за что ее прозвали в народе «госпожа дефицит». Казнена вместе с королем во время французской буржуазной революции (1789— 1794).
Стр. 540. ...он почувствовал себя обессиленным, как Самсон с остриженными волосами.— Самсон — герой ветхозаветных преданий, обладал огромной физической силой, которая сохранялась, если Самсон, соблюдая обет, не остригал свои длинные волосы. Враги хитростью выведывают у него тайну, срезают «семь кос головы» и, лишив Самсона силы, берут в плен.
Ронсеваль — ущелье, где произошла битва Роланда с маврами. Оливье, Турпин — персонажи поэмы «Песнь о Роланде».
Стр. 547. ...восстанавливает подлинную роль Оливье...— Устами Д. Грин не только изменяет содержание поэмы, заявляя, что Роланд гибнет от руки Оливье, но и дает субъективную оценку образам персонажей, приписывая средневековой эпической поэме несвойственный ей психологизм в трактовке человеческого поведения, а также игнорируя характерный для нее культ героизма, военной доблести, проявившийся прежде всего в изображении Роланда и, несмотря на некоторые отличия его от Оливье, объединяющий обоих персонажей: «Мудр Оливье, а граф Роланд бесстрашен, известны оба доблестью своею».
Ганелон (Гвенелон) — отчим Роланда, из личной мести договорившийся с маврами об их нападении на арьергардную часть французских войск, возглавляемую героем поэмы.
Стр. 552. Эдипов комплекс.— В системе понятий психоаналитической теории австрийского врача и ученого 3. Фрейда — проявление враждебных импульсов по отношению к отцу, возкикаю-
715
щее, по Фрейду, у человека в раннем детстве и вытесняемой в сферу бессознательного. Название комплекса происходит от имени героя древнегреческого мифа Эдипа, который, по неведению, случайно убил своего отца и женился на собственной матери.
Стр. 562. Иден Антони (1897 — 1977) — государственный деятель Великобритании, один из лидеров консервативной партии. В 1935 — 1938 гг. был министром иностранных дел.
Стр. 567. Он дождался лифта...— На некоторых станциях английского метро эскалатор заменяется лифтом, обладающим большой грузоподъемностью.
Стр. 568. Магазин Баркера —один из крупнейших лондонских универсальных магазинов.
Стр. 569. Хэрродз — один из самых фешенебельных и дорогих универсальных магазинов Лондона.
Стр. 570. Галеон — старинное испанское судно больших размеров (три мачты, три или четыре палубы); на судах такого типа испанцы в XV—XVI вв. вывозили из Южной Америки награбленные богатства.
Стр. 572. Нелл Гвин (1651 — 1687) — английская актриса, любовница короля Карла II, в юные годы торговала апельсинами около театра «Друри Лейн». Маркиза де Помпадур (1721 — 1764) — фаворитка (с 1755 г.) французского короля Людовика XV. Маркиза де Ментенон (1635—1719) — дочь французского писателя-гуманиста Агриппы д’Обинье, жена писателя Поля Скаррона. Овдовев в 1660 г., сочеталась тайным браком с французским королем Людовиком XIV.
Стр. 582. ...разрушенные трубными звуками стены Иерихона...— Иерихон — один из древнейших городов в Палестине на территории современной Иордании. В конце второго тысячелетия до н. э. разрушен вторгшимися в Палестину еврейскими племенами. По библейскому преданию, стены города были двойными, но рухнули от громких звуков труб завоевателей.
Стр. 583. ...с терпеливостью святого Иакова, который мучился семь лет...— В соответствии с ветхозаветным преданием, Иакову, легендарному родоначальнику «двенадцати колен Израиля», пришлось долго «мучиться», т. е. служить своему дяде Лавану Арамеянину, чтобы получить в жены любимую Рахиль, дочь Лавана.
Стр. 623. Хогпит... Суинберн звучит не лучше.— Хогпит
716
(англ. hogpit) — букв.: «логово свиньи»; Суинберн (англ. Swinburne) — фамилия английского поэта (1837 — 1909), букв.: «свиной ручей».
Стр. 637. Оксфордские групперы — религиозная секта, основанная американским священником Ф. Бухманом (1878—1961) и существовавшая в 20-е гг. XX в.
Стр. 689. Лэндс-Энд — мыс на юго-западной оконечности полуострова Корнуолл; крайняя юго-западная точка острова Великобритания; букв.: «конец земли».
С. Филюшкина
СОДЕРЖАНИЕ
С. Бэлза. В поисках «сути дела» 5
МЕНЯ создала АНГЛИЯ. Роман. Перевод В. Харитонова 35 брайтонский леденец. Роман. Перевод Е. Петровой
и А. Тетеревниковой . 225
ДОВЕРЕННОЕ ЛИЦО. Роман. Перевод М. Виленского и
3. Юрьева 491
Комментарии С. Филюшкиной 693
Грин Г.
Г85 Собрание сочинений. В 6 т. Т. 1. Меня создала Англия; Брайтонский леденец; Доверенное лицо; Романы: Пер. с англ./Редкол.: С. Бэлза, Т. Кудрявцева, П. Палиевский; Вступ. ст. С. Бэлзы; Коммент. С. Филюшкиной.— М.: Худож. лит., 1992. 718 с.
ISBN 5-280-01741-8 (Т. 1)
ISBN 5-280-01742-6
В первый том Собрания сочинений крупнейшего английского писателя Грэма Грина (1904—1991) входят три романа: «Меня создала Англия» (1935), «Брайтонский леденец» (1938) и «Доверенное лицо» (1939)
„ 4703010100-264 ..
~028<01)-92 Подписиое
ББК 84.4Вл
ГРЭМ ГРИН
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В 6-ТИ ТОМАХ
ТОМ 1
Зав. редакцией М. КЛИМОВА Редактор Э. ШАХОВА Художественный редактор Л. КАЛИТОВСКАЯ Технический редактор Е. ПОЛОНСКАЯ Корректоры И. ЛЕБЕДЕВА, И. ФИЛАТОВА
И Б № 6398
Сдано в набор 19.11.90. Подписано к печати 12.05.92. Формат 84 X 108*/з2- Гарнитура «Обыкновенная новая». Печать высокая. Уел. неч. л. 37,8 -j- вкл. « 37,85. Уел. кр.-отт. 37,9. Уч.-изд. л. 41,98+вкл.=*42,02. Тираж 230 000 экз. Изд. № VI-4134.
Заказ № 951. «С»-070.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Художественная литература». 107882, ГСП, Москва, Б-78, Ново-Басманная, 19. «Печатный Двор». 197110, Санкт-Петербург, П-110, Чкаловский
пр., 15